Тамара Кшнякина
Узелки на памяти

БЕСЦЕННАЯ СВЯЗЬ

Семейные истории давно стали трендом современной литературы. И это неслучайно. Ведь семья, словно маленький осколок зеркала, отражает большой мир. Откуда и почему приехали, как жили, в каких событиях участвовали, чему были живыми свидетелями. И в идеале большая история должна состоять из памяти отдельных семей, во всяком случае – ей не противоречить.

Книга Тамары Кшнякиной – это богатый материал, содержащий события и исторические места Алтайского края, а также факты прошлого, насколько их можно было охватить и сохранить в семейной памяти. И эта связь поистине бесценна! Из неё ты осознаешь своё настоящее как результат происхождения, духовного развития, все свои достижения и потери. И только повествования о детстве рассказчицы достаточно, чтобы многое понять и об истории нашего многонационального края.

Некоторые эпизоды воспоминаний – яркие, трогательные сцены семейных отношений, вызывающие светлые слёзы. При этом Тамара Степановна не идеализирует семью, показывая порой и естественные противоречия. Главное для автора – победа природной привязанности родственников друг к другу, забота, прощение обид и установление семьи как важнейшей ценности в жизни человека. Запоминаются тут и рассказы о дружеских связях, о сострадании, участливости и добрососедстве: и печальная история «Найдёныш», и шутливая «Проходня», и загадочная история с иконой.

Прочитав эту книгу, вы поймёте, что главным источником жизни и долголетия является не богатство и сытая, удобная жизнь, а духовная крепость, здоровое осознание себя как личности. Книга будет интересна как ровесникам автора – послевоенному поколению, так и молодым, которые многое узнают о жизни своих сверстников, выживших в непредставимо сложных условиях.

Спасибо Тамаре Степановне за этот труд!

Фарида Габдраупова, член Союза российских писателей

Предисловие

С благодарностью от потомков

Каждая семья дарит своим потомкам лучшее, что удалось накопить, создать, сберечь. Кому-то проторенная дорога в профессии, кому-то дом с красными башенками на фасаде в готическом стиле, кому-то сбережения на банковском счёте… И мне пришёл по наследству уникальный семейный подарок! Вот эта книга с воспоминаниями моей мамы о жизни наших предков в далёком прошлом веке доинтернетной эпохи!

Как сильно изменились люди за эти 100 лет. Как изменился быт и семейные отношения, среда обитания. Сегодня детей считают «иждивенцами», официально давая такой статус при расчёте зарплаты и социальных выплатах. Родители по закону должны обеспечивать и питание, и условия проживания чада. А раньше? А раньше дети считались богатством, работниками в семье, как члены большого семейного хозяйства, производства. Дети рано взрослели и делили иногда тяготы быта наравне со взрослыми, выживали все вместе наперекор голодомору, войнам, переселениям и стихийным бедствия один на один, лицом к лицу со стихией. Своему единственному сыну, умному и доброму мальчику, я иногда напоминаю вымыть посуду, пропылесосить, поторапливаю и поучаю рассказами о той нелёгкой жизни, которая выпала на долю нашей бабушки, наших предков. Как рано нужно было вставать, чтобы накормить и подоить корову, как без электричества и водопровода нужно было готовить пищу и поливать огород, нося воду с речки коромыслом… Как легко и размеренно мы живём! Неизмеримо больших сил и внимания стоил быт тех лет, закаливший наших родителей до несгибаемой жёсткости характера и прагматичной приземлённости. Как повезло нам, сегодняшним, мечтателям, живущим "одной ногой" в выдуманных, виртуальных мирах, как легко нам, сегодняшним, шагается. Самые тяжёлые ступени вверх по этой лестнице прогресса пройдены нашими родителями. Нашими, иногда молчаливыми и мудро терпеливыми, предками. Как много они не рассказали нам! Как много нам нужно понимать и знать, чтобы видеть себя без ложных настроений упадничества, видеть себя объективно настоящими счастливцами, какими мы и являемся сегодня.

Мечты наших бабушек и дедушек сбылись. Даже с лихвой, как им и не снилось в их трудностях и горестях давних лет. Но мы не можем оценить их действительного вклада в нашу жизнь по достоинству, если нет этого опыта прошлых поколений в собственном жизненном багаже и некому подсказать и пролить свет правды. Констатации исторических фактов из монографий и учебников недостаточно там, где родные люди должны держать друг друга за руки, чтобы поведать всю историю глаза в глаза.

Зачем же нам это бремя «отработанной породы»? Зачем этот «коммуникативный мусор» неактуальных догм и нереальных на сегодня историй-воспоминаний о том, чего уже и нет? Чтобы трезво оценить, какие страхи нам внушались с самого детства как прописные истины и стоит ли доверять стародавним опасениям, если жизнь до такой степени изменилась? Чтобы смелее и радостней шагать вперёд по жизни, отдав дань старым установкам, благодарно поклонясь жертвенности и человеческим подвигам предыдущих поколений, отдав дань и потерям, и обретениям. Взять саму суть и силу отеческих благословений. Не просто отмахнуться от устаревших предостережений, а взять всё тепло заботы о нас как новую энергию для жизни. Постичь глубину правды, сравнить, вдохновиться и продолжить свою жизнь как Подвиг, начатый теми, кто прожил для нас прошлый век.

Мария Кочеткова, редактор, дочь.

Семейные предания

Начало начал

Многие семьи хранят истории, касающиеся жизни их предков.

Потомки берегут семейные альбомы с фотографиями бабушек и дедушек, тётушек в платьях с воланами и оборочками. В детстве мы не очень внимательно вслушиваемся в рассказы взрослых, а на склоне лет начинаем задумываться и вспоминать.

Алтайский край четыре века назад был целинной землёй, куда не ступала нога русского человека. Но на сибирские земли пришли люди в поисках новой жизни, лучшей доли и обрели свой дом, разрослись семьёй. Многонациональный край переселенцев, пленных, беглых, сосланных, пришлых пешком мирных людей с разных земель во времена голодомора в европейской части России, эвакуированных в годы войны. Как начинали они свою жизнь с чистого листа, иногда без знания языка, сохраняя свои исконные традиции, как переплелись судьбы, национальности, культуры? По крупицам воспоминаний каждой отдельной семьи можно сложить мозаику той забытой истории, открыть забытую правду.

Мои предки были выходцами из европейской части Российской империи: из Украины – мамины и из Мордовии – папины. Бабушка по маминой линии Евдокия Абросимовна Широченко пришла вместе родителями в Сибирь в восемнадцатом веке из Украины с хутора, который располагался под Жмеринкой. Шли пешком несколько месяцев. Обосновались в селе Вяткино Усть-Пристанского района (тогда уезда). Здесь она вышла замуж за Гордея Михайловича Шастокова, тоже переселенца из европейской части России. У них родилось трое детей: две дочери – Марфа и Анна и сын Николай. Муж умер от простуды. Евдокия Абросимовна сошлась с Федотом Андреяновичем Воронцовым.

