Глеб Морев
Иосиф Бродский: годы в СССР. Литературная биография

© Г. А. Морев, 2025

© Фонд по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского, 2025

© Р. C. Чистова, фото на обложке, 1969

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Предисловие

Первая биография Иосифа Бродского была начата вскоре после 4 июня 1972 года – дня его выезда из СССР. Александр Иванович Бродский заполнил школьную тетрадь рассказом, который назвал «Несколько слов о поэте» и который не закончил. Он посвящен истории семьи и детству его сына[1].

Желание А. И. Бродского облечь в 1972 году свои знания о сыне в биографический нарратив понятно – эмиграция, подведя черту под советским периодом жизни Иосифа Бродского, резко «историоризировала» его фигуру – это ощущалось даже в ближайшем к поэту кругу людей, стремившихся зафиксировать следы его пребывания на родине и заснявших для этого на фотопленку в день его отъезда обстановку оставленного им дома, каталогизировавших его библиотеку, собравших и по возможности прокомментировавших (причем, что уникально, не для предполагаемого издания, а – в советских цензурных условиях – для истории) его сочинения. Можно сказать, что музеефикация и мемориализация фигуры и наследия Бродского начались в день его вылета из Ленинграда в Вену.

Сегодня, спустя тридцать лет после смерти Бродского, этот процесс приобрел масштабные формы – от институциональных (музей Иосифа Бродского «Полторы комнаты» в Петербурге и Дом-музей Иосифа Бродского в деревне Норинская) до экспозиционных (например, посвященная Бродскому выставка «Место не хуже любого» в Еврейском музее и центре толерантности в Москве в 2024 году) и многочисленных издательских. Стараниями исследователей (прежде всего, В. П. Полухиной) собран и обнародован обширный пласт мемуаров о Бродском, свои воспоминания о поэте оставили все (за редчайшими исключениями) входившие в близкий (и не очень) круг его общения люди. Издано пусть не полное, но подробно прокомментированное Л. В. Лосевым собрание его поэтических произведений. Можно говорить о том, что исследование творчества Бродского превратилось в своего рода международную историко-филологическую индустрию.

При этом дело, начатое А. И. Бродским еще в 1972 году, до сих пор выглядит незаконченным – полноценной научной биографии Бродского у нас нет[2].

Камнем преткновения на этом пути является, как известно, неоднократно выраженное самим поэтом и зафиксированное в его завещании нежелание видеть такую работу осуществленной. Это нежелание входит, однако, во все более очевидное противоречие с установкой Бродского на отношение к биографическому тексту как к авторскому конструкту, которое он, настаивая на принадлежности к пушкинской традиции, сакрализирующей роль и место Поэта в русском общественно-культурном поле, реализовывал с первых лет своего литературного пути. Реконструкция принципов, в соответствии с которыми Бродский в разные периоды жизни строил свою литературную биографию, имеет самое прямое отношение к изучению и пониманию текстов поэта и не имеет ничего общего с тем исследованием «физического существования моей личности»[3], которое вызывало у Бродского заведомое и законное неприятие.

В 1972 году жизнь и литературная биография Бродского были – помимо его воли – искусственно разделены на две части. Можно, таким образом, говорить, как и в случае Владимира Набокова, о его «русских» («советских») и «американских» годах[4]. Два эти периода сосуществуют автономно друг от друга, будучи сформированы разными социокультурными и политическими условиями.

Дополнительная сложность описания первого из этих периодов – советского – связана с искаженным, глубоко неорганическим характером литературной жизни в Советском Союзе, с теми ее институциональными формами, которые она окончательно приняла в начале 1930-х годов и которые, в целом, сохранялись до конца 1980-х.

Мы имеем в виду, прежде всего, насильственное разделение литературного поля на «официальную» и «неофициальную» части. При этом, если в отношении официальной литературы советского периода продолжают работать устоявшиеся к началу XX века формы привычной литературной практики, характеризующиеся последовательной (и на каждом этапе документируемой) коммуникацией в канале «автор – редактор/издатель – критик», то в случае литературы неофициальной этот коммуникационный ряд не функционирует. У такого рода литературы – во всяком случае, в тот период, когда к ней де-факто принадлежал Иосиф Бродский (с конца 1950-х до 1972 года) – не существует издателя, а следовательно и редактора, и критика, ей не сопутствует архивируемый редакционно-издательский процесс, материалы которого служат обычно базой для последующего традиционного историко-литературного описания.

В советских условиях основными институциями, документировавшими неофициальную художественную практику, являлись органы государственной безопасности (ОГПУ – НКВД – КГБ СССР), а также различные инстанции коммунистической партии. К сожалению, доступ к архивам спецслужб и партийных органов (особенно позднесоветского времени) чрезвычайно ограничен и затруднен (а в части, имеющей самое, пожалуй, существенное для нашей темы значение – материалов оперативного наблюдения КГБ – попросту закрыт). В существующей ситуации острого дефицита документов, относящихся к продуцированию и бытованию неофициальной литературы (и, в частности, к творчеству Бродского), функцию семантической единицы при анализе того или иного ее сюжета выполняют, с нашей точки зрения, не отдельные относящиеся к данному сюжету материалы – обнародованные фрагменты архивной базы разного рода госучреждений, мемуары, эпистолярия современников, газетно-журнальный контекст, как это происходит при анализе культурных явлений с не искаженным насильственным внешним воздействием генезисом, – но вся их доступная на сегодня совокупность. Очень часто только в перекрестном свете разного рода гетерогенных источников начинают обретать исторические объем и смысл те или иные факты и/или тексты, относящиеся к «непечатной» поверхности советской литературы. Историко-биографическая реальность воссоздается здесь буквально как пазл, – в котором, к сожалению, все еще ощущается критическая недостача элементов.

Все это имеет самое прямое отношение к нашей работе, посвященной «советским» годам Бродского. Она сознательно сосредоточена не на последовательном изложении достаточно хорошо известной событийной канвы жизни Бродского в Советском Союзе, но на анализе ее узловых, поворотных сюжетов. На наш взгляд, несмотря на, казалось бы, обширную документальную базу, накопленную к настоящему моменту, все эти сюжеты – замысел побега из СССР на самолете в 1961 году, суд по обвинению в тунеядстве в 1964-м, попытки адаптации к советской литературной реальности в 1965–1968-м, история с выездом из СССР в 1972-м и ряд сопутствующих им – все еще нуждаются в детальной реконструкции и осмыслении.

Именно такое, погруженное в как можно более широкий исторический и социокультурный контексты эпохи, восстановление обстоятельств литературной биографии Бродского советского периода предоставляет возможность оценить всё, пользуясь любимым Ахматовой выражением нашего героя, «величие замысла» его жизненного и литературного проекта 1960-х – начала 1970-х годов, увидеть присущие ему неординарность и радикализм – до сих пор неочевидные для утвердившегося поверхностного взгляда.

При работе над книгой мне посчастливилось общаться с людьми, в разное время близкими Иосифу Бродскому до эмиграции – с покойными А. Г. Найманом и Г. М. Наринской, а также с К. М. Азадовским, Д. В. Бобышевым, Томасом Венцловой, Фейт Вигзелл, Я. А. Гординым, М. Б. Мейлахом, Н. Я. Шарымовой. Я благодарен им за обсуждение интересовавших меня вопросов и за бесценную информацию, которой они со мной делились.

Считаю своим приятным долгом также поблагодарить тех, кто в разное время и в разных локациях моей работы оказывал мне (подчас неоценимую) помощь: Полину Барскову, Евгения Берштейна, Наталью Гринину, Татьяну Двинятину, М. Н. Золотоносова, Эриха Клайна, Якова Клоца (и основанный им онлайн-проект по истории тамиздата), Дмитрия Козлова, Кристину Константинову, Юрия Левинга, Евгению Лёзину, Андрея Никитина-Перенского (и основанный им проект ImWerden), Кирилла Осповата, Евгения Осташевского, И. А. Паперно, А. А. Раскину, Ольгу Розенблюм, Юлию Сенину, Дмитрия Сичинаву, Игоря П. Смирнова, А. Л. Соболева, Г. Г. Суперфина, Р. Д. Тименчика, Ивана Толстого, Андрея Устинова, Сюзанну Франк.

Я благодарен также сотрудникам архивов – Н. И. Крайневой из Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (бывшей Публичной) в Петербурге и Тане Чеботаревой и Кате Шраге из Бахметевского архива в Нью – Йорке (The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture, Rare Book and Manuscript Library, Columbia University) – за их всегдашнюю отзывчивость и готовность помочь в поиске нужных материалов.

Многие положения этой книги, еще не будучи написаны, обсуждались с Марией Степановой – ее интеллектуальную и душевную поддержку трудно переоценить.

Благодарю также Алексея Гринбаума и Фонд наследственного имущества Иосифа Бродского за разрешение использовать неопубликованные материалы поэта.

Отдельные главы книги публиковались в журналах «Звезда», «Знамя», «Новое литературное обозрение». Для настоящего издания все они доработаны и существенно дополнены.

Берлин – Париж – Берлин,

Январь 2023 – май 2025

Список сокращений

Венцлова – Венцлова Т. О последних трех месяцах Бродского в Советском Союзе // Новое литературное обозрение. 2011. № 6 (112)

Гордин – Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М.: Время, 2010

Диалоги – Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским / Предисл. Я. Гордина. М.: Независимая газета, 2000

Книга интервью – Бродский И. Книга интервью / Сост. В. Полухина. М.: Захаров, 2007. Изд. 4-е, испр. и доп.

Лосев – Лосев Л. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. СПб.: Вита Нова; М.: Молодая гвардия, 2010. (Серия «Жизнеописания»)

МСС – Бродский И. Собрание сочинений: В 5 т. Сост. В. Р. Марамзин. Л.: Самиздат, [1971–1973]

НБП – Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. / Вступит. статья, подгот. текста и примеч. Л. В. Лосева. СПб.: Академический проект, 2012. (Новая Библиотека поэта. Большая серия)

Чуковская – Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания / Сост. Е. Ц. Чуковская. М.: Время, 2010

Глава I. «Побег в Америку»

1

В августе 1961 года Иосиф Бродский написал рассказ «Вспаханное поле». Шестистраничный (в машинописи) текст представлял собой внутренний монолог героя, готовящегося в одном из среднеазиатских городов СССР вместе с напарником к побегу за границу на советском самолете, который они должны для этого захватить и угнать.

Восемьдесят минут полета и тебе уже ничего не останется. <…> Из Нового города в коричневом автобусе приедет напарник и через полчаса тебе уже ничего не останется. Через восемьдесят минут вы заметите желтую реку и отметите притоки на карте, если будет светло и не будет тумана; если хватит бензина, кто знает, как они его на рассвете заправят, если его хватит, вы дотянете до дороги, а английский ты, слава богу, знаешь, и через сутки вы будете в Тегеране <…>.

Напарник приедет из Нового города поздно вечером и надо будет собираться на аэродром, четырнадцать дней вы ходили рядом, теперь вы улетите, ничего не останется, потому что нечего оставлять, таких уже больше не будет. Напарник лежит пьяный в подвале <…> но завтра вечером он будет на ногах и побреется в бане и мы сядем в автобус у гостиницы в четырех километрах от оранжереи на вспаханном поле, и вылезем на аэродроме ночью. <…> Восемьдесят минут полета, а при попутном афгани и меньше, нисходящие струи с выключенным мотором, спланировать над Аму-Дарьей. Все зависит от того, насколько они его на рассвете заправят, дай бог побольше, побольше, а 2300 мы как-нибудь перевалим и сами, если с локаторами все обойдется благополучно, но над границей мы, конечно, пойдем очень низко, напарник, он все это знает[5].

Фактической основой рассказа стали события, имевшие место на рубеже 1960–1961 годов в Самарканде, где двадцатилетний Бродский и его двадцатисемилетний приятель Олег Шахматов, выпускник Новосибирской военной авиационной школы пилотов, провели несколько недель, планируя угон самолета в Иран на американскую военную базу в Мешхеде[6].

