Владарг Дельсат
Желание

Особая группа

Линь Самоцветов

Создать особую следственную группу предложил Синицын, и товарищ Феоктистов это предложение всеми силами поддержал. Если хорошо подумать, мысль очень дельная, учитывая принцип взаимозаменяемости. Вот, например, были у нас пара квазиживых. Казалось бы, что может случиться? Любовь у квазиживых доселе бессмыслицей считалась, а вот поди ж ты… Поэтому четверо разумных мне представляется оптимальным решением – пара квазиживых, пара живых.

Сейчас у них лекция завершающая с товарищами Синицыными, а затем разберем задачи, стоящие перед группой. Задача уже есть, как минимум, одна – кхрааги, внезапно оказавшиеся квазиживыми, аилин в лице одного ребенка, непонятно откуда взявшегося, и сопутствующая и долгоиграющая, как товарищ Феоктистов говорит, «закрытая вселенная». Совершенно непонятно, что именно там происходит.

В первую очередь, конечно же, стоит экспертов-аналитиков проведать. Их у нас двое, и оба квазиживые: Хэн и Лин. Их учила сама Винокурова, потому тут инструктировать – только портить, но в их ведении наш новый звездолет, названный именем известного писателя прошлого, специализировавшегося как раз в расследованиях, насколько мне известно. «Николай Леонов» – скоростной крейсер с мощным разумом, огромной библиотекой и специальными лабораториями.

Я, разумеется, с выжимкой по этим самым «детективам» ознакомлен, но именно с выжимкой, потому как мне предстоит координировать группу, а не заниматься расследованиями. В мои функции входит работа с внешними службами, доклады, ну… и так далее, чтобы ребятам ничто не мешало.

– Линь Петрович? – неожиданно встретившийся мне на пути товарищ Феоктистов обращает на меня свое внимание. – Зайдите-ка ко мне.

– Слушаюсь, Игорь Валерьевич, – я использую традиционное флотское согласие, подчеркивая тем самым, что мы на службе.

– Ах, оставьте, – вздыхает он. – Сейчас ваших отпустят, отправите людей на отдых, потому что не позднее завтрашнего дня вас ждут на Форпосте.

– А причины? – удивляюсь я, потому что задача совсем недавно ставилась совсем другая.

– Кхрааги вас там встретят, – объясняет глава «Щита». – Что делать нужно, знаете?

– Так точно, – опять использую древнее традиционное согласие. – Снять привязку к аилин, для чего выяснить, как именно она конструируется, и уточнить историю девочки.

– Почти все точно, – за разговором я и сам не замечаю, как оказываюсь на командном уровне «Щита», а товарищ Феоктистов ведет меня тем временем в один из залов совещаний, насколько я могу судить. – Есть у нас подозрение, что у кхраагов могла отметиться какая-то новая раса, причем именно это и дало старт их развитию.

– Очень интересно, – ошарашенно сообщаю я, потому что новая раса – это для группы Контакта, а мы тут каким боком?

Тут мы наконец попадаем в зал совещаний, в котором не очень ожидаемо я вижу множество офицеров, причем не только щитоносцев, но и представителей других служб и направлений. Пытаясь сообразить, что это означает, по приглашению начальника усаживаюсь за стол. Видимо, тут до меня будет доведена какая-то новая информация?

– Прошу внимание на экран, – приглашает собравшихся неожиданно не Феоктистов, а, насколько я помню этого офицера, Рыбаков. – Позвольте вам напомнить последовательность событий.

Раз он говорит «напомнить», значит, по идее, это всем известно, но вот я сейчас смотрю на экран, совершенно не понимая, о чем пойдет речь. А щитоносец в это время демонстрирует какие-то графики, таблицы и диаграммы. При этом он молчит, и я, например, не в состоянии осознать, что конкретно вижу.

– Как вы видите, – вдруг произносит щитоносец, – количество даров растет во всех возрастных категориях, а не только у детей, как мы думали ранее.

– А у детей разве нет? – не выдержав, спрашиваю я.

– За последний год, товарищ Самоцветов, – спокойно отвечает мне Игорь Валерьевич, – среди всех рас Человечества рождались дети с даром творения. А вот неодаренных не рождалось.

– Понял, спасибо, – киваю я, медленно осознавая мне сказанное.

На экране тем временем появляется таблица, причем, насколько я понимаю, это попытка привести дары в зависимость от различных параметров – возраста, расы, даже пола, но… Насколько я вижу, товарищам это не удается. Значит, параметры другие, но вот сам факт, что дар может проявиться во взрослом возрасте у кого угодно, включая квазиживых, добавляет динамики жизни.

– Вы получите новые аппараты диагностики, – спокойно сообщает нам всем товарищ Феоктистов, – дабы иметь возможность распознавать неизвестные изменения в организмах ваших подчиненных. Вэйгу всех кораблей также имеет новые возможности.

Серьезно как… С одной стороны, внезапно проявившиеся дары, если не обучали с ними работать, ведут к нервозности, и это совсем нехорошо. С другой стороны, на одаренных можно рассчитывать соответствующим образом, так что смысл имеет, и еще какой. В тот момент, когда я считаю, что на этом все, поднимается кто-то из технической, судя по шевронам, службы.

– А что там с ожившими квазиживыми? – интересуется он. – Явление может стать массовым?

Ой, какое нехорошее слово, кажется, хочется сказать совершенно всем – об этом и я не подумал. Что будет, если квазиживые обретут жизнь? Они в лучшем случае запаникуют, а в худшем попытаются устранить «неисправность», и будут трупы. А зачем нам трупы?

– Двое квазиживых обрели жизнь в результате неизвестно чего, – качает головой товарищ Феоктистов. – Как-то это связано с чувством любви, но точно сказать невозможно.

– Это хорошо, – кивает техник, – ведь при замещении живой тканью возможно прерывание функционирования.

Это он очень тактично о трупах высказался. Смысл-то ровно такой же, и учитывать подобные неожиданности теперь необходимо. А чтобы учитывать, надо проинструктировать группу, ибо все они взрослые, адекватные люди. С этими мыслями я покидаю собрание, направляясь на звездолет, чтобы встретить закончивших обучение и получивших напутствие. Для товарищей Топорова и Мясниковой обучение, пожалуй, было просто повышением квалификации, а вот для их коллег Златы и Фанга… Они, конечно, лучшие по итогам выпускных экзаменов Академии, и сомнений в них быть не может, но все же есть у меня ощущение какое-то грядущих неприятностей, а учитывая, что я интуит…

Впрочем, как говорит Защитник Человечества, – бой покажет.

Ирина Мясникова

Я знаю, мама мной гордится.

Мамочка была совсем маленькой, когда пришли они – Старшие Братья. Пришли люди и спасли замерзающую маму, дав ей семью. Она рассказывала мне в детстве, каким это было чудом – невозможным, невероятным. И вот теперь, когда я сама встала на страже Человечества, мама гордится мной. И папа тоже! Для меня это очень важно, как и для всех ка-энин. Правда, мы уже почти забыли, что назывались когда-то иначе, потому что теперь мы Человечество.

После Академии я была ошарашена назначением в Особую Группу, которую учат товарищи Синицыны – наши легендарные следователи. И действительно, каждое занятие очень интересное, с различными ситуациями, моделями и даже симуляциями, которые позволяют окунуться в саму суть искусства расследования тех или иных преступлений. И хотя среди Человечества преступлений уже не бывает, работа, как говорит товарищ Синицын, обязательно найдется.

Сегодня у нас последнее занятие, можно сказать, выпускное, поэтому мы все в симуляции находимся, при этом пары следователей перемешаны – живой-квазиживой, а не живые отдельно, квазиживые отдельно, как это всегда бывает. Пары сами по себе создаются, обычно никто никого не назначает, но вот сегодня я работаю не с привычным Топоровым, человеком довольно жестким, хоть и добрым, а с Фангом, квазиживым. Это так интересно, оказывается!

– Ира, смотри, у нас есть внезапно обнаруженная станция, которую никто не строил, правильно? – интересуется у меня напарник, уже собравший всю доступную информацию. – Она подает сигнал бедствия, при этом эвакуатор ее не видит, совсем не видит. А видят некие следователи – и всё.

– Нужно понять, чем мы отличаемся от разума эвакуатора, и обследовать станцию, – вношу я свое предложение. – Можем и одновременно, кстати.

– Отлично, тогда мы обследуем станцию и думаем о различиях, – предлагает мне квазиживой. – А другие группы имеют свои задачи.

– Очень правильный подход, группа два, – слышу я, сразу же заулыбавшись: нас сам Синицын похвалил!

Картина виртуальности меняется станцией, где мы изучаем все окружающее пространство, выглядящее для Фанга местами полупрозрачными объектами, а у меня все в порядке. То есть никаких странностей нет. Но должна же быть причина, по которой именно квазиживой видит объекты полупрозрачными! Я пытаюсь найти решение именно этой проблемы, полностью на ней сосредоточившись, и тут…

– Обнаружен некий прибор, – следует еще одна вводная. – Группа один приняла решение о его включении.

– Незачет группе один, – шепотом произношу я, потому что инструкций никто не отменял. – Стоп! Фанг, посмотри сюда!

– Ого, сюрприз, – улыбается квазиживой. – Тогда действительно я не увижу. Мы временные смещения фиксируем по-разному.

– Но раз это временное смещение, – заключаю я, – тогда расследование не имеет смысла, ведь мы во временной флуктуации.

– Или в аномалии, – кивает он, уже желая обратиться к координатору симуляции, но тут мир вокруг нас на краткий момент гаснет, а мы снова оказываемся в каюте подготовки.

– Отличная работа, группа два, – сообщает нам товарищ Синицын. – Очень быстро и эффективно среагировали. А теперь подумайте и скажите, зачем я сформировал пары именно так?

Это мне как раз понятно: мы с Фангом дополняем друг друга, к тому же у него не гормоны контролируют эмоции, хотя он, как и все квазиживые, очень красив. Но дело, конечно, не только во внешнем виде, как папа говорит, «в экстерьере», – мне вдруг оказалось комфортнее с ним работать. И почему-то я думаю, что наш наставник Илья отлично это знал. Вот в каком-то подобном духе я и высказываюсь, а он просто улыбается, завершая занятие.

Мне на коммуникатор приходит сообщение, из которого следует, что с квазиживым я уже официально в паре, поэтому просто улыбаюсь, задумавшись о том, что будет теперь. Ребята общаются, делятся впечатлениями, а первая группа расстроена – их сняли с задания из-за нарушения инструкции. Теперь им все заново пересдавать, но тут уже ничего не поделаешь, инструкции писаны кровью. Так что остается нас следователей в особой группе четверо всего.

– Следователям особой группы проследовать на «Леонова» для получения инструкций, – сообщает спокойный голос разума, управляющего «Щитом».

– Пошли? – спрашиваю я Фанга, на что напарник мягко улыбается, кивнув.

Отправляясь в сторону нашей цели, я вспоминаю экскурсию по звездолету Особой Группы. Специально для нас создали красивый удлиненной формы овоид звездолета с мощными защитными, да и оружейными системами, но самое главное у него внутри: лаборатории, аналитический центр, специальные сенсоры, да всего и не перечислишь. Ну и, конечно, как давно уже принято, мощный Вэйгу медицинского отсека. Так что будет довольно комфортно.

– Думаешь, отпустят ли домой? – интересуется Фанг.

– На самом деле, нет, – качаю я головой, слегка улыбнувшись. – Корабль вспоминала.

– Да, звездолет у нас хороший, – соглашается он, пропуская меня вперед в подъемник. – Мне понравилось с тобой работать, – признается квазиживой.

– Мне тоже, – улыбаюсь я уже шире. – Даже очень, и, судя по моему коммуникатору, нам теперь вместе работать.