Этот человек был примечательной личностью. Мой старший брат Александр рассказывал, что отец наш роднился с Федотом Андреяновичем, приглашал его в гости попариться в бане, и за рюмкой водки «дед Воронец», как называли его за глаза, рассказывал, о том, как он жил в Москве, знал все питейные заведения, блюда, сорта вин. Отец догадывался, что был он сыном богатых родителей и был выслан в Сибирь ещё в царские времена за «безобразия». Федот Андреянович был образованным человеком, и его речь отличалась от крестьянской: она была грамотной. Был он не бедным человеком, у него было большое хозяйство, мельница в селе Уткино. Когда наша бабушка с ним сошлась, у него было четверо детей: двое сыновей и две дочери. Старшего сына, Дмитрия, убили милиционеры во время коллективизации, когда они с братом Василием, не желая сдавать лошадей в колхоз, переправляли их через реку Обь вплавь. Младший сын Василий выплыл, пересидел в забоке (так называли место между двух речных проток, поросших кустами) до темна и ночью пришёл домой. Отец отправил его на Кубань, и он там жил до кончины, наверное, там и сейчас живут его потомки. Дочери – Ульяна и Матрёна были маленькими, когда наша бабушка жила с Воронцовым. От Воронцова она родила двух детей: дочь Федору (нашу маму) и сына. Об этом нам поведала уже много лет спустя 90-летняя тётка Матрёна, сводная мамина сестра, когда мы сидели около умирающей мамы. Две сводные сестры никогда не теряли друг друга из виду, тесно общались пока жили в деревне и потом, когда обе перебрались в город на постоянное жительство. Не было ни соперничества, ни деления на законную и незаконную дочь. Тётка Матрёна с детства была нам родной и близкой. Хоть и прожила она свою жизнь бездетной, но была замужней и дожила до 92 лет. Пережила свою сводную сестрицу на два года. Мы и её в последний путь провожали, нашу родную тётку Матрёну.

Как звали мальчика – брата Ульяны и Матрёны, я не знаю, но знаю от сестры Любы, что его обварили кипятком, когда он ещё был годовалым ребёнком, от чего тот умер. Насколько это правда, и как случилась беда – тайна, покрытая мраком. Семья была большая, десять человек. Евдокия Абросимовна не была в законном браке с Федотом Андреяновичем и детей записали на Шастокова Гордея Михайловича. После смерти младшего сына Евдокия забрала своих детей и ушла от Воронцовых. Жить было трудно, детей много, земли мало, да и обрабатывать её было некому, жили на то, что Евдокия гнала самогон и торговала им. Анна утонула в реке Обь в восемнадцать лет, а Марфу и Федору бабушка «отдала в люди», то есть в работницы с условием содержания. Так в восемь лет моя мама Федора стала нянькой в богатой семье. Хозяйские дети ходили в школу, играли на улице, а она нянчилась с их младшими детьми и осталась неграмотной. Евдокия Абросимовна ещё раз выходила замуж за паромщика. Он был неплохим человеком, мама о нём отзывалась хорошо. Отчим брал её на рыбалку и учил разбираться в рыбах. Повзрослев, мама батрачила у богатых сельчан, пасла скот, занималась побелкой и другой работой в богатых избах по найму.

О родителях отца я знаю по рассказам мамы и воспоминаниям старшей сестры Розы. Она по моей просьбе написала воспоминания о своей жизни. Вот как пишет она о семье по отцовской линии.

«Отец мой Кшнякин Степан Миронович, 1905 года рождения, был привезён из Пензенской губернии в 1910 году. Кроме отца было три сестры: Евдокия, Аграфена, Анастасия – и брат Марк.

Шли из России пешком. Обосновались они в тайге в Усть-Пристанском районе Алтайского края. В 1910 году на заимке поселилось семь семей. Новопоселенцы вырыли землянки и зимовали в них без печей. Весной приехали на подводах из ближних деревень мужики за лесом и помогли семье моего отца сделать рубленую избу и в ней глинобитную печь, а к следующей зиме у всех поселенцев были избы и печи. Вырубали лес, строили дома. Землю под огороды надо было расчищать, корчевать лес, пахать, сеять и обрабатывать огороды. Стали держать скотину, работать на смолокуренном заводе – гнать дёготь, а хозяин завода – торговать им».

Родители моего отца: мать Кшнякина Александра Никитична, отец Мирон (отчество не знаю). Дом держался на бабушке, она была дородной, здоровой женщиной. При советской власти была она активисткой, избиралась делегаткой сельского совета, работала в женотделе. Дед Мирон был низкорослым, тщедушным и богомольным человеком. Он мало занимался хозяйством и семьёй, ходил по деревням с жестяной коробкой-копилкой на шее, собирал деньги и сдавал их в церковь. Бабушка иногда тайком вытаскивала монеты из коробки-копилки через прорезь на хозяйственные нужды. Детей было трое, и их надо было кормить, одевать-обувать. В школе дети не учились, потому что её не было в посёлке. Родители образованием детей не были озабочены, так как сами были неграмотными. Нет возможности – и всё тут! Главное, чтобы были здоровы и работали. Когда произошла революция, Степану было двенадцать лет. Наш отец освоил грамоту самоучкой, читал книги, учился на различных курсах и семинарах. Сохранился его похвальный лист Усть-Пристанского учебного пункта за успешность в учёбе. Вступил в партию, был секретарём партийной ячейки. До всего он доходил сам, самостоятельно научился играть на гармонике и был первым парнем на селе. Его приглашали на все деревенские праздники, свадьбы, на танцы в клуб в качестве гармониста.

По воспоминаниям сестры Розы:

«В 16 лет мой отец был влюблён в одну из своих односельчанок. Она забеременела. Её сестра и тётка от позора увезли куда-то далеко в горы, и больше она не давала о себе знать, и никто не видел её ни живой, ни мёртвой. Матрёна, её старшая сестра, спуталась со Степаном. Когда в двадцатых годах была продовольственная развёрстка, Степан работал уполномоченным. Свою жену он не любил, родители заставили его на ней жениться. Отец принимал участие в раскулачивании богатеев в сёлах, и родители Матрены навязали свою дочь Степану, чтобы избежать «раскулачивания». Матрёна родила четверых детей: Павлину, Владимира, близняшек Марию и Наталью. Когда Степан познакомился с нашей будущей мамой в 1930 году, он работал вторым секретарём Усть-Пристанского райисполкома (или райсовета)».

Знакомство моих родителей

Яркий летний день. Зелень травы. Пасущиеся коровы, лениво отбивающиеся от надоедливого овода, блеск реки – всё радовало Фешу, молодую девушку, пастушку небольшого стада. Босая, в домотканой юбке и становине, не скрывающей её полной груди и загорелых рук. Стояла она и смотрела на мужчину, подъехавшего в плетёной повозке-кошеве. Глаза серые, смешливые. Поздоровались.

– Ты чья будешь?