В этот период (1957–1961) и Бродский, и Шахматов входили в неформальный молодежный кружок, группировавшийся в Ленинграде вокруг Александра Уманского, игравшего роль своего рода «гуру» для его членов[7], практиковавшего йогу и бывшего адептом различных эзотерических учений от теософии до оккультизма. Уманский, по всей видимости, был в курсе намерений Бродского и Шахматова бежать из СССР (и, во всяком случае, разделял их[8]) – по инициативе последнего он написал текст о жизни в Советском Союзе и о коммунистической идеологии в форме письма новому (избранному в ноябре 1960 года) президенту США Джону Кеннеди, а тогдашняя подруга Бродского Ольга Бродович, тоже входившая в круг Уманского, специально перевела этот текст на английский язык[9], – очевидно, что Шахматов предполагал захватить это обращение к Кеннеди с собой за границу. Текст Уманского в декабре 1960 года увез из Ленинграда в Самарканд, где уже находился Шахматов[10], Бродский.

Позднейшие воспоминания Бродского, в 1980-х – начале 1990-х годов по крайней мере дважды возвращавшегося к этому сюжету (в разговорах с Соломоном Волковым и Михаилом Мейлахом), написанные вскоре после смерти Бродского воспоминания Шахматова, а также составленная 11 июля 1962 года справка заместителя начальника 2-го отдела ленинградского КГБ[11] П. П. Волкова позволяют в общих чертах реконструировать то, что произошло в Самарканде.

2

Ключевой для всей истории вопрос о том, кто был инициатором плана угона самолета и перелета через границу, для КГБ остался окончательно непроясненным[12]. Но воспоминания и Бродского, и Шахматова говорят, что инициатором был Бродский. Причем в свете данных о подготовке заранее английского перевода рукописи Уманского, которую предполагалось вывезти таким образом за границу, убедительно выглядит версия о том, что (в отличие от того, что говорят в воспоминаниях оба участника) идея эта родилась не спонтанно «на месте», в Самарканде, а была продумана еще в Ленинграде, после того как Бродский узнал, что Шахматов имеет специальность военного летчика[13]. Косвенно это подтверждает в разговоре с Мейлахом сам Бродский, когда неожиданно (как бы вспоминая новые детали по ходу беседы) заявляет, что «эта история началась значительно раньше»[14].

Именно самаркандский эпизод является, по нашему убеждению, реальным комментарием к стихотворению Бродского «Ночной полет» (1962):

В брюхе Дугласа ночью скитался меж туч
и на звезды глядел,
и в кармане моем заблудившийся ключ
все звенел не у дел,
и по сетке скакал надо мной виноград,
акробат от тоски;
был далек от меня мой родной Ленинград,
и все ближе – пески.

Бессеребряной сталью мерцало крыло,
приближаясь к луне,
и чучмека в папахе рвало, и текло
это под ноги мне.
Бился льдинкой в стакане мой мозг в забытьи.
Над одною шестой
в небо ввинчивал с грохотом нимбы свои
двухголовый святой.

Я бежал от судьбы, из-под низких небес,
от распластанных дней,
из квартир, где я умер и где я воскрес
из чужих простыней;
от сжимавших рассудок махровым венцом
откровений, от рук,
припадал я к которым и выпал лицом
из которых на Юг.

Счастье этой земли, что взаправду кругла,
что зрачок не берет
из угла, куда загнан, свободы угла,
но и наоборот:
что в кошачьем мешке у пространства хитро
прогрызаешь дыру,
чтобы слез европейских сушить серебро
на азийском ветру.

Что на свете – верней, на огромной вельми,
на одной из шести —
что мне делать еще, как не хлопать дверьми
да ключами трясти!
Ибо вправду честней, чем делить наш ничей
круглый мир на двоих,
променять всю безрадостность дней и ночей
на безадресность их.

Дуй же в крылья мои не за совесть и страх,
но за совесть и стыд.
Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горах
или Бог пощадит —
все едино, как сбившийся в строчку петит
смертной памяти для:
мегалополис туч гражданина ль почтит,
отщепенца ль – земля.

Но услышишь, когда не найдешь меня ты
днем при свете огня,
как в Быково на старте грохочут винты:
это – помнят меня
зеркала всех радаров, прожекторов, лик
мой хранящих внутри;
и – внехрамовый хор – из динамиков крик
грянет медью: Смотри!
Там летит человек! не грусти! улыбнись!
Он таращится вниз
и сжимает в руке виноградную кисть,
словно бог Дионис[15].

В написанном постфактум (и не публиковавшемся автором до 1978 года) стихотворении отъезд из Ленинграда в Самарканд навстречу заранее продуманной рискованной затее с побегом через границу[16] предстает, как это сформулировал накануне поездки в разговоре с Асей Пекуровской сам Бродский, не «полетом в», а «полетом из» – тотальным разрывом с прошлым, бегством от судьбы, заранее предопределенной пребыванием в «одной из шести» (как Бродский, перефразируя клише об СССР как «шестой части земли», называет свою страну) – навстречу «безадресности», то есть неизвестности, в том числе территориальной (так же, заметим, как это происходит и в рассказе «Вспаханное поле»).

Судя по всему, информация о том, что его новый приятель является обладателем редкой профессии летчика, актуализировала у Бродского комплекс юношеских идей, о котором несколько лет спустя, в середине 1960-х, при встрече с художником Эдуардом Штейнбергом он будет отзываться как об общем в то время для многих советских молодых людей «творческого склада» замысле «побега в Америку»[17].

Всех нас тогда тянуло в сторону Америки, – вспоминал один из ближайших друзей Бродского в СССР Андрей Сергеев. – Вышедшим из-под Сталина казалось, что всему плохому нашему противостоит все хорошее американское. <…> Появлялось ощущение второй родины – что есть запасная родина[18].

«Идея смыться из [Советского] Союза была тогда [на рубеже 1960-х годов], не совру, у каждого второго из нашего окружения», – свидетельствует младший современник (1945 года рождения) Бродского московский художник Михаил Чернышов[19].

Он [Бродский] ведь хотел улететь из Союза не ради красивой жизни, а ради сохранения своей личности, суть которой составляло творчество. На Родине все пути для этого были для него перекрыты, максимум, на что он мог рассчитывать, – это должность приемщика заказов в фотоателье, —

резюмировал позднее Шахматов[20].

Если замысел побега принадлежал Бродскому, то детальной разработкой плана угона самолета занимался, судя по всему, Шахматов. Именно он, как военный летчик, знал не только устройство советских самолетов, но и расположение американских военных баз в регионе[21] – приземление в Афганистане грозило выдачей обратно в СССР; целью был шахский Иран.

Несмотря на дважды повторенное Бродским утверждение о том, что по замыслу операции он должен был ударить пилота камнем по голове (и в последний момент отказался от этой затеи), более правдоподобной представляется версия Шахматова: перед посадкой самолета, следовавшего из Самарканда в Термез, самый южный город Узбекистана, находящийся прямо у афганской границы, он должен был, угрожая применением оружия, заставить пилота выпрыгнуть с парашютом, а сам перехватить управление машиной и направить ее в Мешхед, находившийся, по расчетам Шахматова, в семистах километрах[22]. Дополнительным подтверждением слов Шахматова о наличии у него пистолета Макарова служит мотивировка его последующего ареста в сентябре 1961 года в Красноярске – за «незаконное хранение оружия»[23].

По версии КГБ, основанной на показаниях Шахматова и Бродского, они «несколько раз <…> ходили на самаркандский аэродром изучать обстановку, но в конечном итоге Бродский предложил Шахматову отказаться от этой затеи и вернуться в Ленинград»[24]. По изложенной в воспоминаниях Шахматова версии все обстояло иначе: он и Бродский купили билеты на четырехместный самолет «Ae–45S» чешского производства, летавший из Самарканда в Термез. Однако перед вылетом пилот, сославшись на то, что в Термезе он не найдет пассажиров на обратный рейс, потребовал от друзей (летели только они) оплатить обратный проезд. Денег у них не было. Билеты пришлось вернуть в кассу[25]. Попутно выяснилось и главное: в целях безопасности и предотвращения именно такого рода инцидентов самолеты в приграничной зоне не заправляют полностью, и горючего, чтобы долететь до Мешхеда, не хватит. Настойчиво повторяющийся в написанном менее чем через год после самаркандской истории рассказе Бродского «Вспаханное поле» мотив возможной нехватки горючего подтверждает позднейший рассказ Шахматова[26].

Таким образом, ситуация, по-видимому, была разрешена самым что ни на есть «техническим» способом и не имела тех свойств «экзистенциального выбора», связанного с невозможностью применения насилия против пилота, какие она приобрела в позднейшей мемуарной авторефлексии Бродского – в разговорах и с Волковым, и с Мейлахом Бродский повторяет, с минимальными вариациями, относящуюся к летчику фразу: «…ну с какой стати его буду бить по голове? Что он мне плохого сделал, в конце концов?»[27] Шахматов в воспоминаниях прямо указывает, что, несмотря на то что Бродский действительно пронес с собой на борт в рюкзаке камень, он решительно «отменил» этот сценарий и взял задачу нейтрализации пилота на себя, рассчитывая на угрозу имевшимся у него пистолетом[28]. Отметим, что в рассказе Бродского «Вспаханное поле» мотивы насилия полностью отсутствуют. Как мы увидим далее, это имело существенное значение для последующей судьбы автора.

Другим, криминальным с точки зрения советских властей, эпизодом, сопровождавшим самаркандскую эпопею Бродского и Шахматова, была их неудачная попытка передать привезенную Бродским из Ленинграда рукопись Уманского («письмо Кеннеди») в переводе на английский язык американскому адвокату и кинопродюсеру Мелвину Белли (Melvin M. Belly), которого они случайно встретили в холле самаркандской гостиницы. Бродский узнал Белли, который снимался в кино, «по запомнившемуся кадру из какого-то американского фильма»[29]. Белли и его коллега Дэнни Джонс (Danny R. Jones) находились с туристическим визитом в СССР в январе–феврале 1961 года и, в частности, посетили Самарканд[30]. Опасавшийся провокации Белли рукопись взять отказался[31].

3

Во всех отношениях неудачная поездка в Самарканд вполне могла не иметь для Бродского никаких последствий, послужив лишь материалом для написанного спустя восемь месяцев рассказа «Вспаханное поле». Однако в начале января 1962 года Олег Шахматов, осужденный 20 октября 1961 года в Красноярске за незаконное хранение оружия (видимо, того самого пистолета «Макаров», которым он намеревался угрожать пилоту) на два года и отбывавший срок в тюрьме или местном лагере, совершил до сих пор никем убедительно не объясненный экстравагантный поступок. Вызвав представителя КГБ, Шахматов добровольно рассказал ему о плане захвата самолета и побега за границу из Самарканда вместе с Бродским и о кружке и рукописи Уманского[32].

Это признание кардинально изменило ситуацию. 26 января в Ленинграде против Уманского и Шахматова было возбуждено уголовное дело по статье 70, часть 1 (антисоветская агитация и пропаганда) УК РСФСР. 29 января Уманский, Бродский, Ольга Бродович[33], друг Бродского Сергей Шульц[34] и еще несколько человек из кружка Уманского после начатых ранним утром многочасовых обысков у них в квартирах были задержаны, доставлены в Большой дом (управление Ленинградского КГБ) на Литейном проспекте, там допрошены и арестованы.

