Илья Петрухин
Никогда не рассветает в Приуралье

Пролог: Дело Синего Кита

Он помнил каждый звук того вечера с болезненной, почти мистической ясностью, словно кто-то выжег его раскаленным клеймом на холсте памяти. Дождь. Не тот ласковый, шепчущий уфимский дождик, под который так сладко засыпать, а яростный, исступленный ливень, барабанивший по лобовому стеклу его казенной «Лады-Приоры», словно требуя немедленной исповеди. Дворники, надрываясь, размазывали по стеклу свет фонарей, превращая их в мерцающие нимбы, а капли врезались в металл с коротким, надрывным стуком, будто пытались взломать его мысли, добраться до клубка ледяного ужаса, сковавшего его нутро.

В салоне стоял запах мокрого асфальта, приторной «морской свежести» дешевого освежителя, давно превратившейся в едкую химическую вонь, и страха. Густого, металлического, до боли знакомого запаха человеческого страха. Он исходил от семнадцатилетней Арины Зайцевой, съежившейся на пассажирском сиденье, утонувшей в его потертой кожаной куртке. Куртка казалась непомерно большой, и девушка, поджав под себя ноги, казалась маленькой испуганной птичкой. Она не плакала, но ее била дрожь. Мелкая, судорожная дрожь пробегала по всему телу, словно волны ледяного моря, не от холода – от осознания того, что мост сожжен, пути назад нет.

«Они знают, что я к вам пошла», – прошептала она, и ее голос сорвался, превратившись в хриплое, чужое подобие. Она сглотнула несуществующие слезы, судорожно сжимая коленки побелевшими пальцами. – «Он сказал… он сказал, что у него везде глаза».

«Он» – это был Артур Валеев. Харизматичный, лощеный, тридцатилетний лидер молодежного клуба «Горизонт», гнездившегося в отреставрированном старинном особняке в самом сердце Уфы. Формально – центр личностного роста, творческие мастерские и психологические тренинги для подростков. Неформально – тщательно замаскированная, жестко иерархичная секта, в чьих темных углах обретался самый настоящий, старомодный и оттого еще более жуткий дьявол. Ильдар Гарифуллин, тогда еще майор Следственного комитета, не просто занимался этим делом – он жил им, дышал им, чувствовал его пульс. Он потратил месяц, выстраивая хрупкую, сложную конструкцию, шаг за шагом пробираясь к запуганным подросткам, собирая по крохам улики, нащупывая тонкие нити правды. Арина была его главной надеждой, его звездным свидетелем. Она не просто вращалась в орбите «Горизонта» – она была одной из приближенных, «избранных». Она видела все. Видела, как Валеев, с его гипнотическим, бархатным голосом и пронзительным взглядом, методично, словно опытный кукловод, толкнул в пропасть ее лучшую подругу, Лену Соколову. Как он заманивал новых адептов в свои сети, выбирая самых уязвимых, самых одиноких, самых отчаявшихся. Как ломал их волю, внушая чувство вины, ничтожности и предлагая единственное спасение – «освобождение» в жутком ритуале, который он называл манящим «Взлетом Кита».

Ильдар поймал ее бледное, искаженное страхом отражение в зеркале заднего вида. Глаза, расширенные от ужаса, казались бездонными, черными колодцами.

«Ничего не бойся, Арина, – сказал он, и его собственный голос прозвучал для него странно спокойно, обманчиво уверенно. Он пытался убедить не только ее, но и самого себя. – Ты под защитой. Завтра утром этих показаний будет достаточно для задержания. Он окажется за решеткой. Все это кончится».

Это была его первая, роковая и, как он впоследствии понял, последняя ошибка. Ошибка веры. Веры в непогрешимость системы, которой он отдал лучшие годы. Веры в то, что закон – надежный щит, а не неподъемная гиря на ногах. Веры в то, что он способен кого-то защитить.

Он отвез ее на заброшенную дачу на самой окраине города, в прогнивший дачный кооператив «Химик», где время остановилось лет десять назад. Это место использовали в качестве временного убежища для особо ценных свидетелей. Унылый, покосившийся домик с выбитыми стеклами, заколоченными досками, с прогнившим полом и удушливым запахом плесени. Но тогда, в том кошмарном сумраке, он казался ему неприступной крепостью. Его напарник, Марат Сафин, его друг, с которым они не раз смотрели в лицо опасности, должен был сменить его через три часа. Ильдар лично обошел дом, досконально проверил все комнаты, заглянул в пыльный, сырой подвал, где пахло затхлой землей и ржавчиной. Казалось, все чисто.

«Продержись до утра, – сказал он Арине, уже стоя на пороге ветхого дома. Она смотрела на него, и в ее взгляде была такая бездонная, детская надежда, что у него сжалось сердце. – Марат будет здесь в полночь. А пока…» Он достал из кармана свой старенький, кнопочный телефон. «Возьми. Там один номер. Мой. Позвони, если что. Любое «что». Понимаешь?»

Она кивнула, вцепившись в телефон, как в спасительный талисман. Он еще раз окидывал взглядом унылую комнату, задержал взгляд на хрупкой, скованной напряжением фигурке, и вышел, захлопнув за собой скрипучую дверь. Звук щелкнувшего замка прозвучал как зловещий приговор.

Он уехал, чтобы в своем кабинете, заваленном папками и отчетами, под безжалостным светом люминесцентной лампы, завершить подготовку документов для санкции на арест Артура Валеева. У него были свидетельские показания, косвенные улики, видеозапись, сделанная скрытой камерой, где Валеев проводил один из своих зловещих «медитативных сеансов», балансирующих на грани гипноза. Он чувствовал адреналин, приятную усталость охотника, стоящего у порога клетки со своей жертвой. Он был уверен в себе. Он был уверен в завтрашнем дне.

А через четыре часа, когда он уже заканчивал составлять постановление, раздался звонок служебного телефона. Дежурный. Его голос был ровным, бесцветным, лишенным каких-либо эмоций, словно скрежет металла.

«Гарифуллин. Срочный выезд. Кооператив «Химик», дача 17Б. Труп. Девочка. Твое дело».

Он не помнил, как добрался до места. Память стерла все: дорогу, светофоры, встречные машины. В голове пульсировала только одна картина: Арина, закутанная в его куртку, и ее шепот, полный отчаяния: «Он сказал, что у него везде глаза». Следующим четким воспоминанием была желтая пластиковая лента, трепещущая на пронизывающем ветру, ослепительные фары оперативных машин, выхватывающие из темноты уродливый силуэт дачи. И Марат. Марат стоял в стороне, курил, и его лицо было непроницаемой каменной маской. Он избегал смотреть Ильдару в глаза.

И потом – тело. Он спустился в подвал, куда его проводил участковый. Воздух был спертым, холодным и влажным. И в дрожащем свете фонаря он увидел Ее. Арина висела на толстой, проржавевшей трубе под потолком. На шее – петля из грубой бечевки. Ноги в потрепанных кедах почти касались грязного пола. Ее лицо было мертвенно-бледным, тронутым синевой, рот слегка приоткрыт в безмолвном крике. А внизу, испачканная землей и грязью, валялась его, Ильдарова, кожаная куртка. Ее кто-то бросил, отшвырнул, и она лежала рукавами в стороны, словно распластанная черная птица. Рядом с ней, на покосившемся ящике, лежала предсмертная записка. Распечатанная на принтере, безликая, как сухой официальный документ. Короткий текст о том, что она не вынесла грызений совести за предательство Учителя, что ее душа жаждет освобождения, что она улетает, как кит, в океан вечности. Чушь. Бред. Бессмысленный набор слов, призванный убедить в правдивости этой отвратительной лжи.

Ильдар не поверил. Ни на секунду. Его мозг, натренированный годами работы, вопил: «Подстава! Убийство!» Пока судмедэксперты и криминалисты хладнокровно выполняли свою чудовищную работу, он, не в силах больше смотреть на это кощунство, поднялся наверх, в ту самую комнату, где оставил ее. Комната была пуста. Пыль, паутина, запустение. И тут его взгляд зацепился за половицу у стены. Она лежала чуть неровно, один край был приподнят. Он присел на корточки, отодвинул ее. И там, в пыльном, темном пространстве, лежал дешевый китайский телефон-раскладушка. Тот самый, что он ей оставил. Он включил его дрожащими пальцами. Батарея была почти на нуле. В памяти был только один-единственный контакт – его номер. И одно-единственное непрочитанное сообщение, отправленное за час до его приезда, в 22:47. Три слова, нацарапанные дрожащей, отчаявшейся рукой:

«ОН ЗДЕСЬ. ПОМОГИ».

Вот он, крик души. Вот он, миг истины. Но системе было плевать на эту истину. Дело было стремительно вырвано из его рук. Подключились «старшие товарищи» из прокуратуры. Оперативно нашли «неопровержимые доказательства» ее психической нестабильности. В деле появилось заключение некоего врача-психиатра, который, как потом выяснилось, вел частную практику и был тесно связан с семьей Валеевых. Лекарства, которые якобы принимала Арина, выдержки из дневника, искаженные и вырванные из контекста. Давление нарастало с каждой минутой. Начальник вызвал его к себе и, отводя взгляд, устало сказал: «Закрывай, Гарифуллин. Не порти статистику. Не создавай панику. Девочка – наркоманка с суицидальными наклонностями, сама наложила на себя руки. Ты просто недосмотрел. Не твоя вина».

Марат, в те редкие минуты, когда они оставались наедине, пытался вразумить его, умолял: «Ильдар, брось это. Систему не сломаешь. Она как болото – чем больше будешь сопротивляться, тем быстрее тебя засосет. Мы все в одной лодке. У меня семья, у тебя… у тебя тоже есть, о ком подумать. Отступи».

Но Ильдар не мог отступить. Он видел полные ужаса глаза Арины. Он чувствовал давящую тяжесть того телефона в своем кармане. Он попытался пойти другим путем. Тихо, стараясь не привлекать внимания, он вышел на журналистку из небольшого, но независимого интернет-издания. Передал ей анонимно копии некоторых документов, рассказал о вопиющих нестыковках. А на следующее утро его вызвали к тому самому начальнику. Его лицо было холодным, как лезвие ножа. На столе лежала тонкая серая папка. Он молча открыл ее и повернул к Ильдару.

Фотографии. Его девятилетняя дочь, Карина, шла в школу, держась за руку своей старенькой бабушки. Она улыбалась, на ней был яркий розовый ранец. Следующий снимок – его бывшая жена, выходящая из супермаркета у метро, нагруженная пакетами с продуктами. Кадры были сделаны скрытой камерой, крупным планом. Четко, профессионально, безжалостно.

