An Rowan
Свет между строк

Раньше я долго молчала.

Иногда – потому что не знала, с чего начать.

Иногда – потому что страх звучал громче слов.

Эта история не о том, как стало легче.

Она – о том, как я научилась жить,

даже когда тьма казалась бесконечной.

Глава 1. Девочка без имени.

Когда – то у меня было имя.

Короткое, тёплое, как дыхание перед сном.

Такое, которое шепчут в темноте, когда кто – то накрывает тебя одеялом и говорит: «спи».

Имя, что звучало мягко, будто обещание, что завтра будет светло.

Потом его смыло.

Не водой – гнилыми словами, с запахом дешёвого спирта, табака и усталости.

Сначала шепотом, потом громче, срываясь на крик, пока само имя не утонуло в грязи.

Так звали чаще. Так и осталось.

Имя стало кличкой. Потом обидой. Потом звуком, от которого сжималось внутри.

Имя ушло первым.

За ним – всё остальное.

То, кем я была, то, что могла любить, всё, что имело очертания.

Теперь, когда кто – то спрашивает, кто я, ответ не приходит.

Только гул внутри, как после удара по стене.

Ни боли, ни звука – просто отголосок.

Девочка без имени.

Девочка, у которой было слишком много имён – гадких, липких, оставляющих след, как ожог.

Все они мои, но ни одно не принадлежит.

Всё, что было до, будто замуровано за стеной – глухой, холодной, без единой трещины.

Я знаю, что там что – то есть: смех, свет, лицо, имя.

Но сколько ни тянусь – касаюсь только камня.

И тогда кажется, что раньше я не жила, а просто ждала, когда начнётся эта тьма.

Первые воспоминания не похожи на детство.

Нет игрушек, нет колыбельных, нет родных добрых рук.

Только ночь.

Тёмные, полупустые улицы, где я бегу, едва дыша.

От кого? Не помню. Или не хочу помнить.

Помню только холод асфальта под босыми ногами – жёсткий, шероховатый, будто сам город пытается удержать.

Осколки стекла впиваются в кожу.

Голод скручивает живот до спазма, дыхание рвётся кусками.

В груди пульсирует страх – липкий, животный,

тот, что учит выживать без инструкций.

Воздух режет лёгкие, как стекло.

Я бегу, не зная зачем.

Просто чувствую: остановлюсь – исчезну.

Пахнет кровью.

Не улицей – мной.

Кровь въелась в кожу, в волосы, в дыхание.

Вкус железа не уходит – он стал частью языка.

Под этим запахом – дым, гарь, жженая древесина.

Будто кто – то поджёг само небо.

Я бегу, пока хватает сил, и сворачиваю в узкий переулок.

Слева – обшарпанные дома с окнами, как глухие глаза.

Справа – забор из ржавого железа, на котором следы копоти.

Тупик.

Единственное укрытие – мусорный бак у стены.

Большой, ржавый, пахнущий кислым, но безопасный.

Я забираюсь внутрь, прячу ноги, накрываюсь мусорными пакетами, зажимаю рот ладонями.

Нужно исчезнуть.

Нужно стать воздухом, мусором, чем угодно – только не собой.

Тишина.

Потом шаги.

Тяжёлые, мужские.

Слышно, как кто – то спотыкается, как ругается.

Голоса сорваны, злые, с оттенком паники.

– Ты чёртов псих, Том! Я сказал – тихо и быстро!

– Она на меня кинулась! Я не хотел!

– Не хотел?! Ты женщину пристрелил, блять! Будем надеяться, что огонь всё сожрёт.

– Я запаниковал! Он говорил, никого не будет!

– Этот ублюдок много чего говорил! Мы клюнули, и вот теперь тонем в этом дерьме!

Внезапный удар по баку заставляет всё внутри вздрогнуть.

Металл дрожит, звенит, звук проходит сквозь меня, как ток.

Я втягиваю воздух, вдавливаю ладонь в рот,

чувствую вкус мусора и крови.

Страх ползёт по телу, оставляя холодные пятна.

Пауза.

Воздух звенит.

Каждый вдох – как нож.

Сердце стучит громче, чем шаги.

Я уверена: они слышат.

– Он за это заплатит, – говорит один. Голос сиплый, острый.

– Оставь. Потом разберёмся. Сейчас важно то, что нас могли заметить.

– Да пошло оно всё! Я думал только о том, как бы вытащить свою задницу из этого ада. Кто знал, что пламя выйдет из под контроля? – он почти срывается. – Ещё секунда – и нас бы подали с гарниром. Но, чёрт, кажется, видел, как та девчонка выбралась. Руку даю на отсечение.

– Не неси херни, Том, – сиплый срывается. – Мы устроили настоящее файер – шоу. Если она и выбралась, то после увиденного… – он обрывает. – Теперь она едва ли отличит нас от теней. Никто не поверит, даже если заговорит.

Шорох.

– Ты слышал? – шепчет молодой.

Я замираю, сжимаюсь.

Пакет липнет к лицу.

Кожа под бинтом пульсирует – ожог будто вспыхивает заново.

Я считаю вдохи: раз, два, три…

Если дышать реже, сердце станет тише.

Если сердце тише – может, мир забудет обо мне.

Их голоса уходят, как прибой.

Шаги постепенно стихают.

Только треск пламени где – то вдали – оно всё ещё живёт, глотает дома, имена, людей.

Потом сирена.

Далеко. Потом ближе.

Красный свет разливается по стенам, бьётся на стекле.

Я не понимаю, где нахожусь.

Мир будто наклонился, и я скатываюсь вниз.

Я опускаюсь ниже, в темноту, где не больно.

Звуки распадаются – шаги, треск, потом только гул, будто под водой.

И вдруг – свет. Полосы.

Кто – то кричит.

Руки тянут дверь бака.

Я пытаюсь оттолкнуться, но сил нет.

– Эй… тихо, девочка, всё… всё… – голос глухой, будто издалека.

Пальцы ищут пульс на шее.

– Пульс слабый. Срочно носилки.

Звуки тают, как вода уходит в землю.

Остаются только сирены, запах дыма и эхо голосов.

– Нашли во дворе. Ребёнок. Жива.

– Данные?

– Никаких. Ни имени.

Я не открываю глаз.

Пусть не спрашивают.

Пусть не смотрят.

Если у меня нет имени, значит, нет прошлого.

А без прошлого – можно начать заново.

Ночью просыпаюсь.

Пахнет лекарствами и потом.

Рука пульсирует под бинтом,

ожог жжёт, как напоминание: ты всё ещё здесь.

На запястье – тонкий след, будто клеймо.

Память, которую не стереть.

Пусть останется.

Пусть жжёт.

Это не шрам – доказательство.

Я выжила.

То, что сгорело, не вернётся.

Имя – прах.

Я чувствую, как его пыль осела во мне,

и теперь – не мешает дышать.

Я не обязана возвращать старое.

Я могу выбрать.

Моё имя.

Я беру его сама.

Не с чужих губ, не из документов.

Изнутри.

Я – Нова.

Глава 2. Новая реальность.

Белые стены пахнут лекарствами и чем-то сладким – будто сам воздух пытается казаться добрым.

Свет ровный, стерильный, без теней. Он проникает в глаза и стирает края вещей.

Здесь не живут – за тобой просто наблюдают.

Люди в белом ходят туда-сюда,

говорят вполголоса, будто боятся, что слова могут разбудить что-то спящее.

Шуршание халатов, щелчки ручек, стук каблуков по линолеуму – их язык.

Они двигаются уверенно, будто каждый знает, куда идёт.

И только я лежу неподвижно – как ошибка в тексте, которую никто не решается исправить.

– Имя?

– Возраст?

– Где родители?

Вопросы задаются одинаковыми лицами, будто это кнопки на панели.

Я молчу. Не потому что не знаю – просто не хочу.

Имя – то, что отбирают первым.

Теперь я его не отдаю.

Когда спрашивают снова, я отвечаю тихо:

– Нова.

Слово выходит сухо, почти режет язык.

Нова – как вспышка, короткая и яркая.

Медсестра записывает, не поднимая глаз.

А я смотрю, как моё новое имя превращается в печатные буквы,

и впервые за долгое время чувствую покой.

Будто теперь меня нельзя просто стереть.

Иногда заходят мужчины в форме.

Голоса у них ровные, сдержанные, каждое слово – как камень в строю.

Они говорят коротко, будто экономят дыхание.

Я слушаю их, как будто сквозь толщу воды – слова доходят приглушённо,

но смысл всё равно режет по краю.

Мне ближе капельница.

Кап-кап-кап – медленный ритм, чужое сердце в моей комнате.

Щелчок выключателя. Шорох простыни.

Это звуки, в которых нет вопросов.

Когда они уходят, я долго смотрю на дверь.

За ней – мир, где всё ещё горит.

Просто другими способами.

Появляется женщина в светлом кардигане.

Не в халате – значит, не врач.

Её запах другой: книжная пыль, кофе, немного тепла.

Она улыбается осторожно, как будто проверяет,

выдержит ли улыбка мой взгляд.

– Можно просто поговорить. Без правил, – говорит она.

Мы сидим в маленькой комнате, где стены окрашены в тёплый жёлтый,

но свет всё равно кажется искусственным.

На подоконнике – фикус.

Единственное существо,

которое чувствует себя здесь уверенно.

– Что ты чувствуешь, Нова?

Я пожимаю плечами.

Она ждёт.

Я молчу.

Потом рисую – дом, солнце без лица, линию пламени.

Она кивает.

– Хороший рисунок. Через них можно рассказывать.

Я не рассказываю.

Слова острые, как осколки.

Начни – порежешься.

Ночью свет не гаснет полностью.

Дежурная лампа заливает стены бледным сиянием,

и они становятся похожи на кожу.

Из соседней палаты доносятся кашель и плач —

кто-то зовёт маму, задыхаясь между звуками.

Иногда кажется, что этот сон общий —

один на всех, просто у каждого своя роль.

В коридоре гудит тележка с медикаментами,

запах антисептика смешивается с запахом халвы,

которую кто-то ел тайком.

Мелочи держат мир на месте.

Однажды медсестра приносит мне зеркало.

Маленькое, с трещиной.

– Умывайся, станет легче, – говорит.

Я смотрю в отражение.

Будто в чужое.

Щёки впалые, глаза слишком большие,

кожа бледная – будто меня стерли и оставили контур.

Трогаю лицо, проверяю, правда ли оно моё.

В отражении – девочка, которой дали новое имя,

а память оставили старую.

Я улыбаюсь.

Зеркало трескается сильнее.

В палате появляется новая девочка.

Громкая, с ожогом на руке и смехом, который хрипит, как радио.

– Почему тебя зовут Нова?

– Просто так.

– Звучит как инопланетянка.

Пауза.

– Ничего, здесь все не с этой планеты.

С того дня мы играем в молчаливые игры —

кто дольше выдержит тишину, кто первым моргнёт.

Она всегда проигрывает и смеётся.

А я впервые за долгое время чувствую под рёбрами

что-то живое.

Через несколько недель меня переводят в приют.

Серое здание, будто выкрашенное в усталость.

Штукатурка облупилась, по стенам текут речки пыли.

Запах каши здесь вечный, как воздух.

Иногда к нему добавляется запах машинного масла и старых книг.

Окна в решётках.

Свет проходит, но свобода – нет.

Под окнами батареи шумят,

но если дотронуться – металл холоден.

Воспитательница с короткой стрижкой говорит:

– Здесь безопасно.

Слово звучит ровно, без интонации.

Как табличка, которую никто не проверяет на прочность.

Комнаты низкие, лампы желтоватые.

В спальне двенадцать кроватей —

ровные ряды, как на экзамене.

Одеяла пахнут порошком —

чистота обещана, но не выполнена.

Дети – разные мелодии, пытающиеся играть одну и ту же ноту.

Кто-то ругается, кто-то смеётся слишком громко,

кто-то просто смотрит сквозь тебя, проверяя, есть ли ты на самом деле.

Я сижу у стены и смотрю.

Здесь каждый экспонат – человек.

Я наблюдаю. Это безопаснее, чем говорить.

Кто-то прячет булочку в рукав.

Кто-то носит на шее пуговицу и называет её своим кругом счастья.

Мальчик лет десяти шепчет:

– Я ничего не брал.

И повторяет, как молитву.

Есть и те, кто придумывают правила,

ставят очки, назначают старших.

Они знают, где лежат ключи от склада с консервами,

и делят власть так же серьёзно, как взрослые делят зарплаты.

Воспитатели разные.

Кто-то устал от человечности,

кто-то притворяется, что не замечает боли.

Одна по вечерам приносит старые журналы.

Другая закрывает глаза на шалости,

потому что у неё свои войны.

В столовой пахнет кашей и ожиданием.

Ложки звенят по тарелкам,

как часы, отмеряющие безвременье.

Старшие шутят, младшие хватают хлеб.

Я ем медленно.

Хочу быть настолько незначительной,

чтобы никто не подумал меня тронуть.

Один мальчик из старших подошёл, когда я сидела у стены и рисовала на пыли пальцем.

– Ты всё время молчишь, – сказал он. – Тебе не скучно, а?

– Нет, – ответила я.

– Странная ты. Все играют, а ты сидишь, как статуя.

Я пожала плечами.

– Если так и будешь, никто с тобой дружить не станет, – сказал он, уже мягче, почти жалея.

Я кивнула.

– Хорошо.

Он засмеялся:

– Вот видишь! Даже отвечаешь смешно.

Потом посмотрел внимательно и добавил, шёпотом:

– Всё равно… ты какая-то не как все. Странная.

Я не ответила. Просто улыбнулась.

Вечерами приют похож на вокзал.

Кто-то спешит, кто-то ждёт,

у каждого глаза, полные маршрутов,

но билетов нет.

Ночами кто-то шепчет истории —

о домах, которых не было,

о родителях, которых никто не видел.

Эти истории – валюта.

Их платят за доверие.

Иногда дети устраивают подпольный концерт.

Кто-то бьёт по кастрюле,

кто-то свистит,

кто-то рассказывает шутки,

и на минуту исчезает приют,

а остаётся только жизнь.

Однажды учительница сказала:

– У тебя аккуратный почерк, Нова.

Простая фраза.

Не “бедная девочка”, не “пострадавшая”.