31 января все задержанные, кроме Уманского, были отпущены домой. Судя по всему, информации, полученной в результате допросов, для КГБ оказалось недостаточно, чтобы предъявить кому-либо из них конкретное обвинение. Впоследствии дела Уманского и Шахматова были объединены в Ленинграде в одно «дело № 20–62 по обвинению А. А. Уманского и О. И. Шахматова по ст. 70, ч. 1 УК РСФСР»[35], и 25 мая 1962 года оба они осуждены Ленгорсудом к пяти годам лагерей. Предполагаемый угон самолета в обвинении (и сопровождавшей процесс газетной публикации, о которой далее) не фигурировал – осужденным инкриминировалось «изготовление антисоветского текста»[36]. Судя по справке КГБ на Бродского, составленной 11 июля 1962 года, после осуждения Шахматова и Уманского и по результатам их дела, Шахматов и Бродский убедили чекистов в том, что захват самолета и перелет через границу были исключительно «идеями», к реализации которых они не приступали. Взятый при обыске у Бродского рассказ «Вспаханное поле» также крайне обтекаемо касался сюжета с угоном, избегая всякой конкретики. Уманский, в свою очередь, отрицал то, что до поездки в Самарканд знал что-либо о планах побега друзей за границу. Он не дал показаний и о каких-либо «антисоветских разговорах со стороны Бродского»[37]. Сам Бродский на допросах характеризовал себя как «человека, лояльно настроенного к советской власти и тем мероприятиям, которые проводят КПСС и сов<етское> прав<ительст>во». «Намерение выехать за границу» Бродский мотивировал «влиянием Шахматова» и «плохими материальными условиями, в которых я оказался в Самарканде»[38].

В позднейшем (март 1964 года) изложении начальника УКГБ по Ленинградской области В. Т. Шумилова ситуация выглядела так:

В Управлении КГБ при СМ СССР по Ленинградской области БРОДСКИЙ признал, что он совместно с ШАХМАТОВЫМ пытался передать рукопись УМАНСКОГО иностранцу и намеревались <так!> захватить самолет для побега за границу. БРОДСКИЙ заявил, что он отказался от намерений изменить Родине, осознал все свои ошибки и заверил, что впредь своим поведением не даст повода для вызова его в органы КГБ.

Учитывая раскаяние БРОДСКОГО и его молодость, было принято решение к уголовной ответственности его не привлекать, но строго предупредить[39].

В распоряжении КГБ оказались, однако, изъятые при обыске у Бродского стихи и, главное, его дневник 1956 года. Эти материалы, не будучи достаточным основанием для уголовного преследования, тем не менее определенно характеризовали Бродского как человека антисоветских взглядов и настроений. Такая информация не могла остаться без последствий, и Бродский это хорошо понимал. Несмотря на быстрое освобождение из-под ареста, месяц спустя, 21 февраля 1962 года, он писал своей польской подруге Зофье Капусцинской о «крупных неприятностях с госбезопасностью» как о «не кончившейся истории»[40].

4

В сложившейся к концу Гражданской войны (1922) ситуации, когда выезд из Советского Союза стал одной из привилегий, доступных исключительно для крайне немногочисленных особо лояльных новому режиму граждан[41], самовольное пересечение границы являлось, с точки зрения советской власти, тяжелейшим политическим (антигосударственным) преступлением и входило в перечень действий, определяемых Уголовным кодексом не просто как нарушение порядка, но как «измена Родине». В изданном для сотрудников госбезопасности секретном «Контрразведывательном словаре» пояснялось:

ИЗМЕНА РОДИНЕ – деяние, умышленно совершенное гражданином СССР в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР: переход на сторону врага, шпионаж, выдача государственной или военной тайны иностранному государству, бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно заговор с целью захвата власти. <…>

Ответственность за И. Р. наступает при совершении хотя бы одного из перечисленных деяний. К ним относятся:

<…>

г) Бегство за границу – незаконный умышленный переход гражданина СССР с территории Советского Союза на территорию иностранного государства, совершенный с целью проведения враждебной деятельности против СССР. Как И. Р. квалифицируются не только случаи оставления лицом пределов СССР, но и случаи бегства с борта советского военного или иного корабля в открытом море или в территориальных водах иностранного государства[42].

В случае Бродского – Шахматова их потенциальная вина усугублялась намерением осуществить измену Родине с помощью террористического акта – захвата самолета. В своем выборе именно этого способа нарушения одного из сакральных советских табу – самовольного оставления территории СССР – они были не одиноки.

К началу 1962 года, когда властям стало известно о нереализованном плане Шахматова и Бродского угнать самолет, проблема воздушного терроризма в СССР крайне обострилась: после всего трех попыток угона самолетов с целью побега за границу в 1954–1960 годы во второй половине 1961-го произошли сразу два инцидента – 21 июня в Ашхабаде в последнюю минуту был предотвращен угон Ан–2[43], а 10 сентября во время полета над Ереваном был захвачен Як–12. Причем последний кейс типологически был абсолютно идентичен потенциальному кейсу Шахматова – Бродского: четырехместный самолет был захвачен в воздухе тремя молодыми (25–27 лет) пассажирами, мечтавшими бежать из СССР. Один из них был недоучившимся пилотом. В результате летчик получил ножевые ранения, самолет упал под Ереваном, один из угонщиков погиб[44].

В таком контексте, несмотря на наличие в случае Бродского лишь умысла на преступление и на проведенную с ним «профилактическую работу»[45], он, как потенциальный «изменник Родины», неизбежно должен был оказаться – и оказался – под самым пристальным вниманием КГБ, очутившись в категории лиц, по классификации КГБ, «не подвергнутых аресту <…> вследствие недостаточности материалов и подлежащих взятию в оперативную разработку»[46]. На этом этапе Бродский, летом 1960 года попавший в поле зрения госбезопасности как один из авторов неподцензурного поэтического журнала «Синтаксис» и уже тогда прошедший «профилактические мероприятия» (беседу в КГБ)[47], по-видимому, становится объектом «дела агентурной разработки» (с 1964 года получившего наименование «дело оперативной разработки», сокращенно ДОР[48]), с – в терминах КГБ – «окраской „измена Родине“ (в форме бегства за границу)»[49]. Это означало организацию плотной слежки с помощью завербованной КГБ агентуры в среде общения Бродского.

За три дня до осуждения Уманского и Шахматова Ленгорсудом в ленинградской газете «Смена» появилась разоблачающая кружок Уманского «установочная» статья «„Йоги“ у выгребной ямы», написанная по материалам КГБ и связанным с органами журналистом[50]. В ней среди других персонажей из окружения Уманского упоминался и Иосиф Бродский. Это было первое упоминание его имени в печати:

Читывал на сборищах [у Уманского] зловещие стихи Иосиф Бродский, «непризнанный поэт», здоровый парень, сознательно обрекший себя на тунеядство.

Судя по появлению рядом с именем Бродского квалификации «тунеядец» (криминализированной после указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 года[51]), к концу весны 1962 года КГБ уже был выработан тактический сценарий по его «нейтрализации» – в полном соответствии с практикой применения к «политическим» «бытовых» статей УК[52]. 11 июля 1962 года заместитель начальника 2-го отдела ленинградского КГБ полковник П. П. Волков составляет документ, сыгравший определяющую роль в дальнейшем развитии «дела» Бродского – служебную справку о нем. Она заканчивается недвусмысленной рекомендацией:

Учитывая антиобщественный характер поведения Бродского, вредное влияние его так называемого «творчества» на молодежь, нежелание заниматься общественно-полезным трудом, считал бы целесообразным через общественность по месту жительства выселить его из Ленинграда как тунеядца[53].

Уже через восемь дней, 19 июля 1962 года, Бродский был «предупрежден о трудоустройстве» отделом милиции Дзержинского района Ленинграда[54]. Такое предупреждение означало фактически неизбежное заведение «дела о тунеядстве». Механизм общественной изоляции «чуждого элемента», предложенный полковником КГБ Петром Петровичем Волковым (не только «архитектором», но и негласным куратором всего дела Бродского в дальнейшем[55]), был запущен.

Последующие события продемонстрируют, что загадочное признание Шахматова и январский обыск и трехдневный арест 1962 года имели ключевое влияние на дальнейшую персональную и литературную судьбу Иосифа Бродского в СССР.

Глава II. «Первый поэт»

1

Знакомство семнадцатилетнего Бродского с бывшим летчиком Олегом Шахматовым произошло в 1957 году в литературном объединении при ленинградской газете «Смена»[56] – как и Бродский, Шахматов писал стихи.

Многочисленные в конце 1950-х годов официальные литературные объединения – получившие известность под именем ЛИТО (усеченный вариант слова «литобъединение») – представляли собой специфический социокультурный феномен послесталинского периода в СССР. Это были существовавшие при печатных изданиях, высших учебных заведениях или иных советских институциях литературные кружки, в которых начинающие авторы стихов и прозы под руководством «профессионалов» (то есть членов Союза писателей СССР) учились «ремеслу» и входили в литературную жизнь. Генетически ЛИТО восходили к раннесоветской «идеологии мастерства», прокламировавшейся Горьким (а затем и Сталиным) в конце 1920-х – 1936 году (когда ее сменили требования «народности» и борьбы с «формализмом») и базировавшейся на утверждении необходимости для молодого поколения советских писателей учиться у «старых мастеров» – писателей с дореволюционным стажем, не всегда удовлетворявших требованиям коммунистической идеологии. В послесталинском СССР эта же идея (пусть и в трансформированном виде: старых мастеров заменили новые советские культурные кадры) стала основой для создания широкой сети кружков литературного мастерства.

По словам историка Петербурга – Ленинграда,

заметным явлением в культурной жизни Ленинграда выглядят многочисленные литературные объединения, появившиеся в конце 1950-х годов <…>. Литературные объединения <…> превратились не только в одну из самых распространенных форм вневузовской литературной учебы, но и в своеобразные молодежные творческие клубы <…>. Литературные объединения предоставляли возможность знакомиться с новыми людьми, общаться, обмениваться информацией.

<…> Особенно яркий расцвет такая форма общественной жизни получила во времена так называемой хрущевской оттепели. Многочисленные литературные, поэтические объединения успешно функционировали при редакциях практически всех крупных городских журналов и газет, при дворцах и домах культуры, в институтах, на заводах и фабриках[57].

По сути речь идет о выстроенной советским государством системе литобъединений, призванной поставить под контроль и формализовать активность так называемой «творческой молодежи» – начинающих авторов, пробующих себя в литературе и/или имеющих амбиции стать профессиональными писателями. Последнее, как известно, в СССР с 1934 года было возможно исключительно в рамках Союза советских писателей СССР (после 1956 года – Союз писателей СССР, далее СП) – институции, созданной по решению Сталина с целью монополизации литературной жизни и создания эффективного механизма идеологического контроля над ней. Лишь становясь членом СП (или аффилированных с ним структур вроде «профессиональной группы» при Литературном фонде СССР) литератор в Советском Союзе мог рассчитывать на регулярную публикацию своих текстов и, соответственно, на возможность жить литературным трудом – получая гонорары за опубликованные вещи. Такая практика фактически узаконивала сложившееся к началу 1930-х годов положение дел, при котором к введенной большевиками сразу после Октябрьского переворота 1917 года политической цензуре добавлялась цензура экономическая – по мере свертывания нэпа, сопровождавшегося сознательным удушением властями возникших в начале 1920-х годов частных (то есть формально независимых от государства) издательств и периодических изданий[58], писатель в СССР лишался возможности профессионализации своего труда, если не декларировал полную политическую (а впоследствии и эстетическую) лояльность советской власти и ее социокультурным установкам. Создание СП и разработка механизма членства в нем формализовали ситуацию, при которой статусом «писателя» (или «поэта») обладал лишь автор, получивший соответствующую санкцию государства в виде кооптации в ряды членов СП. В афористическом виде эта беспрецедентная для русской культуры[59] практика была выражена в ставшем знаменитым обращении судьи Е. А. Савельевой к подсудимому Бродскому на процессе 1964 года: «Кто причислил вас к поэтам?»[60], а также в диалоге между нею и Бродским, где Савельева неоднократно использует определение «так называемые» в отношении стихов Бродского:

Судья: Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят людям пользу?

Бродский: А почему вы говорите про стихи «так называемые»?

Судья: Мы называем ваши стихи «так называемые» потому, что иного понятия о них у нас нет[61].