– Вятчинская, – она показала прутом на виднеющуюся вдали деревню.

– А, там?

– Шастоковой Евдокии дочь.

– А зовут тебя как?

– Фешка, Федора.

– А замуж за меня пойдёшь?

Федора растерялась, таких слов ей ещё никто не говорил. Она решила, что незнакомец шутит.

– Я не знаю тебя. Кто ты, откуда?

– Я Степан Кшнякин, с выселок, Ципсынских бараков. Так что жди сватов, Фешка. Я скоро буду.

Хлестнул вожжами лошадь и покатил по просёлочной дороге. Федора не приняла всерьёз слова «проезжего молодца», но Степан сдержал слово.

Сватовство

Феша жила и работала батрачкой в одной зажиточной семье в селе Вяткино. Хозяйка попалась добрая, незлобивая. Тем более, что Феша была работящая, расторопная, честная, не вороватая, как другие батраки, норовившие урвать хоть что-нибудь у хозяев. Вот Феша и поделилась с хозяйкой новостью, что накануне проезжавший мимо мужчина пытался познакомиться с ней и сказал, что приедет свататься.

За несколько дней хозяйка у знакомых и родных разузнала всё, что народная молва сообщала о Степане Кшнякине. Главным было то, что он женат и у него четверо детей! Жена с детьми живут в лесном посёлке Ципсынские бараки, а сам он – в Усть-Чарышской Пристани, работает вторым секретарём райсовета и секретарём районной партийной ячейки. Мужчина видный, при зарплате. Степана Кшнякина знала вся округа. Коммунист, активист, выступал на собраниях. На деревенских гулянках он играл на гармони, был весёлым, общительным. С женой Матрёной и четырьмя детьми, оставшимися на Цепцинских бараках, он разъехался и работал в Усть-Пристанском райсовете. Почувствовав себя свободным и независимым мужчиной, собрался сватать молодую, восемнадцатилетнюю девушку-батрачку, живущую в чужом доме. Летним солнечным днём к дому подкатила повозка-кошева. Хозяйка выглянула в окно и ахнула:

– Фешка, приехал твой жених.

Феша, услышав слова хозяйки, подняла крышку подполья и спрыгнула в него. Закрыв подпол, хозяйка пошла встречать гостя. Он вошёл – молодой, свежевыбритый, рыжеватый кучерявый чуб, белая рубашка. Поздоровался. Хозяйка подобострастно кланялась:

– Здравствуйте, Степан Миронович, какими судьбами, каким ветром, вас к нам занесло? Проходите, присаживайтесь, – смахнула пыль с табуретки. – Вот сюда, к столу.

Гость прошёл, присел на табурет, вытер пот со лба. Жарко.

– Феша, Евдокии Шастоковой дочь, у тебя батрачит?

– У меня.

– И как она?

– Хорошая девка, работящая, ничего худого про неё сказать не могу.

– Давно она у тебя?

– Второй год.

– А сейчас она где?

– Да у матери, наверное, коров ночью пасёт, днём-то жарко, да и овод донимает.

– У матери я был, там её нет.

– Ну, у подруг, может быть.

– Не юли, – сказал тихо и положил на стол пистолет.

Хозяйка смотрела на пистолет, приоткрыв рот.

– Ну, так где Федора?

Хозяйка молча попятилась, нагнулась и подняла крышку подполья.

Степан подошёл, заглянул в темноту, пытаясь разглядеть девушку, протянул руку:

– Феш, давай помогу.

Пришлось Феше принять помощь Степана и выбраться к нему. Рука была сильной. Хоть и невысок ростом был Степан, но коренаст и здоровьем не обделён. На столе появились бутыль самогона и закуска. Хозяйский парнишка сбегал за Евдокией. Сели за стол, выпили, закусили, чем бог послал, поговорили о том о сём. Назначили день свадьбы. Жених спрятал наган в карман, махнул в кошеву, хлестнул коня вожжами и укатил по делам. Развод с предыдущей женой был оформлен позже. Официально брак с Фешей был зарегистрирован только в 1942 году.

Банда Добытина

После свадьбы молодые жили в райцентре Усть-Чарышская Пристань. Отец работал вторым секретарём райсовета. 10 марта 1930 года началось восстание. Как рассказывала мама, в тот день они собрались в клуб – привезли новый кинофильм. Степан взял гармонь, и они пошли, после кино должны были быть танцы. На улице их встретил на́рочный (или сельский исполнитель, дежурный человек, отправленный с каким-либо особым поручением по оповещению, вместо современных СМС-сообщений) и сказал, что Степана Мироновича вызывает к себе оперуполномоченный местной милиции Фёдор Добытин. Было решено зайти вместе сначала в милицию, а оттуда сразу в клуб. Но случилось так, что отца оставили в участке, а маму отпустили, и она с гармонью вернулась домой. Впоследствии выяснилось, что оперуполномоченный Добытин арестовывал по деревням района зажиточных крестьян, кулаков, как их тогда называли, их набралось человек сто пятьдесят. В этот воскресный день он приказал освободить всех заключённых из-под стражи и вооружить. В то же время всех коммунистов, активистов вызывал нарочными (сельисполнителями), арестовывал и со своими подручными помещал в КПЗ (камеры предварительного заключения). В тесном помещении оказалось много людей, человек сто, в основном мужчин, среди которых была и одна женщина. Имени мама её не называла, только по фамилии – Поникаровская. По рассказам мамы, эта женщина была молодая, у неё был маленький ребёнок. Поникаровская возглавляла женсовет и принимала участие в организации детского сада, что в те времена сделать было ох как непросто. В камерах было тесно и душно. Единственная женщина-арестантка упала в обморок. Мятежники стали выводить людей из помещения по нескольку человек. Как потом оказалось, первых двух расстреляли в ограде тюрьмы. Всего успели расстрелять восемь человек. Это были милиционеры. Люди Добытина составили расстрельные списки и решили, что ночью все коммунисты и их соратники будут убиты. Родственники арестованных сообщили о восстании кулаков. Счетовод коммуны Николай Персиков из правления дозвонился до Барнаула, сообщил о мятеже и попросил помощи. По другой версии, дежурная телефонистка Мехова, видя, что мятежники не перерезали телефонный кабель, дозвонилась до города Бийска, сообщила о случившемся и попросила помощи. Конный отряд красноармейцев, базировавшийся в селе Брусенцево, примчался и освободил арестованных. Мятежники, узнав о приближении отряда, сели на лошадей и двинулись в сторону села Коробейниково. Убегая в спешке, бандиты оставили расстрельные списки на столе в кабинете начальника милиции. Фамилия Кшнякин стояла первой во второй пятёрке. Если бы отряд красноармейцев не подоспел вовремя, все арестованные были бы, как тогда говорили, «пущены в расход», и нас, пятерых бы не было и не жили бы на белом свете. Бог отвёл. Сам Федор Добытин, оставив жену и годовалого сына, скрылся из района в неизвестном направлении, и его так и не нашли. Дальше руководили мятежом другие люди из штаба Добытина. Освобождённые коммунисты присоединились к отряду красноармейцев, взяли у местного населения лошадей и двинулись вдогонку мятежникам. Мятежников было около трехсот человек, их догнали, и завязался бой под селом Антоньевка. После боя, оставшиеся в живых бандиты мелкими группами рассеялись, разбежались по деревням и сёлам. Уходили они в сторону Горного Алтая. Там банда была окончательно разбита под селом Уржум ныне Алейского района, но говорили, что нескольким заговорщикам удалось уцелеть. Их ловили по деревням и арестовывали. Отец вернулся из этой операции больной и с отмороженными ушами. Они были постоянно в сёдлах, передвигались верхом на лошадях, с едой и сном было напряжённо. Всем участвующим в этом походе пришлось долго восстанавливать своё здоровье. У меня есть справка об этом, подписанная командиром второго взвода А.А. Поповым, выданная в 1936 году. У нас не осталось от отца ни фотографий, ни паспорта, всего два документа и общая фотография. Мама вырезала из этого снимка лицо отца. Уже в селе Рассказиха она отдала приезжему фотографу, и он сделал увеличение и ретушь уже полноценного портрета. Образ отца поместили в рамку и повесили на стену. Сейчас этот портрет молодого мужчины находится у меня.