«У тебя есть выбор, Гарифуллин, – начальник говорил тихо, почти отечески приторно, но взгляд его оставался колючим, как осколки льда. – Или ты сегодня же пишешь заявление об увольнении по собственному желанию. Сохраняешь лицо, здоровье, а главное – ограждаешь от потрясений свою семью. Или… – он угрожающе ткнул пальцем в фотографию дочери, – дело «Синего кита» сменит окраску и официально превратится в дело о коррупции майора Гарифуллина. О том, как ты вымогал у Валеева непомерную сумму, играя в предсказателя уголовных кар. А получив отказ, в исступлении ворвался на дачу к свидетельнице, надругался над ней, а затем, запачкав руки кровью, инсценировал ее самоубийство. Доказательства, уверяю, возникнут из ниоткуда. И ты сгниешь в казенных стенах долгих пятнадцать лет. А твоя дочь будет знать, что ее отец – растлитель и убийца».

В тот миг что-то внутри Ильдара надломилось. Не с грохотом обвала, а с тихим, похожим на хруст подтаявшей льдинки, предательским щелчком. Перед глазами возникла не удушливая атмосфера кабинета, не хищное лицо начальника, а та самая, оборвавшая жизнь петля на трубе. И он ощутил себя таким же беспомощным, как и Арина. Система, которой он служил верой и правдой, которую считал своим неприступным бастионом, оказалась гигантским, бездушным механизмом, готовым перемолоть в труху отдельного человека ради сохранения своей безупречной работы.

Он, не говоря ни слова, взял ручку. Подписал прошение об отставке. Молча покинул обитель власти, прошел по длинному, до боли знакомому коридору, спустился по лестнице и вышел на озябшую улицу. В руках лишь потертый кейс, хранящий жалкие остатки личных вещей. Все остальное – вера, принципы, карьера – осталось там, в том кабинете, разбитое на тысячи осколков.

Он помнил каждый звук того вечера с болезненной, почти мистической ясностью, словно кто-то выжег его раскаленным клеймом на холсте памяти. Дождь. Не тот ласковый, шепчущий уфимский дождик, под который так сладко засыпать, а яростный, исступленный ливень, барабанивший по лобовому стеклу его казенной «Лады-Приоры», словно требуя немедленной исповеди. Дворники, надрываясь, размазывали по стеклу свет фонарей, превращая их в мерцающие нимбы, а капли врезались в металл с коротким, надрывным стуком, будто пытались взломать его мысли, добраться до клубка ледяного ужаса, сковавшего его нутро.

В салоне стоял запах мокрого асфальта, приторной «морской свежести» дешевого освежителя, давно превратившейся в едкую химическую вонь, и страха. Густого, металлического, до боли знакомого запаха человеческого страха. Он исходил от семнадцатилетней Арины Зайцевой, съежившейся на пассажирском сиденье, утонувшей в его потертой кожаной куртке. Куртка казалась непомерно большой, и девушка, поджав под себя ноги, казалась маленькой испуганной птичкой. Она не плакала, но ее била дрожь. Мелкая, судорожная дрожь пробегала по всему телу, словно волны ледяного моря, не от холода – от осознания того, что мост сожжен, пути назад нет.

«Они знают, что я к вам пошла», – прошептала она, и ее голос сорвался, превратившись в хриплое, чужое подобие. Она сглотнула несуществующие слезы, судорожно сжимая коленки побелевшими пальцами. – «Он сказал… он сказал, что у него везде глаза».

«Он» – это был Артур Валеев. Харизматичный, лощеный, тридцатилетний лидер молодежного клуба «Горизонт», гнездившегося в отреставрированном старинном особняке в самом сердце Уфы. Формально – центр личностного роста, творческие мастерские и психологические тренинги для подростков. Неформально – тщательно замаскированная, жестко иерархичная секта, в чьих темных углах обретался самый настоящий, старомодный и оттого еще более жуткий дьявол. Ильдар Гарифуллин, тогда еще майор Следственного комитета, не просто занимался этим делом – он жил им, дышал им, чувствовал его пульс. Он потратил месяц, выстраивая хрупкую, сложную конструкцию, шаг за шагом пробираясь к запуганным подросткам, собирая по крохам улики, нащупывая тонкие нити правды. Арина была его главной надеждой, его звездным свидетелем. Она не просто вращалась в орбите «Горизонта» – она была одной из приближенных, «избранных». Она видела все. Видела, как Валеев, с его гипнотическим, бархатным голосом и пронзительным взглядом, методично, словно опытный кукловод, толкнул в пропасть ее лучшую подругу, Лену Соколову. Как он заманивал новых адептов в свои сети, выбирая самых уязвимых, самых одиноких, самых отчаявшихся. Как ломал их волю, внушая чувство вины, ничтожности и предлагая единственное спасение – «освобождение» в жутком ритуале, который он называл манящим «Взлетом Кита».

Ильдар поймал ее бледное, искаженное страхом отражение в зеркале заднего вида. Глаза, расширенные от ужаса, казались бездонными, черными колодцами.

«Ничего не бойся, Арина, – сказал он, и его собственный голос прозвучал для него странно спокойно, обманчиво уверенно. Он пытался убедить не только ее, но и самого себя. – Ты под защитой. Завтра утром этих показаний будет достаточно для задержания. Он окажется за решеткой. Все это кончится».

Это была его первая, роковая и, как он впоследствии понял, последняя ошибка. Ошибка веры. Веры в непогрешимость системы, которой он отдал лучшие годы. Веры в то, что закон – надежный щит, а не неподъемная гиря на ногах. Веры в то, что он способен кого-то защитить.

Он отвез ее на заброшенную дачу на самой окраине города, в прогнивший дачный кооператив «Химик», где время остановилось лет десять назад. Это место использовали в качестве временного убежища для особо ценных свидетелей. Унылый, покосившийся домик с выбитыми стеклами, заколоченными досками, с прогнившим полом и удушливым запахом плесени. Но тогда, в том кошмарном сумраке, он казался ему неприступной крепостью. Его напарник, Марат Сафин, его друг, с которым они не раз смотрели в лицо опасности, должен был сменить его через три часа. Ильдар лично обошел дом, досконально проверил все комнаты, заглянул в пыльный, сырой подвал, где пахло затхлой землей и ржавчиной. Казалось, все чисто.

«Продержись до утра, – сказал он Арине, уже стоя на пороге ветхого дома. Она смотрела на него, и в ее взгляде была такая бездонная, детская надежда, что у него сжалось сердце. – Марат будет здесь в полночь. А пока…» Он достал из кармана свой старенький, кнопочный телефон. «Возьми. Там один номер. Мой. Позвони, если что. Любое «что». Понимаешь?»

Она кивнула, вцепившись в телефон, как в спасительный талисман. Он еще раз окидывал взглядом унылую комнату, задержал взгляд на хрупкой, скованной напряжением фигурке, и вышел, захлопнув за собой скрипучую дверь. Звук щелкнувшего замка прозвучал как зловещий приговор.

Он уехал, чтобы в своем кабинете, заваленном папками и отчетами, под безжалостным светом люминесцентной лампы, завершить подготовку документов для санкции на арест Артура Валеева. У него были свидетельские показания, косвенные улики, видеозапись, сделанная скрытой камерой, где Валеев проводил один из своих зловещих «медитативных сеансов», балансирующих на грани гипноза. Он чувствовал адреналин, приятную усталость охотника, стоящего у порога клетки со своей жертвой. Он был уверен в себе. Он был уверен в завтрашнем дне.

А через четыре часа, когда он уже заканчивал составлять постановление, раздался звонок служебного телефона. Дежурный. Его голос был ровным, бесцветным, лишенным каких-либо эмоций, словно скрежет металла.

«Гарифуллин. Срочный выезд. Кооператив «Химик», дача 17Б. Труп. Девочка. Твое дело».

Он не помнил, как добрался до места. Память стерла все: дорогу, светофоры, встречные машины. В голове пульсировала только одна картина: Арина, закутанная в его куртку, и ее шепот, полный отчаяния: «Он сказал, что у него везде глаза». Следующим четким воспоминанием была желтая пластиковая лента, трепещущая на пронизывающем ветру, ослепительные фары оперативных машин, выхватывающие из темноты уродливый силуэт дачи. И Марат. Марат стоял в стороне, курил, и его лицо было непроницаемой каменной маской. Он избегал смотреть Ильдару в глаза.

И потом – тело. Он спустился в подвал, куда его проводил участковый. Воздух был спертым, холодным и влажным. И в дрожащем свете фонаря он увидел Ее. Арина висела на толстой, проржавевшей трубе под потолком. На шее – петля из грубой бечевки. Ноги в потрепанных кедах почти касались грязного пола. Ее лицо было мертвенно-бледным, тронутым синевой, рот слегка приоткрыт в безмолвном крике. А внизу, испачканная землей и грязью, валялась его, Ильдарова, кожаная куртка. Ее кто-то бросил, отшвырнул, и она лежала рукавами в стороны, словно распластанная черная птица. Рядом с ней, на покосившемся ящике, лежала предсмертная записка. Распечатанная на принтере, безликая, как сухой официальный документ. Короткий текст о том, что она не вынесла грызений совести за предательство Учителя, что ее душа жаждет освобождения, что она улетает, как кит, в океан вечности. Чушь. Бред. Бессмысленный набор слов, призванный убедить в правдивости этой отвратительной лжи.

Ильдар не поверил. Ни на секунду. Его мозг, натренированный годами работы, вопил: «Подстава! Убийство!» Пока судмедэксперты и криминалисты хладнокровно выполняли свою чудовищную работу, он, не в силах больше смотреть на это кощунство, поднялся наверх, в ту самую комнату, где оставил ее. Комната была пуста. Пыль, паутина, запустение. И тут его взгляд зацепился за половицу у стены. Она лежала чуть неровно, один край был приподнят. Он присел на корточки, отодвинул ее. И там, в пыльном, темном пространстве, лежал дешевый китайский телефон-раскладушка. Тот самый, что он ей оставил. Он включил его дрожащими пальцами. Батарея была почти на нуле. В памяти был только один-единственный контакт – его номер. И одно-единственное непрочитанное сообщение, отправленное за час до его приезда, в 22:47. Три слова, нацарапанные дрожащей, отчаявшейся рукой:

«ОН ЗДЕСЬ. ПОМОГИ».