Подъемник опускает нас на уровень галерей, а дальше дорогу мне показывает Фанг, хорошо ориентирующийся в переходах и коридорах. Где стоит наш «Николай Леонов», я и не представляю просто – не запомнила, а квазиживой это просто знает. Вот он и ведет меня туда, где нас сначала проинструктируют, а там и будущее обрисуют. Если я правильно слухи распознала, вылет получается чуть ли не срочным – к кхраагам, оказавшимся квазиживыми. При этом, по отчету группы Контакта, насколько я помню, реагировали они странно. Значит, решать, друзья они нам или нет, предстоит Особой Группе.

– Налево, – комментирует Фанг, показывая на коридор, над которым символ «Щита» вращается, заставляя меня чувствовать стыд: и сама догадаться могла бы.

Темно-зеленые коридоры боевого корабля, переход, опять подъемник. Я искоса посматриваю на напарника, отмечая его красоту. Жалко, что нет у него таких ушей: трудно понять, о чем он думает. А я о чем думаю, разглядывая квазиживого, у которого нет гормонов? Надо маму спросить, с чего это я вдруг такой озабоченной становлюсь? Это для меня не слишком нормально. Или к Вэйгу зайти? Решено! Если не пустят домой, спрошу разум медотсека, а сейчас нам во-он в тот зал надо, я чувствую.

Новый день

Фаин

Можно, конечно, считать, что так было всегда, но нам в школе объясняют – нет. Когда-то очень давно на эту планету упал звездолет, на котором было много детей и всего двое взрослых. Но несмотря на это, мы смогли выжить. Правда… Правда, это называется именно «выжить», потому что сказки о солнечных лугах, деревьях, теплой воде – это теперь только сказки.

Первый год или два после рождения ребенок живет с родителями, а потом… Потом наступает то, что мы зовем «вспышкой» – светило посылает какие-то лучи, и начинается старение всех, кто старше девятнадцати. За год или даже меньше мы умираем от старости, вот и приспособились уже. Осиротевшего ребенка воспитывают те, кого воспитали его родители. Именно поэтому своего опекуна мы знаем с младенчества.

Синтезатор пищи у нас один на всех, и теоретически производить он может сколько угодно еды, а практически – сколько сырья заложишь. Вот с этим на заснеженной планете очень плохо. Есть тут только колючее, дающее очень мало питательных веществ растение, поэтому большая часть сырья у нас в теплицах. Единственное теплое место во всей колонии – теплицы, и работают там все, от мала до велика. Там же мы получаем еду на день: брикет, содержащий все необходимые вещества, только мало его… Старшие традиционно делятся с младшими, давая им еще один шанс дожить. Ну и ситуация, когда на улице умирают, тоже довольно привычная. Мы ее год за годом видим… Больше всего двуруких химан умирает, конечно, они просто слабее иллиан, вот поэтому так и получается. Скоро их совсем не останется, да и мы…

Но как будто этого мало… Иногда приходит большой черный, как ночь, корабль, и тогда мы теряем малышей. Бывает, и целыми семьями исчезают. Наверное, это сказочные кхрааги приходят, чтобы заготовить еду из нас. Но в иллианах совсем нечего есть, разве что кости погрызть, поэтому версия о чудовище из сказок не выдерживает критики. Но черные корабли есть… Я просто надеюсь, что это неведомые существа спасают тех, кого могут, выбирая их по какому-то неизвестному принципу.

– Фаин, я проснулась, – сообщает мне малышка Илая.

– Доброе утро, радость, – демонстрирую я улыбку уставшими конечностями. – Сейчас поедим.

– Ура! – реагирует моя хорошая.

Я сегодня в ночную смену работал, мне пятнадцать. Еще три года до выбора пары и размножения, а потом год счастья, и все… Моей малышке, которую я с рождения знаю, шесть лет сейчас. В девять она начнет учиться заботиться о брате или сестре, а потом… Понятно, что потом будет, вариантов у нас немного. Будущего у нас нет, несмотря на то, что живем. Жить просто надо. Жить, учиться, ведь нужно работать в теплице, а еще быть учителем, врачом, и трупником тоже кто-то должен быть. В смысле, трупы убирать, чтобы в уничтожитель свезти, где они послужат топливом реактору, дающему тепло и свет теплице.

Треть Илаиного бруска я завариваю горячей водой, добавив еще четверть своего, пока она не видит. В результате получается густая теплая масса, чем-то на суп похожая. Вкус у нее, конечно, так себе, но он уже всем привычен. Может ли вкус быть иным, мне неведомо, но иногда во снах приходит нечто совершенно другое. Кажется, кусочек не серого, а зеленого неба, что-то сладкое на губах, объятия теплой воды… Но этого, конечно же, быть не может… Перемешав массу, ставлю миску перед девочкой, уже закутавшейся в чехол. Холодно у нас очень. Летом-то потеплее чуть-чуть, снег даже становится ноздреватым, а сейчас зима и холода такие, что на ходу замерзнуть можно. Именно поэтому поодиночке ходить нельзя – присядешь так где-нибудь и больше не встанешь.

Два поколения назад завелась банда Саахуа – он из химан был. Они нападали на одиночек, утаскивали к себе в берлогу и ели их. Но все иллиане и химане собрались вместе и убили бандита. Разве что есть не стали, хотя кто-то и предлагал. Нам об этом случае в школе рассказывали. На самом деле, не один это был случай, но теперь-то в каждом из нас есть почти что нечего, разве что в малышах. Но за малышей мы мстим моментально и очень больно, не каждый решится вред нанести.

– Может, и ты поешь? – тихо спрашивает меня Илая, дрожащей рукой зачерпывая варево. Маленькая моя…

– Я поел уже, ешь, моя хорошая, – глажу ее ласково, стараясь не смотреть в миску.

Хорошо я ее воспитал, да и душа у моей маленькой чистая. От голода дрожит вся, а поделиться пытается. Холодно ей со сна еще, ну да я обниму… Согреть бы мою малышку, накормить… Но нет у нас такой возможности. Только надежда на очень старую сказку о том, что однажды придут существа, похожие и непохожие на нас, откуда-то из глубин пространства и спасут. Будет много солнца, всегда тепло, и никогда больше не будет голода. Хорошая сказка, нам ее родители рассказывали, а я Илае. И не раз еще расскажу, когда моему ангелочку поплакать захочется. Можно сказать, мы и живем все только потому, что есть эта сказка.

– Я все, – грустно сообщает мне Илая, дочиста вылизав миску. – Готова, – констатирует она.

– Тогда пошли, – старательно улыбаюсь я, хотя сил нет совсем. – Я тебе кусочек с собой положил, лучше пососи его, – привычно советую я.

– Спасибо… – шепчет малышка, готовясь выходить в стужу.

На улице сегодня особенно холодно, поэтому я провожу Илаю до школы, а оттуда вернусь обратно с кем-нибудь из опекунов. Нельзя у нас поодиночке ходить, плохо это заканчивается. До школы тут недалеко, но это «недалеко» надо пройти. Я проверяю, как укуталась моя маленькая, переукутываю, конечно, а затем мы выходим на мороз. Все открытые части тела мгновенно покрываются инеем, холод сначала обжигает конечности, но Илае очень надо в школу, и мы бредем, стараясь не поскользнуться и не упасть. Не факт, что получится после этого подняться.

На улице темно еще, рассвет лишь полощется, призрачным голубым светом заливая все вокруг. Слева и справа видны фигуры таких же, как я, ежедневно провожающих своих братьев и сестер в школу. Это хорошо, значит, пойду обратно в компании, держась за других.

Вот и здание школы. Илая прижимается ко мне на мгновение и пропадает в дверях, за ней еще и еще дети, а я чувствую просто неодолимое желание присесть. Устал очень на работе, да и до просыпания малышки не отдохнул, вот и накрывает меня. Но садиться нельзя, совсем нельзя. Сейчас зачерпну синего снега, протру лицо, и станет легче. Сейчас… Сейчас…

Илая

Просыпаться очень не хочется, но надо, как и каждое утро. Фаин, которого я про себя папой зову, уже пришел с работы – серый весь от усталости. Мы все про себя своих близких мамами и папами зовем, но не вслух, потому что формально они братья и сестры, но про себя же можно? Надо вставать.

В комнате нашей очень холодно, хоть и теплее, чем на улице, – это потому что папа кипяток сделал. Сейчас будет каша! От этой мысли я просто вылетаю из кровати, дрожащими конечностями натягиваю на себя вторую и третью рубашку, а потом чехол, без которого на улицу – верная смерть. Умереть, правда, можно от чего угодно: простудиться, переутомиться, а еще бандиты бывают, нас ими в школе пугают.

– Фаин, я проснулась, – сообщаю я ему.

– Доброе утро, радость, – сразу же показывает он улыбку. Он очень уставший, но у папы всегда есть силы обнять, улыбнуться, похвалить. Откуда он их берет? – Сейчас поедим.

– Ура! – реагирую я сразу же, а все тело просто трясется уже: о еде заговорили.

Все мысли исчезают, остается только одна – кусочек брикета заваренный. Я хочу поделиться с папой, но он все понимает, обнимая меня так ласково, что плакать хочется. Вот только нет у меня слез, да и с эмоциями все не очень просто, отчего кажется, что их нет, хотя это, конечно, не так. Есть они, просто угасшие, потому что основные эмоции у нас голод и усталость.

Конечностью с зажатым в ней прибором я прикасаюсь к каше, чтобы смолотить ее во мгновение ока. От теплого ощущения внутри глаза закрываются, но спать нельзя. Мне в школу пора, поэтому я вылизываю миску и уже готова. Говорят, когда-то давно, были и задания на дом, но это, по-моему, байка. Дома морозно – не согреешься, а школа совсем рядом с теплицей, и немного тепла к нам в класс попадает. Как раз достаточно, чтобы стило не дрожало.

Мы выходим на сумрачную улицу, едва освещенную рассветом очередного дня, снег похрустывает под сапогами. Вокруг много взрослых и детей, хотя взрослые от нас отличаются несильно, но не перепутаешь. Однажды придет моя очередь становиться взрослой, а Фаин уйдет туда, где всегда тепло и совсем не хочется есть. А потом пройдет много-много времени, и со мной то же произойдет… Не буду пока об этом думать. Вот уже и школа. Вся школа – два класса, для малышей и для тех, кто постарше. Я забегаю во второй, сразу же увидев подругу.

– Ефия! Ефия! – радуюсь я ей, тепло обнимая ее. – Как хорошо, что ты жива!

– Хорошо, что ты жива! – здоровается она в ответ.

У нас так принято здороваться, потому что можно замерзнуть каждый день, и утром, и вечером, хотя наши мамы и папы делают все, чтобы этого не случилось, но… А еще бывает, черный корабль приходит, и тогда поди знай – замерзли или же забрали на опыты неведомые силы. О черном корабле странные легенды ходят, но его совершенно точно видели, поэтому я и знаю, что он есть. Впрочем, даже если убивают, нет в этом ничего плохого, ведь там, за гранью смерти нет голода и всегда тепло.

– Здравствуйте, дети, – наша учительница, чье имя я забыла, тяжело сгорбившись, входит в класс.

Она уже очень старая. Идет ее последний год, и вместо того, чтобы сидеть с близкими, она учит нас. Наверное, она герой, хотя я бы предпочла с близкими посидеть, конечно. Но я просто такое существо, мне бы Фаина обнять и чтобы ничего больше не было, я даже ему свой брикет отдала бы, но он не возьмет просто. Потому что он папа, настоящий!

– Давайте повторим последовательность действий при включении отопителя теплицы, – произносит учительница.