Просто – аккуратная.

Слово вошло внутрь, как ключ в замок.

С того дня я поняла:

можно быть заметной без жалости.

Вечером я подхожу к окну.

Стекло холодное, как чужой лоб.

На нём отпечатывается дыхание – тонкое, живое.

Я пишу на запотевшем стекле своё имя.

Нова.

Буквы дрожат, исчезают.

Но внутри остаётся след.

Имя – это не звук.

Это якорь, за который держишься, когда тебя уносит.

Рука заживает.

Кожа на ожоге стала грубой, как новая земля после дождя.

Я провожу по ней пальцем и думаю:

боль можно приручить.

Она больше не рычит, просто лежит рядом.

Тихо, как старая собака.

Ночью девочка с соседней кровати закричала – так, будто её режут.

Утром сказала всем, что я стояла рядом и смотрела, не моргая.

– Она ходит во сне, – шептала одна.

– Нет, не спит. Просто странная, – отвечала другая.

– У неё глаза… Как будто она видит не то, что мы.

С тех пор рядом со мной никто не ложится.

На завтрак садятся подальше, в коридоре обходят стороной.

Иногда кидают взгляды – короткие, быстрые, как у тех, кто боится увидеть лишнее.

Я не оправдываюсь.

Пусть думают, что хотят.

Страх – надёжнее дружбы.

Он держит дистанцию.

Поздним вечером одна из младших плачет.

Куклу порвали – просто потому, что могли.

Все делают вид, что не видят.

Я подхожу.

– Отдай, – говорю спокойно.

Старшие замерли, переглянулись.

Один протянул куклу.

Я беру её, думаю, что сейчас засмеются – но они молчат.

Никто не смеялся.

Просто отдали – и ушли.

С этого дня моё молчание стало не укрытием.

Оружием.

Иногда я думаю о девочке без имени.

О той, что пряталась в мусорном баке.

Я помню запах – ржавчина, дым, мусор, страх.

Помню, как сердце билось, будто хотело вырваться наружу.

Она довела меня до этого окна, до этой парты, до этого имени.

Я должна ей светом.

Даже если он холодный – всё равно свет.

Однажды учительница дала задание:

написать письмо себе через год.

Я долго думала, потом написала:

“Если ты всё ещё здесь – будь сильной.

Если ушла – не оглядывайся.”

Подписала: Нова.

Почерк неровный, но точный.

И, кажется, впервые я поверила,

что моё имя – это дверь, которая приведет к чему-то хорошему.

Утром я просыпаюсь раньше всех.

Сквозь серое небо пробивается тонкий луч.

Он падает на мой стол,

и я пишу:

“Я – Нова”

Без точки.

Просто дыхание.

Теперь, если кто-то спросит, кто я,

я отвечу – спокойно, точно:

– Я – Нова.

И, может быть, именно в этот миг,

где-то кто-то откроет глаза

и вспомнит моё имя.

Глава 3. Девочка, которая учится быть собой.

Мне десять.

Два года – будто вечность и вдох между снами.

Время в приюте не идёт – оно шуршит.

Дышит пылью старых батарей, скрипит дверями,

просыпается вместе с кашей по утрам и усталым голосом воспитательницы.

Иногда кажется, что здесь стареет даже воздух.

Раньше я считала шаги, чтобы не дышать громко.

Теперь считаю слова – каждое слушается меня.

Я приручила их, как когда-то приручила боль.

Здесь всё знакомо до мелочей.

Каждый треск пола, нота чайника, запах – кислый, сладкий, пыльный.

Даже тишина после отбоя – своя, как старая песня, которую знаешь наизусть.

Иногда воспитательница кричит,

и голос её звучит, как ржавый ключ в замке.

Но никто не сердится – крик здесь не злость, а способ не исчезнуть.

Я больше не прячусь.

Не потому, что стала смелее.

Просто устала быть тенью.

Тень не защищает. Она делает холоднее.

Иногда достаточно просто выйти в свет и не упасть.

В один из вечеров, когда ужин уже закончился,

по коридору тянулся запах перловки и дешёвого какао.

Старшие спорили, кому мыть посуду, младшие шептались у двери.

Обычный вечер, без признаков катастрофы.

Но беда в приюте никогда не приходит громко – она крадётся.

Кто-то кричал моё имя, но звук терялся в гуле.

Воздух дрожал, будто тоже горел.

Я не бежала – просто шла,

мимо дыма, мимо кашля и плача.

На полу блестела разбитая чашка,

в окне отражалось пламя, и я вдруг узнала его.

Оно было тем же – тем, что когда-то забрало дом.

Только теперь оно не нападало.

Смотрело.

Я остановилась посреди коридора,

а вокруг всё плыло в оранжевом воздухе.

– Я здесь, – сказала я тихо.

Огонь вздрогнул,

и отступил к потолку,

оставив на стене след – тонкую линию, похожую на букву.

Потом пришли взрослые,

вывели нас во двор,

всех считали, звали по именам.

Когда дошли до меня, я сказала сама:

– Нова.

Утром нас перевели в другой корпус.

Там пахло краской и железом.

Стены были новые, но тишина – та же.

Только теперь я знала: всё можно начать заново.

Через несколько дней в приют приехала она —

женщина из жёлтой комнаты.

Я узнала её сразу.

У неё глаза – как утренний чай:

тёплые, но не обжигающие,

и голос, в котором нет команд.

Она вошла без спешки, будто проверяла воздух.

Села рядом, как раньше.

На висках у неё появилось больше седины,

но улыбка осталась та же – усталая, тихая, настоящая.

– Ты выросла, – сказала она.

Я пожала плечами.

– Наверное.

Она достала из сумки тонкую зелёную тетрадь.

Положила на стол.

– Попробуй писать. Не для школы, не отчёт.

Просто то, что внутри.

Иногда, когда мы пишем,

мы перестаём бояться собственных мыслей.

Я взяла тетрадь.

Бумага пахла чем – то живым, не приютским.

Я не знала, что с ней делать,

но поблагодарила.

Мальчишка из младших – Сэм, тонкий, светловолосый,

с глазами, которые всегда ищут разрешения жить, —

стащил лишнюю конфету.

Не из жадности – просто хотел спрятать для сестры,

она болела, кашляла ночами, и он думал, что сладкое поможет.

Но старшие всё равно заметили.

Всегда замечают.

Они окружили его у дверей.

– Делись, – сказала та, с короткими волосами, что любит порядок и власть.

Говорила спокойно, без угроз. Это и было страшнее.

– Или отдай всё.

Сэм прижал кулак к груди.

В глазах – не страх, а то, что идёт после: усталость от страха.

Он стоял молча, как перед приговором.

Я подошла.

Не быстро – медленно, так, чтобы каждый шаг был слышен.

Чтобы воздух успел понять, что я иду.

– Он взял не у вас, – сказала я спокойно.

Воздух застыл.

Кто-то усмехнулся, кто-то переминался, кто-то смотрел на меня, будто я нарушила закон гравитации.

Я стояла.

Не кричала. Не оправдывалась.

Иногда взгляд исподлобья и тишина звучат громче крика.

Старшие переглянулись, одна усмехнулась.

И они ушли. Просто так, будто всё само собой решилось.

Когда они скрылись, Сэм медленно раскрыл ладонь.

Там была помятая конфета в золотой обёртке.

Он протянул её мне.

– Хочешь?

Я покачала головой.

Пусть оставит себе.

Пусть будет что – то, что не отняли.

И всё же вкус победы был сладкий,

даже без сахара.

Вечером, когда все спали,

я достала тетрадь и села у окна.

Луна лежала на подоконнике, как забытая тарелка молока.

Я села у окна, раскрыла тетрадь.

Бумага пахла пылью и травой – живым, не приютским.

Чистый лист глядел в ответ, терпеливо.

Слишком чисто.

Слишком честно.

Я почти закрыла тетрадь, но ручка уже дышала в руке.

Первая буква дрожала, как спичка перед огнём.

“Сегодня я не испугалась.”

Точка.

Тишина внутри сдвинулась, будто кто-то там вздохнул.

Может, та, маленькая, из мусорного бака.

Может, просто я – наконец проснулась.

Я продолжила:

“Каждый здесь прячется за криками.

Я – за тишиной.”

Стало легче.

Словно воздух внутри наконец выпрямился.

Стены вокруг – те же,

но между мной и ими появилась дистанция.

Тетрадь дышала,

а я – вместе с ней.

Тетрадь живёт рядом со мной, как ещё один обитатель спальни.

Иногда я кладу её под подушку,

иногда держу на коленях,

как что – то хрупкое и своё.

Сначала я писала редко —

пару слов перед сном,

чтобы не забыть, что день прошёл.

Теперь – почти каждый вечер.

Тетрадь пахнет чернилами и сном.

Каждый лист – как крошечная дверь,

через которую можно выйти наружу,

если тихо.

Иногда я записываю то, что вижу.

“На кухне новый чайник. Он свистит как человек, который не умеет петь, но старается.”

“Мальчик с прозвищем Рыжий сказал, что вырастет и станет пожарным. Все засмеялись. Только я – нет.”

“Воспитательница сегодня плакала. Не громко, но все слышали.”

Эти строки ничего не решают,

но помогают не раствориться в одинаковых днях.

Пока я пишу, я – есть.

Не номер, не фамилия в списке,

а человек, у которого рука дрожит не от холода, а от жизни.

Иногда я пишу про себя.

Почти не о прошлом – только о том, что чувствую сейчас, что вижу во снах

Память – как дикая собака: если звать, может укусить.

Пусть спит.

“Иногда мне кажется, что я всё ещё пахну дымом.”

“Иногда я хочу быть прозрачной, чтобы никто не смотрел.”

“Иногда я смеюсь не потому, что весело, а потому что так безопаснее.”

Я не перечитываю старые записи.

Пусть они останутся там, где появились —

в том вечере, когда я их написала.

Писать – это как шептать самой себе на ухо,

чтобы не забыть голос.

В приюте у каждого свои ритуалы.

Кто – то плетёт из ниток браслеты.

Кто – то рисует на стенах мелом,

и каждое утро эти рисунки стирают.

Но они всё равно возвращаются —

другие, но похожие.

Как мы.

Младшие любят слушать истории.

Они прижимаются друг к другу и ждут,

пока кто – нибудь начнёт рассказывать.

Обычно рассказывает Сара – девочка с родинкой на щеке.

Она выдумывает королевства, где нет приютов,

и там всех называют по именам, которых никто не забывает.

Я слушаю молча.

Иногда думаю, что, может, там, в её мире,

тоже есть я – с другой кожей, другим именем,

но с тем же ожогом на руке.

Все чаще мне снятся слишком яркие сны,

Будто попадаю в сказку – тихую, без чудовищ и страха.

Там всё тёплое, будто солнце живёт прямо в воздухе, а небо светится изнутри, как стекло, под которым кто-то зажигает золотой огонь.

Деревья шепчут имена, которых я не знаю, и каждая тень – живая, дышит рядом со мной.

Я иду босиком по траве, и от моих шагов вспыхивают искры – не больно, просто мир напоминает, что я здесь.

Я чувствую: это обо мне. Или о той, кем я была.

Вдалеке стоит дом – не сгоревший, а целый, как будто никогда не видел огня. В окнах горит мягкий свет, и кто-то поёт – не песню, а слово, одно и то же, повторяя его до тех пор, пока оно не становится дыханием.

Словно кто-то читает мою жизнь вслух и стирает строки, которые не подходят. Но если подойти ближе, дом растворяется, как дым от свечи. И остаётся только шум – будто страницы переворачиваются сами. Я просыпаюсь, и долго не могу понять – что из этого было правдой.

Может, сказка – это просто место, где всё, что потеряно, ждёт, пока его вспомнят.

Однажды я заметила, что ожог на руке почти исчез.

Кожа стала ровной, светлой.

Если провести пальцем, чувствуется только лёгкий рельеф, как шрам от старого письма.

Я провожу по нему, и понимаю, что скучаю по боли.

Она была якорем.

Теперь её нет, и приходится держаться за что – то другое.

Я думаю: может, боль тоже устаёт,

и просто уходит, когда понимает, что больше не нужна.

Вечером я открыла тетрадь и написала:

“Если бы можно было вернуться, я бы всё равно выбрала жить.”

Сначала показалось, что это ложь.

Но когда перечитала – почувствовала, что это правда.

Не великая, не торжественная, а тихая, усталая, но настоящая.

Иногда женщина из жёлтой комнаты приезжает снова.

Привозит книги, карандаши, конфеты.

Садится со мной на лавку во дворе.

Мы молчим.

Она смотрит на снег, я – на нее.

На лицо, которое помню с самого начала,

на спокойные руки, на глаза, где нет ни жалости, ни страха.

– Всё ещё пишешь? – спрашивает.

Я киваю.

– Что чувствуешь, когда пишешь?

Я думаю. Потом отвечаю: – Что я – не исчезла.

Она улыбается.

– Тогда продолжай. Даже когда не хочется.

Её слова звучат как благословение, хотя она не говорит громко и не делает жестов.

В тот же вечер я сижу у окна.

Луна тонкая, будто только что вырезана ножом из бумаги.

Я открываю тетрадь и пишу:

“Сегодня я чувствую, что живу не вместо кого – то,

а просто сама.”

Чернила ложатся мягко.

Я ставлю точку.

Маленькую, круглую, будто солнце в миниатюре.

И понимаю: эта точка – не конец.

Это дыхание.

Я теперь старшая.

Те, кто был до меня, ушли – кто в новую семью, кто в другой город, кто просто исчез, как будто никогда не существовал.

Иногда про них вспоминают по именам, а иногда просто говорят:

– Помнишь того, с веснушками?

И всё.

Имя теряется, как мелкий звук в шуме.

Я боюсь забыться вот так – не умереть, а просто исчезнуть из памяти чужих.

Может, поэтому пишу.

В тетради уже почти не осталось чистых страниц.

Я стараюсь писать мельче, чтобы хватило подольше.

На полях – чернила, царапины, следы от слёз и чая.

Каждая запись – как след в снегу.

Я знаю, что со временем их заметёт, но пока они видны – я существую.

Иногда я перечитываю самое первое:

“Сегодня я не испугалась.”

И думаю, как просто это звучит.

И как трудно это сделать.

В приюте появился новый мальчик.