Вот он, крик души. Вот он, миг истины. Но системе было плевать на эту истину. Дело было стремительно вырвано из его рук. Подключились «старшие товарищи» из прокуратуры. Оперативно нашли «неопровержимые доказательства» ее психической нестабильности. В деле появилось заключение некоего врача-психиатра, который, как потом выяснилось, вел частную практику и был тесно связан с семьей Валеевых. Лекарства, которые якобы принимала Арина, выдержки из дневника, искаженные и вырванные из контекста. Давление нарастало с каждой минутой. Начальник вызвал его к себе и, отводя взгляд, устало сказал: «Закрывай, Гарифуллин. Не порти статистику. Не создавай панику. Девочка – наркоманка с суицидальными наклонностями, сама наложила на себя руки. Ты просто недосмотрел. Не твоя вина».

Марат, в те редкие минуты, когда они оставались наедине, пытался вразумить его, умолял: «Ильдар, брось это. Систему не сломаешь. Она как болото – чем больше будешь сопротивляться, тем быстрее тебя засосет. Мы все в одной лодке. У меня семья, у тебя… у тебя тоже есть, о ком подумать. Отступи».

Но Ильдар не мог отступить. Он видел полные ужаса глаза Арины. Он чувствовал давящую тяжесть того телефона в своем кармане. Он попытался пойти другим путем. Тихо, стараясь не привлекать внимания, он вышел на журналистку из небольшого, но независимого интернет-издания. Передал ей анонимно копии некоторых документов, рассказал о вопиющих нестыковках. А на следующее утро его вызвали к тому самому начальнику. Его лицо было холодным, как лезвие ножа. На столе лежала тонкая серая папка. Он молча открыл ее и повернул к Ильдару.

Фотографии. Его девятилетняя дочь, Карина, шла в школу, держась за руку своей старенькой бабушки. Она улыбалась, на ней был яркий розовый ранец. Следующий снимок – его бывшая жена, выходящая из супермаркета у метро, нагруженная пакетами с продуктами. Кадры были сделаны скрытой камерой, крупным планом. Четко, профессионально, безжалостно.

«У тебя есть выбор, Гарифуллин, – начальник говорил тихо, почти отечески приторно, но взгляд его оставался колючим, как осколки льда. – Или ты сегодня же пишешь заявление об увольнении по собственному желанию. Сохраняешь лицо, здоровье, а главное – ограждаешь от потрясений свою семью. Или… – он угрожающе ткнул пальцем в фотографию дочери, – дело «Синего кита» сменит окраску и официально превратится в дело о коррупции майора Гарифуллина. О том, как ты вымогал у Валеева непомерную сумму, играя в предсказателя уголовных кар. А получив отказ, в исступлении ворвался на дачу к свидетельнице, надругался над ней, а затем, запачкав руки кровью, инсценировал ее самоубийство. Доказательства, уверяю, возникнут из ниоткуда. И ты сгниешь в казенных стенах долгих пятнадцать лет. А твоя дочь будет знать, что ее отец – растлитель и убийца».

В тот миг что-то внутри Ильдара надломилось. Не с грохотом обвала, а с тихим, похожим на хруст подтаявшей льдинки, предательским щелчком. Перед глазами возникла не удушливая атмосфера кабинета, не хищное лицо начальника, а та самая, оборвавшая жизнь петля на трубе. И он ощутил себя таким же беспомощным, как и Арина. Система, которой он служил верой и правдой, которую считал своим неприступным бастионом, оказалась гигантским, бездушным механизмом, готовым перемолоть в труху отдельного человека ради сохранения своей безупречной работы.

Часть 1 Уфимский Шепот

Глава 1 Труп на набережной

Стоял вечер, сотканный из ускользающей летней неги. Воздух, всё ещё хранящий тепло дневного солнца, благоухал ароматами праздничного города: сладкой ватой, дразнящими жареными каштанами и едва ощутимым дыханием реки, принесённым издалека. Улицы пульсировали золотом фонарей и мириадами разноцветных огней гирлянд, дрожали от предвкушения праздника. Казалось, Уфа, словно яркая бабочка, распахнула свои крылья, выпустив на волю всех своих жителей. Смех, музыка, ликующие возгласы сплетались в густой, непрерывный гомон, и местами было не протолкнуться – плотная толпа, словно бурлящий поток, медленно неслась по главному проспекту, напоминая шумную, красочную реку.

И в самом сердце этого всеобщего ликования, как зловещий разлом на безупречном полотне, словно тень, скользила одинокая, будто бы потерянная, фигура. Парень, лет двадцати, прятался под помятой кепкой, надвинутой на самые глаза, и длинным плащом, чей капюшон был натянут так низко, словно стремясь создать вокруг своего владельца непроницаемую броню. Его походка была прерывистой, словно он пытался удержать равновесие на шаткой палубе тонущего корабля. От него исходил удушающий флер дешёвого вина и въедливого табака – настолько густой и отталкивающий, что люди, завидев его издали, инстинктивно шарахались в стороны, образуя вокруг него невидимый, но ощутимый барьер отчуждения. Он казался призраком на собственном празднике, живым напоминанием о тёмной изнанке веселья, о горькой правде, скрытой за маской всеобщей радости.

Лишь маленькая девочка, лет восьми, вырвавшись из цепких рук матери, то ли по неосторожности, то ли движимая детским любопытством, не успела отпрянуть в сторону. Она неловко врезалась в него и, потеряв равновесие, инстинктивно ухватилась за его руку.

На миг их взгляды встретились. Испуганный взгляд девочки, по-детски беззащитный и серьёзный, столкнулся с мутным, словно затянутым пеленой, взглядом парня. И в этом мимолетном касании она увидела то, от чего кровь её застыла льдом в жилах: его руки. На сгибе левой руки, чуть выше запястья, гроздьями темнели ужасные, уродливые волдыри и незаживающие язвы. Страшные, до боли знакомые по пугающим плакатам в поликлинике – следы инъекций, клеймо, выжженное иглой на живой плоти.

Он резко выдернул руку, девочка едва не упала, но была тут же подхвачена подбежавшей матерью, которая, бросив на парня взгляд, полный ужаса и неприкрытого отвращения, потащила её прочь, в безопасный, искрящийся огнями мир праздника. А он, словно ничего не заметив, продолжил свой шаткий путь сквозь ликующую толпу, одиноким островом в бушующем море всеобщего веселья.

Он побрёл прочь от яркого эпицентра, туда, где свет фонарей становился скуднее, а шум толпы мерк в шепоте ночного ветра. Его ноги, словно налитые свинцом, еле слушались, несли его к тёмному силуэту каменной стены набережной, где в тени притаилась одинокая деревянная скамья, забытая всеми. Достигнув её, он не сел – он рухнул на жёсткие доски всем телом, словно подкошенный. Голова бессильно откинулась на спинку, кепка съехала на затылок. Мир перестал существовать, погрузившись в пучину тяжёлого, алкогольного забытья.

Он пролежал так несколько часов. Пёстрый карнавал медленно угасал: стихала музыка, редели толпы, замирал смех. Последние посетители праздника, спеша к своим домам и машинам, пробегали мимо, стараясь не замечать тёмный угол у стены. Он стал невидимкой, словно выброшенный за борт жизни мусор, который предпочитают не замечать.

Последней уходила девушка с гитарой за спиной. Её путь проходил как раз вдоль набережной. Взгляд её случайно скользнул по неподвижной фигуре на скамье, и она уже было прошла мимо, но что-то властно заставило её остановиться. Неестественность позы, полная неподвижность. Человек лежал, уткнувшись лицом в шершавый асфальт тротуара, одна рука безвольно свесилась вниз.

«Спит, бедняга», – промелькнуло у неё в голове. Подойти и попытаться разбудить его было страшно, но и оставить в таком состоянии не позволяла совесть. Осторожно приблизившись, она не услышала ни храпа, ни ровного дыхания. Тишина была зловещей. А потом её накрыла волна знакомого, тяжёлого запаха – перегара, пота и чего-то ещё, сладковато-тлетворного, от которого кровь её похолодела.

Она отшатнулась и, стараясь не поддаваться панике, громко позвала:

– Эй, парни! Подойдите сюда!

Из ближайшего поста службы охраны мероприятия на зов вышли двое молодых людей в одинаковой, чопорной форме с бейджиками на груди.

– В чём дело? – бодро спросил первый, но девушка лишь молча указала на скамью.

Охранники переглянулись. Подойдя ближе, они наклонились над телом.

– Эй, дружок, вставай, праздник окончен, – потряс его за плечо один из них. Тело было холодным и одеревеневшим. Они вдвоём перевернули «бедолагу» на спину. Из полуоткрытого рта медленно стекала на куртку мутная, желтоватая пена. Глаза были закрыты, но даже без проверки пульса было ясно – человека больше не было в живых. От него исходил сильный, тошнотворный запах смерти, смешавшийся с кислым запахом вина.

– Блин, – выдохнул второй охранник, и лицо его побелело. Он быстро, словно на автомате, достал из кармана куртки мобильный телефон, отщелкнул замок и набрал номер полиции, коротко и чётко сообщив адрес и суть происшествия.

Дежурный экипаж прибыл на залитую теперь лишь зловещим пульсирующим светом мигалок набережную оперативно. Среди полицейских, вышедших из машины, выделялась фигура офицера Марата Сафина. Высокий, крепко сбитый, с усталым и невозмутимым лицом человека, повидавшего всякое, он первым подошёл к телу. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по скамье, по отступившим в сторону охранникам, по лицу мёртвого парня, и он тихо, словно для себя, произнёс:

«Ну вот и всё. Финал».

Тишина, наступившая после отбытия экипажа, была густой и звенящей. Она давила на барабанные перепонки, контрастируя с недавним гамом праздника. Офицер Сафин медленно выпрямился, оторвав взгляд от бездыханного тела на скамье. Его спина ныла от долгого наклона, в суставах похрустывало. Он почувствовал на себе взгляды – испуганный, полный неотреагированного шока взгляд девушки с гитарой и растерянные, немного испуганные лица охранников. Они ждали указаний, следующего шага, как солдаты, оставшиеся без командира на чужой, враждебной территории.

Марат повернулся к ним, и его массивная фигура на мгновение заслонила собой уродливую картину. Его движения были лишены суеты, почти ритуально медленны. Он достал из кобуры на поясе не личный телефон, а тяжёлую, потёртую полицейскую рацию. Кнопка нажалась с громким, властным щелчком.

– Алло, дежурный, это офицер Сафин. На набережной, у каменной стены, труп мужчины, лет двадцать пять на вид. Вызываю группу судмедэкспертизы. Необходимо официально изъять тело и доставить к судмедэксперту для установления причины смерти.