Членство в ЛИТО представляло собой некую промежуточную ступень между литератором с неофициальным статусом (чья легитимность отрицалась государством) и писателем – членом СП. В представлении властей функция ЛИТО едва ли не в первую очередь заключалась в своего рода «просеивании» литературной молодежи, в результате которого благонадежная, «идеологически выдержанная» ее часть получала возможность дозированных публикаций и впоследствии – при благополучном стечении обстоятельств – вступления в СП, а часть, проявившая себя как неготовая к компромиссам, склонная к политическому и эстетическому радикализму и, следовательно, «неблагонадежная» – отсеивалась как «недостойная» звания советского писателя и, по мысли властей, оставалась таким образом вне литературы. Забегая вперед, можем констатировать иллюзорность этих представлений: именно ЛИТО стали во многом той инстанцией, которая де-факто разделяла поток литературной молодежи на будущих «официалов» (то есть авторов, кооптированных в советскую литературную систему) и «неофициалов/неформалов/нелегалов» (будущих создателей неофициальной советской литературы, вкладчиков Самиздата и Тамиздата).

Несмотря на партийную установку на «контроль», практика работы ЛИТО давала широкому кругу пишущих молодых людей уникальную в советских реалиях возможность относительно свободной творческой реализации в рамках признанной государством, но не слишком тщательно (в силу массовости участников) контролируемой им институции.

Лито и группы, с руководителями или без них, существовали во многих вузах города. Главным образом, в технических: в Политехническом, Технологическом, Электротехническом… Дело в том, что в 1951–1953-м, в последние годы сталинского режима, в технических вузах идеологическое давление было чуть меньше, и туда шли, сознательно или инстинктивно, те, кто искал хотя бы минимума нерабства и недогматизма, в том числе – парадокс! – люди гуманитарного склада ума[62].

В условиях недоступности для абсолютного большинства молодых авторов печатного станка особую ценность приобретала возможность «легализации» своих текстов путем публичного чтения – именно такие чтения, сопровождаемые критическим обсуждением товарищей, были основной формой работы ЛИТО. Часто из пределов собственно ЛИТО чтения выносились на более крупные общедоступные площадки – например, в домах культуры или больших институтских аудиториях.

Происходили общегородские вечера студенческой поэзии. В актовом зале Политехнического института. На первом таком вечере в ноябре 1954-го в течение трех часов больше тысячи студентов – и политехников и гостей – слушали нас, выступавших. Читали человек тридцать. Через год был второй такой вечер[63].

Один из участников ленинградских ЛИТО 1950–1960-х годов Эдуард Шнейдерман вспоминал:

И тогда и в дальнейшем, легализация написанного происходила почти исключительно через чтения – квартирные, в институтах и студенческих общежитиях, в поэтических кафе и НИИ. <…> чтения были для нас едва ли не единственной возможностью познакомить многочисленных в ту пору любителей поэзии, жаждавших свежего поэтического слова, со своей работой. Ибо печатали – эпизодически, жалкие крохи <…>[64].

Именно как участник такого рода публичных поэтических чтений получил первую литературную известность юный Иосиф Бродский.

2

С. С. Шульц вспоминает о выступлении Бродского в феврале 1961 года на вечере молодых поэтов во Всесоюзном нефтяном геологоразведочном институте (ВНИГРИ) в Ленинграде:

Выступавших было довольно много – человек 15. И только во второй половине вечера ведущий объявил: «Иосиф Бродский!» Зал сразу зашумел, и стало ясно, что этого поэта знают и его выступления ждут. <…> Когда он кончил – мгновенное молчание, а потом – шквал аплодисментов. Крики с мест, показывавшие, что стихи его уже хорошо знали:

– «Одиночество»!

– «Элегию»!

– «Пилигримов»!

– «Пилигримов»![65]

Не будет преувеличением сказать, что литературная известность двадцатилетнего Бродского носила во многом скандальный характер. Так, за год до чтения во ВНИГРИ, 11 февраля 1960 года грандиозным скандалом закончилось его выступление на «турнире поэтов» в Доме культуры им. М. Горького, организованном ЛИТО «Нарвская застава». Бродский, не согласовав заранее с устроителями вечера, прочитал стихотворение «Еврейское кладбище около Ленинграда» (1958). Это вызвало протест присутствовавшего в зале поэта Глеба Семенова, поддержанного частью аудитории. В ответ, по воспоминаниям Я. А. Гордина, Бродский демонстративно прочитал «Стихи под эпиграфом» (1958; эпиграф гласил: «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку»)[66]. В результате возглавляемое поэтессой Натальей Грудининой жюри вынуждено было «выступление Иосифа осудить и объявить его как бы не имевшим места»[67]. В марте скандал вышел на уровень городского комитета партии. В центре внимания партийного руководства были, разумеется, не конкретные стихи Бродского, прочитанные на вечере, а созданный им прецедент бесконтрольного публичного выступления, сводивший на нет цензорскую функцию ЛИТО.

Вечер был подготовлен очень плохо. <…> [Читались] антисоветские произведения. Эти произведения не читались в литобъединении, и никто из руководителей о них не знал. <…> Бюро Горкома осудило такую практику работы с молодыми[68].

27 мая 1960 года эти же упреки в адрес организаторов вечера повторил на закрытом партсобрании секретарь партийной организации ЛО СП РСФСР А. Н. Чепуров:

В отдельных случаях читались и пошлые, и прямо идейно сомнительные произведения! Здесь, конечно, виноваты и устроители – библиотека Дворца культуры и коммунисты из нашей комиссии по работе с молодыми. <…> По этому вопросу состоялось специальное решение горкома партии, которое обязывает Союз писателей усилить руководство кружками. Партийное бюро вместе с горкомом комсомола провело специальное совещание, посвященное состоянию работы в этих низовых литературных коллективах[69].

Последующие попытки Бродского продемонстрировать свою поэтическую работу уже непосредственно на площадке Союза писателей также вели к конфликтам – 10 мая 1962 года на заседании секции поэзии ЛО СП РСФСР он читает только что законченную поэму «Зофья»; обсуждение текста вылилось в скандал, причем Бродский, по воспоминаниям одного из функционеров СП поэта Николая Брауна, «демонстративно ушел с секции, уводя за собой целый хвост каких-то девиц и парней – своих друзей; иначе говоря, он отказался выслушать все то, что мы хотели сказать ему»[70].

При этом, что существенно, Бродский, часто выступавший на площадках различных литературных объединений, формально не принадлежал ни к одному из них и, таким образом, с точки зрения партийного начальства, оставался «абсолютно бесконтрольным»[71]. С одной стороны, он пользовался предоставлявшимися членам ЛИТО возможностями «опубличивания» своих текстов, но с другой – демонстративно пренебрегал гласными и негласными правилами членства в ЛИТО, следование которым и давало кружковцам в перспективе надежду на легитимацию литературной деятельности в рамках СП, – прежде всего, отказываясь признавать за советскими литературными институциями право быть «обучающей» письму инстанцией. Эта специфическая репутация молодого Бродского, не вписывавшегося в устоявшийся контекст советской литературной жизни, зафиксирована в воспоминаниях А. Г. Наймана:

И вот приходит 18-летний юноша, мальчишка, про которого уже известно, что он громок, что он там выступал, сям выступал, оттуда его выгнали, здесь не знали, что с ним делать[72].

Оперативные данные, получаемые КГБ (очевидно, в рамках заведенного в отношении Бродского после ареста в январе 1962 года «дела оперативной разработки») – то есть донесения осведомителей КГБ из окружения Бродского – говорили о принципиальном характере занимаемой им позиции. В сочетании со все возрастающей известностью среди литературной молодежи это, с точки зрения органов безопасности, становилось неприемлемым – подтверждая выводы о политической неблагонадежности Бродского, сделанные КГБ на основании полученных во время обыска 29 января 1962 года материалов (стихов и дневника Бродского 1956 года). Так, в справке начальника ленинградского КГБ В. Т. Шумилова от 7 марта 1964 года при рассказе о поведении Бродского после ареста в начале 1962 года особо отмечалось, что

БРОДСКИЙ еще активнее стал распространять свои враждебные стихи среди молодежи. Среди определенной части молодежи о нем говорят как о «кумире» подпольной литературы. В сентябре 1962 г. БРОДСКИЙ заявил (данные оперативные): «…Мне не нужно признание партийных ослов, у меня есть 50–60 друзей, которым нужны мои стихи»[73].

Характерно, что именно отказ от признания патронирующей функции ЛИТО (как официальной советской институции) ставился Бродскому в вину в написанном под диктовку КГБ фельетоне «Окололитературный трутень», публикация которого в газете «Вечерний Ленинград» 29 ноября 1963 года сигнализировала о старте завершающего этапа операции КГБ по нейтрализации Бродского, в общих чертах продуманной, как мы отмечали выше, еще весной 1962 года:

Бродский посещал литературное объединение начинающих литераторов, занимающихся во Дворце культуры имени Первой пятилетки. Но стихотворец в вельветовых штанах решил, что занятия в литературном объединении не для его широкой натуры. Он даже стал внушать пишущей молодежи, что учеба в таком объединении сковывает-де творчество, а посему он, Иосиф Бродский, будет карабкаться на Парнас единолично[74].

Ключевым элементом этой риторической конструкции, восстанавливающим актуальный для властей идеологический и политический контексты преследования Бродского, является (многократно повторенная в фельетоне) метафора «карабкаться на Парнас». Это словосочетание отсылало к «установочной» статье газеты «Известия» «Бездельники карабкаются на Парнас», опубликованной 2 сентября 1960 года. Написанная по заданию КГБ статья заведующего литературным отделом «Известий» Ю. Д. Иващенко ставила целью дискредитацию издателя московского самиздатского журнала поэзии «Синтаксис» Александра Гинзбурга, к моменту выхода статьи арестованного и обвиненного в антисоветской деятельности, заключавшейся, по сути, в нарушении государственной монополии на публикацию. По меткому замечанию А. К. Жолковского, «недопустимыми были не сами тексты [„Синтаксиса“], а процесс и способ их издания. Власть над словом, которую монополистическая, тоталитарная власть просто не могла позволить никому другому»[75]. Знаменательным образом редакторская деятельность Гинзбурга и творчество публикуемых им авторов, охарактеризованные как «бездельничанье», противопоставлялись в статье «настоящему» творческому «труду» (разумеется, в рамках официального советского искусства). Термин «тунеядство» в статье не употреблялся, но можно констатировать, что в целом она находится в рамках идеологии, вскоре породившей такую юридическую новеллу, как указ от 4 мая 1961 года.

Бродский в статье Иващенко не упоминался. Однако в КГБ были прекрасно осведомлены о его участии в «нелегальном журнале» Гинзбурга: в третьем номере «Синтаксиса», вышедшем в апреле 1960 года и посвященном ленинградской поэзии, были опубликованы пять стихотворений Бродского[76]. По воспоминаниям Н. Е. Горбаневской, Бродский впоследствии называл Гинзбурга «мой первый издатель»[77] – публикация в «Синтаксисе», действительно, была первой «институциональной» публикацией Бродского, «с гордостью» демонстрировавшего в Ленинграде машинописный экземпляр журнала друзьям[78].

С «Синтаксисом» связана, однако, не только первая публикация Бродского, но и его первый контакт с органами госбезопасности. После ареста Гинзбурга 14 июля 1960 года Бродский, как и многие другие авторы журнала, был вызван в КГБ «для беседы». По словам начальника ленинградского КГБ Шумилова, «во время этой беседы Бродский вел себя вызывающе. Он был предупрежден, что если не изменит своего поведения, то к нему будут приняты более строгие меры»[79]. Отсылка к истории с «Синтаксисом» в ленинградском фельетоне 1963 года, вкупе с информацией в справке Шумилова о контактах Бродского с «Синтаксисом» и «с группой московской молодежи, издававшей нелегальный литературный сборник „Феникс“»[80], показывает, что этот (идеологически связанный с кампанией по «борьбе с тунеядством») контекст не утратил актуальности для КГБ, усугубляя и без того в высшей степени проблемное положение Бродского после истории с несостоявшимся угоном самолета и, вероятно, изначально определяя направление, выбранное госбезопасностью для удара по поэту.