Сначала молчаливый, сжатый,

как зверёк, которого держат за хвост.

Его звали Кир.

Он не ел, не играл, не спал.

Воспитательница устала повторять:

– Всё хорошо, здесь безопасно.

Но он не верил.

Однажды ночью я проснулась – он стоял у двери, босиком, с комком одежды в руках.

Глаза – пустые, как лужи без отражений.

Я встала, подошла.

– Куда ты? – спросила.

Он не ответил. Только плечами дёрнул.

Я протянула ему тетрадь.

– Возьми. Просто подержи.

Он взял.

Не открыл, не читал. Просто держал, пока не задрожал подбородок.

Потом шепнул:

– Мне страшно.

Мы стояли молча, пока за окном не рассвело.

На утро он ел кашу и впервые улыбнулся.

Тетрадь вернул.

Сказал:

– Ты оставила там свет.

Иногда я думаю: может, всё, что мы делаем, – это просто передаём свет.

Частями, по чуть – чуть.

Чтобы хоть кто – то смог дойти дальше.

Я больше не боюсь своего ожога.

На солнце он блестит, словно кто – то вшил в кожу тонкую нить меди.

Я трогаю её пальцем, и думаю, что это не шрам, а знак:

“Ты была там, и выжила.”

Я открываю новую тетрадь – ту, что принесла женщина в прошлый приезд.

Чистая, зелёная, пахнет тем же, чем пахла первая – травой под солнцем.

Я беру ручку и пишу:

“Меня зовут Нова.

Я не тень.

Я не пепел.

Я – свет после пепла.”

И ставлю точку.

Но в этот раз – не как конец, а как пульс.

Иногда, когда ночь становится слишком тихой, я представляю девочку – ту, маленькую,

которая пряталась в мусорном баке.

Она всё ещё где – то там, внутри.

Я не прогоняю её.

Просто сажусь рядом.

Мы молчим.

Иногда делимся дыханием.

Иногда я шепчу:

– Всё, ты можешь спать. Я теперь сама справлюсь.

И она исчезает.

Не потому, что забылась – просто больше не нужна.

Глава 4. Девушка, которая выбрала себя.

Город больше не казался чужим.

Он был шершавым, упрямым, шумным – но я знала каждый его ритм.

Я выросла в его трещинах, как трава, которой никто не ждал.

Он не принял меня – просто перестал замечать.

А иногда это лучше, чем быть любимой из жалости.

Мне нравилось ходить пешком.

Слушать, как город дышит.

Он был груб, но честен.

Здесь никто не притворялся добрым – каждый просто выживал.

Я шла мимо киосков с выцветшими вывесками, мимо подъездов, где подростки курили, мимо лавок, где старики спорили о политике, и думала: в этом хаосе я чувствую себя понятой.

От приюта остались только запах каши и старая зелёная тетрадь.

Я спрятала её на дне ящика – страницы пожелтели, но я всё ещё иногда открываю первую:

«Сегодня я не испугалась».

Слова дрожат, чернила выцвели, но они всё ещё звучат, будто я написала их вчера.

Меня так никто и не удочерил.

Да и не ждала я больше.

Обычно выбирают маленьких – тех, кто умеет смотреть снизу вверх и верить, что кто – то обязательно придёт.

Я перестала ждать рано.

Мать не помню вовсе.

Отец – смутное пятно, запах перегара и шорох шприцев на столе.

Иногда вспоминаю его руки – худые, дрожащие, и глаза, в которых уже не было человека.

Возвращался с запахом чужого дома, садился у окна, и тень от бутылки падала на стену, длинная, как упрёк.

Когда дом сгорел, я не плакала.

Не потому, что была сильной.

Просто внутри не осталось тоски – только пустота, похожая на усталость.

Как будто я выдохлась задолго до того, как научилась говорить.

Иногда я вижу во сне девочку – в пальто, слишком большом для её плеч.

Она идёт по улице,

сжимая в руке что – то маленькое,

похожее на обугленную пуговицу.

Я знаю – это её “счастливый круг”.

Она идёт, не оглядывается.

И я больше не зову её.

Пусть идёт.

Пусть будет там, где ей не больно.

После приюта я выбрала единственное, что не могло предать – учёбу.

Книги были честнее людей.

Если ошибаешься – тебе показывают, где, а не делают больно.

Я училась запоем, будто этим можно вымыть прошлое.

Сначала – школа.

Пыльные классы, гул голосов, запах мела и детских духов.

Я сидела у окна, смотрела, как за стеклом кто – то играет в снежки, и повторяла про себя формулы, слова, даты – как заклинания против страха.

Потом – конкурсы, олимпиады, всё, где можно было доказать, что я существую.

Пока другие мечтали о каникулах, я искала библиотеки.

Там пахло бумагой и пылью, а тишина была не угрожающей, а живой – словно сама слушала меня в ответ.

Я научилась прятаться не в углах, а в строках.

В книгах можно было быть кем угодно – и никто не требовал объяснений.

Грант в Колледж я получила не из милости.

Когда заполняла документы,

в графе «фамилия» вписала ту, что назвали полицейские – Харрис.

Они сказали, это фамилия матери.

Имя, рождённое из пепла, наконец получило якорь.

Холодное, простое, без украшений.

Мне подошло.

Здания Колледжа стояли старые, с лепниной и трещинами, но внутри всё сияло стеклом и светом.

Коридоры пахли мелом, парфюмом и кофе из дешёвого автомата.

Студенты смеялись, спорили, влюблялись, терялись.

Я держалась особняком – не из гордости, просто так было легче.

Мир стал слишком громким, чтобы в нём кричать.

Я слушала, наблюдала, впитывала.

Пусть говорят другие – я запоминала.

Мне было двадцать, когда я поняла:

я перестала быть той девочкой из приюта.

Снаружи – да, изменилась.

Тёмные волосы спадали на плечи, кожа стала чуть смуглее от постоянных прогулок.

Глаза остались прежними – голубые, чуть темнее льда, в них больше не отражался свет, только глубина.

Люди видели во мне хрупкость, как будто одно слово могло разбить.

Но я просто перестала объяснять.

Кто хочет – поймёт без слов.

Иногда замечала взгляды.

Не потому, что искала их – скорее, потому что они не умели проходить мимо.

Пытались шутить, приглашали, а я не откликалась.

Мне было спокойно в стороне.

Для некоторых – слишком спокойно.

Дрю Харпер.

Она жила иначе.

Смех, голос, шаг – всё в ней звучало громко.

Вокруг неё всегда был круг света: люди тянулись, как мотыльки к огню.

Я не мешала ей.

Но моя тишина, кажется, раздражала её – как эхо, которое не отвечает.

Она не понимала, зачем я молчу.

И, может быть, именно в этом молчании видела вызов.

А это злило её сильнее всего.

Поначалу – мелочи: подколки, шёпот за спиной, небольшие толчки на лестнице.

Потом – прямые насмешки.

Я не отвечала.

Молчание всегда было надёжнее слов.

Но однажды, во время перемены, когда аудитория гудела от разговоров,

Дрю бросила:

– Знаешь, Харрис, странно: при всей твоей “начитанности” – ни одного друга. Может, просто никто не выдерживает скуку рядом с тобой?

Я подняла взгляд от книги.

Спокойно.

– Возможно. Только разница в том, что я не прячусь за дешевыми улыбками.

Сними свою – и посмотрим, кто останется рядом.

Кто – то прыснул от смеха.

Кто – то отвернулся.

Дрю моргнула, будто не сразу поняла, что я действительно это сказала.

Улыбка сползла, глаза на миг стали пустыми.

Несколько секунд Дрю молчала.

Потом губы дрогнули – будто хотела ответить, но не нашла слов.

– Вот ты дрянь, – бросила она, резко захлопнув ноутбук.

Металл звякнул, как пощечина.

Она встала, стул скрипнул о пол.

Она уже шла к двери,

но обернулась через плечо:

– Ты сама та ещё лицемерка.

И вышла.

Я вернулась к страницам, будто ничего не случилось.

Но через минуту заметила – руки дрожат.

Не от обиды. От непривычки.

Так давно никто не доходил до того места, где ещё больно.

Даже злостью.

В коридоре смеялись.

Я смотрела на них и думала:

может, они просто не боятся быть глупыми.

А я – всё ещё боюсь быть живой.

Может, она права.

Может, я и правда – лицемерка.

На последнем курсе колледж стал тесным.

Не потому что я устала – просто внутри появилось слишком много.

Вопросов, мыслей, жажды понять больше, чем могли объяснить на лекциях.

Казалось, мир вокруг сжимается, а я продолжаю расти.

Я читала всё подряд – от философии до инженерных схем, словно искала в каждом тексте новую грань себя.

Стипендии едва хватало, но я научилась растягивать деньги, как время: немного риса, старый чайник, тетрадь с исписанными полями. Но и эти крохи приходилось делить – не всё было только моим.

Иногда преподаватели смотрели на меня с лёгким сожалением, а я вежливо улыбалась и думала: пусть жалеют – это безопаснее, чем интерес.

Весной, когда воздух впервые пах асфальтом и талым снегом, я получила письмо – короткое, официальное.

«Назначено жильё по программе сирот».

Квартира.

Своё пространство.

Я перечитала письмо несколько раз,

словно боялась, что буквы исчезнут, если моргну.

Дом оказался на окраине – в районе, где город постепенно уставал от самого себя.

Панельные дома стояли плечом к плечу, их стены покрыты пятнами ржавчины, а балконы – антеннами, как у старых насекомых.

На первом этаже пахло кошками и мокрым бетоном.

Лифт не работал, по лестнице гулко отзывались шаги.

Но дверь – моя.

Ключ – мой.

Внутри – пустота.

Две комнаты, кухня, гостиная, облупившаяся краска на подоконниках.

В углу лежала мятая газета трёхлетней давности и пыльная кружка.

Я открыла окно – в комнату ворвался холодный воздух,

пахнущий железной дорогой и хлебом из соседнего киоска.

Снаружи шумел город: поезда, собаки, голоса, отдалённый звук автобусов.

Он не знал, кто я, и, кажется, не возражал против моего существования.

Это было достаточно.

Я стояла посреди комнаты и слушала.

Тишина здесь была другой – не приютской, а взрослой.

Не тишина страха, а пауза перед выбором.

Я купила лампу с жёлтым абажуром, старый стол с потертым краем и книжную полку.

Когда я включала свет, комната выглядела не уютно, но честно.

Тени были настоящими, и даже пыль казалась живой.

Иногда я садилась к окну.

Снизу доносились голоса: дети смеялись на площадке, кто – то выгуливал собаку, вдали звенели рельсы.

Иногда я представляла,

что за каждым окном кто – то живёт по – настоящему.

Кто – то режет хлеб,

кто – то гладит кота,

кто – то спорит о глупостях.

И все эти мелкие движения складываются в жизнь,

которую я не умею вести.

Моя жизнь – между строк.

Между окнами, между шагами, между словами.

Я не жаловалась.

Просто наблюдала.

Всё, что я пережила, научило:

счастье громко не живёт.

По вечерам я писала.

Не как раньше – в тетрадь, а в ноутбук, чтобы слова выглядели аккуратнее.

Записывала короткие заметки: о женщине в трамвае, которая держала букет, как щит; о мальчике, засыпавшем на остановке; о старике, ругавшемся на голубей, но всё равно бросавшем им хлеб.

Я называла эти заметки «дыханием».

Каждая из них – одно мгновение, в котором я чувствовала себя живой.

Мне казалось, всё стало правильно.

Тихо. Предсказуемо.

Я перестала ждать перемен.

Но где – то глубоко внутри всё равно шевелилось – тонкое, едва слышное ощущение, будто мир делает вдох перед очередным поворотом.

Мир любит повторяться.

И я уже знала – даже в тишине всегда есть отзвук чего – то грядущего.

Глава 5. Старые тени.

Днём город пах бумагой, пылью и потом.

Я работала в офисе – не потому, что мечтала, а потому что нужно было.

Небольшое издательство на четвёртом этаже старого здания, где окна всегда заедали, а кофе – машина плевалась кипятком.

Я редактировала тексты – чужие мысли, аккуратно причесанные в абзацы.

Иногда ловила себя на том, что застреваю в чьих – то словах, читаю медленнее, чем нужно, потому что чувствую за ними дыхание живого человека.

Писклявый голос вырвал меня из мыслей, будто кто – то щёлкнул выключателем.

Монитор перед глазами замерцал, строки поплыли, и я моргнула несколько раз, возвращаясь в реальность.

Передо мной стояла Дрю Харпер.

Та самая.

Брюнетка с идеальной укладкой, зелёными глазами цвета бутылочного стекла и лицом кошки, готовой броситься, если хоть кто – то посмеет дышать громче неё.

После колледжа мы разошлись, но жизнь любит цикличность – Дрю всплыла в моём отделе с новой должностью и тем же голосом.

Заноза. Не просто в заднице – в целой системе координат.

– Мисс Харрис, – произнесла она с тем самым притворным тоном, каким обычно разговаривают с официантами или уборщицами. – Вы меня вообще слушаете? Годовой отчёт должен быть готов к следующей неделе. Хватит витать в облаках, займитесь делом.

Я медленно выпрямилась, оторвала взгляд от экрана и посмотрела на неё поверх монитора.

Голос внутри шептал: не реагируй, не сегодня.

Но я всё – таки заговорила.

– При всём уважении, мисс Харпер, – начала я ровным, почти ледяным тоном, – мистер Томсон поручил это вам. Этот отчёт не входит в мои обязанности. Более того, я не подчиняюсь вам.

Её улыбка дрогнула.

Брови сошлись, в глазах мелькнуло раздражение, будто я укусила её за маникюр.

Рабочий день клонится к вечеру, и последняя вещь, которую я могла бы себе позволить, – это делать чужую работу ради её самоутверждения.

Дома ждал тот, ради кого я вообще просыпаюсь по утрам. Мой маленький луч света, такой теплый и родной.

Он – единственный, кто удерживает меня от того, чтобы не шагнуть обратно в ту бездну, где всё сгорело.

Дрю подошла ближе, опёрлась ладонями на край моего стола, запах её духов резанул воздух – сладкий, липкий, как обещание, которое никто не собирается выполнять.