В селе Вяткино сколотилась банда – председатель сельского совета, Ваня Питер, мастер пункта по приёму молока у населения Ефимович и продавец сельпо. От рук бандитов погиб дядя мамы – Трофим Широченко, работавший сторожем сельпо. Ограбившие магазин погрузили добычу на паром и скрылись. Догнали их у Чёрной забоки, завязалась перестрелка, и бандиты были уничтожены, но не все. Так рассказывала моя мама о судьбе своего родного дяди.

По деревням шёл бабий вой, начались репрессии. Семьи всех участвующих в мятеже выселялись с насиженных мест в Нарым, это где-то в Томской области. Вероятно, именно тогда появилась поговорка: «Прошёл Крым, Рым и Нарым». Заинтересовавшись этим, я нашла в библиотеке книгу алтайского писателя-краеведа В.Ф. Гришаева «За честную Советскую власть». Автор работал с материалами, касающимися всех мятежей, которые происходили на Алтае, и пришёл к выводу, что последний мятеж в Усть-Пристанском районе был провокацией со стороны Фёдора Добытина. С целью выявить всех, кто был недоволен Советской властью и коллективизацией, и разом с ними покончить. Пострадало много людей, в том числе и невиновных, не имеющих отношения к борьбе за власть: старики, дети, убитые специалисты совхоза. Теперь трудно понять, кто прав, кто виноват. Отец исполнял свой долг. Гришаев пишет о повстанцах и ничего не пишет о тех, кто участвовал в подавлении мятежа, кроме того, что секретарь райкома партии Шевяков сумел сбежать из-под ареста и организовал небольшую группу для отпора мятежникам.

***

В 1932 году молодая семья уехала в Кемерово. Дело в том, что в партии проходила чистка, и у отца забрали партийный билет, но потом вернули. Отец не хотел участвовать в партийных чистках и уехал от греха подальше в Кемерово. Там он устроился работать на шахту, мама была беременная первым ребёнком. Жили они в бараке, с удобствами на улице. В январе 1933 года родилась наша старшая сестра Роза. В бараке было холодно, ребёнок болел, заработок у отца был небольшой, жить было трудно, и семья приняла решение вернуться домой. Приехали к его родителям в посёлок Ципсынские бараки. Это был небольшой лесной посёлок. Жили там, в основном переселенцы из Мордовии, мокшане. Родители Степана были преклонного возраста. Трудно пришлось Федоре в новой семье, хотя с малых лет она жила в чужих людях нянькой, подросла – батрачить стала, приспосабливалась к любой обстановке. И я думаю сейчас, что замуж мама пошла не от большой любви, а от безысходности и, мечтая о лучшей жизни. Отец наш был хорошим человеком, и со временем она полюбила его, ревновала, так как был он любвеобильным мужчиной.

В молодости маме нравился один парень, Миша Авдеев, и он ей симпатизировал. Семьи их были бедные. Мишины родители нашли сыну богатую невесту и женили вопреки его желанию. Жена его, по рассказам мамы, была толстой, некрасивой и психически ненормальной женщиной и не могла родить детей. Михаил жил примаком в доме жены, много работал, надорвался и рано умер. Мама сказала, что жену Михаила, бог наказал за то, что она отбила у неё парня.

Родители мужа Степана, обе его сёстры – Анастасия и Аграфена, все ближние родственники говорили на мордовском языке. Мама не понимала ни слова, со временем она освоилась, и хоть и не говорила по-мордовски, но то, что говорят – понимала. Посёлок был маленький, все друг друга знали, и у соседей языки не «привязаны». Пришлось на жизненной практике знакомиться с другими нравами, обычаями, укладом жизни.

Избы в посёлке были просторными, но с маленькими оконцами. В избе мужики ходили обутыми в сапоги, пол был грязный, одежду тоже не стирали, считали, что от стирки одежда быстрее изнашивается. Весь посёлок обсуждал, как русская сноха деда Мирона Феша развела костёр в ограде, поставила большой котёл и варила в нём шторы, занавески и одежду. Зато посуда в доме свекрови всегда была выскоблена, вымыта и расставлена по полкам. Свекровь строго следила, чтобы в кухне был порядок и посуда блестела. Свекрови понравилась новая сноха, и они между собой поладили.

На весь посёлок был один колодец, и все жители брали из него воду. Однажды мама пришла к колодцу, и подошла к ней бывшая жена Степана – Матрёна. Стала она ругаться и оскорблять маму. Матрёна была невысокого роста и щуплая, а мама – рослая и физически развитая. Она не стерпела оскорблений и «отходила» соперницу коромыслом. Жители посёлка поняли, что сноха у Кшнякиных не из тех, кого можно запросто обидеть. Матрёна подала иск в суд на алименты. Суд поделил детей: двое старших – Павлина и Владимир – определены были проживать с отцом, близнецы – Мария и Наталья – с матерью. Павлине было десять лет, Володе – восемь, близняшкам – по четыре года. Володю забрали родители Матрёны, а Павлина стала жить в семье отца. Так мама стала мачехой Павлины. Девочка была своенравная и непослушная, мама с ней намучилась, пока она в сороковом году не уехала в Бийск, потом в Барнаул. Володя тоже был озорным мальчишкой, не очень слушался дедушку с бабушкой. Однажды этот мальчик забрался на крышу сарая, упал и разбился насмерть.

С Ципсынсих бараков наша семья переселилась на лесную заимку, так как Степан Миронович устроился работать лесником. Кордон находился в лесу, в тихом красивом месте около реки. Изба была выстроена просторная, как зала, без перегородок. Хватало места в этой избе и семье из четырёх человек, и мужикам, приезжающим на заготовку леса. Славно было в лесу и зимой, и летом. На лесных озёрах много дичи водилось, в реке – рыбы, в лесу – ягод и грибов. Работали они много, но свежий воздух, спокойная жизнь без собраний, деревенских сплетен, без конюховки (бытовка конюхов) с её табачным дымом и матерщиной, облагородили семью.