В ответ несколько секунд шипел только эфирный шум. Потом в динамике раздался голос, сонный и раздражённый:

– Марат, ты в курсе, который час? Уже глубоко за полночь. А ты Баширова хочешь поднять? Он сейчас, небось, не в прозектуре, а у своей любовницы нежится. Если я его сейчас потревожу из-за какого-то бомжа, он мне утром такой пиздец устроит, что мало не покажется. Уволит, как миленького.

Сафин не изменился в лице. Он знал эту кухню, все её негласные правила и иерархии. Деспотичный главный эксперт Баширов был притчей во языцех. Он смерил взглядом неподвижное тело, мысленно отмечая характерные чёрные волдыри на сгибе локтя, восковую бледность кожи. Скорая могла бы констатировать смерть, а уж потом, утром, возиться с официальной бумажной волокитой.

– Понял, – голос его в рацию был ровным, без тени эмоций. – Тогда вызывай «скорую». Пусть констатируют. Я буду на месте, дождусь утра и официального вызова экспертов.

– Вот и славно, – пробурчал голос в рации, явно довольный тем, что конфликта удалось избежать. – Дежурную бригаду вызываю. Конец связи.

Эфир снова затих. Сафин положил рацию обратно в кобуру. Теперь его задачей было охранять место происшествия до приезда медиков. Он снова повернулся к телу, отгородив его собой от случайных зевак. Осмотр на месте не требовал спешки. При свете фонарика, который он достал из машины, он внимательно, не прикасаясь, изучил карманы плаща – пусто. Ни кошелька, ни документов, лишь ошметки табака и смятая пачка от сигарет. Волдыри на руках были огромными, как старые, так и совсем свежие, некоторые покрыты тёмной, почти чёрной коркой. «Баловался, – беззлобно констатировал про себя Марат. – Баловался часто и, судя по всему, чем попало. Не похоже на убийство. Скорее закономерный итог». Но протокол есть протокол. Тело необходимо было доставить в морг для официального заключения.

«Скорая» приехала не так быстро, как ему бы хотелось. Прошло около сорока минут, в течение которых Сафин металлическим, бесстрастным тоном взял краткие показания у девушки и охранников. Их рассказы были обрывистыми, пропитанными отвращением и страхом. Наконец, на набережную въехала машина с красным крестом. Двое санитаров, видавших виды, с усталыми лицами, выгрузили носилки. Их действия были отработаны до автоматизма.

– Очередной клиент? – пробурчал один из них, наклоняясь над телом.

– Да, – коротко ответил Сафин. – Констатируйте и готовьте к транспортировке. Утром заберет группа экспертов.

Санитары переглянулись. Поняли. Никаких реанимационных действий. Один из них нащупал холодную, одеревеневшую руку, попытался найти пульс на запястье, потом на шее. Вздохнул.

– Констатируем смерть. Время… два часа сорок семь минут.

Они ловко, без лишнего пиетета, перекатили тяжёлое, непослушное тело на раскладные носилки, защёлкнули фиксаторы. Траурный кортеж из двух человек и одной растерянной девушки проводил их взглядами, пока они загружали свой груз в чёрный пластиковый контейнер машины.

Только когда задние дверцы «скорой» захлопнулись, Сафин почувствовал, как напряжение немного отпустило. Он не пошёл к своей служебной машине сразу. Он простоял ещё минуту, глядя на пустую скамью, на которой осталась лишь тёмная, влажная вмятина от тела и невидимый, но всё ещё ощутимый шлейф смерти. Потом развернулся и направился тяжёлой походкой к своему «Мерседесу-Бенцу» – старенькому, но ухоженному, его личной крепости и убежищу.

Он сел на водительское сиденье, захлопнул дверь, и мир снаружи превратился в немое кино. Завёл двигатель, чтобы включить печку – ночь становилась всё прохладнее. И стал ждать. Он наблюдал в боковое зеркало, как медики заканчивали свои процедуры, как заполняли бумаги. Он ждал, пока они закинут его бедолагу, этого безымянного парня в кепке, в свою утробу и увезут его прочь.

Люди, еще задержавшиеся на набережной – притихшая пара влюбленных, запоздалый прохожий, выгуливающий тень своей собаки, – взирали на происходящее с отстраненной, почти одичалой настороженностью. Для них это было внезапным, зловещим кляксом на полотне вечерних развлечений. Чужой финал, чужая трагедия, без спроса вторгшаяся в их мир личных радостей и мелких забот. В бездыханном теле они видели не человека, а досадный инцидент, дурной знак, о котором постараются забыть до рассвета. А офицер Сафин, человек-кремень за тонированным стеклом своего, по их меркам, роскошного кокона, терпеливо ждал. Ждал, когда первые лучи солнца разбудят бездушную машину правосудия, чтобы дать этому безымянному кошмару официальное название и поставить бюрократическую печать: «Дело закрыто».

Первые лучи холодного, безжалостного солнца полоснули по набережной, превращая ночной карнавал в жалкое, выцветшее зрелище. Воздух, еще недавно пропитанный приторными ароматами сладкой ваты и жареных каштанов, теперь сочился речной сыростью и едким запахом свежей побелки. Повсюду, словно шелуха после пиршества, валялись смятые стаканчики, фантики, потерявшие блеск, и прилипшие к асфальту, как проказа, разноцветные конфетти.

И в самом сердце этого утреннего похмелья, у той самой каменной стены, теперь зияла пугающая пустота, огражденная кричащей желто-черной лентой, которая нервно трепетала на ветру, словно предостерегала: «Запретная зона. Вход воспрещен».

С первыми проблесками зари прибыли оперативники. Они вынырнули из утробы серых микроавтобусов, молчаливые и сосредоточенные, словно стая профессиональных хищников, вышедших на охоту. Их движения были отточены до автоматизма. Не тратя лишних слов, они быстро, почти синхронно, установили металлические треноги с лентами, очертив широкий прямоугольник, в который вошли скамья, прилегающий участок асфальта и часть клумбы. Место трагедии было вырвано из реальности, превращено в стерильный лабораторный образец.

Вслед за ними подкатил темно-синий фургон судмедэкспертизы. Из его недр вышли люди в белых защитных костюмах, больше похожих на скафандры космонавтов, их лица скрывали маски и очки. Призрачные фигуры в этом приземленном пейзаже. Достав из фургона блестящие алюминиевые кейсы, они приступили к методичному осмотру. Вспышки фотоаппаратов безжалостно выхватывали из утреннего полумрака жуткие детали:

На серой, изъеденной временем древесине скамьи застыло темное, маслянистое пятно – посмертный отпечаток человеческого тела, смесь пота, уличной грязи и отчаяния.

Рядом с кованой ножкой скамьи валялся пустой шприц с длинной иглой, аккуратно помеченный ярко-желтым индикаторным флажком.

В узкой щели между плитами тротуара тускло блеснул осколок разбитой бутылки из-под дешевого портвейна, обмотанной у горлышка грязной черной изолентой – классический «сосуд» маргинала.

Неподалеку валялись три окурка одной и той же марки, один из них был грубо смят и разорван, словно его тушили дрожащие, потерявшие контроль пальцы.

И главная, самая пронзительная находка: на асфальте, именно там, где, судя по всему, лежала голова, эксперты обнаружили и извлекли с помощью тонкого пинцета маленький, пожелтевший от времени, смятый черно-белый снимок. На нем смутно угадывалась детская фигура – мальчик лет пяти, с наивной, размытой улыбкой. Эта хрупкая карточка, отголосок счастливого прошлого, казалась невыносимой на фоне общего убожества и безысходности.

В этот момент к оцеплению подкатил роскошный автомобиль начальника судмедэкспертного отдела, Азата Баширова. Он вышел из машины, одетый в дорогой, безупречно сидящий костюм, его надменное лицо выражало неприкрытое раздражение. Он и не пытался скрыть, что его оторвали от мягкой постели и утреннего ритуала с чашкой ароматного кофе.

Сафин, словно тень, выползшая из полуночи, встретил его у ленты. Лицо, тронутое трехдневной щетиной, одежда пропитана въедливым запахом старого табака. Напряжение вспыхнуло между ними, обжигающее, как короткое замыкание.

Баширов (окинул место преступления ледяным взглядом): «Сафин, ты верен себе. Из-за какого-то бомжа переполох на весь город. У меня эксгумация по Гаврилову в десять утра, а я тут, в шесть, должен любоваться чьей-то блевотиной».

Сафин (голос тихий, но в нём сталь): «Человек умер, Азат Рифатович. Не псина. И у него, возможно, было имя». Он бросил взгляд на эксперта, бережно упаковывающего фотографию. «И кто-то помнит его вот таким». Сафин указал на снимок.

Баширов (махнул рукой с пренебрежением): «И что с того? Зафиксируем передоз, отправим в архив неопознанных. У меня нет штата, чтобы ДНК каждому бродяге с набережной делать. Это не убийство, это – естественный отбор среди наркоманов. Статистика, а не трагедия».

Сафин (шагнул вперед, его массивная фигура стала угрожающей): «Естественный отбор? Ему же жить да жить! Посмотри на эти следы! Это система! Может, его «лечили», может, затягивали? Нужно вскрытие, полный токсикологический анализ! Хотя бы для галочки!»

Баширов (закипел, лицо стало пунцовым): «Галочка?! Я тебе сейчас галочку покажу! Ты знаешь, сколько стоит такой анализ? Бюджет отдела не резиновый! Я не собираюсь транжирить государственные деньги на установление причин очевидной смерти! Вы, оперативники, хоть что-то сделали? Свидетели? Версии? Ничего! Только сопли «ах, бедный мальчик»!»

Сафин (теряя контроль, голос загремел над набережной): «А как я найду свидетелей, если вы всё хороните?! Он уже списан, как отработанный материал! Для тебя он даже не человек!»

Баширов (перешел на крик, ткнул пальцем в грудь Сафину): «Не учи меня работать, Марат! Твоя задача – ловить преступников, а не плакать над каждой шпаной! Я констатирую биологическую смерть в результате острой интоксикации неизвестным веществом! И точка! Хочешь быть героем – ищи спонсоров для своих расследований за чужой счёт!»

Два человека, два профессионала, стояли друг против друга, разделённые не только служебной иерархией, но и бездной в понимании долга. Кривая усмешка Баширова и взгляд Сафина, мечущий молнии. Утренний ветер терзал жёлто-чёрную ленту, точно саван над местом, где оборвалась жизнь и началась очередная бюрократическая война.