– Харрис, – прошипела она, наклоняясь, – если ты не хочешь потерять своё место, советую сделать, как я сказала. Одно моё слово – и ты будешь стоять в очереди на бирже труда.

Я смотрела ей прямо в глаза.

– Серьёзно? – спросила спокойно. – Одно слово? Может, два скажешь – для надёжности?

На секунду она замерла,

улыбка стала жёсткой, будто нарисованной.

– Не испытывай судьбу, – сказала она. – Ты не из тех, кто может позволить себе врагов.

– А ты не из тех, кто умеет их выбирать.

Её щёки вспыхнули, глаза сузились,

она резко выпрямилась, провела взглядом по мне сверху вниз – оценивающе, с тем самым выражением лица, которым люди смотрят на трещину в стене: раздражённо, но с опаской, что под ней может быть что – то глубже.

– Думаю, у тебя нет дел поважнее на выходные, поэтому сделай то, о чем я попросила, – бросила она, развернувшись на каблуках.

– Забавно, – ответила я, не поднимаясь. – Ты говоришь так, будто тебя кто – то ещё слушает.

Ее плечо чуть дрогнуло – злость пробежала по телу, как ток.

Она вышла из кабинета, хлопнув дверью, оставив после себя запах лака для волос и раздражения.

Я выдохнула медленно, чувствуя, как челюсть всё ещё напряжена.

Она всё ещё играла в ту же игру, что и в колледже, просто поменяла декорации.

Теперь внимание искала не в аудитории, а в кабинете повыше этажом.

И, судя по уверенности, кто – то сверху давал ей право чувствовать себя неприкасаемой.

– Ты опять умудрилась вывести её из себя? – голос за спиной прозвучал с лёгкой насмешкой.

Я обернулась.

Кейт стояла, прислонившись к перегородке, с чашкой кофе в руке.

От неё пахло ванилью и табаком – странное сочетание, но ей шло. Она была единственной, с кем я могла быть собой. Подруга – хоть мы никогда не называли так друг друга, просто знали

На лице – тёплая усталость, не редкая в этом офисе вещь.

– Не специально, – ответила я, поворачиваясь обратно к монитору. – Она просто не любит, когда кто – то напоминает, что у неё нет власти.

Кейт усмехнулась.

– А ты не любишь, когда тебе указывают, что делать.

– Верно, – сказала я, не оборачиваясь. – Поэтому у нас стабильный баланс террора.

Она рассмеялась тихо, сделала глоток и присела на край стола.

– Слушай, а тебе не надоело держать всё под контролем?

Я пожала плечами.

– Надоело ещё в семь лет. Потом привыкла.

Кейт замолчала, смотрела внимательно, но без жалости.

И это было почти приятно.

– Ладно, – сказала она наконец, – если что, прикрою тебя с отчётом. Хочу посмотреть, как Харпер выкрутится перед Томсоном.

– Благодарю, – ответила я коротко. – Должна тебе кофе.

– Кофе – слишком мало. Возьми хотя бы выходной.

Я улыбнулась уголком губ.

– Попробую.

– Попробуй не как обычно, а по – настоящему, – сказала она, уходя.

– Без списков, без отчётов, без бронежилета.

Я смотрела ей вслед и подумала, что, возможно, в этом мире ещё остались люди, которые умеют говорить не ради звука.

На улице уже стемнело, когда я вышла из офиса.

Воздух был густой, пах выхлопами, пылью и чем – то жареным – то ли картошкой из забегаловки, то ли чужой жизнью, которой живут после шести вечера.

Небо – мутно – синее, с рваными облаками, и где – то далеко бормотал гром.

Я шагала быстро, не глядя по сторонам.

Мимо скользили лица – уставшие, шумные, живые.

Кто – то говорил по телефону, кто – то смеялся, кто – то просто шёл.

Город жил как мог, и в этом гуле было что – то успокаивающее – всё уже происходит, ничего объяснять не надо.

Офис остался позади, а вместе с ним – Харпер, её духи и глухое ощущение войны, которая никогда не закончится.

Автобус пришёл переполненный, и я, как всегда, втиснулась в самую середину.

Запахи – человеческие, сильные, настоящие.

Мужчина рядом держал букет гвоздик, женщина в наушниках шептала себе под нос текст песни.

Я смотрела в окно – огни улиц мелькали, отражаясь в стекле, и на секунду казалось, что город – это длинный коридор,

в котором никто не знает, куда идёт.

– Вы выходите? – спросил кто – то у плеча.

– Да, – ответила я, хотя не знала, где именно собираюсь выйти.

На остановке пахло дождём и бензином.

Я натянула капюшон и пошла пешком – дворы, мокрый асфальт, редкие фонари.

Из окон домов тёк жёлтый свет, в окнах – чужие вечера:

дети с планшетами, пожилые пары у телевизора, кто – то режет хлеб, кто – то просто стоит, смотрит в темноту.

Мне всегда нравились чужие окна.

Они доказывали, что жизнь продолжается, даже если ты к ней не прикасаешься.

Глава 6. Между днем и тенью.

Дверь щёлкнула мягко – я всегда придерживала замок, чтобы не разбудить тишину.

В квартире пахло бумагой и чем – то тёплым: чай, подгоревшие тосты, жизнь, которая держится на простых вещах.

– Я дома, – сказала я вполголоса.

Из – за стены послышался топот босых ног, потом – голос:

– Опоздала на девять минут. Я засекал.

Я улыбнулась, повесила пальто.

– Ужас. Мировой рекорд по несоблюдению дисциплины.

Тео стоял в дверях кухни – чуть выше, чем я его помнила утром, волосы взъерошены, на щеке пятно муки.

– Суп почти готов, – сообщил он с серьёзностью шеф – повара. – И не смей говорить, что подгорел. Это аромат дымка.

– Если аромат дымка можно есть ложкой – я в деле, – усмехнулась я.

Он фыркнул, наливая по тарелкам.

За то время, что мы есть друг у друга, мы оба научились ценить тепло: оно было роскошью, не пустотой.

– На работе что – то случилось? – спросил он, не глядя.

– Как ты догадался?

– Ты дышишь, как будто по лестнице бежала.

– Почти. Только лестница вела вниз.

– Получилось? Ну конечно получилось! Я и не сомневаюсь!

Мы ели молча. За окном дождь стучал по подоконнику, как метроном.

Иногда он смотрел на меня слишком взрослым взглядом, и в такие моменты я ловила себя на мысли: он растёт быстрее, чем я успеваю к этому привыкнуть.

Когда он ушёл в свою комнату, я осталась на кухне, слушая, как за стеной выравнивается его дыхание.

Оно звучало спокойно, как напоминание: всё пока под контролем.

Я допила чай, выключила свет и прошла в комнату.

Хотелось одного – тишины, душа и сна без снов.

Но, когда я легла, лампочка над кроватью тихо щёлкнула и мигнула – всего раз, будто кто – то коснулся провода.

В воздухе повис слабый запах металла и мокрого асфальта, как после грозы.

Я натянула одеяло повыше, решила, что, наверное, перегрелся контакт.

Где – то на кухне послышался лёгкий звук – как будто с полки упала ложка.

Я закрыла глаза.

Усталость была сильнее любопытства.

И всё же, прежде чем уснуть, я уловила… дыхание.

Очень тихое, где – то у изголовья.

Будто воздух выдохнул рядом

Я распахнула глаза – пусто.

Сердце билось слишком громко для тишины.

Проснулась от запаха кофе.

Настоящего – не растворимого, не из автомата, а того, что варят с упрямством и смыслом.

– Ты решила, что воскресенье – день сна? —

голос Тео донёсся с кухни.

– Я решила, что воскресенье – день игнорирования реальности, – пробормотала я, сползая с кровати.

На полу валялся плед, у прикроватной тумбы – кружка.

Не помнила, чтобы брала её вчера.

Кофе внутри был холодный, но свежий – будто кто – то наливал недавно.

Я моргнула.

Наверное, Тео решил “порадовать” ночным сервисом.

– Это ты принес кружку в спальню? – спросила я, входя на кухню.

Он стоял у плиты в майке, слишком большой, чтобы быть его, и перемешивал яичницу.

– Какую кружку?

– У кровати. С кофе.

– Не – а, я не заходил. Ты же просила не тревожить твой “священный ритуал сна”. – Он скривился. – Цитирую: “Если я сплю, я временно не человек”.

– И я была права. Но кофе – не мой.

– Может, твой внутренний демон заботится о тебе?

– Да, точно. Делает кофе, пока я сплю. Осталось только мусор вынести.

Он рассмеялся.

– Удобно, между прочим. Я бы такого себе завёл.

– Ещё чего. Мне и тебя достаточно.

– Обидно прозвучало, – сказал он, пробуя яичницу. – Но комплимент засчитан.

Мы ели на кухне, солнце пробивалось через грязное стекло и падало на стол неровным квадратом.

Тео жевал медленно, смотрел в окно.

– Ты плохо спала, – сказал он.

– Почему ты так решил?

– Потому что утром ты выглядела, как Wi – Fi без сигнала.

Я усмехнулась.

– Спасибо за поэзию.

– Серьёзно, – он нахмурился. – Что – то случилось?

Я замешкалась.

Рассказать? Конечно.

Про шёпот. Про дыхание у изголовья.

Нет. Ему не нужно знать, что его сестра – единственный опекун – тихо сходит с ума.

А если я просто… выдумала?

– Просто устала, – сказала я.

– Из-за работы?

– Из-за людей.

– Тогда можно я брошу школу и пойду жить в горах?

– А я?

– Ты со мной. Но с условием: без интернета и Дрю Харпер.

Я фыркнула.

– Договорились. Только оставь кофе. Без него в горах я долго не протяну.

– О, я уже видел, что бывает, когда ты без кофе. Это будет не “Нова в горах”, а “Катастрофа в горах”.

– Осторожно, я могу уйти туда сама, а тебя не взять.

Он театрально приложил руку к груди.

– Моё сердце разбито. Но я готов его склеить, если дашь мне выходной от домашки.

– Шантаж.

– Наследственное, – сказал он и подмигнул.

После завтрака он ушёл к себе, а я осталась на кухне.

Поставила кружку в раковину – та самая, с кофе откуда – то.

На стенке, под ободком, – странная отметина, будто отпечаток пальца.

Серебристый, как след пепла.

Я потерла губкой – исчез.

Но запах остался.

Металл, дождь и что – то ещё.

Сердце ёкнуло – на секунду.

Потом я рассмеялась.

– Отлично, – сказала себе. – Теперь у нас призрак с бариста – опытом.

– Что? – крикнул Тео из комнаты.

– Ничего! Просто разговариваю с теми, кто не ответит!

– Ага. Признаки стабильности.

Я усмехнулась.

– Зато не скучно.

В полдень мы пошли в магазин.

Улица дышала сыростью после ночного дождя.

Асфальт блестел, машины проносились с брызгами.

Тео шёл рядом, ел мороженое и рассуждал о вселенной, где коты – правители.

– Представь, – говорил он, – парламент котов.

– Они бы всё время спали на заседаниях.

– Да. Но с какой грацией!

– И принимали бы законы, которые никто не выполняет.

– То есть как у людей?

– Именно. Только с хвостами.

Он засмеялся, чуть не уронив мороженое.

Я поймала его за руку.

Мгновение – и в груди снова стало спокойно.

К вечеру вернулись домой.

Я поставила чайник, включила музыку.

Когда опустилась на диван, лампа рядом мигнула.

Раз.

Два.

Как будто кто – то проверял – я заметила или нет.

– Нова, – сказал Тео, выглядывая из комнаты, – у нас опять электричество шалит?

– Возможно. Проверю позже.

– Не вздумай лезть сама. Ты же помнишь, что было в прошлый раз?

– Небольшой инцидент с коротким замыканием не считается.

– “Небольшой”? Ты выбила свет в трёх квартирах.

– Это был творческий подход к ремонту.

Он покачал головой.

– Обещай, что завтра позовёшь электрика.

– Обещаю.

Он исчез за дверью.

Лампа мигнула ещё раз – будто усмехнулась.

Позднее я писала отчёт, пальцы стучали по клавиатуре в ритм дождя.

В комнате – ровный гул электричества,

и вдруг, где – то под потолком – едва слышный шорох.

Я подняла голову.

Ничего.

Только шепот – почти неслышный, словно сам воздух дотронулся до уха: – Поздно…

Я обернулась.

Комната пустая.

На экране монитора курсор мигал,

в отражении стекла – моё лицо и за ним…

тень.

Не страшная, не живая – просто чужая.

Я выдохнула, потёрла глаза.

Сон. Нервы. Электричество. Всё вместе.

За дверью послышался голос Тео:

– Ты опять разговариваешь с ноутбуком?

– Да, – ответила я. – Он единственный, кто не спорит.

– Пока не зависнет, – отозвался он.

Я усмехнулась.

– Спасибо, за поддержку.

И всё же, когда выключила свет и пошла спать,

оглянулась на экран.

Курсор мигал ровно,

но последняя строка, которую я не помнила, как напечатала,

стояла посреди белого поля:

“Он пробудился.”

В офисе было душно. Принтеры гудели, мониторы мерцали, в воздухе витала смесь бумаги и раздражения.

Я успела сделать три отчёта и допить второй кофе, когда Дрю появилась из – за перегородки с папкой в руках и выражением лица, которое предвещало бурю.

– Харрис! – её голос звенел, как натянутая струна. – Где годовой отчёт?

– У тебя в списке задач, – ответила я спокойно, не отрываясь от экрана.

– Я спросила, где отчёт, – повторила она, делая шаг ближе.

– Возможно, там же, где твоя ответственность, – сказала я и только тогда подняла взгляд.

Кейт, сидевшая за соседним столом, прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть улыбку.

– Осторожнее с языком, Харрис, – процедила Дрю. – Не советую испытывать моё терпение.

– А я не советую повышать голос в моем офисе, – произнёс чей – то голос за спиной.

Мистер Томсон стоял в дверях кабинета, сложив руки на груди.

Мгновение – и тишина повисла над отделом.

Он прошёл к нам медленно, оценивающе посмотрел на Дрю.

– Мисс Харпер, я поручил отчёт вам.

– Но, сэр, я…

– Без «но». Ваша обязанность – выполнять задачи, а не перекладывать их.