Смешная она, кто же выключит отопитель-то? Это смерть для всех. Медленная смерть от голода. Но мы послушно повторяем, какие рычажки как именно нужно повернуть, чтобы отопитель включился. Затем у нас короткий перерыв, а за ним вычисления, потому что они понадобятся, строение тела иллианина, ну и другие предметы. Кто-то из нас станет врачом, а кто-то будет теплицу обслуживать. Поэтому нас и учат всему сразу, ведь не скажешь же сейчас, кто кем станет?

Специальности у нас только в последний школьный год. Серьезный прибор определяет, кто кем станет, личные желания ни на что не влияют. Поэтому сейчас нужно учиться… После очередного урока можно сунуть в рот кусочек брикета. Фиан разломил его на много маленьких кусочков, которые нужно именно сосать, чтобы казалось, что кушаешь. Тогда есть меньше хочется, проверено поколениями!

Школа сегодня почти до вечера, а потом за мной придет самый родной на свете папа, чтобы увести домой. Будет еще одна еда – «ужин», а потом спать до следующего утра. И так день за днем, без выходных и без изменений. Вот что странно: мне кажется, что дома у меня еды больше, чем с собой, а как папа делит, я видела. Неужели он от себя отрывает? Но ведь ему тоже очень нужно! Если он не сможет работать, то и не выживет, а как же я без него?

Ефия обнимает меня, отчего слезы, собравшиеся пролиться, исчезают. Она очень хорошая подруга, просто лучшая! Добрее нее я и не знаю никого, поэтому обнимаю ее в ответ и замираю, посасывая брикет.

– Слышала, говорят, трое младших пропали из двух семей? – делится со мной новостями Ефия. – Ваал из нашего класса и две мелкие совсем.

– Думаешь, черный корабль? – интересуюсь я в ответ.

– А больше вариантов нет, – вздыхает моя подруга. – Если бы замерзли, то в сводке так бы и было, а тут «исчезли».

– Пусть им будет тепло и сытно, – шепчу я ставшую уже традиционной поминальную фразу.

– Пусть будет, – соглашается со мной Ефия. – Однажды мы с ними там встретимся.

– Обязательно! – твердо произношу я, но тут звенит звонок, и нам пора возвращаться на урок.

Сейчас у нас правила транспортировки трупов будут. Тут очень важно установить, чей это труп, и, если есть родственники, вызвать их, чтобы раздели. Ну а если нет, то самим надо раздевать, ведь одежда, личные вещи, даже кусочек брикета – все понадобится. Тут важно не взять себе, даже если очень хочется, потому что так нечестно делать. А поступать надо всегда по совести, иначе все развалится и самоуничтожится. И будем мы умирать каждый в своей норке, никому не нужные и не важные… А так совсем неправильно, ведь для чего-то же мы живем? Так что мы должны жить дальше!

Вот и уроки позади, и я, уже закутанная, высматриваю своего папу. А Ефия – маму. Вот бы наши мама и папа подружились! Мы бы тогда стали сестренками… Эх, мечты, мечты… Но хочется же… И спать вдвоем намного теплее…

К Форпосту

Фанг

Следователи всегда работают в паре, так заведено Синицыными, а они в «Щите» имеют непререкаемый авторитет. Из пар создаются группы, когда это необходимо. Ну и для следователей в паре необходимо взаимопонимание, поэтому в дело могут и гормоны вступить, которых у меня нет. Пара живой-квазиживой, по-моему, вообще эксперимент, но я возражений не имею. Ира – совсем котенок, хотя, конечно, очень взрослая девочка. При этом желание заботиться вызывает, конечно, что, по-моему, совершенно естественно. Она в выпуске живых одна из лучших, что говорит о ней многое.

Сейчас мы сидим за большим круглым столом, рядом со второй парой – суровым Валерой и слегка насмешливой Златой. Как у них все сложится, предсказать невозможно, ну да увидим. Вместо шести разумных в группе у нас четверо основного состава и двое квазиживых экспертов. Это очень правильно – требования к экспертам высоки, а вот творчества и всего того, что есть у следователей, в их специальности нет, поэтому она лучше всего квазиживым и подходит.

– Итак, товарищи, – Линь Петрович, наш куратор, разворачивает карту звездных систем, – у нас с вами, считайте, первое дело. Кхрааги, оказавшиеся квазиживыми, можно сказать, сами запросили группу расследования. Что нам о них известно? Фанг?

– Квазиживая раса, предположительно эволюционировавшая из слуг цивилизации Лин, – докладываю я общеизвестные вещи. – При этом имеются некоторые неувязки: сохраненная привязка к «хозяевам», которая должна была быть заархивирована просто по времени, история аилин Марии, ну и странное поведение контактного лица, отмеченное группой товарища Винокуровой.

– Все так, – товарищ Самоцветов кивком благодарит меня, возвращаясь к карте. – Здесь, на Форпосте, у нас точка встречи. Материнская планета находится ближе к Бете Волопаса, вот она.

– Тогда точка первой встречи нелогична, – товарищ Топоров сразу же отмечает странность пересечения маршрутов. – Куда же они летели изначально с ребенком на борту?

– Это нам тоже предстоит выяснить, – вздыхает наш координатор. – Через час мы будем в точке встречи. Хэн перейдет к кхраагам, морфировав под аилин. Оценит реакцию и возможности снятия программы подчинения, остальные ждут до прибытия. Вопросы?

– Нет вопросов, – Валерий кивает, складывая наладонник, – работаем.

Это он прав – вопросов у нас пока никаких быть не может. О расе кхраагов известно многое, но вот о конкретных – почти что ничего. На первый взгляд сходство только внешнее, ибо нет ни воинственности расы, откуда Д’Бол, который сейчас уже Саша, происходит, нет жестокости части самок, при этом внешне просто не отличить, а так не бывает. Или бывает?

Будь они самовозникшими, а не развившимися, тогда, в принципе, объяснялся бы их внешний вид. Но вот конкретные кхрааги – их именно такими создали, такой внешний вид запрограммировали. Я помечаю себе: необходимо выяснить вопросы воспроизводства. Почему они при возможности настройки любого канонического облика все-таки остаются в форме кхраага? Это очень важно. Ну и самый главный мой вопрос: зачем им следователи? Насколько я понимаю, кхрааги сами попросили группу для какой-то помощи, но для какой? На этот вопрос тоже нужно найти ответ, а до тех пор покормить напарницу.

– Пойдем в столовую? – предлагаю я ей, хотя квазиживым питание не настолько обязательно.

– Пойдем, – смешно дернув ухом с кисточкой наверху, отвечает мне Ира.

Соглашается она сразу, вполне доверяя моему мнению. Но тут еще и генетическая особенность котят – у них был в истории голод, по какой-то прихоти генетики оставшийся в памяти, поэтому от еды они никогда не отказываются. В детстве, говорят, котят приходится ограничивать, чтобы не переедали, а стоит им повзрослеть, и инстинкты оказываются под контролем.

Несмотря на то, что для Ирины наше назначение было сюрпризом, как и для Валеры, квазиживых уведомили заранее. Именно из-за наших отличий мы должны уметь оказать помощь напарнику в случае оторванности от медицины, потому что во время расследования много чего может быть. Именно поэтому о ка-энин я знаю довольно много. Сейчас не успевшую нормально позавтракать напарницу покормим чем-нибудь очень вкусным, и я тоже поем, что хорошо для преобразователя энергии, а потом подумаем. Хотя, скорее всего, нас там уже ждут.

– Тебе мяса с овощами? – ради порядка спрашиваю я, хотя уже более-менее в курсе вкусов напарницы.

– Спасибо, – кивает она, посмотрев в мою сторону с неидентифицированным выражением. Сложно интерпретировать это выражение, но я пока и не буду.

Беру у синтезатора две порции обеда для котят, ибо мне-то все равно, а Ире приятно будет. Вот она по запаху узнает и сразу же начинает улыбаться. Ушки торчком, в руке уже ложка, ну и я ее ждать заставлять не буду. Тарелка перед ней, тарелка передо мной, и мы погружаемся в процесс питания. Действительно, угадал я с тем, что ей сейчас хочется, это хорошо.

За последнее время очень много неясностей и неприятностей обнаружилось. Это и дети разных рас, разбавленные куклами в Пространстве, и явившиеся из совсем другой вселенной, и даже странное воздействие новых двигателей, повторить которое в лабораторных условиях не смогли. Не было такого отката на полигоне, не было и в исследовательском звездолете, полностью повторившем все условия, а значит, дело не в двигателях, а в каком-то неизвестном факторе. К этому же выводу пришли, насколько я знаю, ученые – и наши, и наших друзей.

Ира еще наслаждается обедом, а я доедаю свою порцию и достаю наладонник, чтобы проверить одну мысль. Отмечаю на нем все точки странностей и в результате получаю то, о чем думал – довольно четко определившуюся сферу аномалий. То есть мы имеем некую зону, в которой могут происходить невероятные события. Система кхраагов туда входит, а наши обычные маршруты – нет. И означает это следующее…

– Что разглядываешь? – интересуется напарница, увидев, на чем я сосредоточен.

– А вот смотри, – поворачиваю к ней наладонник. – У нас получаются все аномалии в этой зоне. А это может быть искусственным событием, понимаешь?

– Да, о таком никто не думал, – кивает она, буквально всасывая остатки еды, чтобы повернуться и более внимательно вглядеться в сферу изменений.

Правы мы или нет, но нужно извещать куратора, а через него товарища Феоктистова с тем, чтобы район был полностью запрещен к навигации, а флотские патрули принялись отлавливать всех тех, кто там окажется.

Ирина Мясникова

Заботливый у меня напарник, да и думать умеет хорошо. Пока я едой наслаждаюсь, он находит закономерность, причем такую, что тут нужно извещать руководство «Щита». Мы еще в субпространстве, но координатора известить очень даже можно. И даже нужно, чем мы сейчас и займемся. По правилам, доклад должен быть от группы, то есть от нас обоих, но при этом я отдаю лидерство напарнику, наслаждаясь просто тающим на языке обедом.

– Доложи, пожалуйста, – прошу я его, с сожалением откладывая столовый прибор, на ложку очень похожий, но выглядящий немного иначе.

Эти ложки, вилки, ножи сделали Старшие Братья, когда увидели, что обычными есть ка-энин неудобно. Они именно такие – заботливые, добрые, и очень хорошие. Меня воспитали в уважении к людям, да и к жизни вообще, поэтому для меня подобное норма.

Фанг кивает, быстро отстукивая сообщение, а я задумываюсь: множество разных событий внутри сравнительно небольшой сферы. Она-то, может, и не сфера, но нам просто так очерчивать удобнее – правильная форма всегда проще описывается. И на карте ее проще расположить, и автоматике задачу поставить… Но что было самым первым? Какое событие?

– Фанг, посмотри по истории, пожалуйста, какое событие было самым первым в этом радиусе, – прошу я напарника, пытаясь осознать ускользающую мысль.

– Сейчас посмотрим, – кивает он, активно работая с наладонником.

А я думаю о Саше, который был Д’Болом. Если я правильно помню, он вышел у Форпоста, а вот девочки уже могли и здесь. Но что-то мне помнится в отношении именно этой области, а что – не могу сообразить. Будто стена какая не дает даже подумать о прошлом. А вдруг это «ступор»? Товарищ Синицына как-то описывала такое состояние, объясняя, что при этом делать не надо. Например, паниковать.

– «Планета трех ульев», – сообщает мне Фанг наконец. – Она находится в радиусе, совсем с краешку, но там. Еще раньше – исчезновение «Макаренко» во Вторую эпоху. До сих пор неизвестно, что их понесло в эту степь, но последний сеанс связи был где-то тут, – показывает мне пальцем на самый центр изучаемой области.