– Я же тебе сказал, Сафин! – Баширов пылал гневом, воротник его дорогой рубашки словно душил его, он яростно тыкал пальцем в протокол, который держал один из оперативников. – Острая интоксикация! Неизвестное вещество! Концы в воду! Что ты тут раздуваешь из мухи слона? Тебе заняться нечем?

Марат Сафин стоял неподвижно, сцепив руки за спиной в замок. Могучая фигура казалась высеченной из камня, но узкие, острые глаза выдавали бушующую внутри бурю. Он видел не просто тело – он видел равнодушную систему, готовую перемалывать жизни, не оставляя следа в памяти.

– Азат Рифатович, да посмотри на него! – голос Сафина был низким, но он резал воздух с силой крика. – Двадцать лет парню, а может, и меньше! Руки в следах от уколов, ну и что? Кто его к этому привёл? Где он взял эту отраву? Это не самоубийство, это… медленное убийство, в котором виноват не только он сам! Нужно хотя бы имя установить! Сделать анализ, понять, чем его травили!

– Имя установить? – Баширов презрительно фыркнул, оглядывая окрестности. – И как? По кепке и куртке? Позвонить в магазин, спросить, кому продали? У него документов нет, Марат! Бомж! Понимаешь? Тот, кого не ищут. Тот, о ком не заплачут. И твой «протокол» ему уже не поможет.

– Есть фотография! – Сафин указал на мятый снимок, заботливо упакованный в пластиковый пакет. – Детская фотография! Значит, кто-то был! Значит, он для кого-то был тем самым мальчиком!

– Романтик! – Баширов отмахнулся, как от назойливой мухи. – Нашёл мне улику. Эту картинку он, может, в помойке вытащил. Хватит, Сафин! Я констатирую смерть, оформляю как неопознанный труп № 347/11 и отправляю в морг. Если в течение месяца никто не заявит права – кремация. Таков порядок. И не смей учить меня, как тратить бюджетные деньги на твои благотворительные розыски.

Он развернулся, полы белого плаща взметнулись в воздухе, и направился к машине, оставив Сафина в одиночестве на оцепленной набережной. Марат провёл ладонями по коротко стриженым волосам, ощущая горький вкус бессилия во рту. Он посмотрел на пустую скамейку, на асфальт, где ещё несколько часов назад лежало тело, и почувствовал ледяную, давящую пустоту. Официальная машина правосудия дала сбой, и ничего нельзя было с этим поделать.

Пока на набережной разворачивалась эта беспросветная драма, в другом конце города, в обшарпанной пятиэтажке на тихой, Богом забытой улице, разыгрывалась своя, тихая и оттого ещё более пронзительная трагедия.

Семья Калининых не купалась в роскоши. Они жили в обычной «двушке», где обои в цветочек местами отклеивались, а мебель была собрана из разных гарнитуров, купленных по случаю. Но это был их дом, их крепость, и самым дорогим в нём были двое детей – старшая дочь Лиза, студентка медицинского колледжа, и младший, Артём.

Артёму было двадцать. Время перемен. Последний год он стал замкнутым, отдалился от семьи, пропадал где-то вечерами. Родители списывали это на поиск себя, на трудный возраст. Но этой ночью он не вернулся. Совсем.

Мать, Галина Петровна, женщина с добрыми, усталыми глазами, испещрёнными морщинами забот, не сомкнула глаз. Она ходила из комнаты в комнату, то и дело припадая к окну и вглядываясь в предрассветную мглу, ловя каждый звук в подъезде. Отец, Николай, пытался сохранить спокойствие, но руки дрожали, когда он наливал чай.

– Гал, успокойся, – говорил он, и в голосе звучала натянутая фальшь. – Телефон недоступен… Может, разрядился, заночевал у друга. К утру объявится.

– У какого друга? – Голос Лизы резанул, словно стекло. Она сидела, вцепившись в свой телефон, словно в спасательный круг. – Он ни с кем не общается, пап, уже месяц! Какой-то… чужой он стал. Я чувствую. Последний раз говорил со мной неделю назад, все о тоске какой-то… что "все бессмысленно", что "нужно уйти".

Утро не рассеяло тьмы. Артем не вернулся. В восемь утра Галина Петровна, измученная бессонницей и страхом, решилась на отчаянный шаг.

– Я еду в участок, – объявила она, наспех натягивая старое, выцветшее пальто. – Писать заявление.

– Мам, но ведь три дня должно пройти! – робко попыталась остановить ее Лиза.

– А я буду сидеть сложа руки и ждать эти три дня, пока мой сын… – она оборвала фразу, судорожно сжала губы, и в глазах вспыхнул огонь решимости, подпитанный материнским отчаянием. – Нет. Не буду. Я мать. Они обязаны меня выслушать.

Участок на окраине города угрюмо навис над застывшей в осенней дрёме землей. Обшарпанное здание источало запах старого линолеума, пыли и казенной безысходности. Дежурный сержант, безусый юнец с равнодушным взглядом, даже не удостоил Галину Петровну взглядом, когда она, запинаясь и путаясь в словах, начала выплескивать свою тревогу.

– Сын… Артем Калинин. Не вернулся прошлой ночью. Телефон молчит. Я места себе не нахожу…

– Пропал? – Сержант лениво потянулся к затертому бланку, словно желая ею отмахнуться. – Рано паникуете, гражданка. Трое суток должно пройти. Может, загулял парень. Может, с девушкой уехал куда. Вернетесь, когда срок выйдет. Тогда и примем заявление.

– Но вы не понимаете! – голос Галины Петровны дрогнул, прорезаемый всхлипом. – Он не такой! Не мог он просто так исчезнуть! Он в последнее время был сам не свой, угнетенный…

– Все они "не такие", – сержант устало вздохнул, словно произнося заученную фразу в сотый раз. – Правила есть правила. Не можем мы по каждому подростку, сбежавшему из дома, розыск объявлять. Ждите.

Он демонстративно отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Галина Петровна застыла на месте, ощущая, как комок обиды и бессилия душит её. Развернувшись, она выбежала на улицу, не в силах сдержать горечь. Слезы струились по щекам, она не видела ни прохожих, ни машин, погруженная в пучину отчаяния.

Именно в этот момент, выходя из мрачного чрева полицейского участка, она столкнулась с другой фигурой.

Высокий, изможденный годами мужчина, ссутулившийся под бременем прожитых лет, казался ниже своего роста. На нём было темное, потертое на локтях пальто, старый, незамысловатый свитер. Лицо с резкими, словно высеченными из камня чертами, выдавало профессиональное выгорание. Усталые карие глаза, оттененные глубокими, фиолетовыми тенями, внимательно, аналитически сканировали реальность. Коротко стриженные волосы густо порошила седина. Это был Ильдар Гарифуллин.

Бывший следователь. Он оставил свой пост несколько лет назад после скандального и опустошающего "дела синих китов", которое не только не было доведено до конца, но и отравило его душу, подорвав веру в справедливость системы. Сейчас он выполнял роль неформального консультанта для молодого и неопытного следователя Ильмира Русакова, который ценил его богатый опыт и нестандартное мышление.

Ильдар направлялся в участок, чтобы обсудить с Ильмиром рядовое, не слишком важное дело, и его взгляд машинально зацепился за рыдающую женщину, выбегающую из здания. Привычная картина – слезы в стенах полиции. Но что-то в ее горе, в ее абсолютной, материнской безысходности, заставило его остановиться.

Галина Петровна, не видя ничего перед собой, споткнулась о его тень. Ильдар рефлекторно поддержал ее за локоть.

– Ой… простите, – прошептала она, дрожащей ладонью пытаясь вытереть слезы.

– Ничего страшного, – его голос был низким и каким-то шершавым, но в нем не было ни казенной сухости, ни пренебрежения. Он видел не просто убитую горем женщину, он видел трагедию. – Могу я вам помочь? Отказали в приеме заявления?

Его прямой вопрос ошеломил Галину Петровну. Она посмотрела на него, и увидела не равнодушного юнца в форме, а взрослого, измученного жизнью человека с умными и, как ей показалось, понимающими глазами.

– Сын… – снова вырвалось у нее. – Пропал. А они… трое суток ждать заставляют. А я… я чувствую, что с ним что-то случилось. Страшное.

Ильдар Гарифуллин коротко кивнул, его взгляд стал еще более пронзительным. Он извлек из кармана пальто простой, без изысков, блокнот и карандаш.

– Как зовут вашего сына? – тихо спросил он. – И когда вы видели его в последний раз?

И в этот миг, под прохладным осенним солнцем, на пороге мрачного полицейского участка, две параллельные линии – официальное дело, начавшееся на набережной, и личная трагедия семьи Калининых – начали свое движение навстречу друг другу. И первым звеном, соединившим их, стал бывший следователь, сохранивший способность видеть человека за сухими строками закона.

Холодное перемирие между Сафиным и Башировым сковало их, словно тонкий лед – весеннюю лужу. После их яростного спора на набережной оба понимали: этот случай не отпустит. Баширов, ворча себе под нос, что «теряет драгоценное время», не мог игнорировать настойчивость Сафина, подкрепленную каким-то внутренним, непостижимым чутьем. Сафин, в свою очередь, нес ответственность за этого безымянного парня, утонувшего в реке. Закрыть дело означало признать правоту системы, для которой одинокая смерть – всего лишь сухая статистика.

– Ладно, поехали в морг, – отрезал Баширов, неохотно открывая пассажирскую дверь служебного "Мерседеса" Сафина. – Посмотришь на него под лампами дневного света, и вся твоя романтика улетучится. Уверяю тебя.

Дорога дышала молчаливой, гнетущей тревогой. Сафин вцепился крупными пальцами в руль, словно удерживая ускользающую реальность. Взгляд был прикован к асфальту, но видел он лишь призрачный отпечаток – зловещее темное пятно и смятый детский снимок, застывшие укором в памяти. Баширов, демонстративно уткнувшись в телефон, словно отгораживался от гнетущей атмосферы, отстукивал ответы на сообщения, давая понять, что эта поездка – не более чем досадная помеха в его драгоценном графике.

Подъехав к зданию морга, прилепленному к громаде больницы, они сразу ощутили фальшь. Машина «скорой помощи», та самая, что увозила тело с набережной, притаилась на запасном пути, в сумраке кирпичной кладки. Но стояла она неестественно. Распахнутые задние двери зияли черным провалом, словно разинутая пасть. Вокруг не было ни души из персонала.

– Что, все спят? – проворчал Баширов, выбираясь из машины.