Он сделал короткую паузу и добавил уже тише:

– И следите за тоном. Мы не на рынке.

Дрю побледнела.

– Да, мистер Томсон.

Он развернулся и ушёл, оставив за собой гробовую тишину.

Кейт не выдержала первой – прыснула в кулак.

Я тоже позволила себе уголок улыбки.

– Вот это было красиво, – прошептала она.

– Голубки поссорились? – спросил Кейт с тем самым видом, будто ждал продолжения сериала.

– Кажется, в раю случился пожар, – ответила я и снова взяла книгу. – Думаешь, он надолго её остудил?

– Нет, – усмехнулась Кейт. – Но момент был бесценный.

Мы переглянулись, как две сообщницы. Иногда мир всё – таки умел быть справедливым.

Сегодняшний день выжал из меня всё.

Даже маленькая победа над Дрю не принесла облегчения – только усталость.

Хотелось одного: освежающего душа и увидеть Тео.

Я знала – он будет ждать. Маленький, голодный, уткнувшийся носом в учебники, с видом взрослого, который делает вид, что у него всё под контролем.

Путь от офиса до дома занимал двадцать минут.

Но сегодня я шла почти сорок.

Каждый шаг отдавался гулом в висках, перед глазами плавали яркие пятна от солнца.

Может, жара. Может, просто усталость.

Но позволить себе слабость я не могла. Не сейчас, когда наша жизнь наконец – то хоть немного наладилась.

Дверь квартиры встретила привычным скрипом.

Я поставила сумку у порога, сняла туфли и прошла на кухню.

Руки двигались автоматически – помыть посуду, вытереть стол, проверить плиту. Всё под контролем.

Пока всё не стало расплываться.

Головокружение ударило внезапно. Мир качнулся, как корабль в шторм.

В висках стучало – будто кто – то бил молотком изнутри.

Я успела подумать, что надо дойти до комнаты, взять аптечку…

Но ноги не слушались.

Я упала.

И мир исчез.

Сначала была только темнота.

Потом – запах старых книг. Пыль. Холод под ладонями.

Когда я открыла глаза, вокруг тянулись бесконечные ряды стеллажей, уходящие вдаль, за горизонт.

Пол – гранитный, гладкий, как зеркало.

Свет – мягкий, пыльный, будто из прошлого века.

Я стояла в библиотеке.

И понимала, что не знаю – как сюда попала.

“Что это за место?..”

Слишком реалистично для сна. Слишком тихо для кошмара.

Если бы я могла вспомнить хоть миг – когда потеряла сознание. Но пусто.

Всё, что я чувствую, – холод и нарастающее беспокойство.

Я двинулась вперёд.

Тишина гулкая, почти осязаемая. Каждый шаг отдавался эхом между рядами книг.

Я научилась ходить тихо, почти бесшумно – ещё в детстве, когда от этого зависела жизнь, но сейчас мне это едва ли удавалось.

Как будто это место само шептало:

«Тебе не скрыться.»

Глава 7. Архив.

Шаги отдавались гулким эхом в залах, таких больших, что само пространство казалось усталым от своего веса.

Каждый мой вдох рвался наружу, как нарушитель тишины.

Звук шагов был слишком громким – будто камень под ногами не привык, что по нему ходят живые.

Я шла осторожно, стараясь смотреть по сторонам.

Воздух был густой, холодный, и пах не пылью, а временем – старым, застоявшимся, как вода в глубокой колодце.

Под ногами – гладкий серый камень, холодный и чуть влажный.

Он отражал слабое свечение, которое шло не от ламп и не от факелов – будто сам воздух светился изнутри, ровно и без источника.

Ряды стеллажей уходили вверх, в туман, в котором терялись даже собственные контуры.

Полки казались бесконечными, как воспоминания, которые не можешь дочитать до конца.

На корешках книг – странные символы: одни вытянуты, как раны, другие – закручены, будто живут собственной волей.

Некоторые дрожали, когда я проходила мимо, и замирали, едва я останавливалась.

Иногда между рядами пробегал свет – тёплый, будто от свечи, но движущийся слишком быстро.

Как будто кто – то – или что – то – носило фонарь и не желало, чтобы я его видела.

Я не знала, где нахожусь.

И всё же каждая клетка тела говорила: я не впервые здесь.

Воздух вибрировал, будто под куполом кто – то шептал слова, от которых дрожит пространство.

Я прижала ладонь к груди, чтобы унять сердце.

Странное чувство нарастало – будто эти стены знали обо мне больше, чем я сама.

Когда я остановилась, тени на стенах чуть двинулись.

Незаметно, но я почувствовала их движение кожей.

И поняла: они дышат.

Медленно, как спящие существа, которых нельзя тревожить.

Я подошла к ближайшей полке.

Дерево было тёмное, вкраплённое золотом – но золото не сияло, а будто впитывало свет.

Я провела пальцами по корешкам, и один из них – чуть толще остальных – едва ощутимо дрогнул под кожей.

Словно отозвался.

Я не успела испугаться.

Пальцы сами остановились на знакомом сочетании символов.

Они складывались не в слово, а в ощущение – и всё же я поняла, что вижу своё имя.

Nova.

Я отпрянула, сердце гулко ударило в груди.

Нет.

Это не может быть.

Может, совпадение. Может, просто сочетание знаков.

Но внутри всё уже знало – совпадений тут не бывает.

Я осторожно потянула книгу.

Она соскользнула с полки почти сама, мягко, как живая.

Обложка теплая – не от пыли, а от пульса.

Я действительно чувствовала его – медленный, уверенный, будто внутри бьётся сердце, чужое и знакомое одновременно.

Я не хотела открывать её.

Но пальцы развернули переплёт сами – как будто во мне всегда был этот рефлекс.

Страницы шелестнули, и звук был не бумажный – больше похож на дыхание, когда кто – то впервые просыпается.

И на первой строке проступили слова, мягко, будто изнутри:

«Ты проснулась, Нова.»

Грудь сжало, дыхание сбилось.

Мир вокруг дрогнул.

Пыль поднялась вихрем, и из – под купола хлынул свет – холодный, серебристый, без источника.

Тени начали ползти по полу, как чернила.

Я захлопнула книгу.

Звук отозвался громом – будто это не книга, а врата.

Воздух загудел.

Где – то далеко щёлкнул замок – старый, ржавый.

Ряды начали двигаться.

Сначала один – потом другой.

Книги сдвигались, полки поворачивались, словно кто – то менял саму структуру этого места.

Гул шел снизу, как будто весь зал был живым существом и теперь решил пошевелиться.

Пол под ногами задрожал, мелкие частицы камня осыпались вниз.

Я сделала шаг назад, но под подошвами вибрация усилилась.

В воздухе пахло озоном.

И чем – то ещё – сладковатым, будто дымом от старых свечей.

Из глубины раздались шаги.

Медленные, уверенные.

Не просто приближающиеся – целенаправленные.

– Кто здесь?! – мой голос сорвался, и эхо вернуло его, как издевку:

Кто здесь… кто здесь… кто…

Ответа не было.

Только тихое дыхание, где – то рядом.

Я вцепилась в книгу.

Тёплую. Пульсирующую.

Она будто отвечала мне биением под ладонью – ритмом, совпадающим с моим сердцем.

Воздух стал густым, почти вязким.

Каждый вдох резал горло.

Я двинулась – и пространство будто замедлилось.

Шаг, ещё шаг – как во сне, где не можешь дойти до двери.

Свет качнулся.

Залы дрогнули.

И на секунду мне показалось, что все книги повернулись ко мне своими корешками, как лицами.

Смотрят. Молча.

Мир вздрогнул.

Камень под ногами пошёл волной.

Пыль осыпалась с потолка.

Свет взорвался – белый, ослепительный.

И всё исчезло.

Тьма не была тишиной – она жила.

Сквозь неё проходили медленные, вязкие волны, будто кто – то дышал под кожей пространства.

Я стояла на поверхности, похожей на воду и стекло одновременно.

Под ногами отражались звёзды, и они дрожали, как капли на паутине.

Каждый шаг рождал круги, и в каждом из них – короткий отблеск чужих лиц.

Не страшных, просто чужих.

Я шла дальше, пока не поняла: отражение – это не небо.

Это город, спрятанный подо мной.

Там, внизу, плыли улицы из света.

Тонкие линии домов, мостов, башен – всё переливалось золотом и белым, словно кто – то рисовал этот город огнём по тьме.

Башни поднимались вверх, исчезая в темноте, а их вершины соединялись тонкими нитями, похожими на жилы.

Они дышали, медленно, синхронно со мной.

Воздух был холодный, сухой, пах чем – то новым – электричеством и пеплом.

Ни звука, только ровный гул, похожий на сердце мира.

Я шла, и с каждым шагом пространство собиралось, словно вспоминало себя.

Сначала появились арки.

Прозрачные, как стекло, но плотные, внутри них текло свечение, похожее на жидкий янтарь.

Из этих арок вырастали улицы, а на перекрёстках вспыхивали узоры, как руны, складываясь в карту.

Каждый поворот отзывался в теле лёгкой вибрацией – будто меня куда – то вёл сам воздух.

Потом появились птицы.

Сначала – тени, бесшумные, быстрые.

Они взлетали из – под ног, рассыпаясь искрами.

Потом – яснее: птицы из света, их крылья напоминали пламя, застывшее в движении.

Они парили над городом, оставляя после себя шлейфы, похожие на рукописные линии.

Каждая – отдельное слово, написанное в воздухе.

Слова мигали, растворялись.

Я не понимала их смысла, но чувствовала, что они обо мне.

Где – то далеко, за башнями, поднимался купол – гигантский, золотистый, с сотнями тонких прожилок, уходящих в бесконечность.

Под ним – дворцы, мосты, террасы, лестницы, всё словно выточено из света и пыли.

Но главное – ни одна линия не стояла на месте.

Город двигался.

Медленно, сдержанно, будто пульсировал.

Я подняла взгляд – в небе, или, может, в потолке этого мира, текли огромные тени.

Похожие на птиц, но слишком большие, их крылья были сотканы из звёздной пыли и огня.

Они не издавали звуков, только оставляли за собой следы – тонкие серебристые дуги, которые, пересекаясь, превращались в письмена.

Мир писал сам себя.

Я стояла в центре этой бесконечной тишины и впервые не чувствовала страха.

Скорее – лёгкость, как будто долго сдерживала дыхание и теперь могла вдохнуть.

Книга всё ещё была в руке.

На обложке – едва заметное сияние, внутри – пусто, только мягкое свечение между страницами.

Я прижала её к груди – и город вокруг будто отозвался.

Башни стали выше, свет под ногами – ярче, а в небе вспыхнули линии, словно кто – то чертил новый путь прямо передо мной.

Я пошла туда, где пересекались эти линии.

Каждый шаг отзывался еле слышным звоном, как если бы стекло подо мной было музыкальным инструментом.

Свет из – под подошв стекал вниз, оставляя за мной дорожку – узкую, как нить.

Дома вокруг начали меняться.

Одни становились прозрачными, как туман, другие – плотными, тёплыми, с фактурой кожи.

На стенах проступали знаки, и я вдруг поняла, что это не украшение – это чьи – то воспоминания.

Город состоял из памяти.

Из чувств, запахов, фраз, из всего, что когда – то было сказано и забыто.

И теперь всё это текло по его жилам, сияло, жило, как новая материя.

Ветер прошёлся по плечам, и на секунду я почувствовала запах дождя – не из этого мира, а из того, где когда – то жила.

Воспоминание о звуке – шаги по асфальту,

о свете – фонарь над дорогой,

о тепле – рука, держащая мою.

Мир не говорил, но отвечал.

Каждое чувство находило здесь форму.

Я замедлила шаг.

Передо мной открылась площадь – огромная, круглая.

В центре стоял столб света, уходящий вверх.

Он не ослеплял, а притягивал взгляд.

Вокруг него медленно кружили те самые птицы, с каждым кругом оставляя световые следы, и постепенно эти следы превращались в спираль, напоминая отпечаток пальца.

Я подошла ближе.

Под ногами стекло начало таять, и под ним – бесконечная глубина, в которой плавали отблески, похожие на страницы.

Они шевелились, будто под водой, и я вдруг поняла: это книги.

Тысячи.

Они хранились не на полках, а под поверхностью, в самом сердце города.

Я опустилась на колени.

Одна из книг дрогнула и всплыла ближе, её обложка светилась мягким золотом.

Я протянула руку, но не коснулась – знала, рано.

Свет усилился.

Башни вокруг загудели, а воздух стал густым, как стекло перед ударом.

Город будто затаил дыхание.

Я поднялась и медленно отступила.

Книга под поверхностью всё ещё сверкала, но теперь спокойнее, словно ждала.

Я посмотрела вверх.

Птицы из света уже улетали,

растворяясь в куполе.

И в ту секунду я почувствовала – что – то изменилось.

Мир не исчез, но стал тоньше, прозрачнее, как будто за одну грань можно было шагнуть обратно.

Я закрыла глаза.

Тьма снова опустилась – мягко, как вуаль.

Под веками мелькнул отблеск – крыло, золотой след.

Когда я открыла глаза, я снова стояла в темноте.

Под пальцами – холод камня.

Где – то далеко, там, где должен был быть потолок, слабо светилась одна единственная птица.

Она летела медленно, оставляя за собой тонкую линию, которая складывалась в слово, и оно горело до тех пор, пока я не успела его прочесть.

Потом всё погасло.

Остался только пепел света.

И тишина – живая, внимательная, как начало.

Когда я проснулась, было утро.

Солнечный луч пробивался сквозь щель в занавесках, режа пол полосой света.

Воздух пах пылью и чем – то домашним – тёплым, знакомым.

На кухне тихо тикали часы, меряя секунды так спокойно, будто ночь не существовала вовсе.

Я лежала на диване.

Живая.

Дышу.

Тело ломило, как после долгого сна или падения.

Сердце ещё не верило, что всё кончилось.

Я медленно повернула голову.

На столе, лежала книга.

Та самая.

Тёмная, бархатистая.

Ни автора, ни знаков – только мое имя на переплёте:

NOVA.

Глава 8. Утро после.

Первые часы после пробуждения прошли, как в тумане.

Я двигалась машинально: поставила чайник, открыла окно, полила цветы, которых не помнила, чтобы купила.