«Макаренко» – это далекое прошлое, как и «Бурденко». Второй был большим госпиталем, на котором во время Исхода оказались неизлечимо на тот момент больные люди. Именно поэтому есть мнение, что командир корабля пошел на преступление, прекратив их мучения, например, уронив звездолет на звезду. А вот «Макаренко» – совсем другой случай. Там находились осиротевшие дети с девиантным поведением. И хотя сейчас подобное представить очень сложно, почти невозможно, но история врать не будет. Значит, можно сказать, звездолет исчез прямо посреди пустого пространства. Правда, учитывая «планету трех ульев», можно сказать, что детей в пищу употребили тем или иным способом.

– А непосредственно перед основными событиями? – интересуюсь я. – Кхрааги и временная аномалия, так?

– Да, – кивает он. – И выход к нам Хстуры, которая Вера.

– Но все равно дело касается Синицыных, – в задумчивости произношу я, понимая, что сейчас скажу. – Первые из разумных неэнергетической формы с Единением.

– Считаешь, именно это и послужило спусковым крючком? – становится очень серьезным мой напарник. – Но тогда…

– Группам расследования прибыть в комнату совещаний, – прерывает его трансляция, что означает – мы прибыли или прибываем, так что работа начинается.

Я рывком поднимаюсь из-за стола и вместе с напарником делаю шаг на выход. Нам сейчас на командный уровень надо, можно по лестнице – они есть, можно в подъемник. Фанг направляется к последнему, не оставляя мне выбора. Ну, понять его можно – после лестницы в бодром темпе я вряд ли хорошо соображать некоторое время буду, так что правильно все.

Вот сам факт того, что Единение наших наставников могло послужить спусковым крючком для всех событий или… Или первым симптомом. Но тогда это означает, что фокус испытаний Человечества сместился с Винокуровых на Синицыных. Вопрос только – почему? Думаю, рано или поздно мы найдем ответ и на этот вопрос, а сейчас подъемник раскрывает пленку защитного поля, выпуская нас в темно-зеленый коридор командного уровня.

Идя рядом с Фангом, только и успеваю бросить взгляд в боковой экран из развешанных вдоль стены. Судя по отображающейся там информации, нам еще минут десять до выхода, так что собирают нас заранее. Это и хорошо, и не очень, но начальству виднее, поэтому я поворачиваю, чтобы оказаться внутри главного зала совещаний. Обычная большая каюта, украшенная круглым столом. Это обязательный атрибут всех подобных кают – именно такой стол, он показывает, что здесь не приказы отдают, а решение ищут, общаясь на равных.

– Ага, – негромко произносит Линь Петрович, наш координатор. – В первую очередь благодарю пару Ирины и Фанга, на время работы вам присваивается единичка.

Это награда – нас ведущей группой назвали. Интересно, а за что? Наверное, за то, что обнаружил мой напарник. Это очень ценно для меня – такое наименование. Но и коллеги ничуть не сердятся, вон Валера по-доброму мне улыбается, значит, все в порядке. Очень не хочу огорчать ни друзей, ни коллег, и они это, кажется, понимают.

– Сейчас мы выйдем в пространство Форпоста, – говорит нам товарищ Самоцветов. – Первая группа перейдет на звездолет кхраагов по нашей договоренности и сразу же начнет работу.

– И Хэн? – интересуется Фанг, повернувшись к квазиживому с эмблемами экспертно-технической службы.

– Да, – кивает куратор. – Будьте очень внимательны и осторожны, – серьезно произносит он. – Все может быть совсем не таким, каким кажется.

– Это логично, – соглашаюсь я, в задумчивости обращаясь ко внутренней мне, но дар молчит.

Я творец, как и все ка-энин, но дар у меня слабенький, знать о себе почти не дающий, поэтому никто не возражал против того, что я в академию «Щита» пошла, а не закончила обязательное обучение в «творцах». Так Академия Творения неофициально зовется, и все, имеющие дар, должны в ней отучиться, чтобы случайно ничего в мире не сломать.

На самом деле, совсем немного времени прошло от момента, когда появились первые творцы у людей, до нынешнего, когда все рождающиеся дети – одаренные, но Человечество приспособилось, поэтому всем комфортно и совсем не страшно. Но вот я особенный случай, мой дар раскрываться почему-то не захотел. Он есть, но и как будто нет. По этому поводу я в детстве даже плакала… Мамочка, правда, объяснила, что плакать не надо, потому что она меня любит. И папочка тоже, а дар… Ну и что, жили же без него?

Рука в руке

Илая

Ефия с утра в школе какая-то необычная. По-моему, ей хочется плакать, но мне ничего не говорит почему-то. Мы сидим рядом на уроке, а я вижу, как дрожат ее конечности, которыми она судорожно стило сжимает. Наверняка что-то произошло, только как узнать, что именно? У нас сейчас счет, на котором я сосредоточиться не могу, так меня состояние подруги беспокоит, просто до невозможности. Стоит уроку закончиться, и я, даже о брикете забыв, не даю ей никуда уйти, образно говоря, припираю к стене.

– Что случилось, Ефия? – интересуюсь я. – Скажи, что?

– Ты почувствовала, да? – грустно произносит она, всхлипнув. – Мама… заболела.

Это приговор. И она знает это, и я знаю. Если заболеешь, то будет долгая растянутая смерть, ведь на работу не дойти, а кто не идет на работу, не получает брикет. Без брикета смерть, поэтому надо сейчас что-то придумать. Но сначала я беру всю свою порцию и почти силой заталкиваю в рот подруге, которая совершенно точно отдала брикет маме.

Вылечить мы ее не сможем, нет у нас таких знаний, но сейчас самое страшное – ее голод и невозможность на работу ходить. Мама Ефии работала в теплице: работа рутинная, и справиться с ней кто угодно может. И тут я понимаю, о чем думаю. На самом деле уйти из школы нельзя – за это может быть наказание, и серьезное. Брикет не отберут, но нам точно не понравится. С другой стороны, у подруги болеет мама, и я просто не могу ничего не делать. Тяжело вздохнув, поднимаюсь из-за стола, утаскивая пораженно замершую Ефию за собой. Ну, ногами перебирает, конечно…

– Илая, остановитесь, – звучит спокойный голос учительницы. – Куда собрались?

Обреченно вздохнув, я поворачиваюсь к ней.

– У Ефии заболела ма… сестра, – едва успеваю поправиться я. – Значит, у нее нет брикета, и она… – я всхлипываю.

– И ты решила?.. – помогает мне она.

– Поработать вместо нее в теплице, – уверенно произношу я. – Чтобы у них был брикет, и…

– И мама твоей подруги не умерла, – грустно кивает мне учительница. – Хорошо, укутывайтесь, я пойду с вами.

Ой, это получается, мы сейчас не убегаем из школы, а просто нас учительница сопровождает! Это очень хорошая новость, она бы заставила меня улыбнуться, но в последнее время мне почему-то все тяжелее это сделать, как будто что-то давит на конечности, не позволяя их поднять в улыбке. Впрочем, учительница и сама все отлично понимает, по моим ощущениям.

Мы закутываемся, при этом я проверяю Ефию – как она, а она меня, а затем мы уже и из школы выходим. Учительница идет впереди, защищая нас от ветра, а мы вслед за ней. Тут всего-то школу обойти надо, потому что теплица к ней примыкает. Мороз ожидаемо прихватывает лицо, замораживая, кажется, даже глаза, но я терплю, потому что нужно дойти. И вот дверь теплицы открывается, впуская нас внутрь.

– Девочки поработают вместо… – наша учительница, имя которой я постоянно почему-то забываю, объясняет двоим почти взрослым дядям, зачем мы пришли.

Нас неожиданно легко пускают внутрь, объясняя, что нужно делать, а я задумываюсь: показался ли мне этот полный жалости взгляд одного из них? Работа довольно простая: надо проверить все корешки, затем пройтись специальным прибором, как камень выглядящим, по ним. Если камень останется зеленым, то ничего делать не надо, а если пожелтеет, то на помощь звать. С этой работой и одна может справиться, поэтому у Ефии задача перекопать грядку. Мы раздеваемся почти полностью, тут очень тепло, и вот это ощущение нежданного тепла меня чуть ли не усыпляет, но я, конечно же, держусь.

Если с жалостью на нас посмотрели не просто так, то значить это может что угодно. То, что мама Ефии обречена, мы обе знаем. Просто брикет даст ей возможность пожить подольше, а там, может, организм справится… Но что-то мне подсказывает, что нет. Есть у меня внутреннее ощущение беды, и тот факт, что мы сейчас работаем, никак на чувства не влияет. Вот кажется мне, что нас специально допустили для того, чтобы папа вернуться успел…

Интересно, а папа возьмет Ефию? Я его очень-очень попрошу, чтобы просто с ней не расставаться, потому что сестренка одна погибнет. Хоть и не бывает такого, чтобы совсем одну оставили, но кто знает… Очень я о ней беспокоюсь. А работа, несмотря на то, что очень простая, утомляет просто очень сильно. Уже и в глазах потихоньку темнеет, ведь я свою треть брикета сестренке отдала. Я ее так давно про себя уже называю, и кажется мне это очень правильным.

– Перерыв, – туда, где мы работаем, входит кто-то из старших. Он протягивает нам с Ефией по маленькому стаканчику, над которым пар. – Попейте и отдохните немного.

Я осторожно принюхиваюсь, чувствуя, что пахнет брикетом. Но в стаканчике жидкость и, кажется, очень теплая. Интересно, что это? Я осторожно пробую, сразу же ощутив тягучую жидкость. Ой, это «выварка», она после приготовления брикетов остается, но обычно ее в младшую школу передают, чтобы малышей поддержать. По вкусу точно как брикет, но почему-то от нее есть хочется намного меньше, хотя в животе все еще пусто и грустно.

Мы отдыхаем в обнимку с Ефией, а я все думаю о том, как ей скажут. Я почти уверена в том, что ее мама уже все. Подруга начинает мне тихо рассказывать, причем с каждым ее словом моя уверенность только крепнет.

– Она позавчера заболела, – тихо всхлипывает Ефия. – Но никому не сказала. А вчера упала на улице, но ее поднял кто-то, только она не сказала кто…

– Наверное, кто-то хороший, ведь мы же все иллиане, – обнимаю я ее покрепче. Если вчера на улице падала, значит, сил совсем не осталось.

– Да… – тяжело вздыхает Ефия, прикрывая глаза. – Она сегодня не шевелилась почти, я с ней всю ночь… – ее голос прерывается, и моя хорошая горько плачет.

Она все понимает, даже лучше меня. А еще я осознаю вдруг, почему сестренка с мамой не осталась – та, наверное, заставила пойти в школу. Вот смогла бы я сидеть на уроках, зная, что дома умирает мама? А если бы это был Фаин? Я даже представлять боюсь, потому что от такого самой заболеть можно. Нельзя о таком думать, нельзя! Только как же выдержала Ефия? Как смогла? Но вскоре нам приходится возвращаться к работе, а ощущение беды и острого горя внутри меня уже заставляет дрожать.

И вот когда снова открывается дверь, я вижу Фаина. Папа смотрит на меня так, что я все сразу понимаю, кинувшись к сестренке, ведь ее мир сейчас рухнет. Не надо, папа! Не говори! Пусть еще хоть немного…

Фаин

На работе положены перерывы, вот в один такой ко мне Вилк приходит, он даже не мой начальник, а руководитель подразделения. Я посасываю маленький кусочек брикета, большую часть оставляя для Илаи. Я знаю, что для нее я папа, ведь и сам совсем недавно был на ее месте, а она для меня очень любимое мое чудо. Совсем немного нам жизни отмерено от вспышки до вспышки, потому надо любить детей так, чтобы эта любовь согревала их долгое время.

– Фаин, – обращается ко мне Вилк, заставляя открыть глаза, чтобы взглянуть на него, – тут такое дело…

Уже интересно. Точно не ругать он меня пришел, ибо конечности у него в движении, демонстрируя некоторое смятение. Интересно, что могло привести в такое состояние духа обычно спокойного иллианина? Может быть, произошло что-нибудь необычное? Любопытно, конечно, уже до невозможности, поэтому я демонстрирую внимание, ничего, впрочем, при этом не говоря.