Сафин промолчал. Его внутренний барометр, отточенный годами безошибочного чутья, истошно завопил об опасности. Он шагнул вперед, и его накрыла зловещая тишина. Звенящая, неправдоподобная тишина, где не было ни приглушенных голосов, ни привычной суеты.

Он заглянул внутрь.

Холод пронзил его до костей. На холодном металлическом полу кузова, в неестественных, искривленных позах, лежали двое санитаров. Белые халаты были изуродованы кляксами темной, почти черной крови, отливающей бурым в рассеянном свете. Лицо одного из них было обращено к двери, глаза закатились под веки, обнажив мертвенную белизну. В воздухе висел густой, приторно-металлический запах крови, смешанный с едким духом дезинфекции.

Тела парня в кепке и дешевом плаще не было.

– Баширов! – голос Сафина сорвался, прозвучав хрипло и чужеродно в звенящей тишине.

Начальник экспертизы подошел и, заглянув через плечо, отшатнулся, словно получив удар. Вся его напускная спесь развеялась в прах. Лицо приобрело землистый оттенок.

– Что… что за чертовщина?.. – пробормотал он, дрожащей рукой нашаривая рацию. – Оцепление! Немедленно оцепление! И оперативников! Всех, кого можете!

Мгновения спустя место было оцеплено. Прибывшие оперативники, только что покинувшие набережную, работали молча, с лицами, словно высеченными из камня. Одно дело – смерть от передозировки. И совсем другое – двойное убийство и дерзкое похищение трупа. Это уже не инцидент, а вопиющее, циничное преступление.

Пока криминалисты методично прочесывали машину, изымая улики, Баширов, оправившись от первоначального шока, с профессиональной яростью бросился изучать документы. Он требовал журналы, путевые листы, любые записи, связанные с этим рейсом. Он рылся в планшете, подключенном к базе данных, пальцы его лихорадочно скользили по экрану.

– Санитары… Иванов и Петров. Опытные ребята, – бормотал он, пробегая глазами по личным делам. – Ни нареканий, ни связей. Зачем? Кому понадобился этот парень?

Именно в этот момент его взгляд зацепился за цифровую копию описи вещей, составленную на набережной. Кто-то из оперативников, следуя указаниям Сафина, всё-таки зафиксировал и занес в базу ту самую, мятую черно-белую фотографию.

Баширов увеличил изображение. Смутные черты маленького мальчика с расплывчатой улыбкой. Но его взгляд, выдрессированный выхватывать детали, зацепился не за лицо, а за фон. На заднем плане угадывался фасад детского сада и обрывок вывески с названием: «Солнышко». А на рукаве куртки мальчика еле заметно, но вполне читаемо при увеличении, мерцал самодельный значок – вышитая нитками фамилия.

«КАЛИН».

Словно кусок головоломки, который он так яростно пытался отбросить, с оглушительным щелчком встал на место. Баширов поднял глаза, встретившись взглядом с Сафиным. В них не было ни триумфа, ни упрека. Лишь давящее, леденящее предчувствие.

– Марат, – едва слышно прошептал Баширов. – Дай-ка мне тот лист… с описанием внешности.

Сафин молча протянул ему планшет. Баширов, листая, начал зачитывать, сверяя данные с информацией, поступающей из дежурных частей.

– …рост примерно 178 см… худощавого телосложения… темные волосы… на левом предплечье татуировка… крыло… примерный возраст – 20-25 лет…

Он замолчал, вводя параметры в поисковую строку базы данных неопознанных тел и информации о пропавших без вести. Система выдала всего один результат, поступивший меньше часа назад из соседнего района. Заявление откладывали, ссылаясь на неистечение срока, но данные внесли.

На экране всплыла анкета. Имя: Калинин Артем Сергеевич. Дата рождения: двадцать лет назад. Фотография: улыбающийся парень с ясными глазами, еще не знавший настоящей боли. В графе «Особые приметы» значилось: «Татуировка на левом предплечье – стилизованное крыло».

Баширов медленно оторвался от экрана. Он посмотрел на Сафина, потом на зияющую пустоту в машине «скорой», где должно было лежать тело, потом на неподвижные тела убитых санитаров.

– Калинин, – тихо произнес он, и в голосе впервые за долгие годы прозвучало не привычное канцелярское равнодушие, а подлинное потрясение. – Его звали Артем Калинин.

Судмедэксперт, еще час назад рассуждавший о «естественном отборе» и «бюджетных деньгах», внезапно оказался в эпицентре дела, от которого веяло не просто смертью, а умышленным убийством, похищением и циничным устранением свидетелей. И тело молодого парня по имени Артем, которое он так бездумно собирался списать в архив, стало зловещим ключом, открывшим перед ними бездну. А бездна, в свою очередь, смотрела на них двумя пустыми глазницами убитых санитаров.

Кабинет начальника судмедэкспертизы зиял стерильно выбеленным царством смерти и бюрократии. Воздух был тяжёл, густ от запаха формалина, хлорки и затхлой бумаги. На стене зиял анатомический атлас, демонстрируя расчленённые мышцы, в то время как аккуратные ряды банок, демонстрирующих патологии, выстроились в очередь за стеклом. Это место, где человеческая драма превращалась в мертвые термины и протоколы.

Именно здесь, за столом из блестящего дуба, заваленным папками, Азат Баширов пытался восстановить остатки своего потрепанного авторитета. Его обычная надменность, однако, дала глубокие трещины. Он постукивал элегантной ручкой по столу, в то время как Марат Сафин, глядя в окно на залитый солнцем асфальт, дышал молчаливым, но смертельным напряжением.

– Калинин Артем Сергеевич, тогда. – Баширов отодвинул свой планшет, как будто ему не нравилось то, что он видел. – Установлен. Мои поздравления, Марат, твое упрямство принесло плоды. Мы нашли нашего безымянного парня. И что мы получили? У нас украли тело, и два медика мертвы. Тихое дело о передозировке, превратившееся в что-то вопиющее.

Сафин медленно повернулся, его лицо словно маска. В его глазах, хоть и сдержанных, горело суровое пламя.

– «Што» здесь ничего не значит, Азат Рифатович. Важно «почему». Почему Артем Калинин был настолько нужен, что его похитили? Почему они должны были его скрыть, при любых обстоятельствах, даже если это означало смерть двух человек?

– Очевидно! – Баширов вскинул руки. – Этот парень участвовал в чём-то! Пузыри от инъекций, помните, я говорил вам! Он был закладчиком, курьером, кто знает! Он облажался, у него были долги, они убрали его и забрали тело, чтобы замести следы, чтобы мы не нашли вещество или признаки травмы! Обычное дело, разборка в среде наркоманов!

– Обычное? – Сафин приблизился к столу, его тень падала на Баширова, – Двое медиков, Азат! Убиты посреди бела дня, на территории комплекса! Это не обычное дело. Это что-то наглое. Вызов для нас. И это не похоже на работу местных дилеров. Слишком чисто. Своего рода профессионалы. Ни свидетелей, ни камер, ни шума. Когда мы обыскали фургон, ничего не было обнаружено… никаких перчаток, ничего.

– К чему ты клонишь? Что-то вроде заговора? – усмехнулся Баширов, но в его голосе была заметна легкая нервозность.

– К тому, что ты собирался списать его как какой-то мусор, – тон Сафина стал тише, но с большим весом, – А этот мусор был в эпицентре урагана. Ты видел его руки? Эти пузыри… это старые. Некоторые зажили, а другие новые. Это не простое употребление наркотиков. Это систематическое введение. Регулярное. Как будто его не кололи для удовольствия, а… для лечения. Или для подготовки. Или использовали как подопытного кролика.

Тишина повисла в воздухе. Слова Сафина нарушили стерильную тишину.

– Ты смотришь слишком много детективов, Марат, – наконец выпалил Баширов, беря чашку и отпивая холодный кофе. – Синий кит, эта история с группами смерти… это тебя беспокоит.

Сафин не ответил, отвернувшись. «Синий Кит» звучал как погребальный звон. Он впал в себя, после провала этого дела, и это разрушило его веру в систему. Сейчас, смотря на украденное тело с дырками от игл, он чувствовал нечто зловеще-знакомое. Та же неразличимость. Невозможность добиться правды.

– Нам нужно связаться с его семьей, – тихо сказал Сафин, – С ними нужно поговорить. Узнать, с кем он тусовался, куда ходил. Может быть, он что-то оставил… Дневник, телефон, ноутбук.

– И что ты им скажешь? – Баширов горько усмехнулся, – «Здравствуйте, вашего сына убили, тело сына украли, и мы не знаем где он?» Отличная новость для матери. И отличный повод для иска о нашей некомпетентности.

– Я скажу им правду, – отрезал Сафин, – Часть этого или ничего не скажу. Но я должен увидеть их реакцию. Нужно понять то, кем он был. Это стало личным.

Анна Калинина не планировала оказаться у врат морга. После унизительного допроса в участке и зловещей встречи с незнакомцем в поношенном пальто, мать, Галина Петровна, едва живая, была отправлена домой. Лиза осталась ее утешать, а Анна, сгорая от нестерпимого беспокойства, поехала было в колледж, но так и не смогла переступить его порог.

Что-то властно тянуло ее вперед, смутное, ледяное предчувствие сковывало сердце. Она нырнула в автобус, взявший курс на центральную больницу. Логика, простая и страшная, била набатом в голове: если Артема нашли… если случилось непоправимое… его должны были доставить именно сюда. Это был шаг отчаяния, последняя мольба, когда все официальные пути оказались запечатаны.

Она соскочила на остановке, и ее ноги сами понесли ее к громаде желтого кирпича, мрачно возвышавшейся над землей. И тут ее взгляд зацепился за лихорадочную суету у бокового входа, где, как она смутно догадывалась, и обитал морг. Зловещее скопище полицейских машин, люди в форме, ярко-желтая лента, словно саван, ограждающая часть двора, и… распахнутая пасть "скорой помощи", словно жаждущая новой жертвы.

Среди этой зловещей картины она безошибочно узнала двоих. Тот самый офицер с набережной, въевшийся в память – высокий, словно изваянный из гранита, с лицом, навсегда застывшим в суровой гримасе. И второй, в белоснежном халате, небрежно накинутом поверх дорогого костюма, с лицом, искаженным мучительной смесью ярости и смятения. Они стояли рядом, излучая такое напряжение, что казалось, воздух вокруг них трещит.

"Это они… – пронзила Анну мысль, словно осколок льда. – Они были там, на набережной. Они нашли его".