Каждое действие – будто не моё. Как будто кто – то нажимал на кнопки, а я просто следовала программе.

Сначала я пыталась убедить себя, что просто бредила от усталости.

Жара, стресс, недосып – вот и результат.

Но чем дольше я смотрела на книгу, тем сильнее ощущала странный холод – тихий, вязкий, как ртуть.

Обложка была ледяной, будто её держали в морозильнике.

Пальцы дрожали, когда я снова взяла книгу.

Страницы – чистые. Совсем.

Ни одной буквы. Ни следа надписи «Ты проснулась, Нова».

Я хрипло усмехнулась.

– Отлично. Теперь я схожу с ума официально.

Из комнаты донёсся тихий шорох – проснулся Тео.

Маленький, лохматый, с заспанным лицом и одеялом, волочащимся по полу.

Он зевнул, почесал нос и спросил:

– Ты не спала что – ли?

Я вздохнула:

– Кажется, нет.

– Из – за кофе, да? – он покосился на кружку. – Ты же знаешь, после него не уснёшь.

– Ага, – улыбнулась я. – В следующий раз послушаюсь своего маленького мудреца.

Он хмыкнул и полез за хлопьями.

Молоко плеснулось через край – он нахмурился, вытер рукой.

Так серьёзен, когда старается не наделать беспорядка.

Взгляд снова упал на книгу.

Тео тоже заметил.

– Это что? – спросил он, жуя хлопья.

– Просто старая книга. Нашла на улице.

– Без названия?

– Без всего.

– Может, кто – то потерял?

– Возможно, – пожала я плечами. – Но я вряд ли найду хозяина.

Он кивнул и снова уткнулся в миску.

Я смотрела, как он ест – быстро, с жадностью, будто боится, что кто – то отберёт.

И поймала себя на мысли: он взрослеет, но всё ещё маленький.

Именно это – страшнее всего.

Я снова посмотрела на книгу.

Мозг судорожно искал объяснение.

Наверное, усталость.

Наверное, я действительно всё придумала.

Так и решила: оставить все как есть.

Книга – просто книга.

Сон – просто сон.

А я – всё ещё нормальная.

Я захлопнула обложку.

Пыль осела на столе.

Мир остался на месте.

Только внутри что – то дрогнуло – тонко, едва слышно.

Будто кто – то в глубине меня тихо засмеялся.

Глава 9. Трещины в реальности.

Утро тянулось, как густой мёд – липкое, медленное, с тягучим звуком капающего крана и глухим тиканием часов.

На кухне пахло поджаренным хлебом, кофе и чем – то тёплым – домом, который держится на привычках.

Тео сновал между столом и дверью, одной рукой застёгивая рюкзак, другой – удерживая бутерброд, который явно сопротивлялся помещению в контейнер.

– Почему всё квадратное не хочет дружить с прямоугольным, а? – ворчал он.

– Потому что ты снова перепутал крышку, – сказала я, прислонившись к косяку.

Он бросил на меня взгляд с видом, будто я разрушила научную теорию.

– А может, это контейнер вредный, – пробормотал он. – И вообще, я ненавижу математику.

– С этим я согласна, – сказала я. – Но форму носить всё равно придётся.

Он посмотрел на себя: рубашка наполовину выпала из брюк, галстук болтался, как трос на ветру.

– Я похож на банкира, который потерял всё, кроме стыда.

– Отличное описание для школьника. Завяжи шнурок.

– Завяжу, – буркнул он.

– Тео.

Он закатил глаза, присел и завязал.

– Ты выглядишь ужасно, – сказал без осуждения. – Лицо как у зомби, которые забыли зачем встали из могилы.

– Спасибо. Люблю честность, особенно до кофе.

– А я люблю, когда ты улыбаешься.

Он сказал это спокойно, будто речь о чём – то самом обыкновенном. Но я услышала то, что не говорил – беспокойство.

Я подошла, поправила ворот, провела пальцами по вихру на макушке.

– Иди. Опоздаешь.

– А ты не забудь поесть.

– Слушаюсь, начальник.

Дверь хлопнула, и тишина вернулась, мягкая, густая.

В ней слышно всё: как скрипит табурет, как где – то за стеной сосед включает воду, как старые часы отмеряют секунды, растягивая их до бесконечности.

Я поставила чашку на подоконник, наблюдая, как пар тает в свете.

Глоток – обжигающий, горький.

Кофе был как жизнь – без сахара, но честный.

На краю стола лежала книга.

Я специально отодвинула её прошлой ночью подальше, как будто расстояние способно отменить факт существования.

Но взгляд всё равно зацепился за букву «N» на корешке, и что – то внутри тихо сжалось, как мышца перед судорогой.

Я отвернулась, взяла сумку, закрыла дверь.

Будильник сработал в 7:03.

Тот же сигнал. Тот же звук, с которым я уже неделю обещала себе купить новый.

Я выключила его, и на секунду показалось – я всё ещё сплю.

На кухне – те же звуки.

Шум воды, глухой удар дверцы холодильника, тихое ворчание Тео:

– Почему всегда бутерброд не влезает в контейнер?

Я застыла в дверях.

– Что ты сказал?

Он обернулся, с тем же выражением, что вчера.

– Ничего. Просто бутерброд живёт своей жизнью.

Те же слова.

Интонация – та же, даже пауза после них совпала.

Я моргнула.

– Завяжи шнурок.

– Завяжу, – сказал он, не поднимая головы.

Я ощутила, как кожа на затылке стянулась, будто кто – то провёл пальцем по спине.

– Тео.

– Ну ладно, ладно, – он присел, завязал, потом посмотрел на меня. – Ты выглядишь ужасно. Лицо как у зомби.

Мир щёлкнул, как пластинка, заевшая на одной ноте.

– Тео…

– Что? – он улыбнулся. – Опять кофе без сахара?

Я выдохнула.

– Нет, просто дежавю.

– Это болезнь?

– Возможно, но не заразная.

Он пожал плечами и достал из кармана пропуск.

– Тогда я пошёл. Иди ешь.

– Слушаюсь, начальник.

Он засмеялся, хлопнул дверью, и тишина снова вернулась.

Та же тишина.

Тот же звук капающего крана.

Тот же пар из чашки, который поднимается под тем же углом.

Я села, вцепилась пальцами в стол, считала вдохи, пока дрожь не ушла.

На улице – те же лица.

Женщина с собачкой. Старик с газетой. Парень с наушниками.

Каждый на своём месте, как актёры, застрявшие в одном кадре.

Только небо изменилось – чуть бледнее, чем вчера.

Или, наоборот, я просто запомнила его слишком точно.

Автобус подъехал на ту же минуту.

Те же люди внутри: мужчина с портфелем, девушка в красных наушниках, школьник у окна.

Я села, посмотрела в стекло.

Город проносился за окном,

но теперь казался нарисованным – слишком правильные линии, одинаковые тени.

На одном перекрёстке я заметила голубя.

Он сидел на фонаре, как и вчера.

Когда автобус проехал – он даже не шелохнулся.

Офис.

Холодный воздух, гул кондиционера, запах пластика и бумаги.

Кейт уже на месте, с тем же пучком, в той же кофте.

Три кружки, три уровня кофе.

– Утро, – сказала она.

– Было бы странно, если бы вечер, – ответила я автоматически.

Она посмотрела внимательно.

– Ты бледная.

– Опять?

– С самого входа. Что с тобой?

– Просто утро.

– Ты это вчера говорила.

Я остановилась.

– Что?

– То же самое слово в слово, – сказала она. – И даже интонация одинаковая.

Мы замолчали.

Воздух стал густым, как перед грозой.

Где – то в соседнем отделе щёлкнул степлер, звук отразился эхом, будто в огромном пустом зале.

– Кейт, – я опёрлась на стол, – ты помнишь, что сегодня за день?

– Вторник.

– Ты уверена?

– Вроде да. Почему?

Я показала на часы.

Стрелка дёрнулась, остановилась,

потом пошла назад – на секунду, потом снова вперёд.

Кейт побледнела.

– Это шутка?

– Хотела бы.

В этот момент лампа над головой моргнула.

Один раз.

Два.

И загорелась ровно.

Кейт нервно засмеялась.

– Наверное, электрик снова халтурит.

– Угу, – ответила я, хотя знала: лампа вчера моргала точно так же.

Я открыла ноутбук.

Цифры на экране дрожали.

Шрифт будто ползал, как живой.

Я прикусила губу, чтобы не выругаться.

Кейт подошла ближе.

– Хочешь, я отвезу тебя домой?

– Нет. Если уеду, ничего не изменится.

Она нахмурилась.

– Что ты несёшь?

– Не знаю, – сказала я честно. – Просто чувство, что всё повторяется.

Кейт усмехнулась.

– Классика офисных галлюцинаций. Ешь мало, спишь плохо, видишь странности.

– Может быть. – Я улыбнулась, но в животе сжалось что – то холодное.

После обеда воздух стал ещё тяжелее.

Гул разговоров звучал с перебоями, как старое радио.

Кто – то смеялся, но смех обрывался на полуслове.

Я смотрела на окно – женщина с собакой стояла на том же месте.

Кейт тоже заметила.

– Либо это совпадение, либо нас снимают в рекламе кормов.

– Было бы проще, – сказала я.

В этот момент собака подняла голову и посмотрела прямо на нас.

Её глаза блеснули серебром.

Мелькнуло ощущение, что в её взгляде что – то человеческое.

Я моргнула – и всё стало обычным.

Женщина поправила поводок, пошла дальше.

Кейт выдохнула.

– Мне кажется, я схожу с ума.

– Добро пожаловать в клуб.

Домой я возвращалась в тишине.

Автобус ехал медленно, и каждый звук отдавался эхом.

Мир за стеклом казался выцветшим, но резким – как старое фото, где цвета стёрлись, а контуры остались.

Дома пахло чаем, бумагой и тишиной.

Тео сидел у окна, писал, что – то в тетради.

– Привет, – сказал он. – Ты опять выглядишь уставшей.

Слова, как камни.

Я замерла.

– Опять?

– Ну да. Ты вчера выглядела так же.

Я прошла на кухню.

Книга лежала на столе.

Закрытая, но от неё будто исходило лёгкое тепло.

Я села, не притрагиваясь.

Сердце било ровно, но дыхание сбилось.

– Нова? – позвал Тео. – Всё нормально?

– Просто день длинный, – сказала я.

Он пожал плечами.

– У всех сейчас такие.

Я кивнула, но внутри уже знала – завтра он скажет то же самое.

С тем же тоном.

С тем же взглядом.

Ночью я проснулась от звука капли.

Одна. Вторая.

Я подошла к крану – закрыт.

Но капли всё равно падали.

Не в раковину – на пол.

Я посмотрела вниз.

Это не вода.

Это чернила.

Они растекались тонкими линиями,

и под ногами проступило слово.

Nova.

Я шагнула назад.

Мир дёрнулся.

Лампочка моргнула.

И время пошло снова.

Будильник снова сработал в 7:03.

Я уже не испугалась. Просто выключила.

Пальцы дрожали, но ровно – как будто тело уже знало сценарий и не удивлялось.

Кухня встретила тем же запахом поджаренного хлеба,

тем же глухим звуком дверцы холодильника,

и – той же фразой:

– Почему бутерброд не влезает в контейнер?

Я не ответила.

Прислонилась к стене, наблюдая.

Каждое движение Тео – точно по кадрам, как запись, запущенная на повтор.

Даже пауза, когда он морщит лоб и ищет крышку.

– Завяжи шнурок, – сказала я.

Он поднял голову, встретился взглядом и вдруг улыбнулся не тем выражением,

чуть шире, чем обычно.

– Завяжу, – ответил он.

Голос – тот же, но интонация чужая.

Мир будто на секунду сдвинулся.

Как если бы его сняли с треноги и поставили чуть под углом.

Я отошла, села за стол, достала чашку.

Кофе был уже налит.

Я не помнила, чтобы включала кофеварку.

Пар поднимался ровно вверх,

и на секунду показалось, что он складывается в буквы.

Я зажмурилась.

– Нова, – сказал Тео, натягивая куртку. – Ты… какая – то не такая.

– В смысле?

– Не знаю. Будто не здесь.

– Я просто устала, – сказала я.

Он смотрел слишком долго,

а потом тихо добавил:

– А я – будто уже видел это. Всё.

Я замерла.

Он пожал плечами, застегнул молнию, будто ничего не сказал.

– Не забудь поесть.

– Слушаюсь, начальник.

Он улыбнулся, но теперь эта улыбка казалась нарисованной.

Дверь хлопнула, и тишина вернулась – но не та.

Не мягкая.

Жёсткая, как если бы воздух стал плотнее.

Город встречал привычным гулом,

но голоса людей звучали приглушённо, словно из динамиков под водой.

Те же лица.

Та же собака.

Тот же автобус.

Только теперь у женщины на шее – зелёный шарф,

а вчера был синий.

Я помнила.

Точно помнила.

Автобус приехал на ту же минуту,

но двери открылись с тихим скрипом, как будто ему больно.

Я вошла, прошла к окну.

Люди сидели так же,

но парень с наушниками теперь двигал губами —

без звука,

словно репетировал фразу, которую не сможет произнести.

Снаружи город казался изношенным.

Тот же фасад с трещиной, но трещина глубже.

Тот же рекламный щит,

но лица на нём смазаны, будто их стёрли и заново нарисовали в спешке.

Один из домов слегка дышал —

стекло на окнах подрагивало, как плёнка.

Я смотрела и думала:

может, это сон.

Может, просто мозг застрял на повторе.

Но холод под пальцами был настоящий.

В офисе пахло пылью и чем – то кислым, как старый кофе.

Кейт уже сидела, но теперь без пучка – волосы распущены.

Она повернулась, и я заметила, что на ней тот же пиджак, но пуговицы застёгнуты наоборот.

– Утро, – сказала я.

Она моргнула.

– Что?

– Утро.

– Ты уверена, что оно есть?

Я не ответила.

Она усмехнулась,

но глаза – пустые, как у манекена.

– Ты вчера не дописала отчёт, – сказала она.

– Я закончила.

– Нет. – Она повернула экран, и там было пусто.

Файл открыт, но ни одного символа.

Я провела пальцами по клавиатуре – буквы не нажимались.

Пластик под кожей был тёплым,

словно под ним течёт ток, но не электрический.