– У твоей Илаи есть подруга, знаешь? – интересуется у меня Вилк.

– Ефия, – показываю я жест согласия.

– У нее сестра скончалась, – резко бьет он меня информацией. – Девочки думают, что она еще больна, но…

– Я возьму ее, не обсуждается, – подтверждаю я его мысли и прошу подробности. Очень мне важно узнать, что именно случилось.

– Еика поскользнулась у воды, – объясняет мне начальник. – Промокла, но смениться не успела – работа. Работает она в теплице, но либо не догадалась, либо еще что, но проходила так до вечера и простыла. Пару дней держалась, а сегодня… Ефия рассказала твоей, и они решили за ее маму поработать, чтобы был брикет. Дети же не знают…

Да, дети не знают, что, пока жив, даже если на работу не пришел – брикет будет. Нас слишком мало для того, чтобы быть жестокими зверями. Хотя встречаются, конечно, но именно такая жестокость у нас к сумасшествию приравнена, таких просто уничтожают. Мало нас просто, и дети наши очень важны. Ведь они – наша надежда на то, что однажды легенда станет реальностью и народ не канет в безвременье полностью.

Я слушаю о том, как две девочки отправились в теплицу, понимая: ради меня малышка сделала бы то же самое. Как можно не принять фактически ставшую ей сестрой потерянную девочку, у которой рухнул весь мир. Она еще сама этого не знает, но ее мира больше нет, и только Илая сможет удержать от гибели. Нам известны такие случаи…

– Ты иди к ним, я зачту тебе смену, – вздыхает Вилк. – Посиди с детьми пару дней, брикеты я выдам.

– Спасибо! – благодарю я показывающего себя настоящим иллианином старшего. – От души просто!

– Иди, – показывает он улыбку, а в глазах тоска.

По старым верованиям, мы все здесь дети. И Илая, и я, да и Вилк тоже, но выбора у нас все равно нет, поэтому нужно быть взрослым. Для того, чтобы малышки жили, нужно. Поэтому я тщательно укутываюсь, смотря за тем, чтобы не было щелей в одежде, а начальник протягивает мне пакет, в котором целых три брикета. Я понимаю – это из неприкосновенного запаса. Кроме того, брикеты умершей девочки еще на три дня – для Ефии. Так принято, чтобы можно было помянуть и хотя бы заесть горе.

Я иду по заснеженной улице, неся страшную весть. Будто Смерть идет рядом со мной – гадкая, зубастая, непохожая на нас, она сожрала сегодня очень хорошую девочку, у которой осталась совсем малышка еще. Чистая, искренняя, самоотверженная… Как она перенесет то, что я скажу ей?

Вот и теплица. Меня встречает сотрудник охраны. Он, конечно же, все отлично понимает, поэтому просто молча протягивает мне заработанный детьми брикет. Я делаю шаг к двери рабочего помещения прямо таким – весь во льду, в одежде для передвижения по улице, и тут вижу умоляющие глаза Илаи. Она будто молит меня – не говорить, и я чувствую: действительно, лучше дома.

– Пойдемте домой, дети, – негромко произношу я. – Ваша смена закончилась.

Полные надежды глаза Ефии как-то мгновенно гаснут – она все поняла. Все осознает малышка, которой даже попрощаться не разрешили, ибо ее мама уже стала топливом реактора. Жестоко это на самом деле, но правила не я придумал, поэтому надо просто собрать моих хороших и увести домой, пока метель не началась. Потом будет сложнее.

– Папа… ой, – не удерживает себя в конечностях Илая, но фразу продолжает, у нее сейчас другие приоритеты. – А что будет с Ефией?

– Будут у меня две доченьки, – как могу ласково отвечаю я ей.

Мы все называем старших мамами и папами, потому что ребенку до воя, до скрежета, до шипения необходимо кого-то так назвать, а тоски и смерти у нас хватает и так. И вот моя малышка раскрывает пошире обычно прижмуренный центральный глаз, с огромным удивлением, но и благодарностью глядя на меня. А я просто прижимаю ее к себе, все отлично понимая. И Ефию затем, уже одевшуюся и замершую от этого жеста. Я бы обеих понес, но сил просто не хватит.

Выйдя на улицу, бросаю короткий взгляд на небо. Устал я сегодня слишком, уже и движущиеся звезды мне мерещатся. Поэтому упираю взгляд в заснеженную дорожку и веду дочек домой. Тут нам недалеко – сейчас обойдем теплицу, а там и дом покажется. Еды у нас сейчас много, поэтому можно малышкам дать добавочную порцию. Отварю им кашу, а еще дам вприкуску кусочек брикета. Не наедятся, конечно, но хотя бы запомнят…

Дрожит Ефия, плакать хочет, но на улице это очень плохая мысль, и девочка все очень даже понимает. Сейчас мы до дома дойдем, и поплачет. Укутаю обеих в одеяла, шубками сверху прикрою и буду рассказывать им сказки, пока не уснут. И завтра с ними посижу, и, видимо, послезавтра тоже. Пусть в себя придут… Смерть – она непредсказуема, поэтому и сложно малышкам моим. Рано потеряла близкого иллианина девочка, да не сделаешь с этим ничего теперь…

– Илая, помоги сестренке, пожалуйста, – прошу я свою малышку, как только мы в дом заходим. – Я сейчас ужин сделаю.

– Хорошо, папа, – уже спокойно называет меня так Илая. – Давай разденемся…

Это обязательно – надо снять уличное и забраться под согревающий покров, а то худо будет. Ефия просто не знает, что и как у нас устроено, поэтому ей помогает названая сестра, и действовать надо быстро. Не только из-за холода, но еще… Ефия из последних сил держится, а я жду. Я хорошо знаю, что сейчас будет, сколько раз слышал подобное…

И вот когда из комнаты до кухни доносится даже не плач, а просто отчаянный вой, я понимаю – сорвалась моя новая дочка. Просто не выдержала и сорвалась в свое горе. Теперь надо дать ей возможность поплакать, а затем успокоить и сразу же покормить обеих. Покормить и пожелать, чтобы эта смерть была последней.

Начало работы

Фанг

Пары по принципу мальчик-девочка формируются, конечно же, не просто так. Это для комфорта живых сделано, из того что мне известно. Закончим когда, надо будет обязательно выяснить, как оно объясняется на самом деле, а пока у нас работа. Мы переходим по необычного вида галерее на борт звездолета кхраагов. Кошмарненькие они, конечно, на вид, но какие-то безобидные, особенно по сравнению с особями Врага. Не чувствую я агрессии совершенно, что и хорошо, по-моему.

– Здравствуйте, – звонко щелкает челюстью встречающий нас кхрааг. Челюсть почти не выступает, что говорит о так называемой «домашней», а не боевой форме. – Меня зовут К’ркааш, я буду сопровождать вас.

– Здравствуйте, – здороваюсь я, представляя нашу группу: – Ирина, Фанг, мы следователи. Хэн – наш эксперт, он поможет вам с технической частью.

– Кшрхаг! – то ли кашляет, то ли зовет кого наш сопровождающий, выдав затем шипяще-каркающую трель.

Судя по всему, все-таки позвал, учитывая, что нашего коллегу уводят куда-то в глубины корабля. Провожают, можно сказать, а нас с Иришей в это время мягко направляют в местную вариацию подъемника. И вот кажется мне, корабль совсем не под кхраагов адаптирован. В подъемнике кнопки, а не рычаги, которые для них удобнее, надписи в коридоре на двух языках, и их я, разумеется, фиксирую. Но размышлять будем позднее, а пока мы идем туда, куда нас ведут. Коридоры ни экранов, ни иллюминаторов не имеют, освещены очень скупо, стены серого и кое-где черного цвета, что у нас, например, не принято, а вот как у них – непонятно. Думаю, все выясним.

Наипервейшая задача у нас – обнаружить путь маленькой Маши, то есть тот самый центр, где она оказалась. Затем нужна информация о цивилизации Лин и о том, как эти кхрааги связаны с теми, что в закрытой вселенной обретаются. Кроме того, обнаружены были, насколько я помню, и иллиане – они откуда? Но мне кажется, это всё задачи второго плана, потому что, судя по тому, как себя ведут встреченные нами кхрааги, или они очень жесткие инструкции имеют, или свободой воли не обладают. И Иришку мою защитить надо. Отчего-то хочется мне ее ласково назвать, да погладить промеж ушек – помню, что котята так любят, но не знаю просто, как она отреагирует.

Отчего вдруг у меня отношение к напарнице меняется, интересно… Привычно опрашиваю внутренний диагност, привычно получаю результат в спокойной цветовой гамме. Значит, тут все в порядке, а проблемы я себе сам придумываю. Отвлекаемся от проблем, внимательно смотрим по сторонам. По-моему, это, как Илья говорит, «туфта». То есть планировка звездолета, его структура, рабочие помещения больше театр какой-то напоминают.

Нас приводят в каюту. Пожелав хорошо отдохнуть, сопровождающий исчезает. Мы несколько удивленно с Ирой переглядываемся, а я чувствую, что мне многое просто не нравится. Причем как-то подсознательно не нравится, необъяснимо. Поэтому я достаю наладонник, сразу же синхронизируя его с выходными элементами моего мозга. На экране появляется К’ркааш – его движения, мимика, взгляд.

– А что ты делаешь? – Ира устраивается рядом со мной на койке, вглядываясь в мой экран.

– А вот смотри, – я показываю ей динамику движений сопровождающего: как он начинает двигаться, как заканчивает. И сразу же рядом – аналогичные движения квазиживых третьей и четвертой эпохи. – Просто сравниваем.

– Пауза есть, – сразу же отмечает она. – Вот смотри, здесь и здесь.

– Да, – киваю я, перелистывая исторические записи на предыдущее поколение квазиживых. В третью-четвертую эпоху их еще называли иногда роботами, но это была дань привычке, а вот теперь я достаю из архивов действительно роботов, управлявшихся центрально. – Попробуем вот так…

– Ой, – обозначает свое понимание напарница, которую погладить хочется.

Тут действительно получается «ой». И вот сейчас у нас или проблема, и серьезная, или представившийся нам так же, как и Марии Сергеевне, кхрааг является кем-то другим, а это значит – мы в опасности. Я пытаюсь связаться с Хэном, что мне ожидаемо не удается. Это возможно в двух случаях: он уничтожен, или же связь глушится. В первом случае нам предстоит бой с роботами… М-да, всю жизнь мечтал, а вот во втором ситуация может быть интереснее – Хэн может взять под контроль всю эту сказку.

– Доставай из рюкзака синий пакет, – спокойно прошу я Иришку, сразу же понявшую, что именно я в виду имею.

– Но это же… – она тем не менее в рюкзак лезет, а я начинаю морфировать тело в боевой режим.

– Оружие, – согласно киваю я. – Основной принцип квазижизни до осознания помнишь, какой был?

– Защита живых, – шепотом произносит моя умница, со странным выражением глядя на меня. – Но…

– Это осталось приоритетной задачей, – я, конечно, кривлю душой, но немного, только чтобы ее успокоить. – По крайней мере, для меня.

Мы вооружаемся, потому что куратор предусмотрел все, а я сразу и не подумал, да. Враждебности мы все-таки не ожидали. Правда, и сейчас совершенно непонятно, что происходит, поэтому я откладываю импульсный автомат, возвращаясь к планшету. Вот что-то напоминает мне весь этот корабль, движения кхраагов… Где-то я такое видел уже.

– Посмотри в историческом материале или у нас, или у наших рас, вырвавшихся оттуда: было ли что-то похожее? – прошу я Иришку, отвлекая от грустных мыслей. Ушки у нее опустились, отсюда и знание мое о ее настроении.