Отказ Бродского считаться с официально утвержденной монополией СП на литературное признание базировался, с одной стороны, на его бунтарском духе представителя «поколения 1956 года»:

Это поколение, для которого первым криком жизни было венгерское восстание. Боль, шок, горе, стыд за собственное бессилие – не знаю, как назвать этот комплекс чувств, которые тогда мы испытали и с которых началась наша сознательная жизнь. Ничего подобного мы уже больше не испытывали, даже в августе 1968-го, —

писал Бродский в 1972 году[81].

Травма от жестокого подавления осенью 1956 года советскими войсками венгерского восстания против коммунистического правительства стала одним из решающих аргументов в решении Бродского «не принимать» окружающий социум:

Однажды зимой 1958 г. мы возвращались с Бродским после вечерних занятий по домам, лежавшим на одной и той же городской оси, вися на подножке 47-го. Когда автобус вырулил на мост через Неву, Бродский прокричал мне: «Я решил не принимать». Грамматический объект назван не был. Но намек на фразу Маяковского, заявившего, что для него, как и для прочих московских футуристов, не стоял вопрос о том, принимать или нет большевистскую революцию, было не трудно расшифровать[82].

Другой причиной занятой Бродским по отношению к советской литературе непримиримой позиции стало обретение им альтернативных источников писательской легитимации.

Летом 1961 года[83] Бродский познакомился с Анной Ахматовой.

3

Взаимоотношениям Ахматовой и Бродского, чья фактология суммирована Р. Д. Тименчиком[84], посвящена обширная научная литература[85]. Основным предметом дебатов при освещении этого сюжета является вопрос о природе влияния, которое личность и творчество Ахматовой оказали на молодого Бродского, – было ли это влияние поэтическим (литературным) или лежащим по преимуществу в сфере «человеческого».

Сам Бродский, говоря об отношениях с Ахматовой, многократно (хотя иногда и с оговорками) утверждал последнее, делая акцент именно на личности Ахматовой: «Не думаю, что она оказала на меня [литературное] влияние. Она просто великий человек», – сформулировал он в первом же публичном обращении к ахматовской теме в интервью лета 1973 года[86]. Позднее, в 1986 году, в посвященном Ахматовой разговоре с Натальей Рубинштейн Бродский добавляет к уже сложившемуся у него к этому времени нарративу о знакомстве с Ахматовой (как известно, сама она называла такие устные мемуарные конструкты «пластинками») одну существенную деталь, позволяющую, как кажется, понять специфический контекст того «величия», о котором применительно к Ахматовой он всегда говорит.

На протяжении двух или трех месяцев <…> я продолжал наезжать в Комарово, либо сам, либо с кем-нибудь из моих друзей, и навещал Анну Андреевну. Но это носило характер скорее вылазок за город, нежели общения с великим поэтом. Во время этих встреч я показывал Анне Андреевне свои стихотворения, которые она хвалила, она мне показывала свои. То есть чисто профессиональный поэтический контакт имел место. Это действительно носило, скорее, характер поверхностный. Пока в один прекрасный день, возвращаясь вечером из Комарово, в переполненном поезде, набитом до отказа – это, видимо, был воскресный вечер. Поезд трясло, как обычно, он несся на большой скорости, и вдруг в моем сознании всплыла одна фраза, одна строчка из ахматовских стихов. И вдруг я в какое-то мгновение, видимо, то, что японцы называют сатори или откровение, я вдруг понял, с кем я имею дело. Кого я вижу, к кому я наезжаю в гости раз или два в неделю в Комарово. Вдруг каким-то образом все стало понятным, значительным. То есть произошел некоторый, едва ли не душевный, переворот[87].

На уточняющий вопрос интервьюера, какая строчка имеется в виду, Бродский отвечает цитатой из «Пятой Северной элегии» Ахматовой: «Меня, как реку, / Суровая эпоха повернула».

Р. Д. Тименчик справедливо отмечает, что Бродского, «поклонявшегося Баратынскому», мог привлечь «выразительный стиховой перенос, кажется, наследующий свою семантику из enjambement'ов Баратынского»[88]. Вместе с тем существенно, что «Пятая Северная элегия» (1945) – один из главных автометаописательных текстов Ахматовой, в центре которого стоит проблематика поэтической биографии в том специфическом ракурсе, какой придавали ей обстоятельства российской истории после 1917 года, где Поэт оказывался не только противопоставлен пореволюционной «суровой эпохе», но и «объективно» становится ее жертвой («мне подменили жизнь»). При этом финальной (и главной) смысловой точкой стихотворения Ахматовой является ее кажущийся парадоксальным отказ от признания себя исключительно объектом государственного насилия и утверждение своей победительной субъектности и неповторимой ценности (в том числе творческой) сложившейся во враждебных обстоятельствах биографии, противопоставленной абстрактно-благополучной «несостоявшейся жизни» («Но если бы откуда-то взглянула / Я на свою теперешнюю жизнь, / Узнала бы я зависть, наконец…»). Представляется, что именно понимание внешних обстоятельств как материала, в противоборстве с которым (во многом таинственно) строится неординарная биография Поэта, сохраняющего независимость – личностную и творческую – и вопреки всему утверждающего таким образом свое «величие», привлекло молодого Бродского (после 1956 года сделавшего, как мы помним, выбор в пользу отказа от принятия советских «правил игры») в этом тексте и – шире – в фигуре Ахматовой. Она стала для него персонификацией фигуры Поэта («великого поэта») в традиции, актуальной для русской культуры со времен Пушкина – как некоей высшей нравственной инстанции, равной верховной власти и ведущей с ней (зачастую полемический) диалог. Обучение языку этого диалога и стало для Бродского важнейшим уроком, полученным им у Ахматовой, – и именно об этом, как представляется, он говорил, вспоминая Ахматову, Соломону Волкову:

Мы шли к ней, потому что она наши души приводила в движение, потому что в ее присутствии ты как бы отказывался от себя – от того душевного, духовного – да не знаю уж как там это называется – уровня, на котором находился – от «языка», которым ты говорил с действительностью, в пользу «языка», которым пользовалась она[89].

Именно влиянием поведенческого языка Ахматовой определяются, на наш взгляд, сложившиеся у Бродского как раз в годы общения с ней ключевые нравственно-эстетические принципы – отказ «чувствовать себя жертвой»[90], отказ от «драматизации» угнетающих внешних обстоятельств[91] и признание «независимости» высшей ценностью[92]. Отношение к Ахматовой как к обладающему полнотой Знания учителю зафиксировано в письме Бродского Я. А. Гордину от 20 ноября 1964 года: советуя Гордину показать Ахматовой рукопись о декабристах, он замечает: «Она знает (и) об этом больше всех»[93]. В 1990 году Бродский подытожит: «Ей я обязан девяноста процентами взглядов на жизнь»[94]. Как мы увидим далее, это не было преувеличением.

Характерно, что вызвавшее у поэта «душевный переворот» стихотворение Ахматовой, написанное в 1945 году, в момент чтения его Бродским не было опубликовано[95]. Ситуация как бы наглядно воспроизводила для молодого автора целостную картину существования поэзии в СССР – ранее нарисованную самой Ахматовой (чьи слова задокументировал сексот госбезопасности): «Участь русской поэзии – быть на нелегальном положении. Печатают макулатуру – Симонова, а Волошина, Ходасевича, Мандельштама – нет»[96].

Все это не могло не оказать самого существенного воздействия на выбор Бродским модели литературного поведения; огрубляя, этот выбор можно описать так: или «быть на нелегальном положении», как Ахматова, или идти путем заурядного советского стихотворца, пробиваясь в печать с помощью компромиссов. Для двадцатиоднолетнего Бродского ответ был очевиден.

4

Социокультурный выбор, осуществленный Бродским и еще несколькими ленинградцами (Дмитрием Бобышевым, Анатолием Найманом, Евгением Рейном), составившими в 1961–1964 годах ближайшее литературное окружение Ахматовой (называвшей эту группу молодых поэтов «волшебным хором»[97] и соотносившей ее с группой акмеистов, к которой когда-то принадлежала она сама[98]), находил ощутимую поддержку с ее стороны. По воспоминаниям А. Г. Наймана,

Ахматова однажды назвала нас «аввакумовцами» – за нежелание идти ни на какие уступки ради возможности опубликовать стихи и получить признание Союза писателей[99].

Ситуация этико-политического выбора, в которую были поставлены и Бродский, и остальные члены «волшебного хора», имела для Ахматовой свойства автопроекции – после большевистского переворота 1917 года ей самой пришлось делать подобный выбор, причем уникальная позиция «самоустранения <…> из [советской] литературной жизни»[100], которую она окончательно заняла к середине 1920-х годов, характеризовалась беспрецедентным для тогдашних писательских кругов радикализмом, распространявшимся и на участие в официальных литературных институциях. В 1929 году в знак протеста против травли Е. И. Замятина и Б. А. Пильняка Ахматова выходит из Всероссийского Союза писателей. В 1934 году она – единственная из сколько-нибудь заметных писателей, живущих в СССР – не подает заявления на вступление в создаваемый Сталиным Союз советских писателей[101]. Несмотря на некоторое формальное смягчение (вызванное инициативами власти в 1939 году) этой позиции, Ахматова вплоть до конца жизни сохраняет внутреннее дистанцирование от официального литературного мира, даже в биографии Мандельштама, позиционируемого ею с конца 1950-х годов в качестве ближайшего литературного соратника, отказываясь принимать и понимать его усилия по интеграции в СП в 1937–1938 годах[102]. Политическая составляющая ее влияния на Бродского эксплицировалась самой Ахматовой в дружеском кругу (в контексте преследований молодого поэта властями): «Будут говорить: он антисоветчик, потому что его воспитала Ахматова. „Ахматовский выкормыш“»[103].

Определяющее для дальнейшей судьбы Бродского и для его (само)позиционирования в литературном поле 1960-х годов влияние патронажа Ахматовой – с одной стороны, со всей присущей ей системой политических и эстетических пристрастий и, с другой, с выработанной ею уникальной моделью автономного существования в советской литературе – становится особенно отчетливым на фоне одновременно развивающихся литературных карьер его сверстников и знакомых, также пользовавшихся поддержкой авторитетных фигур из числа советских классиков с дореволюционным «стажем». Прежде всего мы имеем в виду молодого (на четыре года старше Бродского) ленинградского поэта Виктора Соснору[104].

Спустя два дня после того, как органы милиции по предписанию КГБ вынесли Бродскому «предупреждение о трудоустройстве», 21 июля 1962 года в газете «Вечерний Ленинград» появилась анонимная заметка о выходе в Ленинграде нового поэтического сборника – «Первая книга поэта-слесаря»:

Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» выпустило первую книгу стихов Виктора Сосноры «Январский ливень».

Автор работает слесарем на Невском машиностроительном заводе имени В. И. Ленина. Известный советский поэт Николай Асеев написал в предисловии: «Соснора привлек мое внимание стихами, не похожими на обычные, часто печатаемые». И действительно, читатель найдет в книге поэзию своеобразную, самобытную, хотя голос поэта подчас резковат.

Второй раздел книги, названный «За Изюмским бугром», написан по мотивам «Повести временных лет» и «Слова о полку Игореве»[105].

Этот газетный текст с замечательной полнотой описывает сценарий литературной легитимации, полностью противоположный выбранному Бродским.

Начать с того, что отчетливо педалируемая (вынесенная в заголовок заметки) социальная идентификация молодого поэта как «слесаря» призвана снять вопрос, оказавшийся (с подачи КГБ) роковым для Бродского: на момент публикации первой книги Соснора, состоявший в руководимом Д. Я. Даром ЛИТО «Голос юности», еще не был членом СП[106] и, в соответствии с советской идеологией, не мог обозначаться просто как «поэт» – эту квалификацию давала лишь кооптация в ряды советских писателей, то есть членство в их официальном союзе. «Самозванное» (то есть не санкционированное государством), как в случае Бродского, причисление себя к литераторам подлежало общественному осуждению и наказанию – в таком случае с точки зрения властей оно служило лишь маскировкой социального паразитизма («тунеядства»).