– Кейт, – я прошептала.

– Что?

– Скажи… какой сегодня день?

Она подумала, долго, слишком долго.

– Вторник, – сказала наконец.

– Вчера был вторник.

– Ну… бывает.

Она снова посмотрела на экран,

но теперь глаза её отражали цифры, которых там не было.

Я встала.

– Мне нужно выйти.

– Конечно, – сказала она, не моргая. – Только не забудь поесть.

Я обернулась.

Эти слова – тот же тембр, те же интонации, что у Тео.

Даже пауза совпала.

На улице было слишком светло.

Небо выцвело до белизны,

и здания будто утратили контуры.

Я шла быстро, чувствуя,

как под ногами асфальт подрагивает,

как будто город дышит.

На перекрёстке – та же женщина.

Собака стояла спокойно,

но теперь глаза у неё были золотистые, как у кошки.

Женщина подняла голову, встретилась взглядом.

Улыбнулась.

И медленно произнесла беззвучно – я видела по губам:

“Проснулась.”

Сердце пропустило удар.

Мир дернулся,

звук машин оборвался на середине.

Я моргнула —

и она исчезла.

Дома пахло странно – смесь чая, железа и бумаги.

Тео сидел на диване,

но тетрадь у него была не та —

толще, с золотым срезом,

как старые дневники.

Он писал, что – то длинное,

и когда я подошла, быстро закрыл.

– Геометрия? – спросила я.

– Почти.

– Что «почти»?

– Просто записываю.

– Что?

Он пожал плечами.

– Всё, что повторяется.

Я опустилась рядом.

Книга всё так же лежала на столе.

Закрытая, но корешок тёплый, как дыхание.

Я смотрела на неё долго,

и вдруг лампа моргнула – раз, два, три.

Три, как всегда.

И снова тишина.

– Нова, – сказал Тео.

– Что?

– А если завтра не наступит?

– Наступит, – сказала я. – Просто мы его ещё не придумали.

Он кивнул,

и тетрадь тихо щёлкнула, будто закрылась сама.

Ночью я не спала.

Часы на стене тянули стрелки вперёд и назад,

а за окном город переливался —

огни гасли и вспыхивали,

как будто кто – то листал страницы.

Я подошла к окну.

Дома казались ближе, чем обычно.

И в каждом окне – я.

Разная.

В одной тень – стоит у книги.

В другой – спит.

В третьей – смотрит прямо на меня.

Я отошла,

прижалась спиной к стене.

Книга лежала на столе,

и страницы шевелились от сквозняка,

хотя окна были закрыты.

На первой виднелось слово.

Одно, ровное, простое:

“Вспомни.”

Я закрыла обложку.

Тишина вздохнула.

Мир – чуть дёрнулся, как перед новым началом.

И всё остановилось.

Глава 10. Следы на пепле.

Вечер тянулся, как вязкая смола.

Тео давно спал – свернувшись клубком под своим одеялом в звёздочку, тихо посапывал за дверью.

Я стояла у окна, глядя на город.

Неон отражался в стекле, внизу гудели машины, редкие шаги – и всё это казалось чужим.

Слишком реальным, чтобы поверить, что день начался с книги, которой не должно существовать.

На кухне мигал старый чайник. Я налила воду, но забыла включить.

Мозг крутил одну и ту же петлю: сон, книга, имя.

Пустые слова, но от них, где – то в груди тянуло тонкой болью, как от шрама под кожей.

Я не собиралась к ней прикасаться.

Клянусь.

Но когда проходила мимо, что – то будто зацепило меня за запястье.

Невидимо, мягко – и не отпускает.

Я открыла её – и сердце ухнуло вниз.

На первой странице, на идеально чистом листе проступали слова, будто выжженные горячим железом:

«Ты ведь всё ещё боишься?»

Холод поднялся по позвоночнику, будто кто – то провёл лезвием по спине.

Я выдохнула – рвано, шумно.

Страх был странный, знакомый.

Как будто я уже когда – то стояла перед чем – то подобным.

Как будто уже боялась – и проиграла.

Пальцы дрожали. Я не могла отвести взгляд.

Слова медленно менялись, словно кто – то писал их прямо сейчас, на моих глазах.

«Боишься – значит жива.»

Воздух выдавило из лёгких.

Я отшатнулась, почти не контролируя тело.

Книга выскользнула из рук и ударилась о пол – глухо, тяжело.

Звук разошёлся по комнате, как удар сердца.

Я смотрела на неё, не дыша.

На полке дрогнула чашка, где – то за стеной скрипнула труба.

И вдруг – злость.

Резкая, горячая, будто инстинкт выживания.

Я подняла книгу, прижала к груди, прошипела:

– Что за чертовщина.

Мой голос прозвучал слишком громко.

Сразу – осознание.

Тео.

Я резко повернулась к его двери.

Тишина.

Ни звука.

Он спал.

Я выдохнула, медленно поставила книгу на полку.

Пальцы ещё дрожали.

Сердце стучало, где – то в горле.

Я пошла в спальню, пытаясь убедить себя, что всё это – просто усталость, перегрев, нервы.

Всему есть объяснение. Всегда есть.

Но когда я хотела выключила свет, раздался лёгкий шорох.

Такой тихий, будто кто – то перевернул страницу.

Книга лежала на полу. Открытая.

На страницах – мелкий, дрожащий почерк, будто писала рука, не привыкшая к письму.

Буквы неровные, в некоторых местах будто смазаны водой.

Я прочитала первую строчку.

«Они нашли их утром. Двор был тихим, только мусорные пакеты качались на ветру…»

Слова начали оседать внутри, холодом.

Я знала этот двор.

Эти облупленные стены, зелёную дверь, запах сырости.

Это был мой дом.

Дальше читать было всё труднее, но я не могла остановиться.

«Женщина – без признаков жизни.

Мужчина – не найден.

Следы борьбы, наркотики, отпечатки двух посторонних лиц…»

Каждая строчка – как гвоздь в голову.

Память ожила вспышками.

Жёлтая лампа под потолком.

Крик.

Запах бензина.

Горячее, обжигающее пятно на руке.

Тишина.

Только моё дыхание и звук собственных шагов.

Я была там.

Маленькая. Сжавшаяся в углу, пока кто – то ломал стены моего детства.

Слышала, как хрипят голоса, как захлопывается дверь.

Потом – крик. Мамин, высокий, сорванный, будто не из горла, а из самой груди.

За ним – хлопок. Один.

Гулкий, окончательный.

Мир застыл.

А потом всё двинулось разом: запах пороха, горячий воздух,

треск, будто что – то рвётся.

Пламя. Сначала тонкой ниткой по занавеске, потом вспышкой – ослепляющей, жадной.

Огонь полз по стене, по ковру, будто живой, голодный.

Краска на окне лопалась, в комнате стало светло, как днём, но не от солнца.

Я прижала руки к ушам, но пламя ревело громче, чем голоса.

И тогда – только бег.

Я закрыла глаза, но звуки всё равно проходили сквозь уши – глухие удары, рыдания.

Я слышала, как кто – то дышал у самой двери.

А потом – шаги и тишина.

Я перелистывала страницы.

Они пахли пеплом.

«Двое мужчин задержаны через три дня.

Орудие найдено.

Оба ранее судимы.

Дело закрыто.»

Закрыто.

Как будто можно поставить точку – и жить дальше.

Пару строк – и чья – то жизнь превращается в отчёт.

А я – в статистику.

Но последняя фраза ударила сильнее всего.

«Отец ребёнка не найден.

По словам соседей, ушёл за несколько дней до инцидента.

Местонахождение неизвестно.»

Я перечитала её несколько раз.

Слово “ушёл” застряло, будто кость в горле.

Не погиб. Не исчез.

Просто ушёл.

В голове звенит, как от удара.

Я помню его пустые глаза, запах дешёвого табака, раздражённое дыхание.

Помню, как он швырял вещи, как кричал на маму.

Но чтобы он просто ушёл…

Нет.

Он не умел уходить – он умел только ломать.

Я закрыла книгу.

Мир не рухнул.

Только стало тише.

Слишком тише.

Пальцы всё ещё дрожали, когда я подняла взгляд.

На внутренней стороне обложки проступили слова, будто выцарапанные ногтем изнутри:

«Ты ведь знала, что он жив.»

Книга выскользнула из моих рук и упала на пол.

Я не двинулась.

Только смотрела, как тень от книги растекается по ковру, как пятно.

Воздух звенел.

В груди – пустота.

И где – то глубоко, под всей этой тишиной, шепот – еле слышный, но отчётливый:

Она не рассказывает. Она обвиняет.

Глава 11. Те, кто смотрят из страниц.

Книга лежала на полу.

Раскрытая, будто ждала, что я продолжу читать.

На странице – те же слова, выцарапанные неровно, будто ногтями:

«Ты ведь знала, что он жив.»

Я не двигаюсь.

Просто смотрю.

Словно каждое движение может спугнуть тишину, в которой эти слова звучат громче, чем всё вокруг.

Кожа под пальцами покрывается мурашками, дыхание короткое, будто воздух стал гуще.

Внутри – странное ощущение. Не страх, а узнавание.

Будто эти слова я уже слышала, когда – то.

Давно.

Не из книги – из телефона.

Обычный день.

Серый, липкий, ничем не примечательный.

Я возвращалась в общежитие после Колледжа – в наушниках играла музыка, кофе остывал в бумажном стакане.

Осень только началась, город был весь в шуме и мокрых листьях.

Телефон завибрировал.

Незнакомый номер. Просто цифры – никаких имён.

– Алло? – я ответила рассеянно, глядя под ноги.

– Добрый день, это отдел опеки города Харлоу. Вы Нова Харрис?

Меня будто кто – то хлопнул по затылку.

Голос был вежливый, сухой, слишком официальный, чтобы в нём можно было спрятаться.

Имя “Нова Харрис” прозвучало чужим, как будто про кого – то другого.

– Да, – выдавила я.

Дальше – обрывки, рваные, как дыхание:

«Ваш отец…»

«Передозировка…»

«Оставлен ребёнок… мальчик… три года…»

Поначалу я не поняла смысла. Слова казались просто звуками, пустыми.

А потом внутри – тишина.

Не боль, не жалость. Просто… ничего.

Будто кто – то нажал выключатель, и мир перестал звучать.

– Что с ним будет? – спросила я. Голос будто не мой.

– Пока приют. Но если вы захотите, мисс Харрис, вы его единственный родственник.

Потом были документы.

Подписи.

Запах дешёвого кофе и чернил.

Голоса – слишком ровные, как у людей, которые давно привыкли к чужим трагедиям.

“Подпишите здесь. И здесь.”

Я подписывала. Рука двигалась сама, мысли, где – то далеко.

Когда я впервые увидела его, он стоял посреди комнаты – худой, с большими глазами,

держал в руках плюшевого льва, облезлого и потерянного, как он сам.

Смотрел не на меня, а сквозь.

Взгляд – настороженный, но в нём было что – то до боли знакомое.

Я видела себя – ту, маленькую, замершую в чужом доме, где горел свет и рушился мир.

Он молчал. Я – тоже.

Слов не было. Только дыхание, слишком громкое для этой комнаты.

Я не знала, что сказать. Ни одно слово не подходило.

“Теперь ты моя семья.”

“Всё будет хорошо.”

Любая фраза звучала бы как ложь.

Я просто подошла и положила руку ему на плечо.

Он вздрогнул, но не отстранился.

И этого хватило.

Может, это и было началом.

А может – просто продолжением кошмара, из которого я так и не проснулась.

Я моргаю. Возвращаюсь.

Настоящее – холодное, ночное.

Тео спит в соседней комнате. Я слышу его дыхание – ровное, спокойное.

Он уже семь лет живёт со мной.

Семь лет привычек, обязательств.

Семь лет, когда я почти научилась не думать, о чем – то кроме него.

Мы выстроили маленький мир из рутины.

Кофе по утрам, школьные завтраки, домашние задания.

Я учила его держаться подальше от всего, что пахнет болью.

И сама старалась не касаться того, что может обжечь.

Но книга все еще лежит на полу.

Она не должна была открыться.

Я не касалась её.

На обложке – новые слова.

Почерк неровный, будто кто – то писал в темноте, дрожащей рукой.

«Он – не просто часть истории. Он – её продолжение.»

Я не понимаю.

Сердце сжимается, как от холода.

В горле сухо.

“Он” – кто?

Отец?

Тео?

Или кто – то ещё?

Я пытаюсь выстроить логику, но мысли вязнут, как в густом тумане.

Книга будто жива.

Как будто ждёт, чтобы я спросила.

Но я не знаю – о чём.

Я стою посреди комнаты и смотрю на неё, как на живое существо.

Хочется шагнуть ближе – и одновременно бежать.

Как будто именно в этой книге спрятан ответ, но прикоснуться к нему страшнее, чем не знать.

Где – то за стеной тихо поскрипывает кровать Тео.

Он переворачивается во сне.

Я делаю шаг к его двери, но останавливаюсь.

Он не должен это видеть.

Не должен знать, что я боюсь.

Возвращаюсь взглядом к книге.

Её обложка тёмная, блестит в лунном свете, будто кожа.

Слова всё ещё видны.

«Он – не просто часть истории. Он – её продолжение.»

Я чувствую, как внутри что – то холодеет.

Не от ужаса – от непонимания.

Я не знаю, что она хочет.

Не знаю, чего ждёт.

И самое страшное – не уверена, что хочу узнать.

Глава 12. Отголоски крови.

Я стояла на кухне, прислушиваясь к звукам квартиры.

Старые часы на стене отмеряли время неравномерно, словно спотыкались. Где – то тихо щёлкал обогреватель, гудел холодильник, и всё это вместе звучало как дыхание дома.

Иногда мне казалось, что он живой. Что слушает.

Я поставила чайник, налила воду в турку и уткнулась ладонями в стол.

Хотелось просто прожить день без того гулкого чувства за спиной – будто кто – то стоит в полшага от меня.

Просто утро. Просто кофе. Просто мы.

За стеной послышался шорох. Тео перевернулся в кровати, и я услышала его сонное ворчание.

Через минуту – мягкие шаги по коридору.

Я улыбнулась заранее, уже зная, что он скажет.