***

Зверевы – родственники по материнской линии. Родная сестра мамы – наша тётя Марфа – была замужем за Иваном Матвеевичем Зверевым. Иван был женат вторым браком. От первой жены у него было два сына: Василий и Константин. Марфа родила ему четырёх дочерей: Анастасию, Наталью, Анну и Любовь. Семья жила в доме, построенном на две половины. Во второй половине дома жил родной брат Ивана – Тимофей, он был тоже вдовцом, женатым во второй раз. От первого брака у Тимофея было два сына: Филипп и Федор. В 1927 году они были молодыми парнями. Младший Филипп влюбился в девушку Мотю, жившую по соседству, и она отвечала ему взаимностью. Девушка была пригожей, скромной и работящей. Их судьбы были похожи: она рано лишилась матери и жила с мачехой. Родители просватали Мотю за богатого односельчанина Федора Каширского. Узнав о помолвке Моти с Федором, Филипп загрустил. Братья и друзья советовали выкрасть невесту. Для побега нужны были деньги. Филипп решил поговорить с отцом. Тимофей, услышав о деньгах, запротестовал. Мало ли девок в селе, выбирай любую!

– А что же ты сам не женился на любой, а женился на той, что понравилась?

Отец был женат вторым браком и знал, что значит жить с нелюбимой женой. Филипп потребовал свою долю в наследстве.

– И какова твоя доля, по-твоему?

– А мне много не надо, лошадь, кошеву и тёлку Зорьку.

– Так она стельная, скоро коровой будет.

– Так я больше ничего не прошу.

Думал Тимофей, думал, ничего лучшего не придумал. Сказал молодой жене о решении сына. Жена в слёзы. Дело в том, что землю в сельской общине давали только на жителей мужского пола, и если сын отделялся, ему положен был надел. Зверевы лишались и одного работника.

– Просит он только лошадь с кошевой и тёлку Зорьку.

– Зачем?

– Как понял я, решил он умыкнуть Мотьку, просватана она за Федора. Венчание в воскресение.

– Так ведь лето, свадьбы летом не играют.

– Дура баба, – разозлился Тимофей, – тебя не спросили. Деньги Филиппу нужны.

Пришлось гнать тёлку в райцентр на базар и продавать. Слёзы наворачивались на глаза, но делать было нечего. Вечером Филипп сидел на бревне, притаившись в кустах. Кусты зашевелились, и из них вышла девушка. Роста среднего, не худая, но вся такая ладненькая, стройная. Огляделась и негромко позвала:

– Филя!

Филипп поднялся с бревна и тихо подошёл к девушке, чтобы не напугать. Они стояли друг против друга, на расстоянии вытянутой руки, однако ни он, ни она, не решались сделать ещё один шаг к сближению.

– Ну, что? – первым нарушил молчание Филипп.

– Просватали, – убитым голосом произнесла Мотя, комок стоял в горле, боялась разрыдаться. – Запой вчера был, напились все, особенно жених. Противен он мне. Если что, не буду я с ним жить. Или сбегу, или руки на себя наложу. Измаялась я, Филя.

Филипп взял Мотю за руку, и они сели на бревно.

– Не горюй, Мотя, всё образуется. Я у отца надел попросил: коня с кошевой и тёлку Зорьку. Обещал продать и деньги отдать. На первое время хватит, там заработаем. Если завтра отец из Усть-Пристани вернётся, медлить не будем.

– Дай-то Бог, дай Бог, – повторяла Мотя.

– Ты, главное, метрики возьми, и узелок собери, передай Дуньке Макеевой, она брату Мишке передаст, а он – мне.

Посидели, прижавшись друг к дружке. Ни объятий, ни поцелуев. Матрёна заторопилась – вдруг отец её хватится, или мачеха, и скрылась за кустами. Филипп же сидел, курил самокрутку, думал невесёлую думу о превратностях судьбы. Продумывал маршрут, где остановиться и переждать, пока всё не успокоится. Был у него друг, мордвин, жил в тайге, работал на смолокуренном заводе. Там их никто не найдёт и не выдаст. Главное сейчас, чтобы батя денег побольше за тёлку выручил и вовремя вернулся.

Венчалась Мотя с немилым женихом в местной церкви. (Её разрушили в 1931 году). И когда молодожёны и их родственники выходили из церкви, их поджидал Филипп. Он схватил молодую жену за руку, буквально вырвал у жениха, и они побежали к ждавшей их пролётке. Свидетели этой сцены, стоящие на паперти, оторопели от такой неожиданности. Филипп с Мотей заскочили в кошеву, хлестнули лошадь вожжами и понеслись прочь. Федор Каширский, молодожён, остался стоять на паперти. Когда родня опомнилась, снарядили погоню. Ездили по соседним деревням, искали, но беглецов так и не нашли. Советский Союз был большой, скрылись влюблённые надежно, больше в этом селе не появились. Уехали они в Среднюю Азию. Горе-жених был опозорен, жена сбежала сразу после венчания. И жениться он не мог, так как был венчан. Поэтому Федор и его родня затаили обиду на семью Зверевых. Они считали, что братья Константин и Василий помогали Филиппу. Каширские только и ждали случая, чтобы отомстить. И случай представился, когда началась коллективизация.

Летом 1939 года к Марфе Зверевой приехала её знакомая из райцентра Усть-Пристань. Муж этой знакомой работал в райисполкоме и предупредил жену о грозящей опасности семье Зверевых, и она сразу приехала в село Вяткино к Марфе. Подруги долго шептались на кухне, приехавшая женщина сообщила, что их семьёй интересуется НКВД, прибыл уполномоченный из Барнаула. Вот в чём оказалось дело. Поступило заявление от односельчанина, якобы Зверевы сами не идут в колхоз и других отговаривают. А тут ещё случился пожар на колхозной конюшне, и обвинили в этом Ивана. В колхозе членом правления был родственник Федора Каширского.

Марфа передала новости мужу Ивану, тот брату Тимофею. Вечером обе семьи собрались за столом у старшего брата. Думали, советовались, как быть, как избежать беды. Людей забирали, увозили в райцентр, и они бесследно исчезали. Было решено: парням уезжать, и как можно дальше. Семьи оставались без крепких рабочих рук, но другого выхода не нашли. Подруга Марфы передала адреса знакомых в Кемерово, чтобы братья –Василий и Константин поехали в Кузбасс. Там угольные шахты, строительство, народу пришлого много, и можно затеряться. Там их искать никто не будет.