Эти правила советского литературного быта хорошо понимал избранный Соснорой «патроном» и сыгравший ключевую роль в издании «Январского ливня» Н. Н. Асеев – один из ветеранов советской поэзии (сверстник Ахматовой), начинавший в 1910-е годы как футурист, впоследствии, однако, по стремящемуся к академической беспристрастности замечанию М. Л. Гаспарова, «сознательно ушедший на подчиненную роль при Маяковском, а потом быстро обессилевший в языковом бесчувствии новой эпохи»[107] и в этом качестве ставший лауреатом Сталинской премии (1941).

С констатации:

<…> с 1958 г. по сей день Соснора слесарь Невского Машиностроительного завода имени Ленина. Трудная биография и трудные стихи, так же разнородные, как и переброска с места на место в годы детства. Трудный путь комсомольца-слесаря в литературу[108], —

начинает Асеев внутреннюю рецензию на книгу Сосноры, обосновывая в полном соответствии с идейными установками компартии ценность стихов молодого автора его социальным происхождением и опытом.

Как видим, использованный Асеевым, давно и полностью принявшим установленные советской властью правила игры в литературе, метод протежирования молодому поэту оказался чрезвычайно эффективным. По замечанию Льва Лосева, Соснора (по сравнению с Бродским) «решительнее экспериментировал с литературными формами»[109] – и газетная оговорка «голос поэта подчас резковат» подразумевает именно этот, восходящий к Маяковскому (канонизированному еще в 1936 году Сталиным), «советский авангардизм». Однако для официальной литературной системы он был (пусть и с оговорками) допустимее более консервативной, но зато отягощенной независимым от общественных конвенций поведением поэтики Бродского, ориентировавшегося, в свою очередь, на уникальный опыт «асоветского» существования Ахматовой, для которой реализуемые Асеевым сценарии литературного патронажа были неприемлемы[110].

5

Одной из составляющих ахматовской поддержки бескомпромиссности «аввакумовцев» было демонстративное противопоставление Бродского, уже к 1962 году выделяемого Ахматовой из этого круга в качестве бесспорного лидера, – молодым корифеям тогдашней «официальной» поэтической сцены в СССР, в первую очередь Евгению Евтушенко и Андрею Вознесенскому. Таким образом, к Ахматовой восходит сыгравшая, как мы увидим далее, в литературном и биографическом самоопределении Бродского немаловажную роль тема его «соперничества» с этими вождями оттепельной советской поэзии.

Сам Бродский позднее вспоминал об этом так:

Единственное отталкивание, которое имело место быть [у Ахматовой], это отталкивание от молодых людей в Москве, которые, как ни горько и ни стыдно, представляли русскую поэзию за рубежом в то время. И были весьма популярны, как, впрочем, они и сейчас популярны среди молодежи. Я имею в виду Евтушенко и Вознесенского[111].

В этот период Ахматова, всегда внимательная к биографическому тексту, особенно увлечена вопросами литературной биографии и связанной с ней проблемой места в поэтической иерархии – прежде всего, применительно к себе самой и к Осипу Мандельштаму, чья поэзия после многолетнего перерыва возвращалась тогда к читателю. С точки зрения Ахматовой, ее литературный путь, искаженный, с одной стороны, цензурными запретами в СССР, а с другой – эмигрантской дезинформацией и непониманием, нуждается в «правильном» освещении, возможном только при сохранении ее контроля над необходимой для этого информацией. Этот же принцип, впоследствии взятый, по нашему мнению, именно с подачи Ахматовой на вооружение Н. Я. Мандельштам, используется ею при подходе к восстановлению места Мандельштама в русской литературе. Но если работа по автоканонизации и канонизации Мандельштама есть, в сущности, ретроактивное исправление ошибок прошлого, то литературная биография Иосифа Бродского, разворачивающаяся на глазах, становится для Ахматовой полем синхронного развитию этой биографии приложения усилий по новому, представляющемуся ей справедливым, картографированию литературного поля.

Как замечает Р. Д. Тименчик, блокноты Ахматовой, откуда она читала вслух и давала в копиях стихотворения молодого поэта своим литературным знакомым, «послужили в известном смысле каналами распространения текстов Бродского»[112]. Помимо этого она становится своего рода проводником поэзии Бродского в «большую печать»[113]: впервые поэтическая строка Бродского в сопровождении «говорящих» посвященным инициалов «И. Б.» опубликована в качестве эпиграфа к стихотворению «Последняя роза» в январском номере «Нового мира» за 1963 год[114], где подборка Ахматовой соседствует со ставшими литературной сенсацией рассказами Александра Солженицына «Матренин двор» и «Случай на станции Кречетовка». Ситуация, беспрецедентная в истории русской литературы: первое обозначение в печати молодого автора происходит в статусном обрамлении текстов живого классика. Современниками этот жест был прочитан как наименование Ахматовой своего «избранника» – поэтического преемника[115].

Именно Ахматова становится той авторитетной литературной инстанцией, которая инициирует использование применительно к Бродскому номинаций «первого поэта» и «гения». Происходит это, прежде всего, в полемическом контексте противопоставления Бродского популярным советским авторам (и несмотря на известный первоначальный скептицизм ахматовской аудитории):

Стихи И. Бродского. Как-то я все не могу поверить, что Бродский гений, хотя Анна Андр<еевна> это и утверждает[116].

<…> она мне очень пренебрежительно говорила о Евтушенке, очень пренебрежительно об Ахмадулиной <…> И потом сказала: «А вот великий поэт – Бродский»[117].

Все время были разговоры вокруг молодой российской поэзии. Очень трогательное отношение было у Ахматовой к Бродскому. Он постоянно присутствовал как великий поэт. <…> Я спрашивал: «А почему великий?»[118]

Бродского считала лучшим поэтом. <…> Я высоко ценю Евтушенко и Вознесенского, признался ей в этом. Ахматова не оспаривала их талант, но сказала, что рядом с Бродским таких поэтов как бы и нет[119].

Впервые о поэте Бродском мы услышали от Анны Ахматовой. «Как, вы не знаете нашего премьера?» – спросила она с удивлением и нежностью[120].

Дочь эмигранта Г. М. Воронцова-Вельяминова сообщала о разговоре июля 1965 года: «На его вопрос о том, кто, по ее мнению, лучший из молодых поэтов, она ответила не Евтушенко и Вознесенский, а Бродский. Бродский тогда был мало известен на Западе, да и в России тоже»[121].

Последняя фраза, точно отражающая социокультурную ситуацию 1960-х годов, указывает на важнейший элемент конструируемого Ахматовой нарратива о новом «первом поэте» России – где, с одной стороны, присутствует санкционированная авторитетом Ахматовой высшая степень поэтического признания, а с другой – резко контрастирующая с ней советская реальность, не признающая за подобным механизмом негосударственной/неофициальной канонизации никакой легитимности. Это культурное, социальное и в конечном счете политическое противостояние можно символически персонифицировать в виде формулы: Ахматова vs. судья Савельева, где имя Ахматовой будет репрезентировать представление о Бродском как о «первом поэте», а фамилия судьи – напоминать о том, что с точки зрения государства и подавляющего большинства читающей публики в СССР такого поэта не существует.

Это драматическое напряжение, возникшее на самом раннем этапе писательского пути Иосифа Бродского, будет определять его литературную биографию всего советского периода.

6

Столь заметная человеческая и литературная приязнь со стороны Ахматовой, разумеется, не могла не повлиять на самоощущение молодого Бродского. По точному замечанию Давида Самойлова, «такое признание, по-видимому, помогло [Бродскому] рано выработать высокую самооценку, столь необходимую для его поэтической личности»[122]. Следствием знакомства с Ахматовой стало и формирование у него обширной «стиховой „ахматовианы“»[123] – серии поэтических обращений к старшему поэту, начатой в июне 1962 года стихотворным подношением ко дню рождения («А. А. Ахматовой» [«Закричат и захлопочут петухи…»]), строка из которого, напомним, через полгода будет использована ею в качестве эпиграфа, впервые печатно обозначившего присутствие имени Бродского в русской поэзии.

Поэтический диалог с автором, который, подобно Ахматовой в 1960-е годы, воспринимается современниками как (живой) завершитель некоей художественной традиции, уже не принадлежащей современности («последний поэт», в терминологии Р. Д. Тименчика[124]), создавая небанальную коммуникативную ситуацию, очевидным образом сигнализирует о свойственном «адресанту» чувстве литературного «преемничества». У Бродского это чувство осложнено, как справедливо отмечает Г. А. Левинтон, «непосредственным ощущением близости, причастности, непрерывности не поэтической традиции, а самого существования „поэтов всех времен“ (по выражению Кюхельбекера)»[125]. Последнее объясняет, в частности, и то, почему в диалоге с Ахматовой для Бродского оказываются важны не поиск стилистических сходств, свидетельства «литературного влияния» и т. п., но прежде всего манифестация (исторической) общности судеб:

Разделенье не жизнью, не временем,
за пространством с кричащей толпой,
разделенье не болью, не бременем
и хоть странно, но все ж не судьбой[126].

(Эти строки Ахматова безошибочно выделит в качестве смысловой доминанты посвящения Бродского, процитировав их в одном из своих блокнотов в 1963 году:

Иосифу Бродскому

от третьего петербургского сфинкса

на память

24 марта

1963

Комарово

И. Б.

Разделенье не болью не бременем

и хоть странно, но все ж не судьбой.

А. <…>[127])

Маркером такой биографической общности не в последнюю очередь является для Бродского проблемный статус поэта в окружающем социуме («Не услышу я шуршания колес, / уносящих Вас к заливу, к деревам, / по Отечеству без памятника Вам» [«А. А. Ахматовой», 1962]).

Для Бродского важна здесь вписанность в определенный, соотносящийся с именем Ахматовой, поэтический ряд, оказывающийся, что самое существенное, внеположным по отношению к советской современности с ее рестриктивным, политически ангажированным – и как следствие чрезвычайно обедненным – пониманием мировой культуры. Следствием такого генезиса поэзии Бродского – а не «содержания» его стихов – становится восприятие ее официальными литературными (и политическими) кругами как «несоветской»: «непонятность корней [поэзии Бродского] ведет к ощущению чуждости, а значит – к [ощущению] враждебности», отмечал, говоря в 1974 году об отношении к Бродскому властей, Е. Г. Эткинд[128].

Неслучайно обращение Бродского к классическому для реализации этой установки жанру In memoriam косвенно связано с именем Ахматовой. Речь идет о первом у Бродского тексте «на смерть поэта», обращенном к Роберту Фросту, о смерти которого он узнал в конце января 1963 года в Комарове и которого считал «единственным из всех зарубежных [поэтов], похожим на Ахматову»[129]. В августе 1962 года Ахматова встречалась с Фростом во время пребывания того в Ленинграде и рассказывала Бродскому об этой встрече[130].

Значит, и ты уснул.
Должно быть, летя к ручью,
ветер здесь промелькнул,
задув и твою свечу.
Узнав, что смолкла вода,
и сделав над нею круг,
вновь он спешит сюда,
где дым обгоняет дух.

Позволь же, старик, и мне,
средь мертвых финских террас,
звездам в моем окне
сказать, чтоб их свет сейчас,
который блестит окрест,
сошел бы с пустых аллей,
исчез бы из этих мест
и стал бы всего светлей
в кустах, где стоит блондин,
который ловит твой взгляд,
пока ты бредешь один
в потемках… к великим… в ряд[131].