– Ага, – совсем по-детски кивает она, открывая свой наладонник.

Теперь мы можем только ждать и пытаться понять, почему с группой Контакта говорили вполне так себе квазиживые, а у нас тут роботы чуть ли не первой эпохи. Очень странная, на самом деле, разница. Кстати, а с чего мы взяли, что с Марией Сергеевной и с нами одни и те же особи говорили? Может быть, действительных квазиживых у них единицы и используются они для каких-то своих целей? Но тогда зачем нас позвали?

Тысяча вопросов – и ни одного ответа. Ира ищет информацию, я же продолжаю разбирать движения всех встреченных нами сегодня, все более убеждаясь в том, что это роботы. Не квазиживые, не разумные, а роботы с центральным управлением. Как такое возможно в принципе, я себе как раз очень хорошо представляю, но вот причины, мотив этого – ускользают. Даже если нас возьмут в заложники, наши найдут и спасут. А что, если они хотят получить информацию о Человечестве, считая рассказанное им неправдой?

Ирина Мясникова

Мысль о том, что антураж может что-то напоминать, кажется мне дельной, потому я работаю с наладонником. Параллельно борюсь со странными желаниями. Я уже взрослая, но почему-то мне временами просто спрятаться хочется, как будто я снова котенок. Особенно сейчас есть такое внутреннее ощущение. Может быть, я опасность чувствую?

Моя рука гладит импульсный автомат, работающий по смутно известному мне принципу, но на звездолете безопасно, а я напоминаю себе, что проверки бывают разными. Однако я не сотрудник группы Контакта, я следователь, а ощущение у меня сейчас такое, как будто я к чему-то опасному прикоснуться спешу. Но я не хочу… Мне не страшно, но вот само ощущение – оно как в детстве. Хочется спрятаться, и пусть всё вокруг будет сном, но рука сама ложится на «импульсник» – так его десант называет. У нас боевой подготовки совсем немного было, не нужна она следователям обычно, где опасно – десант сопровождает. Вот только сейчас оружие будто само просится в руку.

Решив поверить себе, я откладываю наладонник, приводя импульсник в боевое положение. Фанг, услышав щелчок предохранителя, ни о чем даже не спрашивает, а, сложив в карман наладонник, повторяет мои движения. И вот стоит ему отжать предохранительную скобу, звонко щелкнувшую при этом, как дверь резко раскрывается. За ней обнаруживаются два кхраага, причем в руках у них нечто похожее на циркулярную пилу древности.

– Остановитесь! – жестко командует Фанг. – Что вы собрались делать?

– Вы неправильно настроены, – сообщает тот, что стоит слева. – Вас нужно разобрать и правильно настроить. Подчинитесь воле Рстака!

И вот в этот момент я вжимаю спуск. Как будто кто-то другой, а не я сама, это делает. Такое ощущение, что собой я в этот момент и не владею, выдав очередь, накрывшую двоих сразу же задымившихся кхраагов. Действительно роботы, что ли? Меня буквально сдавливает внутреннее ощущение нереальности происходящего. Как будто мы сейчас в виртуальности какой-нибудь.

– Роботы, – констатирует напарник, при этом он очень сильно удивлен. Фанг встает с места и подходит к замершим фигурам. – Ничего не понимаю.

– Я тоже, – признаюсь я, глядя на то, как он ковыряется в одном из них, явно желая что-то открыть.

– Где же лючок, – задумчиво произносит Фанг, но затем что-то щелкает, и в груди робота открывается дверца. Выглядит это настолько несуразно, что я просто не знаю, что и думать. – Ты что-то чувствуешь? – интересуется у меня Фанг.

– Нереальное вокруг все, как в симуляции, – автоматически, не успев даже подумать, отвечаю ему.

– Не-ре-аль-ное, – по слогам повторяет он. – Да, очень похоже.

– Что там? – заинтересовываюсь я, привставая.

– Три реле в два ряда, – совершенно непонятно сообщает мне Фанг. – Так не бывает! – а вот это понятно!

Я чувствую себя действительно в виртуальности и все пытаюсь дать команду на прерывание оной, но у меня ничего не выходит. Хочу уже себя ущипнуть, чтобы вернуть ощущение реальности, и вот когда у меня, как мне кажется, получается, оба кхраага исчезают, дверь оказывается закрытой, а я сидящей на койке. При этом ощущение виртуальности пропадает, а некоторой нереальности как раз нет.

– Интересно, – констатирует Фанг, подходя к двери. Он хочет открыть ее, но дверь на команды не реагирует. – Очень интересно. То есть мы заперты…

– Нет, тут что-то другое, – качаю я головой. – Этого нет на самом деле…

– Получается, ты чувствуешь нереальность? – удивляется напарник.

– Да, – признаюсь я, вздыхая. – Еще в Академии чувствовала на экзаменах, поэтому неожиданные тесты…

Он с пониманием кивает. Есть такая штука в Академии: неожиданно виртуальность включается, чтобы оценить реакцию на экстренную ситуацию, а со мной такое никогда не проходило – я всегда чувствовала разницу, наверное, поэтому довольно быстро брала себя в руки. На самом деле это, полагаю, не очень честно, но я уверена: наши наставники о такой моей способности знали, ведь Старшие Братья всегда все знают, так что я никого не обманывала.

– Тогда спокойно ждем, – принимает решение Фанг, усаживаясь обратно. При этом он такое движение делает, как будто погладить хочет, но останавливает себя.

Интересно, как бы я отреагировала, если бы он меня погладил? Я задумываюсь над этим, пытаясь представить свою реакцию, но почему-то у меня не получается. И тут одновременно с исчезновением ощущения нереальности дверь отъезжает в сторону. Я едва успеваю сдержаться, чтобы не выстрелить, потому что вошедшего знаю.

– Сидите? – интересуется Хэн. – А я тут генератор виртуальности отключил. Правда, хорошие новости на этом заканчиваются.

– Это правильно, – кивает Фанг. – А плохие какие?

– Корабль пуст, – сообщает нам эксперт. – Летит непонятно куда, и вокруг, насколько я могу судить, никого.

– Интересно, – соглашается напарник, снова сделав жест, как будто погладить промеж ушек собирается. – Ну, пошли в рубку.

Он поднимается на ноги, перевешивая импульсник на грудь, я же беру автомат на ремень, тут только вспомнив о наладоннике. Складываю прибор, чтобы сунуть его в карман; похоже, он что-то там нашел, но сейчас не время. Я отдаю лидерство Фангу, явно лучше понимающему, что нужно делать, вставая рядом с ним. А он спокойно идет вперед, при этом я сразу же отмечаю, что коридоры отличаются от виденных совсем недавно – они старыми выглядят, просто очень старыми. Потеки чего-то непонятного, следы ржавчины, то есть все то, чего не может быть на звездолете. При этом ощущения неправильности и нереальности нет, значит, все нас окружающее – и есть самая реальная реальность. Интересно, согласна.

Пройдя совсем немного, утыкаемся в лестницу, выглядящую так, словно сейчас развалится, а Хэн в это время рассказывает свою историю. Когда его попытались «разобрать», он сразу понял, что тут что-то не так, потом забаррикадировался в машинном зале, оказавшемся… не вполне машинным, и не вполне залом.

– Декорации сплошные, – объясняет нам квазиживой. – И только в самом конце стоит кристалл такой, как на Церере-пять обнаружили, ну вот я его от злости и разбил, а под ним – пульт управления сопряженным пространством, как у Альеора на корабле. Так я его и отключил.

Альеор – контактное лицо наших очень сильно развитых технически и морально друзей. Сопряженными пространствами на его звездолете называется виртуальный тренировочный комплекс. Но раз здесь было нечто похожее на такой пульт, да еще и блокированное по методу одной вымершей расы…

Мало для выводов информации, объективно мало.

Надежда

Илая

Ефия в себя приходит с трудом, но тут много делает папа. Он нас держит в конечностях, каждую минуту показывая, что мы важны и нужны обе. Почему-то он не идет на работу, но при этом брикеты у нас есть. Папа просто сидит с нами, не позволяя Ефии падать в пучину своего горя, а я все больше понимаю: он принял ее своей. У нас просто волшебный папа, я даже и не представляла себе, что может быть именно так.

– Ты на работу не идешь? – интересуюсь я у Фаина.

– Три дня нам разрешили дома посидеть, – объясняет он, но почему – не очень понятно. – Положено так, ведь у Ефии мама умерла.

– И так всегда бывает? – удивленно спрашиваю я.

– Так всегда бывает, – кивает он, прижимая нас обеих к себе. – Мы не звери, маленькие мои, а когда умирают близкие, это больно.

Я обнимаю его, кажется, всеми конечностями, и Ефия делает то же самое. А затем он нас кормит, и мы вдвоем спать отправляемся. Во-первых, вдвоем теплее, это мы уже проверили, во-вторых, ей не так страшно. Скоро нам и в школу возвращаться, а мне кажется, будто из глубин Вселенной в нашу сторону смотрят чьи-то добрые глаза, но не видят. Мне очень хочется прикоснуться к тому, кто умеет так смотреть, но я понимаю: это невозможно. И закрываю усталые глаза.

Наверное, все дело в том, что я думала о звездах, потому что снятся мне они. Мне снятся совсем не черные корабли, а какие-то светлые, и в них я вижу абсолютно непохожих на нас существ. Они на химан похожи разве что, но химане особняком держатся, они во втором поселении, и живы ли, я и не знаю. Но вот те, кто в этих кораблях, они будто ищут что-то – или кого-то? Может быть… нас?

Я замечаю какие-то цилиндры, которые, наверное, не пускают к нам этих хороших – я чувствую же, что они хорошие, – отчего мне становится грустно и как-то очень плакательно. Кажется, спасение совсем близко, но что-то не пускает их к нам, а это означает – мы обречены. Наверное, от этой мысли картинка передо мной исчезает, чтобы появиться вновь, но вот теперь все просто в каком-то тумане. Очень странный туман закрывает звезды, но мне представляется, будто я куда-то лечу, правда, никак не могу прилететь.

Проснувшись, некоторое время лежу тихо, стараясь сестренку не разбудить, и пытаюсь понять, что именно могут значить те самые цилиндры, не пускающие к нам тех, кто готов нас спасти. Почему-то я абсолютно уверена в том, что незнакомые округлые звездолеты несут спасителей, а не убийц. Откуда у меня эта уверенность, я не понимаю, но доверяю себе, конечно. Правда, даже если дело в этом, они же все равно там остановлены и прийти не смогут…

Хотя, возможно, этот сон, как учительница говорит, игры голодного мозга, но мне так хочется, чтобы все оказалось правдой. Просто мечтаю, чтобы папа не умирал, чтобы было тепло и вдосталь еды. Я ради этого на все согласна, даже на боль, главное, чтобы мне, а не сестренке! Душа так просит сказки… Мы все устали от голода постоянного, от холода, умирающих… Иногда даже хочется попасть на черный корабль, но если они не убивают, а мучают, например, или едят по маленькому кусочку, то лучше, конечно, не попадать… Нужно подниматься.

– Доброе утро, сестренка, – тянется ко мне Ефия, поэтому некоторое время мы обнимаемся.

– Проснулись уже? – интересуется папа, сразу же заметив наши шевеления. – Вставайте, сейчас и завтрак будет.

И тут я вспоминаю: три дня, отведенные нам, закончились уже, поэтому сегодня опять в школу. Вспоминает об этом и Ефия, громко ойкнув, что придает нам обеим резвости. Кажется, когда засыпала, больше времени оставалось, но, честно говоря, не могу сейчас вспомнить. Одно совершенно ясно: Фаину пора на работу, а нам в школу. Еще раз очень сильно радуюсь факту того, что нет, как в древности, заданий на дом. Говорят, тогда еще и наказывали в школе до слез просто. Вот согласилась бы я, чтобы так наказывали, если бы взамен было тепло и еды в достатке?