Решали, как выбраться из села, на чём добраться до города. Вспомнили, что в Усть-Пристань с верховий Оби прибыл коше́ль (специальное плавучее заграждение из брёвен для лесосплава длинной до километра) с лесом. Можно договориться со сплавщиками, рабочие руки им нужны. Село Вяткино расположено на левом берегу реки Обь, ниже по течению Усть-Пристани. Мачехи собрали пасынков в дорогу, уложили в мешки вещи и провизию. Мужчины спустились на берег реки и стали ждать плот. К плоту приплыли на лодке в кромешной темноте. Со сплавщиками договорились быстро, перекинули мешки на плот и сами забрались. Через несколько дней они доплыли до Барнаула, высадились у Солдатовской пристани, вскинули на плечи мешки и отправились на железнодорожный вокзал. На поезде братья доехали до Кемерово. В селе их, конечно, хватились, но было уже поздно. Приехал уполномоченный НКВД и дознаватели из райцентра. Опрашивали колхозников, но ничего не выяснили. Арестовали несколько человек, в том числе Тимофея и Ивана Зверевых. Некоторых отпустили, а Ивана осудили и отправили в Казахстан в Семипалатинскую область на поселение. Там он работал шофёром и вскоре скончался, там и похоронен. Дядя Иван не был «кулаком-мироедом», а был простым крестьянином, отцом многодетной семьи, кормильцем. Тётя Марфа была беременная четвёртым ребёнком – никого не пощадили. Четвёртая дочь – Люба родилась уже без отца. Жили бедно, дети в школе не учились, читать и писать научились самостоятельно. Тётю Марфу не брали работать в колхоз как жену врага народа, жили своим хозяйством и разовыми подработками. Настя и Анна подросли и тоже стали батрачить на чужих людей. После смерти Сталина от Василия пришло письмо, он звал их в Кемерово. Тётя Марфа продала дом и уехала к пасынку. Там дочери работали на заводах, вышли замуж, обзавелись семьями. Никто не знал об их прошлом, об их отце, и не презирали. Там у семьи Зверевых началась новая жизнь.

Воспоминания о детстве

1943 год

Дата моего рождения – 1941 год, 3-го сентября. Как раз через два месяца после начала войны с Германией, которую потом назовут Великой Отечественной. Место рождения – село Чеканиха, Усть-Пристанский район, Алтайский край, Сибирь, Союз Советских Социалистических Республик (СССР).

Моя семья в 45-ом году уже живёт в маленькой избушке, состоящей из одной комнаты и сеней. В ней большую часть занимает русская печь, у другой стены – родительская кровать, напротив двери – окно, около него стол, табурет и две лавки – вот вся мебель и обстановка. У матери – Федоры Гордеевны – нас пятеро. Старшая – Роза, ей 12 лет. У неё круглое лицо, белые волосы и светлые глаза. Саня – маленький щуплый мальчик, но очень бойкий. Все зовут его Сашей, а я не выговариваю букву «ш» поэтому зову Саней. Люба – ей семь лет, она голосистая и весёлая. Я – четвёртый ребёнок в семье, худенькая, бледненькая, золотушная. Мне – четыре года. Пятый – Колька, он родился без отца, после того как тот ушёл на фронт в 1943 году. До этого у отца была «бронь», отсрочка от армии. Наш отец, Степан Миронович Кшнякин, был коммунистом и работал там, куда посылала партия. Перед войной он работал председателем промартели. Промышленная артель занималась заготовкой грибов, ягод, сбором живицы (сосновой смолы), распиловкой древесины на чурочки для паровозов. Вероятно, это было важно для фронта, поэтому у него была бронь, и он оставался в тылу. Возле дома лежали заготовленные брёвна на постройку нового дома, который построить не успели: началась война, и все мужчины из села ушли на фронт. Мы остались жить в этой ветхой избушке. Лес, заготовленный на сруб, был продан во время голодной зимы. Уходя на фронт, отец сказал маме:

– Лучше я пойду воевать туда, чем ждать, когда они придут сюда.

Из воспоминаний старшей сестры Розы:

«Когда началась война (а началась она для нас в 1943 году, в январе, когда отца взяли в армию), помню, как отец с матерью поехали на лошади в райцентр Усть-Пристань. А я бежала сзади пока были силы, потом упала в снег и плакала. Остались мы с матерью – четверо детей, и в октябре родился пятый. Отец погиб, так и не узнав, что вот уже месяц как у него родился ещё один сын – Николай».

Когда началась война, маме было 29 лет. А овдовела она в 32 года, имея на руках пятерых детей. В январе 1944 года по запросу мамы из военкомата пришло извещение, что наш отец, Кшнякин Степан Миронович, младший сержант, связист, пропал без вести в ноябре 1943 года. С фронта отец прислал аттестат, и мама получала его зарплату, после его смерти выплаты прекратились. Когда отец был дома, семья жила в достатке, было большое личное хозяйство, дети были одеты и обуты, ходили в школу. Теперь же для нашей многодетной семьи наступили тяжёлые времена.

Мне запомнилось одно обычное наше летнее утро. Мы с Колькой проснулись утром. А спали мы на русской печи. Мне четыре года, Колька младше меня на два года. Старшая сестра Роза помогла нам слезть с лежанки, и мы вышли из избы в огород. Было тепло, светило яркое солнце. В огороде всё было зелено. Нас заинтересовали цветы лука, такие большие шарики на высокой ножке. Мы сорвали их по нескольку штук. Из избы вышла Роза и закричала на нас. Мы с Колькой напугались и побежали к соседям – к тётке Ульяне Топорковой. У неё было четыре дочери нашего возраста и муж тоже на войне. Помню – сидим мы тогда у Топорковых на голбчике, лавочке возле печи, и тётка Ульяна, сводная сестра нашей мамы, угощает нас варёной морковкой. Прибегает наша горе-нянька Роза и уводит нас домой.

Помню, как меня в тот день поили рыбьим жиром. Старший брат Саня ловил удочкой в Оби рыбу, это было хорошее подспорье в нашем питании. Рыбу жарили или варили, а из внутренностей вытапливали жир. Алюминиевая тарелка с этими рыбьими остатками постоянно находилась в загнетке русской печи. Рыбий жир был с плохим запахом и на вкус противный. Дети постарше – морщились, но пили, я же отказывалась наотрез. С детьми в семье не церемонились. Роза садила меня на табуретку, заламывала руки за спину, одной рукой держала мои руки, а второй – сжимала мне щёки, мой рот раскрывался, и мама вливала мне ложку этой вонючей жидкости. Делалось это из благих намерений, от рахита, но я была мала, чтобы понять это и громко плакала. Такими были наши обычные дни, такими были нравы людей и премудрости простого крестьянского воспитания.

Письма от отца и его документы не сохранились, так как во время дождя и таяния снега крыша нашей избушки протекала, бумага размокла, от его паспорта остались одни коленкоровые корочки, их мама хранила, а теперь храню я. Самым несчастливым и тяжёлым годом был именно этот сорок пятый. Всё, что было нажито, было поменяно и проедено. Женщины собирались группой, выезжали в другие сёла и обменивали вещи на продукты. Уезжая из дома, мать оставляла на троих детей один килограмм муки.