Текст Бродского «На смерть Роберта Фроста» (30 января 1963), очевидно не вполне удовлетворивший поэта (он никогда не печатал этих стихов), интересен прежде всего как «первый шаг к регулярному приему соположения в стихах Бродского голосов русской и мировой поэзии»[132] (причем в числе первых явственно обозначено присутствие самого автора[133]) и как место появления поэтической формулы «к великим в ряд», обозначающей (посмертное) присоединение поэта к сонму выдающихся предшественников.

Эта принципиальная для Бродского установка, закрепленная в 1965 году стихами «На смерть Т. С. Элиота», оказывается «объективно» (то есть, как представляется, без специального авторского умысла) близка пониманию поэзии акмеизма как «тоски по мировой культуре»[134], разделяемому Ахматовой, и «синхронистическому» восприятию истории ею (и Мандельштамом), когда

существует некий высший уровень, на котором ось последовательности транспонируется в серию актуально сосуществующих явлений, принадлежащих современности и улавливающих будущее, как слово – смыслы[135].

Стихи на смерть Элиота предсказуемо встречают чрезвычайно лестную оценку Ахматовой («мне даже светло от мысли, что они существуют», – пишет она Бродскому в феврале 1965 года[136]), а самый содержательный ее письменный отзыв о поэзии Бродского, оказавшийся итоговым, знаменательным образом посвящен именно этой, «неоакмеистической», стороне его поэтики – причем в принципиальном для Ахматовой (следующем пониманию ею истории как «вектора, противоположного сознательно полагаемой воле поэта»[137]) полемическом соотнесении с «официальной» советской поэзией:

Вот в чем сила Иосифа: он несет то, чего никто не знал: Т. Элиота, Джон<а> Донна, Пёрселла – этих мощных великолепных англичан! Кого спрашивается несет Евтушенко? Себя, себя и еще раз себя[138].

Существенно также, что эта ориентированность поэзии Бродского на мировую – в широком смысле – культурную традицию шла вразрез с тенденциями оттепельной советской поэзии и выглядела крайне нетривиально. Синхронные читательские реакции на эту особенность поэтики Бродского сохранены в мемуаристике и в переписке современников.

Так, Л. Г. Сергеева, вспоминая поэму «Исаак и Авраам» (1963), отмечала:

Обращение совсем молодого человека к библейскому сюжету и личная интерпретация такого сюжета были подобны чуду в Стране Советов начала шестидесятых годов. В это время почти всех поэтов занимала история разоблаченного Хрущевым Сталина и культа личности[139].

Читатель-эмигрант В. Ф. Марков 3 мая 1965 года писал Г. П. Струве:

Я в нем [Бродском] особенно ценю, что это первый на моем горизонте за столько лет поэт-некомсомолец. Хорошо, что таких еще может «российская земля рождать»[140].

Сам Струве в предисловии к первой книге Бродского удивлялся:

В стихах Бродского поражает и почти полное отсутствие обычной советской тематики – будь то с положительным или с отрицательным знаком[141].

Тогда же, в 1965 году, издатель нью-йоркского альманаха «Воздушные пути» Р. Н. Гринберг сообщал:

Осенью 1962 г. редакция узнала о молодом Бродском как о независимом поэте, пишущем стихи, не похожие ни по тону, ни по форме на массовое творчество, издающееся в СССР[142].

Мемуаристка из числа советской молодежи 1960-х свидетельствует:

[Н]ас, выросших на словаре советских поэтов, помимо нутряного восторга от поэтического чуда, совершавшегося здесь и сейчас, поражала, даже у раннего Бродского, еще и его лексика. С воодушевлением открывали мы для себя какие-то нездешние слова: «Над утлой мглой столь кратких поколений…». «Утлый» – пришло прямо из Пушкина, теперь, казалось нам, подобные слова вообще упразднены! Он произносил слова, которые стены домов и дворцов советской культуры, думаю, слышали впервые: «Богоматери предместья, святые отцы предместья, святые младенцы предместья…»[143]

Ленинградский приятель Бродского из научной среды физик М. П. Петров вспоминал:

Тогда [в начале 1960-х годов] он начал увлекаться древнегреческой мифологией и римской античностью и эффектно использовал сведения оттуда в своих стихах. Это резко отличало его от других молодых поэтов[144].

Резко «несоветские» черты поэтики Бродского и демонстративный патронаж Ахматовой приводят к середине 1960-х годов к тому, что в (эмигрантской) критике возникает, с одной стороны, шаблон об «ученичестве» Бродского у Ахматовой, а с другой – имя поэта ставится, по его же формуле, «к великим в ряд», а сам он – на основании по преимуществу внетекстуальных, биографических обстоятельств – объявляется живым продолжателем связанной с поэзией русского модернизма 1910–1920-х годов «петербургской поэтики» – «тех представлений о стихотворном искусстве, которые выработались и воспреобладали у нас в золотую пору нашего так называемого серебряного века»[145].

Иосиф Бродский – большого дарования поэт, и, как о том свидетельствует целый ряд его стихотворений, необычайно рано достигший зрелости. У него есть своя поэтика, непохожая ни на чью другую. И все-таки петербургская она; не сказать о ней этого нельзя. Знаю: он родился в сороковом году; он помнить не может. И все-таки, читая его, каждый раз думаю: нет, он помнит, он сквозь мглу смертей и рождений помнит Петербург двадцать первого года, тысяча девятьсот двадцать первого года Господня, тот Петербург, где мы Блока хоронили, где мы Гумилева не могли похоронить[146].

Именно открытые Ахматовой для молодого поэта «альтернативные» возможности осмысления себя в поэтической традиции и утверждения на литературной сцене и в целом связанная с нею актуализация «поведенческого» (биографического) аспекта в жизни поэта стоят за внешне брутальными эскападами вроде демонстративного ухода Бродского с заседания секции поэзии ЛО СП РСФСР в мае 1962 года, так впечатлившего советского писателя Николая Брауна. Этот жест следует читать не как наследующий футуристической поэтике скандала (хорошо известной тогдашней литературной молодежи по описаниям молодости Маяковского[147]), но как свободное выражение позиции человека, не нуждающегося более в санкции советских писательских институций и публично заявляющего о своей авторской независимости или – если смотреть шире – о своем «праве на биографию», являющемся в русской культурной традиции прерогативой именно Поэта[148]. Реализация этого права, согласно Ю. М. Лотману, связана с антитезой между

поведением «обычным», навязанным данному человеку обязательной для всех нормой, и поведением «необычным», нарушающим эту норму ради какой-то иной, свободно избранной нормы[149].

Выбирая амплуа «литературного скандалиста», молодой Бродский резко противопоставлял себя деиндивидуализированной советской литературной массе, используя, прежде всего, «романтический» культурный код, традиционно, со времен Пушкина, программирующий в России поведение Поэта. Воспринятое через уроки Ахматовой пушкинское – то есть исключительно сознательное – отношение к построению своего биографического текста будет, как мы увидим далее, свойственно Бродскому уже с самого начала его литературной деятельности.

Вызывающая по советским меркам независимость отличает в этот период и поведение Бродского в целом; проявления ее тщательно фиксируются – очевидно, в рамках заведенного после кратковременного ареста в январе 1962 года «дела оперативной разработки» – завербованными КГБ в окружении поэта осведомителями.

7

Справка начальника ленинградского КГБ полковника Шумилова, составленная 7 марта 1964 года на основе того, что на чекистском языке именовалось «оперативными данными» (то есть по материалам агентурных сообщений), в части, касающейся информации о Бродском после получения им предупреждения КГБ после допросов в январе 1962 года по делу Шахматова – Уманского, начинается с констатации: «Бродский поведения своего не изменил»[150]. Далее Шумилов фиксирует прежде всего контакты Бродского с иностранцами, априори подозреваемыми в связях с органами иностранной разведки.

По имеющимся у нас оперативным данным, в феврале–марте 1962 года он [Бродский] установил связь с американским стажером ЛГУ РАЛЬФОМ БЛЮМОМ, подозреваемым в принадлежности к американской разведке, и получил от него какую-то литературу. <…>

В своих стихах БРОДСКИЙ пишет о якобы имеющемся в СССР идейном произволе, рожденном диктатурой черни. Не отказался он и от намерения изменить Родине. В отобранном нами в августе 1963 года оперативным путем письме БРОДСКОГО в Польшу он писал, что его единственной мечтой является выезд за границу. Он по-прежнему завязывает связи с враждебно настроенными по отношению к СССР иностранцами.

Так, в ноябре 1963 г. в адрес Ленинградского отделения Союза писателей РСФСР на имя БРОДСКОГО была прислана бандероль из США от ВИРЕКА ПИТЕРА.

ВИРЕК П. за последнее время несколько раз посетил СССР, по имеющимся в Комитете госбезопасности при СМ СССР данным он связан с американской разведкой. Во время пребывания в СССР ВИРЕК активно устанавливал связь с лицами из числа творческой молодежи для сбора клеветнической информации о жизни творческой интеллигенции в СССР[151].

Представленные Шумиловым американскими разведчиками Ральф Блюм (Ralph Blum; 1932–2016) и Питер Вирек (Peter Viereck; 1916–2006) на деле не имели никакого отношения к спецслужбам. Первый был антропологом и славистом, выпускником Гарвардского университета, изучавшим в 1961–1963 годах в Ленинградском университете историю советского кинематографа и писавшим репортажи о жизни в СССР для журнала The New Yorker[152] (впоследствии Блюм станет автором бестселлера «Книга Рун», открытого русскому читателю в 1990 году Виктором Пелевиным[153]). Питер Вирек был «первым из американских поэтов, с кем Бродский встретился и познакомился лично»[154]. Вирек, пулитцеровский лауреат 1949 года, был в СССР несколько раз – впервые в 1961 году вместе с поэтом Ричардом Уилбером. Осенью 1962 года он посетил в Москве Ахматову[155]. Тогда же состоялось его знакомство с Бродским, с которым они виделись и в дальнейшем – во время приездов Вирека в Ленинград «поздней осенью 1966-го или зимой 1966–1967 годов»[156] и в 1969 году[157].

Качество и способ подачи информации в справке полковника Шумилова позволяют сделать предварительные выводы о механизме развития «дела Бродского», завершившегося ставшим всемирно известным судебным процессом февраля – марта 1964 года по обвинению поэта в тунеядстве.

Анализ изложенных Шумиловым фактов показывает очевидную вещь – несмотря на демонстративно нестандартный для советского человека начала 1960-х годов характер, поведение Бродского не содержит в себе ничего, что позволяло бы предъявить ему обвинения в нарушении закона. Ни стихи о некоем «идейном произволе», ни встречи с иностранными гражданами, ни выраженная в частном письме мечта о выезде за границу не являлись в СССР уголовно наказуемыми действиями. Это обстоятельство было ясно и чекистам. Отсюда – искусственное подверстывание фразы из перлюстрированного письма к статье Уголовного кодекса об «измене Родине» (призванное напомнить о центральном, с точки зрения КГБ, эпизоде в «деле» Бродского – истории с несостоявшимся угоном самолета), нагнетание в справке «публицистических» оборотов в отношении как самого Бродского, так и знакомых ему иностранцев, и, главное, обвинения в принадлежности последних к иностранной разведке. Голословный характер этих обвинений – ясный и авторам справки – подтверждается хотя бы тем, что, например, «связанный с разведкой» и собирающий, по словам справки, «клеветническую информацию» о советской интеллигенции, а в реальности известный американский поэт Питер Вирек спустя два года вновь беспрепятственно получит визу для посещения СССР.

Тот факт, что ленинградские чекисты в своих рапортах московскому начальству сознательно преувеличивали степень общественной опасности Бродского, подтверждается свидетельством Н. И. Грудининой, пересказавшей в письме генпрокурору СССР Р. А. Руденко от 10 сентября 1964 года свой разговор с полковником Шумиловым. Грудинина сообщала:

<…> в деле суда имеется бумага КГБ, подписанная следователем идеологического отдела П. Волковым, где Бродский обвиняется в распространении стихов Цветаевой, Ахматовой, Пастернака, в получении от американского аспиранта «какой-то» книги, в чтении пошлых эпиграмм.