Мне сейчас кажется, что да, но на самом деле – нет. Гордость – единственное, что у нас есть, если и ее не станет, то жить совсем незачем будет. А пока мы живем для того, чтобы наши внуки увидели спасителей из легенд. Я точно знаю, что однажды за нами смогут прилететь. Пробьются сквозь те цилиндры, что я видела, и совершенно точно спасут, чтобы Ефия жила, и Фаин тоже! Я знаю, это почти невозможно, но мне так хочется, просто не могу выразить, как именно…

– Девочки, брикеты я вам положил, – привычно сообщает нам папа, ставя уже две миски на стол. Каши как будто сегодня чуточку побольше, интересно почему?

– Быстро едим, – предлагает уже успокоившаяся сестренка.

Вот кажется мне, что день или даже два где-то потерялись, будто и не было их. Странное такое ощущение, но я о нем на всякий случай помолчу, кто знает, как такие откровения будут восприняты. Вдруг еще подумают, что я ненормальная? А ненормальных убивают, потому что неизвестно, что именно у них в голове. Поэтому буду молчать, чтобы не случилось чего-нибудь…

Быстро доедаем кашу – да мы с Ефией ее буквально всасываем – синхронно вылизываем миски и вскоре уже готовы. Мне кажется, папа на нас с тревогой посмотрел, но, может быть, только показалось мне это. Он уже и сам вполне одет. Взяв нас, как маленьких, за конечности, папа идет на улицу, в снежный темный мороз. Кажется, там темная ночь и совершенно ничего не видно, что нормально, в это время года так и должно быть.

Хрустит снег под ногами, разговаривать невозможно – лицо закрыто щитком, а не то задохнешься от злого ветра, бросающего в лицо ледяное стекло. Это, конечно, снег, но лицо изрезать может вполне свободно, так что идем мы молча. А ветер стремится сбить с ног, на душе внутренняя тоска после моего сна и непонимание – куда девался как минимум один день, а то и два?

Может так случиться, что подводит память, но этого не хотелось бы. Если память перестает работать, то переведут из школы на легкие работы, и не будет больше никакого будущего. Надо молчать, совершенно точно молчать надо. Вот с Ефией очень осторожно на эту тему поговорить, а больше ни с кем, потому что опасно очень. А папу заставлять грустить не следует, поэтому я так и решаю.

Вот и школа… Папа буквально заталкивает нас внутрь, потому что ветер против, а я чувствую мимолетный укол тоски и надежду увидеть его когда-нибудь еще. Откуда у меня такое настроение, мне совершенно непонятно, впрочем, не до настроения сейчас – впереди уроки.

Фаин

Девочки меня, можно сказать, напугали – целый день просидели в обнимку и ни на что не реагировали. Хотя я знаю, что переживание потери проходит именно так, для того эти дни и даются. Малышки мои впали в ступор обе и сутки почти в неподвижном состоянии находились. Надеюсь, Илая и Ефия выпавшего дня не испугаются. Ну а испугаются, я объясню им, что именно произошло.

Следов паники не вижу, значит, все в порядке. Кормлю их усиленным завтраком – вчера они же не ели ничего, просто замерли. Когда-то давно и я так же реагировал, а у Илаи это во второй раз, как бы сердце от такого не… Да и у Ефии тоже. Но собираются нормально, идут спокойно, значит, все в порядке. Теперь мне вдвойне осторожным быть надо – если со мной что-то случится, девочки могут не перенести. Значит, буду.

Я работаю в группе ученых. Здесь мы стараемся из разрозненных кусков, оставшихся от двух разбившихся буквально всмятку кораблей, создать что-то, что нам жить поможет. Иногда меня в помощь другим группам переводят, но основное мое место работы именно тут. И вот я захожу в нашу комнату, где уже начальник обретается. Мысль у меня в голове бродит интересная: системы связи. Во-первых, можно попытаться оживить реактор малого судна, который почти уцелел, только в настройках разобраться, а, во-вторых, вон то нагромождение блоков – это что-то связанное с системой связи.

– Как девочки? – интересуется Вилк, не поднимая на меня взгляда.

– Держатся друг за друга, – вздыхаю я, снимая чехол. – Что у нас нового?

– Ты был прав, – произносит начальник. – Зеленый блок действительно канализации принадлежал. У тебя, помнится, мысль какая-то была?

– Реактор малого корабля попробовать оживить, – объясняю я. – Если даже не выйдет его подключить к блоку школы, можно будет младшую туда перевести, они поместятся. Или больницу…

– Согласен, – кивает Вилк. – Можешь заниматься.

Это разрешение означает, что в план я со своей мыслью попадаю, но помощников не будет, то есть все сам. Сам значит сам. Малое судно почему-то не потрошили совсем, оно во дворе стоит, под навесом, поэтому снегом не занесено. А не потрошили его потому, что холодно очень. Вот мне сейчас чехол надеть нужно, взять инструмент простой и идти возиться. Если повезет – смогу сразу запустить, а если нет… Тогда надо будет пытаться выяснить, почему нет. Может так случиться, что меня опознают как ребенка, тогда без шансов. Простому роботу не докажешь, что взрослых нет, а детям холодно. Возможно, именно это и случилось?

Наверное, никто и не думал, что мы будем так долго выживать. Вот иногда кажется мне, это не катастрофа была, а просто выкинули нас, как что-то ненужное. Мысли у меня сегодня грустные, но я уже подхожу к борту маленького корабля, больше угадывая, как открыть вход. Залезать внутрь тяжело не только из-за холода и обледенения, но еще из-за того, что не рассчитаны коридоры на иллианина в чехле, судя по всему, но я справляюсь.

Коридоры непонятного цвета, но свет откуда-то проникает. Он очень тусклый, при этом я вижу, куда иду – сначала нужно в самый центр, где сам реактор стоит. Вряд ли его с разбитого пульта можно запустить, а вот в ручном режиме… Надо попробовать, но главное – не рисковать. Нельзя мне рисковать, у меня дети. И если со мной что-то случится, даже не представляю, что с девочками будет.

С трудом отжав в сторону сопротивляющуюся дверь, захожу в реакторный отсек, сразу же заметив непорядок: кабель вырван из гнезда. Или… Я подхожу ближе, ну да, точно – он не вырван, а вытащен. Интересно зачем? Осторожно взявшись за него верхними конечностями, в изолирующий материал одетыми, я пытаюсь вставить торчащий ворсинками кабель на место. Тут фигурное гнездо, не позволяющее неправильно воткнуть, поэтому не сразу, но у меня получается.

На первый взгляд, изменений нет, однако затем я слышу тихое гудение. Надо ли бежать? Или подождать? Решаю подождать, потому что гудение кажется мне неопасным, а свет медленно становится ярче. На стене напротив того места, где я стою, что-то ярко вспыхивает, привлекая мое внимание, а затем появляются буквы. Прямо на стене… «Работа реактора не нарушена, загрузка тридцать. Время работы…»

Это что, получается, реактор работал все это время? Просто кто-то выдернул из него кабель, который питает отопление, свет, другие органы корабля? Но зачем? Зачем? Ведь такое теплое помещение могло спасти десятки жизней! То, что помещение теплое, я уже потихоньку начинаю ощущать – медленно оживают отопители корабля, по стенке бежит струйка влаги, становится тяжелее дышать, а я двигаюсь на выход – надо начальнику сказать, и еще как-то больницу сюда перевести. Ведь рожденные в тепле малыши совершенно точно выживут, и роды перестанут быть лотереей.

Медленно двигаюсь на выход, что мне делать намного проще – свет уже довольно яркий, освещающий нежно-голубые стены. Что-то значит такой цвет, я знаю это, но что именно? Не помню сейчас совершенно. Решив все-таки дойти до рубки, вижу просто полностью разбитые панели, но как ее обесточить, я уже знаю, увидев ровно такой же, как в реакторной, кабель, воткнутый в стену. Выдернув его, замечаю, что искры, пробегающие по осколкам пульта, исчезают. Значит, все правильно сделано.

Выйдя из рубки, двигаюсь в сторону выхода, понимая, что именно к разъему рубки можно попытаться подключить выход нашей электрической сети. И если реактор работал все это время, то ему специальное топливо не нужно, оно у него, выходит, есть. Это очень важное, по-моему, открытие. Нужно обязательно рассказать Вилку, может быть, у начальника какие-нибудь идеи будут.

Проверив чехол, вылезаю наружу, обнаружив, что прошло уже довольно много времени, хоть это и странно, ничего вроде бы особо не делал. Зайдя в помещение, понимаю: до окончания школы еще час всего, поэтому только-только успею рассказать и пойду за девочками. Столько лет терпело, и еще немного потерпит, а дочки мои важнее всего.

– Ну что? – интересуется вышедший мне навстречу начальник.

– Работает, – коротко докладываю я главное. – Он все это время работал, и дополнительное топливо не нужно. Кто-то выдернул из реактора управляющие и подключение к борту, а вот зачем это было сделано…

– Чтобы мы и не думали восстановить… – как будто самому себе говорит Вилк. – Спасибо, Фаин, от души спасибо!

– Да я что… – эта благодарность меня почему-то смущает.

Получив брикет, я быстро сдаю работу, скороговоркой рассказав, что там внутри и где, а после уже спешу к школе. Не дай Звезда, испугаются дочки мои, им точно этого не нужно. Поэтому я и тороплюсь.

Загадки

Фанг

Новостей у нас две, и характеризуются обе только на традиционном флотском наречии. Во-первых, звездолет пуст, во-вторых, мы находимся в субпространстве, и, на мой взгляд, это враждебный акт. То есть ситуация никому понравиться не может. Как будто этого мало – сам корабль небольшой, даже очень, зачем ему при таких размерах двигатель субпространства – неясно. Сейчас мы находимся в очень примитивной рубке, что-то мне напоминающей. Ира внимательно рассматривает данные у себя на наладоннике, я разбираюсь с не имеющими смысла указателями.

– У кхраагов цвет опасности – зеленый, – напоминает она мне, на что я благодарно киваю.

Сама рубка выглядит очень старой, имеет остекление, а не экраны, стены ее желтого цвета, вполне обычного именно для кхраагов. Можно логически предположить, что вон тот зеленый рычаг – либо торможение, либо выход в Пространство. С одной стороны, конечно, интересно, куда нас несет, а с другой – у меня Ира, и рисковать ею я не согласен. Кстати, возможно, еще и поэтому пары так формируют – чтобы не рисковали зазря.

Поворачиваю до упора рукоятку, идентифицированную как управляющую, а Хэн в это время внимательно рассматривает вырванный им из какого-то блока пук проводов. Ириша явно шокирована, уши ее показывают настроение совершенно безрадостное. Поэтому я резко опускаю до конца зеленую рукоятку, а сам поворачиваюсь к напарнице, чтобы успокоить.

– Все в порядке, Ира, – мягко произношу я. – Мы выкрутимся.

– Точно внешнее управление, – задумчиво произносит наш эксперт. – При этом мы для них, похоже, исчезли. Вот этот кабель – обратная связь.

– Я верю, – тяжело вздыхает Ира, подавшись вперед, отчего я ее почти рефлекторно приобнимаю, не чувствуя ожидаемой реакции. – Спасибо… – тихо произносит она.

Это очень симптоматично – она себя в безопасности здесь не чувствует, впрочем, оно и понятно. Мы на утлом суденышке Звезды знают где… Кстати, у меня получилось? Повернув голову, наблюдаю статичные звезды. Значит, субпространство мы покинули. Но вот найденное Хэном означает, что корабельного разума тут нет, а корабль каким-то образом управлялся удаленно, причем даже в субпространстве.