Она замерла, не решаясь сделать шаг вперед. Словно загнанный зверь, она искала укрытие, нашла спасение за углом соседнего корпуса, прижалась к холодной, равнодушной стене и стала наблюдать. Видела, как они яростно спорили, как Баширов, словно одержимый, что-то доказывал, размахивая руками, а Сафин стоял недвижно, точно скала, слушая его гневные тирады, изредка бросая короткие, как удары хлыста, фразы. Затем, словно сговорившись, они скрылись за дверью морга.

Анна ждала. Минуты ползли, превращаясь в часы, пропитанные ужасом и безысходностью. Она видела, как криминалисты, словно тени, кружили вокруг проклятой машины «скорой помощи», методично снимая отпечатки, скрупулезно фотографируя. Она видела, как к моргу подкатили два зловещих черных мешка на колесиках и как их, словно драгоценную ношу, бережно погрузили в другой, оцепленный автомобиль. И в ее душе зародилось, похолодевшее, как труп, понимание: это не были тела несчастных утопленников. Это были тела убитых. Случилось непоправимое. Случилось что-то чудовищное.

И вот, словно кошмар наяву, снова появились Сафин и Баширов. Они вышли из морга, окутанные могильным холодом, и направились к черному, лоснящемуся служебному "Мерседесу". Их разговор, конечно, был погребен под толщей безмолвия, но их языки тела кричали громче любых слов. Баширов, обычно безупречно собранный и надменно спокойный, жестикулировал с нехарактерной нервозностью, словно рассыпаясь на части. Сафин, напротив, казался собранным, мрачным и решительным. В его позе, в каждом твердом шаге, в том, как он распахнул дверь машины, чувствовалась какая-то новая, давящая, свинцовая тяжесть.

Анна судорожно сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя багровые отметины. Они что-то скрывали. Они знали что-то об Артеме. И этот секрет был настолько огромен, настолько опасен, что ради него совершались убийства. Она не слышала слов, но видела зловещую тень “Синего Кита”, скользнувшую по их лицам, слышала эхо того дела, которое много лет назад сломало хребет всему городу. И она поняла, что ждать больше нельзя. Если система дала сбой, если полиция плетет паутину лжи, значит, нужно действовать самой. Нужно найти того странного человека в потертом пальто, в чьих глазах еще теплилась искра человечности. Нужно копать самой.

Глава 2 Первые шаги

Кабинет Ильмира Русакова зиял разительным контрастом на фоне стерильного царства Баширова. Затерянный в недрах старого крыла здания, он когда-то был обычной квартирой, а теперь влачил жалкое существование в статусе служебного помещения. Высокие потолки, украшенные лепниной, что когда-то искрилась белизной, а ныне потускнела, исщерблена сетью трещин, безмолвно взирали на убожество современной мебели: типовой стальной стол, погребенный под лавиной папок; пара обшарпанных стульев, предназначенных для посетителей; и шаткий книжный шкаф, до отказа набитый пыльными томами уголовных кодексов разных лет. Воздух здесь был густым, неподвижным, пропитанным запахом остывшего кофе, затхлой пыли от бумаг и едва уловимым флером безнадежности – ароматом канувших в Лету дел и упущенных возможностей.

Ильмир, молодой следователь, чей взгляд еще не затянула пелена цинизма, сидел за столом, устремив взор в мерцающий экран компьютера. Он ощущал себя запертым в клетке. Дела, которые ему подсовывали, были мелкими, ничтожными, словно его проверяли на прочность, выжигая ненужный энтузиазм каленым железом. В его позе читалась не усталость от работы, а всепоглощающее бессилие.

В дверь негромко постучали. Не дожидаясь ответа, она распахнулась, и в проеме возник знакомая, сутулая фигура, облаченная в потертое пальто.

– Дивный вид, – проскрежетал хриплый, словно наждачная бумага, голос Ильдара Гарифуллина. – Одно окно – и сразу стена соседнего завода. Идиллия.

Ильмир вздрогнул и обернулся. Увидев Ильдара, он невольно улыбнулся – это было как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере этого места.

– Ильдар! Заходи. Кофе есть, но он, наверное, уже ровесник мамонтам.

Ильдар вошел, тяжело опустился на стул напротив. Его усталые карие глаза, окруженные глубокими фиолетовыми тенями, медленно и методично обшарили взглядом кабинет, словно считывая всю трагическую историю его хозяина.

– Обойдусь без кофе. У меня для тебя дельце. Неофициальное. Такое, от которого твое начальство шарахнется, как черт от ладана.

Ильмир насторожился. Он ощутил, как сосредоточенно, почти хищно Ильдар впился взглядом в его лицо.

– Что случилось?

– Утром у меня в участке объявилась женщина. Галина Петровна Калинина. Вся в слезах. Ее сын, Артем, двадцати лет, не ночевал дома. Дежурный, по протоколу, велел ей ждать три дня.

– Ну, так положено, – неуверенно пробормотал Ильмир.

– Положено, – согласился Ильдар, но в его голосе прорезалась сталь. – Но нюансы есть. Парень в последнее время кислый ходил, в себе сидел. Сестре что-то бормотал о «бессмысленности» и «поиске выхода». Ничего не напоминает?

Ильмир медленно кивнул. Еще как напоминает. Зловещее эхо дела «Синего кита» до сих пор парило в этих стенах, словно призрак.

– Я тут порылся, – Ильдар извлек из внутреннего кармана пальто свой видавший виды блокнот. – Пока ты тут протоколы о краже велосипедов переписывал, я связался со старыми корешами. И выудил кое-что интересное. Сегодня утром на набережной нашли тело. Молодой парень. Без документов. По описанию вроде Артем Калинин.

Ильмир выпрямился в кресле. Теперь он понял, к чему клонит Ильдар.

– Где он сейчас? В морге у Баширова?

– Тело, – Ильдар сделал эффектную паузу, в его взгляде появилась угроза, – исчезло. Его «скорая» забрала, но до морга оно не доехало. В машине «скорой» нашли двух санитаров. Приказали долго жить. А тела парня – как не бывало.

Ильмир замер, силясь переварить услышанное. Похищение трупа? Убийство медиков? Это уже совсем другой коленкор.

– Стало быть, этого Артема… его не просто убили. Его тело кому-то понадобилось. До смерти понадобилось.

– В точку, – удовлетворенно кивнул Ильдар. – И вот он, твой шанс, Ильмир. Не в бумажках копаться. Дело – настоящее. Труп нашли на набережной реки. Вот тебе и заход. Дуй туда. Осмотрись. Пока Баширов со своим шестеркой Сафиным разыгрывают спектакль с оцеплением и строят версии для отчетов, настоящая работа будет делаться здесь.

Он многозначительно постучал пальцем по виску.

– Сафин и Баширов? – Ильмир скривился. – Они уже впряглись?

– Они первые нарисовались. И, судя по их перепалкам у морга, ничего путного пока не выродили. Баширов будет пытаться все на бытовуху или наркоманов списать. А Сафин… – Ильдар презрительно фыркнул, – Сафин будет ломиться в открытую дверь со своим «профессиональным чутьем», которое он поистерял после провала с «Китом». Они это дело не потянут. Они его утопят в кипах бумаг, как утопили десятки других.

Ильдар откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд был тверд и неумолим.

– Так что если у тебя есть зуд докопаться до правды – действуй. В отрыве от них. Сафин и Баширов тебе не коллеги. Они твои враги. Они – порождение системы, которая сломала твоего предшественника и которая сломает тебя, если ты будешь играть по их правилам.

Ильмир смотрел на Ильдара, чувствуя, как в груди закипает странная смесь страха и авантюризма. Это был вызов. Прямой и очень опасный.

– А ты? – тихо спросил он.

– А я, – Ильдар медленно поднялся на ноги, его тень накрыла собой весь кабинет, – я буду твоей тенью. Консультировать. Сводить с нужными людьми. У меня еще остались долги в этом городе. И кое-какие ниточки. Но запомни: меня здесь официально нет. Для всех, а уж тем более для Сафина с Башировым, ты играешь в одиночку. Усек?

Ильмир кивнул. Он усек. Он понял все без обиняков. Это был его шанс вырваться из болота скучных протоколов в мир реальных преступлений и реальной опасности. И проводником в этом мире станет этот уставший, гениальный человек с глазами, видевшими слишком много.

– Усек, – произнес Ильмир, и его голос впервые за долгое время звучал твердо и уверенно. – Еду на набережную.

Старая лада-веста Ильдара была таким же отражением его самого, как и потертое пальто. Снаружи – закопченная корка городской пыли и солевых разводов, внутри – аскетичный порядок: чистые стекла, исправные приборы и ни одной лишней вещи. Он тяжело опустился на водительское сиденье, которое страдальчески скрипнуло под его весом, и на несколько мгновений замер, вцепившись побелевшими пальцами в рычаг КПП.

А потом гнев, сдерживаемый во время разговора с Ильмиром, вырвался наружу. Не криком, а низким, звериным рыком, полным такой ярости и бессилия, что стекла в машине, казалось, содрогнулись.

– Черт! – его кулак с силой обрушился на руль. Резкий, оглушительный гудок пронзил тишину двора, заставив пару голубей взмыть в небо с асфальта. – Два трупа! Опять! Опять эти ублюдки, этот почерк! И они… они опять там! Сафин! Баширов!

Он снова ударил по рулю, потом запрокинул голову на подголовник, закрыв глаза. В голове всплывали образы. Не Артема Калинина – того парня он никогда не видел живым. Всплывали другие лица. Такие же юные. Такие же потерянные. И холодные глаза Сафина на допросе много лет назад, когда рушилось дело «Синих китов». И самодовольная ухмылка Баширова, подписывающего заключение о «самоубийстве» ключевого свидетеля.

«Система, – прошептал он в салоне машины. – Проклятая, бездушная машина. Они не ищут правду. Они заметают следы. Баширов хочет тишины. Сафин – закрыть гештальт. А дети… дети просто сгорают, как спички».

Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в теле. Волнение постепенно стихло, сменившись ледяным, знакомым холодом в груди. Холодом решимости.

«Нет. Не в этот раз. Не этого парня».

Он резко повернул ключ зажигания. Двигатель ожил с тихим, ровным ворчанием. Ильдар посмотрел в зеркало заднего вида, поймал свое отражение – запавшие глаза, глубокие морщины у рта, капли пота на висках.

– Хорошо, – сказал он вслух, уже спокойно. – Игра началась. Посмотрим, кто кого.

Он воткнул первую передачу и тронулся с места, плавно и бесшумно, как тень, выезжая из двора и растворяясь в потоке машин. Он ехал не просто на набережную. Он ехал на поле брани, которое покинул много лет назад. И сейчас он возвращался.