Село Чеканиха стоит на правом берегу реки Оби, и, чтобы попасть в другие сёла и районный центр, нужно переправляться на лодке. Однажды в мае она уехала по деревням за картошкой. На Оби шла шуга, ледяные глыбы и крошево. На обратном пути их застала буря. Подул ветер, лодка была полная картошки. В лодке было четверо человек: мама и ещё три женщины. Лодку прибило волнами к безлюдному острову. Маме пришлось прыгать в холодную воду, разводить костёр, они провели на острове трое суток, мокрые и голодные, пока не стих ветер. Бог миловал, они вернулись на седьмые сутки домой живыми и здоровыми. Из домашнего скота у нас осталась только корова Манька, она-то и спасала нас от голода, давая молоко.

Если мама уезжала в другую деревню за продуктами, Роза оставалась за старшую. В те критические дни, когда наша старшая сестра Роза потеряла надежду, что мама вернётся из поездки, к нам приехала сестра отца – тётя Тася. Она возвращалась из трудовой армии. Ей давали год принудительных работ за опоздание на работу. Она возвращалась домой и решила навестить племянников. Был вечер, и, когда она зашла в избу, при свете лампы-коптилки не сразу рассмотрела детей. Она вначале даже обрадовалась, что дети такие пухленькие, но, присмотревшись, поняла, что они опухли от голода и поэтому такие спокойные и молчаливые. У тёти Таси был фанерный чемодан с вещами. Когда она раскрыла его, дети увидели, что среди её скудных вещей лежат несколько морковок. Она угостила Сашу и Раю, дав каждому по одной, с ними они быстро управились и снова смотрели на неё голодными глазами. Спать дети не легли до тех пор, пока не съели все принесённые няней Тасей морковки. А наутро приехала мама и привезла картошки. Радости не было границ: мама вернулась и снова с ними! Роза и тётя Тася пошли на берег реки с тележкой. «Как они плакали, на всю деревню слышно было, как голосили сноха и золовка», – вспоминала Роза.

Чеканихинский детский дом

В мае сорок пятого года закончилась война с Германией. Наша семья никогда не праздновала этот день. Мама говорила:

– Этот праздник для тех, у кого отцы вернулись к своим семьям, а наш погиб, и для нас нет праздника.

В этом году на огороде посадили овощи, но в Оби поднялась вода и затопила огороды. Семена были собраны с большим трудом, а урожая не предвиделось. Семья была обречена на голодную смерть. Отец наш, на начало войны, работал председателем промартели и помогал в те годы обустраивать детский дом, в который должны были прибыть эвакуированные дети из блокадного Ленинграда. Перед уходом на войну наш отец договорился с директором открывшегося в селе детского дома Киселёвым, что если его семье будет плохо, взять старших его детей в детский дом. Старшие дети – Роза и Саша – жить в детском доме отказались, да и с Коленькой надо было водиться, он был маленьким. Мама сдала в детский дом Любу, которой только-только исполнилось семь лет и меня, которой не было ещё четырёх. Этот эпизод в своей жизни я хорошо помню: мама несла меня на руках, прикрыв полой своего ватника, верхней одежды на мне не было, а Люба, в длиннополом пальто старшей сестры Розы шла, держась за мамину юбку. Так мы с Любой оказались в Чеканихинском детском доме, можно сказать, «по блату» среди местных детей сирот и детей, эвакуированных из блокадного Ленинграда. Детский дом располагался в двух зданиях. Корпуса находились на большом расстоянии друг от друга, как мне, маленькой девочке, казалось. В большом доме были основные службы: столовая, зал с фортепьяно и спальни старших детей. Любу поселили в этом корпусе. Меня же отвели в маленький домик, где жили дети моего возраста. Между большим и маленьким домами была просторная поляна. На ней росли берёзки, кустарники. Это была игровая площадка. Помню, что на этой поляне стояли качели, и мой брат Саня с друзьями качал меня и Любу на этих качелях. Я сидела верхом на доске, вцепившись в неё ручонками, а мальчишки, стоя на концах качелей, раскачивали их, и мы летали то вверх, то вниз. Сердце моё замирало, но я была горда тем, что у меня есть старший брат, что он качает меня и носит на загорках домой и назад, в детский дом. Роза и Саша прибегали к нам в казенное учреждение угоститься хлебом, который мы с Любой приберегали для них. Эти кусочки они съедали, как шоколадку. Дети детского дома и сельские дети жили дружно, не конфликтовали. Местные жители жалели детей блокадного Ленинграда, а некоторые завидовали – о них заботилось государство. Многие семьи в селе голодали, взрослые и дети умирали от голода и болезней. Моя сестра Люба, вспоминая о времени, проведённом в детском доме, рассказывает о мальчике, который встречал нашу маму, когда она приходила нас навестить, прижимался к ней и говорил:

– А моя мама умерла.

Мама, в глубине души, жалела всех детей, попавших в беду.

Пожар

Как я уже рассказала ранее, детский дом размещался в двух зданиях: в большом корпусе жили дети постарше, а младшая группа детей, в которой была и я, размещалась в маленьком домике. Пожар случился осенью, в ночное время. Нас, младшую группу детей, спас буквально из огня работник детского дома дядя Вася. Был он высокий, большой и сильный, но не умел говорить и не мог позвать на помощь. Дяденька хватал нас, детей, в охапку и относил в главный корпус. В детском доме все дети были разбужены суматохой. Те, кто смогли, выбежали из корпуса, помогали взрослым в тушении пожара и спасении малых детей. Моя средняя сестра Люба помнит этот случай, как бежала за дядей Васей и кричала:

– Моя Томочка, отдайте, это моя сестра.

После пожара все группы детей уже жили все вместе в одном корпусе. Отдельной кровати у меня не было, и я спала вместе со своей сестрой Любой. Одежды и обуви на всех не хватало. На улицу погулять или элементарно сбегать в туалет, было проблемой. Удобства, как во всех деревнях, были во дворе. Бегали по очереди. Зимой, когда дети ходили в школу, обувь выдавалась на двоих детей, первой и второй смены. Питались мы теперь в одной столовой. Мне она казалась огромной.

В столовой стояли столы и стулья. За каждым столом сидело по четыре человека. Суп в тарелках и компот в стаканах ставили на столы заранее. Остальную еду разносила женщина. Сложнее всего было разнести хлеб. Его разносчица несла на подносе, высоко подняв над головой. Мальчишки, голодные и наиболее бойкие, норовили дотянуться до хлеба и схватить именно горбушку, говорили, что с неё больше нажёвывается хлеба. Тем, кто постарше или смелее, достаются кусочки побольше, а нам, малышам – самые маленькие. Мне, слабой и робкой, ничего бы не доставалось, если бы не сестра моя Люба, опекавшая и защищавшая меня. Кормили скудно, но четыре раза в день. Ребята даже частушку сложили:

«Дядя Гена, старший повар,

по три ложки нам даёт.