– Хэн, связь поищи, пожалуйста, – прошу я коллегу-квазиживого, а сам оглядываюсь, пытаясь понять, куда усадить Иру.

Так вот, вторая проблема – еда и питье. Кое-что у нас есть в неприкосновенном запасе, но это именно что «кое-что», и надолго Ире не хватит. Квазиживые могут и обойтись. Для нас это не слишком, конечно, хорошо, но тут вариантов просто нет.

– Давай попробуем определиться, где мы? – предлагаю я Ире, и вот от этого предложения у моей хорошей ушки становятся прямо, то есть она себя в руки берет, забыв грустить.

– Давай! – улыбается, разглядывая представшую перед нами звездную картину.

– Связи тут нет, – информирует меня Хэн. – Но мы можем использовать то, чем управляли, для настройки чего-то короткого… Хотя как передать координаты таким способом…

– Есть древний способ, – отвечаю я ему, про себя благодаря наставника за науку.

Именно Илья рекомендовал читать старые книги, и вот прочитанное заставляет меня сейчас надеяться. В древности кроме официальных систем связи существовали любительские. Люди связывались посредством древнейшего метода, называвшегося тогда «радиосвязь», и обменивались пакетами данных. Там были, насколько я помню, только цифры, но хоть что-то мы передать должны суметь. Хоть древнейший «SOS»… Надеюсь, коллега что-то придумает, а пока я поворачиваюсь обратно к Ире, чтобы помочь ей с ориентацией в пространстве.

Вот кажется мне, что погладить ее сейчас будет правильным, но жест этот, насколько мне известно, довольно интимный, поэтому пока не буду идти у себя на поводу. Все-таки, где мы оказались? Где наш основной звездолет? Что вообще происходит? Панику, впрочем, я у себя просто отключаю, еще раз вглядываясь в звездную картину, отражающуюся в остеклении.

– Странно, – сообщает мне Ира. – Не должно быть такой картины… мы недалеко от Форпоста, смотри!

Она подкладывает мне буквально под нос свой наладонник, показывая и звездную картину, и локацию, по ее мнению. При этом вокруг не видно никого, а так просто не бывает – выходит, мы никуда не летели? Навигационные маяки в этом секторе должны быть, да и наше появление было бы засечено. Значит, надо наладить связь, другого варианта нет. Но вот визуально я не обнаруживаю наших кораблей, хотя должен бы…

– Хэн, попробуй на навигационный маяк выйти, – прошу я эксперта, только молча при этом кивнувшего, а мне в голову приходит мысль.

Коммуникатор у меня на руке – это тоже станция связи, и, по идее, его можно подключить к внешней антенне. Нужно подумать, как именно. Но ситуация, конечно, очень странная и сложная – при этом… Стоп! Ириша умеет виртуальность чувствовать! Насколько я знаю, ни у кого больше такого дара нет. Неужели она первая? Тогда наши могут и не знать…

– Ира, подумай, пожалуйста, – обращаюсь я к ней. – Нет ли у тебя ощущения симуляции сейчас?

– И да, и нет, – вздыхает она. – Не могу понять, что происходит.

– То есть вероятность имеется… – киваю я. – Присядь в кресло, – только сейчас заметив, что она стоит, предлагаю ей. – В ногах правды нет.

– Спасибо, – кивает напарница, усаживаясь, но при этом она что-то ищет в наладоннике.

Итак, визуально я наших кораблей не наблюдаю… Хотя, возможно, мы в другую сторону смотрим? Тогда надо развернуть нос, а как это сделать? Я оглядываю пульт, и тут Ира просто молча сует мне свой наладонник, а там… На экране – ровно такой же пульт, которым оперируют когтистые руки кхраага. Насколько я понимаю, это чья-то мнемограмма?

– Чье это? – интересуюсь я.

– Д’Бола, – коротко отвечает она, даря мне понимание.

Запись Сашки Синицына была разбита на два этапа – момент, когда он оказался уже в этом пространстве измененным, и вся история кхраага Д’Бола. Именно поэтому Ира называет его «старое» имя, указывая заодно и на период. Я же смотрю в наладонник, повторяя движения – поворот носа с помощью двигателей ориентации, активация связи, пульт которой мертв… Но на самом деле мне нужна картина вокруг. Вот я разворачиваю наш звездолет, разворачиваю и буквально замираю.

Занимая чуть ли не половину области зрения, в пространстве совсем рядом с нами висит вполне обычный навигационный маяк.

Ирина Мясникова

Ощущение симуляции то пропадает, то появляется, и как это возможно, я понять не могу. Внимательно разглядывая навигационный маяк, висящий так близко, что можно рассмотреть нанесенные на нем обозначения, я замечаю некоторую несуразность – код на его боку. У каждого маяка есть уникальный код, указывающий на систему его местонахождения, режим «пульсации», ну и некоторые технические детали. Так вот… О чем это я?

– Фанг, посмотри код системы буя, – показываю я пальцем на маяк, вращающийся перед нами. – Мне кажется, он совсем не отсюда.

– Минутку, – напарник безропотно вводит цифры, сразу же явственно удивляясь. Значит, я права.

Теперь весь вопрос в том, висит ли в пространстве ложный буй – а это с ходу три единицы – или же мы находимся в виртуальности. Главное, правильно оценить ситуацию, но так как нас поместили в виртуальность без согласия и предупреждения, то это однозначно враждебный акт. Мы щитоносцы и должны быть, разумеется, готовы ко всему, только вот в чем дело: случившееся можно считать нападением, а нападение на щитоносца есть нападение на Человечество, и у нас сейчас, на самом деле, три нуля.

– Буй принадлежит системе дельта Волопаса, – сообщает мне напарник, становясь уже очень серьезным. – Это совершенно точно не Форпост.

– Значит, у нас выбор между тремя нулями и тремя единицами, – понимаю я, при этом осознавая, что связи у нас нет и сообщить о своем открытии мы не сможем.

– А пушки у него были? – себе под нос бубнит Фанг, что-то рассматривая на наладоннике. – Ага…

Мне как-то тоскливо внутри, очень хочется домой, к маме и папе, и совсем не хочется уже этих загадок, ведь происходящего я не понимаю. А вот напарник… Он прав на самом деле – исчезнет сигнал одного маяка, три единицы объявят просто на всякий случай. Хэн куда-то запропастился, я его не вижу… Мог ли он покинуть рубку? Думаю, мог, ведь он ищет, как связь настроить…

– Пушка у нас есть, – сообщает мне напарник, подкручивая что-то на консоли управления, а затем вдавливая ярко-желтую кнопку.

Все вокруг вздрагивает, затем содрогается, а навигационный буй просто исчезает. Такого оружия у кхраагов точно не было, да и у нас тоже. Значит, буй был иллюзией? Я чувствую головокружение, в глазах резко темнеет, и я падаю на… Кажется, в реку какую-то черную падаю, исчезая из мира. Неужели так выглядит смерть?

– Просыпаемся, – слышу человеческий, но незнакомый голос через бесконечно-долгое мгновение. – Спокойно открываем глаза, уже все хорошо.

– Фанг? – спрашиваю я, лишь затем сделав то, о чем просят.

Вокруг светлая зелень привычного медицинского отсека, ощущения виртуальности нет. Что случилось? Нас спасли? Где тогда мой напарник? Где он? Я чувствую волну поднимающейся паники.

– Здесь он, сейчас тоже включится, – голос корабельного Вэйгу ни к кем не перепутать. – Придете в себя и расскажете, что с вами приключилось.

– У нас, кажется, три единицы, – не очень уверенно сообщаю я. – Потому что мы были в очень странной вложенной виртуальности… Или же сейчас очередная виртуальность.

– Три единицы командиру от первой группы передано, – уведомляет меня Вэйгу. – Пациенты медленно приходят в себя.

– Значит, у них тоже было… – произносит тот первый голос. – Надо разбираться.

Похоже, на этот раз мы оказались среди своих. Так и с ума сойти можно. Оглянувшись, я вижу офицера с эмблемами медика, хотя у нас вроде бы не было никого из живых среди медиков. Считается, что Вэйгу с большинством проблем может сам справиться. Что же произошло?

– В момент выхода к форпосту, – рассказывает незнакомый медик, пока я одеваюсь, – вы ушли со связи. «Леонов» не ответил ни на стандартный запрос, ни на ручной. Патрульный дал три единицы.

– То есть вы с патрульного? – удивляюсь я, но он качает головой.

– Мы с «Марса», котенок, – вздыхает врач. – Сейчас получишь своего квазиживого и пойдешь рассказывать, что это было. Учитывая, что кроме вас сейчас в сознании только Самоцветов…

О да, я понимаю. Получается, все остальные видели веселые картинки, аналогичные нашим. При этом, похоже, неизвестное «приключение» коснулось и квазиживого разума звездолета, а это очень, очень опасно. И для навигации, и для всего остального… Так что здесь у нас, скорее всего, полфлота собралось. Надо же, на запросы не отвечали…

– Может быть, мнемограф проще? – интересуюсь я.

– Это уже, – вздыхает незнакомый пока еще медик. – Только там такая каша, что нужны ваши пояснения.

– Вот так вот даже? – поражаюсь я, и в этот момент меня обнимают знакомые руки.

Несмотря на то, что мы только напарники, я узнаю Фанга, даже не увидев еще. Он совсем не так, как родители, обнимает – бережно, и будто боится моей реакции, а мне его прикосновение дарит некое ощущение стабильности, отчего кажется, что все плохое закончилось. Я выдыхаю уже спокойнее, сама даже этому удивляясь. Но сейчас не время для терзаний – надо понять, что случилось с нами и с кораблем.

– Давайте я расскажу, что помню, – неожиданно для самой себя предлагаю я. – Затем Фанг дополнит, а потом мнемограмму посмотрим. И как только соберем пакет, докладывать пойдем.

– Имеет смысл, – кивает медик и, будто спохватившись, добавляет: – Меня Алексей зовут. Капитан-лейтенант медслужбы Васнецов.

– То есть «Панакея» тоже здесь, – делает вывод Фанг. – Интересно.

– Три единицы все-таки, – извиняющимся тоном произносит Алексей, провожая меня к небольшому круглому столу.

– Стоп. Прежде чем мы начнем, объективно что вы видели? – интересуется напарник, заставляя меня на него оглянуться: он о чем-то, судя по выражению лица, напряженно думает.

– Объективно… – военный медик на мгновение задумывается. – Лежащие в коридорах живые и квазиживые без сознания, корабельный разум в аварийном режиме, и… и все.

Аварийный режим – это очень серьезно. Означает он фактическое отключение основного разума, а всё жизнеобеспечение в таком случае на автомате. То есть на довольно древнем вычислителе, разума не имеющем, а ведет его жесткая программа. И вот случаев, чтобы полный контроль лег на вычислитель вместо бортового разума, доселе не было. Наличие аварийного протокола – просто инструкция перестраховки. Вот, выходит, она нам спасла жизнь, эта инструкция, а те, кто сотворил с нами подобное, однозначно враждебно себя повели. По крайней мере, мне сейчас так кажется…

Сказка

Илая

Завтра у нас выходной день, поэтому сегодня все заканчивают пораньше. На улице еще светло, а встретившие нас родители – ведь мы все равно считаем старших папами и мамами – внимательно проверяют кожухи. Папа смотрит, чтобы Ефия была застегнута полностью, хотя мы уже проверились, а потом и мной занимается. Изменение семьи никого не тронуло – так бывает. Мы уже привыкли к смертям, к тому, что каждый день может быть последним, поэтому никто не удивился даже.

– Как прошел день? – интересуется папа у нас обеих. Вокруг эхом звучат голоса других старших.

– Все хорошо, папа, – отвечает Ефия. – Илая «отлично» получила, а я только «хорошо».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.