– Нова, – его голос был хриплым, сонным, – а можно сегодня не идти в школу?

– Ага, и потом будешь жаловаться, что у тебя одни двойки, – ответила я, помешивая овсянку.

Он не засмеялся, как обычно.

Я обернулась – Тео стоял в дверях, босиком, с лохматыми волосами и одеялом, перекинутым через плечо. Глаза у него были чуть припухшие от сна, но в них – странная серьёзность.

– Я всё знаю, – сказал он тихо. – Просто… сегодня плохой день.

Ложка застыла у меня в руке.

«Плохой день».

Слова – простые, но внутри что – то дрогнуло, будто струну задели.

– Почему плохой, малыш? – осторожно спросила я. – Что – то случилось?

Он пожал плечами и сел за стол.

– Мне снился сон. Ты была там… но не видела меня. Смотрела прямо в глаза и не узнавала.

Я чувствовала, как кожа под майкой покрывается мурашками.

Он говорил спокойно, но в этом спокойствии было что – то взрослое, тяжёлое.

– Просто кошмар, – сказала я, заставляя голос звучать мягко. – Я бы узнала тебя даже с закрытыми глазами.

Он кивнул, но не выглядел убеждённым.

И в этот момент, когда он поднял глаза, я на секунду перестала дышать.

Тот же взгляд. Та же глубина.

Так смотрел отец – за мгновение до того, как всё рушилось.

Я вытянула руку, поправила Тео волосы. Он позволил, но глаза не отвёл.

– Всё в порядке, – шепнула я. – Правда.

Мы ели молча.

За окном медленно серело. Капли ночного дождя стекали по стеклу, оставляя узоры, похожие на следы. В ложке отражался бледный свет, и от этого простого блеска становилось тревожно.

Потом он взял рюкзак, надел куртку и, как всегда, подошёл ко мне.

– Вернусь сразу после школы.

– Я знаю, – ответила я. – Иди. Только не беги по лужам, ладно?

– Я больше не маленький, – буркнул он, но обнял крепко, будто не хотел отпускать.

Я почувствовала под пальцами его пульс. Быстрый, живой.

И всё равно где – то внутри – холод.

Когда дверь закрылась, квартира опустела.

Я ещё стояла у окна, глядя, как он уходит.

Мир за стеклом будто расплылся – серый асфальт, отражения, прохожие. Всё двигалось, а я – нет.

Повернулась к столу.

И увидела её.

Книга.

Она лежала раскрытая, будто ждала.

Страницы едва дрожали – как дыхание.

Я подошла ближе.

На первой строке проступали слова.

Медленно, будто кто – то писал изнутри бумаги:

«Кровь всегда находит дорогу домой.»

Золотистые буквы словно светились изнутри.

Я не сразу поняла, что дышу чаще.

Сердце било ритм – короткий, нервный, будто кто – то отбивает его рядом.

Я закрыла книгу.

Не резко – осторожно, почти с уважением, будто это не предмет, а живое существо.

Секунда. Другая.

Никаких новых слов.

Я поставила книгу обратно на полку.

Пальцы дрожали.

Где – то в груди – тошнотворное чувство, будто я совершаю ошибку, но не могу остановиться.

Солнце наконец поднялось, но свет был странный – слишком белый, без тепла.

Я прислонилась лбом к стеклу, чувствуя, как оно холодит кожу.

И всё равно – сердце не отпускало это слово,

одну простую строчку, которая жила теперь под кожей:

кровь.

Может, всё это объяснимо.

Книга, слова, чувство чужого дыхания в комнате.

Наверное.

Но когда я убирала со стола, пальцы сами нашли маленькое тёмное пятно.

Тёплое. Влажное.

Я посмотрела ближе – кофе. Наверное, кофе.

Я вытерла его салфеткой и не стала проверять ещё раз.

Только когда села в кресло, тишина снова ожила.

Холодный воздух дрожал, как перед дождём.

Я прижала ладонь к груди, стараясь не думать.

Это просто книга.

Это просто утро.

Но внутри – всё звенело.

И чем тише становился мир, тем громче билось сердце.

Ровно. Чётко. Словно отбивая одно и то же слово.

Страх.

Глава 13. Вернись.

Утро понеслось, как всегда: кофе на бегу, автобус, толпа, шум.

Город жил на автопилоте, и я – вместе с ним.

Все эти лица, запахи, звуки – будто кто – то нажал “повтор”, и я снова и снова проживаю одну и ту же жизнь.

Иногда кажется, что я просто статист в чьём – то фильме.

В салоне автобуса пахло мокрой одеждой и кофе из термоса.

Кто – то громко спорил по телефону, кто – то читал новости, кто – то спал, прижавшись к стеклу.

А я ловила своё отражение – размытое, чуть бледное, с глазами, которые давно разучились отдыхать.

Отражение моргнуло на долю секунды раньше, чем я.

Наверное, просто усталость.

В офисе – тот же запах: бумага, дешёвые духи и фальшивая бодрость.

Клавиши щёлкали, мониторы мигали, смех летал над перегородками.

Шум, который должен был отвлекать, но только подчёркивал внутреннюю тишину.

– Доброе утро, мисс Хроническое Опоздание, – раздался знакомый голос.

Кейт стояла, прислонившись к двери моего отдела, с чашкой латте и тем видом, с каким можно пережить апокалипсис, не пролив ни капли пены.

– Ты выглядишь так, будто не спала трое суток. Жаркая ночь или тайная жизнь супергероини?

– Было бы проще, если бы я действительно спасала мир, – вздохнула я, ставя сумку под стол. – Просто сон странный. Не отпускает.

Кейт фыркнула.

– Странный? Это где ты опять летала без штанов перед толпой?

Я усмехнулась.

– Нет. Этот был другой. Слишком… настоящий.

Она сразу перестала улыбаться.

В её взгляде мелькнула настороженность, но без осуждения.

– Настоящий – это как?

Я открыла рот, чтобы ответить. Рассказать всё: про библиотеку, книгу, надписи, про то, как она появилась у меня дома.

Хотела сказать.

Но слова застряли, где – то между дыханием и страхом.

“Если скажу – это станет реальностью.”

Всё, что я пыталась держать под контролем, прорвётся наружу.

– Неважно, – выдохнула я. – Просто перегруз.

Кейт какое – то время изучала моё лицо.

– Хочешь совет?

– Только если он не о медитации и зелёных смузи.

– Тогда мой совет – не спи. Проверено. Кошмары не достают тех, кто не даёт им времени.

Я рассмеялась, и на секунду стало легче.

Пока дверь не распахнулась.

Дрю Харпер.

Как всегда – безупречная: блузка, туфли, взгляд, от которого хочется пригладить волосы и спрятать нервы.

От неё пахло дорогим лаком и властью, добытой не трудом.

– О, как трогательно, – протянула она, проходя мимо. – Посиделки у кулера в рабочее время. Кейт, я думала, ты в отделе маркетинга, а не психотерапии.

Я почувствовала, как напряглась, но Кейт, как всегда, осталась ледяной.

– А я думала, что вы заняты делами мистера Томсона, – сказала она мягко. – Но, видимо, у вас перерыв… или обеденный в постели сместился на утро?

В комнате стало тихо.

Воздух будто пропитался электричеством.

Коллеги делали вид, что работают, но никто не дышал.

Улыбка Дрю дрогнула.

– Осторожнее, Кейт, – прошипела она тихо. – Я бы не ставила на кон карьеру ради дружбы.

Кейт отпила кофе, не отводя взгляда.

– А я бы не ставила на кон самоуважение ради места, купленного не по заслугам.

Щёлкнули каблуки, и Дрю вышла, оставив после себя запах лака и яда.

Кейт усмехнулась.

– Люблю утро, когда воздух наполнен ароматом сплетен и свежей мести.

Я выдохнула.

– Когда – нибудь ты вляпаешься.

– Уже вляпалась, – хмыкнула она. – В дружбу с тобой. Так что поздно спасаться.

Мы засмеялись. Смех был лёгким, настоящим.

И впервые за несколько дней я почти поверила, что всё нормально.

Почти.

Кейт ушла за новой порцией кофе.

Я повернулась к столу – и остановилась.

Мир будто притих.

Шум офиса растворился, как звук, проходящий сквозь воду.

Только гул в ушах и дрожь в пальцах.

Книга.

Бордовая, бархатная.

Стояла на моём столе, между папками и отчётами.

Та самая, что я оставила дома.

Я не приносила её.

Я точно не брала.

Воздух вокруг стал холодным, будто рядом открыли окно.

Я медленно потянулась к книге, но остановилась.

На обложке – золотые буквы, мои.

И под ними строка:

«Вернись.»

Я сглотнула, но горло будто сжало.

“Что значит – вернись?”

Домой? В прошлое? В то место?

Или туда, откуда я так долго бежала?

Шаги – Кейт возвращается.

Я резко накрыла книгу отчётами, словно пыталась спрятать преступление.

– Ты точно в порядке? – спросила она, ставя кофе на мой стол. – Нова, ты бледная как мел.

Я кивнула, стараясь улыбнуться.

– Все хорошо.

– Слушай, может, вечером поужинаем? Или хоть поговорим, как нормальные люди?

– Да, может… – ответила я рассеянно.

Она ушла, но слова “нормальные люди” застряли в воздухе, будто насмешка.

Я сидела, слушая, как кто – то смеётся в соседнем отделе, как жужжит принтер, как бьётся моё сердце.

Мир продолжал шуметь.

Только я знала, что он уже треснул.

Глава 14. Когда тишина возвращается.

Решение прийти к Кейт казалось правильным, почти спасительным. Немного еды, разговоры, нормальная жизнь – как будто можно вернуть прежний ритм, где всё объяснимо.

Тео сидел за столом, сосредоточенно решая пример в тетради, язык высунут от напряжения.

– Угадай, – сказала я, присаживаясь рядом, – куда мы идём сегодня вечером.

Он поднял голову, и глаза мгновенно загорелись.

– К Кейт?!

– Ага. Она пригласила нас на ужин.

Тео вскочил, стул громко заскрипел.

– Правда? Можно я возьму консоль? Она же обещала показать мне новую игру!

– Только если поешь всё, что поставят на стол.

– Даже брокколи?

– Особенно брокколи, – сказала я с серьёзным видом.

Он состроил гримасу, потом рассмеялся и бросился собирать рюкзак.

Я смотрела, как он суетится – живой, солнечный, почти не из этого мира.

И подумала: вот ради таких вечеров я вообще держусь.

Кейт встретила нас, как буря – с фразой:

– Добро пожаловать в моё королевство творческого хаоса! Не судите строго: если, где – то крошки – это часть декора.

Она стояла в тёплом свитере, волосы собраны кое – как, на щеке – мука.

Из кухни пахло базиликом и жареными овощами.

– Я пыталась быть взрослой женщиной и приготовить ужин. Результат… под вопросом, – сказала она, смеясь.

– Пахнет прекрасно, – ответила я, снимая куртку.

– Да, пахнет едой, которую можно есть, – подтвердил Тео, и Кейт рассмеялась.

– Вот это комплимент! Ладно, герой, ты поможешь накрыть на стол.

– Конечно, – серьёзно сказал он и уже через минуту гордо таскал тарелки, которые были ему чуть великоваты.

Квартира Кейт была тёплой, жёлтый свет ламп отражался в книгах на полках.

Подушки раскиданы, на подоконнике лежал кот – лохматый комок с презрительным взглядом.

Тео остановился перед ним.

– Он всё ещё кусается?

– Только мужчин с плохими намерениями, – ответила Кейт. – Так что тебе нечего бояться.

Он хихикнул, и я впервые за день улыбнулась по – настоящему.

Кейт, как всегда, умела превращать даже простую пасту в праздник.

Они с Тео обсуждали фильмы, спорили, какой супергерой глупее, и в какой – то момент я поймала себя на том, что просто слушаю – без тревоги, без ожидания.

Как будто время снова стало настоящим.

После еды Тео зевнул и потянулся.

– Можно я поиграю?

– Конечно, – ответила Кейт. – Компьютер в комнате, только не забудь выключить, когда глаза начнут слипаться.

Он ушёл, оставив за собой шорох шагов и свет экрана, пробивающийся из приоткрытой двери.

Мы с Кейт остались на кухне.

Тишина была мягкой.

На столе стояли недопитые чашки чая, на стенах плясали отблески свечей.

– Ну? – Кейт поставила тарелку, опёрлась локтем о стол и прищурилась. – Теперь расскажи, что тебя гложет.

– Почему ты думаешь, что что – то гложет?

– Потому что ты жевала макароны, как будто решаешь уравнение с тремя неизвестными.

– Может, просто вкусно.

– Нова, – она вытянула имя, – ты не моргала три минуты. Я засекала.

Я выдохнула, отставила вилку и уставилась в бокал с водой.

– Ладно, – сказала тихо. – Только не перебивай.

Она кивнула и потянулась за вином.

– Иногда мне кажется, – начала я, – что дни повторяются. Не фигурально, а буквально. Одни и те же звуки, слова, даже движения. Тео каждое утро говорит одно и то же. Вчера, позавчера, сегодня. Всё – одинаково.

Кейт не шелохнулась. Только щёлкнула пробкой, налила вино в два бокала.

– Может, просто рутина? – предположила она. – У всех так. Работа, дом, ребёнок, – она сделала паузу, – кофе, кран, который опять течёт.

– Нет, не так, – сказала я. – Не привычка. Я знаю, когда повторяюсь. А это – как будто кто – то включает запись и нажимает «повторить день». Даже запахи одинаковые.

– Ага, запахи, – Кейт кивнула, ирония в голосе стала осторожной. – Ну и что дальше?

– Ещё… книга. – Я глотнула воздуха, будто признавалась в чём – то постыдном. – Нашла её пару дней назад. Вроде обычная – но иногда страницы… – я запнулась. – …пустые. Потом появляются слова. Моё имя. Или будто кто – то, что – то пишет для меня.

– Хм. – Кейт покрутила бокал. – Так. Если книга начнёт спорить с тобой о налогах – я запишу тебя к психиатру.

Я фыркнула, но не рассмеялась.

– Я не сумасшедшая, Кейт.

– Эй, – она положила ладонь мне на руку. – Я знаю. Шучу. Просто дай мне привыкнуть к идее, что у тебя дома живёт книжный полтергейст.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.