А добавочки попросишь,

Подзатылину даёт».

Самых слабых подкармливали отдельно, оставляли в столовой и давали бруснику с сахаром, и я всегда ждала эту небольшую порцию сладкого. В моей деревне Чеканихе, расположенной в сосновом бору, как раз росла брусника. Вероятно, поэтому к этой ягоде у меня до сих пор особое отношение. Работники детского дома и старшие дети заготавливали её на зиму. У детского дома было своё подсобное хозяйство, и был скотный двор, где держали скотину. В рационе детей было молоко, мясо, яйца. Даже при таком питании мы с сестрой не ели пряники, которые по праздникам нам давали в детдомовской столовой, а сохраняли и несли домой для маленького Кольки. Я помню, что у нас дома на стенке у окна висел матерчатый мешочек, и мы с Любой, приходя домой, складывали в него кусочки хлеба, печенье, пряники.

Найдёныш

Однажды зимой, среди ночи нас разбудили голоса взрослых. Они вошли в спальню девочек в тулупах, с фонарями. Мужчины принесли свёрток и, оставив его, ушли. Ночная нянечка успокаивала нас, укладывала спать, говорила, что ничего не случилось. Утром, проснувшись, я увидела на соседней кровати сидящую девочку, красивую, светловолосую, с большими голубыми глазами. Старшие девочки рассказывали друг дружке о том, что девочку нашли в стогу сена, когда ездили за кормом для домашней скотины. Мать или кто-то другой бросили девочку полутора лет на верную гибель вдалеке от жилья и людей. Никто не знал её имени и фамилии, дети детского дома назвали её Галей Фонаревой. Девочки играли с ней как с куклой. Расчёсывали её белокурые волосы, наряжали, как могли. Обуви у неё не было, пол был холодный, и девочки передавали Галю из рук в руки, или она сидела и играла на кровати в спальне.

На праздник Первое мая детям в детском доме дали по куриному яичку, а малышам не хватило, и нам дали по прянику. Сказали, что пришла гуманитарная помощь из Америки. Это была коробка с пряниками. Гале Фонаревой дали два пряника, как самой маленькой и всеми любимой. К вечеру у всех малышей поднялся жар, все, кто ел пряники, заболели – отравились. Утром нас погрузили на большую лодку или баржу и повезли в райцентр Усть-Пристань, в больницу. Этот момент хорошо запомнила моя сестра Люба, как она бежала по берегу Оби, плакала и кричала:

– Томочка, моя Томочка, куда её повезли?

В больнице я помню то, что противоположная стена – это огромная пылающая печь и мне очень жарко. Печь постепенно остывала – у меня нормализовывалась температура. Когда я стала выздоравливать и садиться на кровати, то увидела, что с другой стороны лежит Галя Фонарева. Однажды утром я проснулась на кровати одна, девочки-найдёныша не было. Мальчик с соседней кровати сказал, что её унесли нянечки. Галя Фонарева, брошенная в стогу сена на лугах, не умершая от холода и голода, умерла. Так впервые я встретилась с таким страшным и обычным явлением как смерть. От судьбы не уйдёшь. Не суждено было жить дальше этой красивой и ко всем ласковой девочке.

Из больницы меня забирала мама, мы долго ждали пароход на пристани, когда вернулись в деревню. Но меня не ждала дорога домой, она снова отвела меня в детский дом.

Карантин

Летом я снова заболела, теперь чесоткой. Всех больных чесоткой детей поместили в отдельный домик – изолятор. Дети были разновозрастные и неуправляемые. Каждый день приходила врач, заставляла всех детей раздеться догола и мазала чёрной мазью. Мы бегали по дому и ограде чумазые, как чертенята. Выходить за ограду карантинного дома нам было строго запрещено. Еду нам приносила женщина – работница детдома. Запомнился мне один случай. Нам принесли на обед молочную лапшу в большом деревянном ведре. Женщина принесла ведро, поставила на стол и ушла. Мальчишки бегали, баловались и сдвинули ведро на пол. Сначала все опешили, а потом все, кто был в комнате, кинулись сгребать лапшу пригоршнями и есть. Когда пришли те дети, которые играли на улице, посреди комнаты на полу было мокрое пятно и пустое ведро, а они остались без обеда. Что примечательно, я не помню, чтобы кто-то заболел или маялся животом. Не всё было так плохо. Однажды, даже когда эпидемия чесотки закончилась, и мы вернулись в корпус, нас повели в сельский клуб в кино. До клуба на другой конец села шли долго, или мне так показалось. Сидели мы на полу, прямо перед экраном. Это был мой первый просмотр кинофильма. Показывали сказку «Кощей бессмертный». В зале, где стояло фортепьяно, проходили детские праздники, моя сестра Люба пела песни и в будние дни играла на фортепьяно, подбирала музыку. У неё был музыкальный слух и красивый голос. Запомнился мне ещё один эпизод. Трое мальчиков сбежали из детского дома, но их задержали где-то по дороге и вернули. На поляне выстроили всех детей, вызвали трёх беглецов и поставили перед строем. Они говорили, что сбежали на фронт, но война закончилась. Вероятно, они хотели уехать в Германию, чтобы отомстить за погибших отцов. По воспоминаниям моей сестры Любы, их заставили есть землю в знак того, что больше они не будут убегать из детского дома!

В сентябре Люба пошла в школу в детдоме, в первый класс. Зимой 1947 года я снова заболела, теперь более страшной болезнью – трахомой…

А в это время, вся моя семья поменяла место жительства, и было это сложно, тяжело. Об этих тяготах, я к счастью, узнала только со слов старшей своей сестры.

Из воспоминаний Розы Степановны Кирсановой (Кшнякиной).

«Когда мама уезжала из дома за продуктами, я вставала утром и шла по соседям. Соседи спрашивали:

– Колька-то живой?

Я говорила:

– Живой, только плачет, есть хочет.

Мне давали, кто кусочек просяного хлеба, кто картошку, и я бежала домой, чтобы нажевать, завернуть в марлю и дать ребёнку пососать. Приезжала мама и спрашивала, если я выбегала её встречать:

– Колька живой?

– Живой, – говорю.

Голодовали с 1943 по 1947 год.

Домик наш стоял в низине. Весной 1947 года посадили огород, где шкурки (очистки с глазками для всходов), а где мелкую картошку, вперемешку. Как только зацвёл шиповник, вода в Оби прибавилась и затопила весь огород, всю картошку, как и два года назад. Осталось только просо на песке за домом. Семья осталась без нового урожая, а значит, без средств к существованию. Что только не ели! Ранней весной пальчики (побеги) молодых сосёнок. В лесу первыми распускаются листья смородины и боярышника. Найдём куст с листвой, оборвём – и в рот, и в сумку. Перекапывали огороды, собирали мороженую картошку, толкли в ступе и пекли лепёшки. Когда первым в лесу появлялся лук-слизун, позже – грибы, ягоды, мы из тайги не вылезали, собирали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.