Анна Калинина застыла, прислонившись к шершавой, обветренной кирпичной стене, провожая взглядом удаляющийся "Мерседес" Сафина, словно тот увозил с собой остатки надежды. Ледяной кокон страха сковал ее изнутри. Картина, увиденная у морга, – кольцо оцепления, бездыханные тела санитаров, окаменевшие лица следователей – складывалась в зловещую мозаику. Это не случайность. Не бытовая расправа. Масштаб затеянной игры повергал ее в дрожь.

Но сковывающий, парализующий ужас отступал, уступая место бушующему пламени – яростной, почти звериной решимости. Артем – там, в самом пекле этого кошмара. Его затянуло в нечто чудовищное. И если власть предержащие либо бездействуют, либо заодно с теми, кто стоит за этим, – она сама вырвет его из лап смерти.

Она расправила плечи, откинула с лица влажные от волнения пряди и достала телефон. На экране вспыхнула карта города. Набережная… излюбленное место их с Артемом в детстве – туда они бегали кормить уток. Там он в последнее время любил просиживать в одиночестве, глядя в мутную воду реки. Совпадение? Едва ли.

Она не пошла – сорвалась с места, побежала. Шаги – отрывистые, торопливые – гулко отдавались от асфальта. Мимо проносились силуэты прохожих, шум города тонул где-то на периферии сознания. Весь мир сузился до одной цели – добраться.

"Они слепы, – лихорадочно билась мысль, когда она, не глядя по сторонам, пересекала дорогу на красный свет, чудом избежав столкновения с взревевшим такси. – Они смотрят, как церберы. Ищут улики, отпечатки. Но они не знали его. Не знают, как он мыслил. Где он оставил знак? Шифр? Может, он что-то спрятал… там, на нашей скамейке?"

Она явственно представила себе эту скамейку. Старую, облупившуюся, исписанную признаниями – вырезанные сердца, переплетенные имена. Их скамейку.

Пока Ильдар Гарифуллин мчался к набережной, ведомый холодным профессионализмом и опытом, Анна Калинина неслась туда же, подгоняемая любовью и болью. Две судьбы, два пути, которым суждено было пересечься в одной точке – на залитом утренним солнцем асфальте, где началась – и, возможно, еще не закончилась – трагедия Артема. Она еще не знала, что ждет ее там. Не догадывалась, что помимо отпечатков полицейских ботинок, на набережной осталась и другая, более зловещая тень. Тень тех, кому понадобилась не только жизнь ее брата.

"Лада-Веста" Ильдара бесшумно подкралась к границе площади, выплеснутой солнцем. Он заглушил двигатель, несколько секунд просидел неподвижно, вперив взгляд сквозь лобовое стекло. Набережная, еще недавно бурлившая праздником, а затем – оцепленная полицией, зияла пустотой. Тишина – давящая, могильная – наступила как приговор.

Он вышел из машины. Вдохнул полной грудью свежий, с горчинкой речной воды и влажного асфальта воздух. Ботинки, отсчитывая звонкую дробь, врезались в тишину набережной. Раны недавней трагедии были повсюду, словно багровые шрамы на измученном теле города: сорванные порывом ветра ленты ограждения, болтающиеся, как новогодняя мишура на брошенной елке; яркие, кричащие оранжевые маркеры, расставленные криминалистами вокруг невидимых глазу улик; пятна зловещей темноты на сером камне парапета – грязь ли, кровь?

Ильдар медленно обходил периметр, его взгляд, отточенный годами службы, сканировал каждый сантиметр пространства. Он видел вмятину на деревянной скамье – там лежало тело. Три обрывка сигарет, заключенные в меловые кольца. Пустое место, где стояла машина скорой помощи, – немой отпечаток преступления. Холодная ясность пронзила его: дерзость произошедшего не знала границ. Увести тело из-под носа полиции? Нагло. Профессионально. Дерзкий вызов.

Он подошел к месту, где нашли детскую фотографию. Присел на корточки, пытаясь прожить последние мгновения жизни Артема. Что он чувствовал? Леденящий ужас? Или тупую пустоту, за которой пришла вечная тьма?

Быстрые, сбивчивые шаги разорвали тишину. Ильдар выпрямился, как сжатая пружина. Со стороны города, почти бегом, к набережной приближалась девушка. Бледное лицо, растрепанные волосы, в глазах – отчаяние и решимость. Оценка – молниеносная: не случайная прохожая, не зевака. Цель – слишком явная.

Анна, задыхаясь, выбежала на площадь и остановилась. Взгляд заметался в поисках. У скамьи – одинокая фигура. Сначала она решила, что это полицейский, но нет – видавшее виды пальто, сосредоточенность в каждом движении… Он. Тот самый человек из морга.

Она двинулась к нему, не раздумывая. Сердце колотилось в бешеном ритме.

– Вы! – выдохнула она, подбегая. – Вы были у полиции. Говорили с моей мамой.

Ильдар медленно выпрямился. Его усталые глаза изучали ее лицо, выискивая знакомые черты. Нашли – в волевом подбородке, в разрезе глаз.

– Сестра? – спросил он тихо. Голос – низкий, приглушенный – не звучал угрожающе.

– Анна, – кивнула она, сжимая руки в кулаки, чтобы сдержать дрожь. – Анна Калинина. Артем – мой брат. Что здесь произошло? Я видела… полицию, скорую… Они что-то скрывают. Говорите правду. Он… мертв?

Ильдар не стал смягчать удар. В их игре ложь была непозволительной роскошью.

– Сегодня утром здесь нашли тело молодого человека, – четко произнес он, наблюдая за ее реакцией. – Описание соответствует Артему. Но тело похитили из машины скорой помощи по пути в морг. Санитары мертвы.

Мир поплыл перед глазами Анны. Худшие опасения оправдались. Но чудовищность второй части новости была настолько невероятна, что даже горе отступило перед лицом леденящего ужаса.

– Убиты? – прошептала она. – Зачем? Кому понадобилось… похищать его?

– Это главный вопрос, – Ильдар скрестил руки на груди. – На который, похоже, не очень хотят искать ответ официальные лица. Вашим братом заинтересовались всерьез. И этот интерес не исчез с его смертью.

– Кто? – в голосе Анны звенела сталь. – Кто эти люди?

– Пока не знаю. Но я намерен выяснить.

Она смотрела на него, на его усталое, непроницаемое лицо, на потертую записную книжку. В нем не было чопорности Сафина или высокомерия Баширова. Он был другим.

– Я не буду сидеть сложа руки, – заявила она, вскинув подбородок. Голос окреп. – Я буду искать сама. Мне нужны ответы.

Ильдар окинул ее оценивающим взглядом.

– Это не детектив, девочка. Эти люди не церемонятся. Посмотри, что стало с медиками.

– Я понимаю, – парировала Анна. – Но у меня есть то, чего нет у тебя. Я знала Артема. Его друзей, привычки, повадки, тайные места. Его мысли. А ты… ты просто видишь дело. Я вижу брата.

Она помолчала, собираясь с духом, прежде чем озвучить решение, которое созрело у нее в ту секунду, когда она увидела его у морга.

– Я не все рассказала вам. Я – медик, но хочу стать еще и журналистом, подрабатываю им. Уже несколько месяцев пишу о новых молодежных течениях, о закрытых сообществах. Артем… он был с этим связан, я чувствую. Так что мой интерес – не только личный. Это – мое расследование. И я предлагаю вам… сотрудничество.

Ильдар удивленно вскинул бровь. Девушка оказалась куда упорнее, чем он думал. Журналист. Это меняло дело. Доступ к информации, к которой у него, отставного опера, пути нет. И огромный риск для нее.

– Ты понимаешь, во что ввязываешься? – сурово спросил он. – Одно неверное слово, один неосторожный шаг – и ты окажешься в той же скорой.

– Понимаю, – она не отвела взгляд. – Но я все равно это сделаю. С вами или без вас. С вами – безопаснее. И эффективнее.

Он долго смотрел на девушку – сжатые кулаки, горящие глаза, в которых отражалась вся боль мира и вся ярость. И впервые за долгие годы в его душе, очерствевшей от цинизма, шевельнулось что-то похожее на надежду. Не просто упрямый одиночка – союзник. Рискованный, непрофессиональный, но мотивированный так, как не мотивирован ни один следователь из органов.

– Хорошо, – наконец произнес Ильдар, и в уголке его губ промелькнула тень усмешки. – Партнеры. Но по моим правилам. Все, что узнаешь – через меня. Никакой самодеятельности. Договорились?

– Договорились, – кивнула Анна, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, кроме боли – твердая, недетская решимость.

Двое людей, разделенные возрастом, опытом и мотивами, стояли на пустынной набережной, связанные одной тайной. Тень пропавшего Артема легла между ними, и теперь им предстояло идти по ней вместе.

Ильдар не просто осматривал место – он растворялся в нем, становился его частью. Его движения потеряли всякую связь с суетным миром, превратившись в медленный, почти ритуальный танец детектива и места преступления. Он не ходил – скользил, его стопы ставились с такой осторожностью, будто он боялся потревожить хрупкий слой правды, осевшей на асфальте.

Анна замерла в нескольких шагах, чувствуя себя неуместной, как зритель в святилище. Она наблюдала, затаив дыхание, боясь даже моргнуть, чтобы не спугнуть этот гипнотический процесс.

Сначала Ильдар остановился у самого края площади, там, где праздничная толпа должна была быть самой густой. Он медленно поворачивал голову, его взгляд, тяжелый и пристальный, скользил по линии горизонта, словно он пытался запечатлеть в памяти тот самый угол обзора, который открывался отсюда ночью. Он представлял, как сюда, шатаясь, выходил его безымянный – нет, теперь уже названный – Артем. Что он видел? Огни? Счастливые лица? Или просто размытое пятно, в котором тонуло его собственное отчаяние?

Затем он двинулся дальше, к тому самому месту, где нашли тело. Он не подошел к скамье прямо. Вместо этого он описал вокруг нее широкую дугу, как хищник, выслеживающий добычу. Его глаза, казалось, фотографировали каждую трещину в плитке, каждую выбоинку в асфальте, каждый засохший лепесток, занесенный сюда ветром с клумбы.

Он присел на корточки возле одного из оранжевых маркеров, оставленных криминалистами. Не касаясь, лишь склонившись почти вплотную, изучал крошечное пятнышко, едва различимое для обычного глаза. Анна видела, как его пальцы, словно ведомые невидимой силой, судорожно сжимались в воздухе, пытаясь на ощупь уловить ускользающий след, ощутить его призрачную энергетику.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.