По вопросу этих пунктов бумаги я специально разговаривала с председателем ленинградского КГБ т. Шумиловым В. Т., и он сообщил мне, что кроме старого спецдела Шахматова и Уманского в распоряжении КГБ ничего нет. Относительно эпиграмм и пр. сведения приходили от каких-то посторонних людей, имен которых т. Шумилов не знал и обещал попробовать узнать. Жалел, что «такой проверки» сделано не было раньше[158].

Генезис реализованной в справке о поэте риторической политики КГБ и ее последствия были описаны знакомым Иосифа Бродского, ленинградским писателем К. В. Успенским (Косцинским), осужденным за антисоветскую деятельность в 1960 году и имевшим в ходе следствия дело с теми же сотрудниками КГБ, которые позднее вели дело Бродского, в частности с полковником Шумиловым:

Истина госбезопасность не интересует. В условиях «разгула либерализма», который мы наблюдали в середине и конце 1950-х годов, ее, госбезопасность, интересовали лишь более или менее убедительно звучащие формулировки, которые можно было бы включить в обвинительное заключение, а затем и в приговор.

Этого, в общем-то, не получилось, как станет ясно каждому, кто прочтет приговор по моему делу. Позднее я узнал, что после того как этот приговор, выражаясь торжественным слогом уголовно-процессуального кодекса, был «провозглашен», начальник ленинградского КГБ Шумилов, выступая на специально созванном расширенном секретариате Ленотделения Союза писателей, вынужден был пуститься в весьма сильные преувеличения относительно моей «преступной» деятельности[159].

Аналогичной (вплоть до деталей) тактики придерживался КГБ и в деле Бродского: 14 мая 1964 года состоялась встреча ленинградских писателей («общее собрание с молодежью»[160]) с представителями областного Управления КГБ, на которой Шумилов делал доклад, касавшийся преследования Бродского и, очевидно, призванный снизить градус непредвиденного чекистами общественного волнения, вызванного этим делом[161].

Представляется, что подлинная причина, по которой дело Бродского в начале 1964 года было доведено чекистами до суда (правомерность которого и призвана подтвердить перед партийным начальством справка Шумилова, составленная по запросу курировавшего силовые структуры Отдела административных органов ЦК КПСС), лежит в бюрократической плоскости.

Согласно внутренним инструкциям КГБ по оперативному учету, «срок ведения дел оперативной разработки по окраскам „измена Родине“ (в форме бегства за границу)» – а именно такое дело (ДОР) было, очевидно, заведено на Бродского весной 1962 года после ставшей известной чекистам (и, несомненно, впечатлившей их) истории с самолетом в Самарканде – не должен был превышать двух лет[162]. Просто прекратить дело оперативного наблюдения означало для КГБ признать необоснованность его заведения. Практика прекращения необоснованно заведенных ДОР в эти годы всерьез беспокоила Москву и вызвала осенью 1964 года специальный приказ председателя КГБ СССР В. Е. Семичастного, где отмечалось:

Нередко дела агентурной разработки заводятся на основании лишь субъективных предположений оперативных сотрудников о возможной причастности отдельных советских граждан к шпионской и иной враждебной деятельности без наличия достоверных данных о проводимой ими подрывной работе. По этой причине во многих местных органах КГБ возникает и прекращается значительное количество бесперспективных дел.

Такая порочная практика отвлекает оперативные силы и средства от борьбы с действительными врагами, объективно ущемляет права отдельных советских граждан, и тем самым наносит ущерб делу обеспечения государственной безопасности[163].

Нежелание подвергнуться критике вышестоящего (московского) начальства[164], а также внутренняя уверенность ленинградских чекистов (не лишенная, заметим, веских оснований) во враждебности Бродского советскому политическому строю требовали результативной «реализации» дела в установленный инструкцией срок. Он истекал весной 1964 года.

В ноябре 1963-го публикацией в газете «Вечерний Ленинград» фельетона «Окололитературный трутень» ленинградский КГБ приступил к завершению «дела Бродского» по заранее, летом 1962 года, разработанному упомянутым Н. Грудининой в письме генпрокурору Руденко заместителем начальника 2-го отдела ленинградского КГБ полковником П. П. Волковым сценарию.

Глава III. Суд по указу

1

Подписанный тремя авторами – А. Иониным, Я. Лернером и М. Медведевым – фельетон «Окололитературный трутень» вышел в газете «Вечерний Ленинград» 29 ноября 1963 года[165]. Публикация такого рода «обличительных» материалов, якобы отражающих точку зрения «советской общественности», а на деле изготовленных по заданию и под контролем КГБ СССР и зачастую предваряющих решение суда, была обязательной частью установившегося к началу 1960-х годов ритуала осуждения чуждых и/или враждебных советской власти членов социума – как мы помним, аналогичный фельетон был опубликован в ленинградской прессе и перед судом над Уманским и Шахматовым в мае 1962 года[166]. Оба они упоминались и в фельетоне, посвященном Бродскому. В целом текст выглядел продолжением начатой весной 1962 года кампании по преследованию членов кружка Уманского, одним из которых был Бродский. Авторы не скрывали своего знакомства с материалами следствия по делу Уманского – Шахматова, доступ к которым – это не заявлялось в тексте прямо, но следовало из него со всей очевидностью – был получен ими в КГБ СССР. Именно предоставленные КГБ материалы стали смысловым центром фельетона, его «главным», по определению авторов, содержанием. При этом характерно, что если при публикации статьи о кружке Уманского весной 1962 года КГБ счел нецелесообразным обнародовать информацию об инциденте с несостоявшимся угоном самолета в Самарканде в январе 1961 года, то сейчас этот эпизод, подробно изложенный на основании показаний Шахматова и Бродского, становится основным пунктом обвинений против поэта. В полном соответствии с установками и со стилистикой цитировавшейся выше справки КГБ о Бродском эпизод этот квалифицируется в газете как «план измены Родине». Собственно «литературная» часть фельетона, сводящаяся к обвинениям Бродского в том, что он является «кустарем-одиночкой» и не желает иметь ничего общего с советскими писательскими институциями («колхозами», если продолжать взятую на вооружение авторами фельетона метафору), выглядит своего рода «приправой» к основанному на изложении допросов рассказу о «планах предательства».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тетрадь хранится в ленинградском архиве Бродского: ОР РНБ. Ф. 1333. Оп. 1. Ед. хр. 51.

Вернуться

2

Популярная – выдержавшая несколько изданий – биография Бродского, опубликованная Л. В. Лосевым через десять лет после смерти поэта, в 2006 году, несмотря на содержащуюся в ней ценную информацию и ряд тонких интерпретаций текстов Бродского, написана с изначальной установкой на «агиографичность», что снижает ее научное значение.

Вернуться

3

Из письма Бродского В. П. Полухиной от 10 сентября 1988 года (Hoover Institution Library and Archives. Joseph Brodsky papers. Box 1. F. 7).

Вернуться

4

Мы имеем в виду формулу классических биографий Набокова, принадлежащих Брайану Бойду – «Vladimir Nabokov: The Russian Years» (1990) и «Vladimir Nabokov: The American Years» (1991).

Вернуться

5

Бродский И. Вспаханное поле // МСС. Т. 4. С. 115, 117–118.

Вернуться

6

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений // Понедельник. Вильнюс. 1997. 7–13 ноября. С. 11.

Вернуться

7

Бродович О. Ося // Звезда. 2019. № 1. С. 186. О значимости личности Уманского для Бродского свидетельствует тот факт, что в 1972 году он был, по сообщению Н. Я. Шарымовой, одним из тех (сравнительно немногих) людей, с кем Бродский специально встречался, чтобы попрощаться перед выездом из СССР.

Вернуться

8

О намерениях Уманского «перебраться за границу» пишет в ноябре 1962 года в изъятом КГБ дневнике М. Волнянская, одна из участниц его кружка (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 42).

Вернуться

9

Лосев. С. 54.

Вернуться

10

В Самарканд Шахматов приехал из своего родного города Красноярска, где он жил после освобождения из годового заключения по статье о злостном хулиганстве (публично оскорбил милиционера, арестован в апреле 1958 года в Колтушах под Ленинградом; см.: Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского // Звезда. 2010. № 1. С. 211).

Вернуться

11

2-й отдел Управления КГБ по Ленинградской области (в 1962 году преобразован в службу) занимался вопросами контрразведки – диверсиями, шпионажем и пресечением деятельности враждебных советской власти элементов на территории СССР.

Вернуться

12

«Установлено, <…> что у Шахматова с Бродским имел место разговор о захвате самолета и перелете через границу. Кто из них был инициатором этого разговора – не выяснено» (Лосев. С. 55).

Вернуться

13

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений.

Вернуться

14

Мейлах М. Поэзия и миф: Избранные статьи. М., 2018. 2-е изд. С. 822. А. М. Пекуровская вспоминает, что еще накануне поездки в Самарканд к Шахматову Бродский завуалированно говорил ей о предстоящем побеге (Пекуровская А. Когда случилось петь С. Д. и мне. СПб., 2001. С. 123). Незадолго до поездки в Самарканд в письме О. Бродович, впоследствии изъятом КГБ при обыске по делу Шахматова, Бродский писал, «что скоро будет в воздухе и что переписка с ней прервется на долгий срок» (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 31). С версией о «случайности» самаркандского эпизода полемизирует в мемуарных заметках о Бродском и Игорь П. Смирнов, вспоминая, что перед отъездом в Самарканд «Иосиф был сосредоточен и печален. Впечатление было такое, что он прощался в тот раз навсегда» (Смирнов И. П. Свидетельства и догадки. СПб., 1999. С. 94).

Вернуться

15

НБП. Т. 1. С. 383.

Вернуться

16

Ср.: «Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горах / или Бог пощадит»; многочисленные лексические маркеры в тексте имплицируют тему исчезновения («не найдешь меня ты / днем при свете огня») и незаконного пересечения границы: отщепенец, радары, прожектора, динамики. См. об этом стихотворении также: Карасти Р. «Ковыляя во мгле» («Ночной полет» Иосифа Бродского) // Звезда. 2021. № 8. С. 268–280.

Вернуться

17

Маневич Г. Три встречи с Иосифом Бродским // Арион. 1998. № 4. С. 80. О совместном обсуждении с Бродским планов «убежать за границу» за несколько месяцев до истории с самолетом, летом 1960 года вспоминает Г. И. Гинзбург-Восков (Восков Г. Путешествие с Иосифом Бродским // Звезда. 2011. № 1. С. 116).

Вернуться

18

Сергеев А. О Бродском // Сергеев А. Omnibus: Роман, рассказы, воспоминания. М., 1997. С. 433.

Вернуться

19

Чернышов М. Москва, 1961–1967. Нью-Йорк, 1989. С. 33. Там же (с. 34, 80) – конкретные примеры попыток автора и его знакомых убежать из СССР в 1960-е годы.

Вернуться

20

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений.

Вернуться

21

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений.

Вернуться

22

Там же.

Вернуться

23

Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского. С. 214.

Вернуться

24

Лосев. С. 55.

Вернуться

25

О покупке и возврате билетов говорит сам Бродский в письме в газету «Вечерний Ленинград», посланном после публикации фельетона «Окололитературный трутень» (см.: Гордин. С. 70).

Вернуться

26

В посвященном Бродскому фельетоне «Окололитературный трутень», авторы которого прямо ссылались на знакомство с протоколами допросов Шахматова в КГБ, приводится та же мотивировка отказа Шахматова и Бродского от идеи угона самолета – нехватка бензина (Ионин А., Лернер Я., Медведев М. Окололитературный трутень // Вечерний Ленинград. 1963. 29 ноября. С. 3).

Вернуться

27

Диалоги. С. 67. Ср.: Мейлах М. Поэзия и миф. С. 822.

Вернуться

28

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений.

Вернуться

29

Лосев. С. 53.

Вернуться

30

Воспоминания об этом, никак не упоминающие инцидент с рукописью, есть в их книге, посвященной поездке в СССР: Belli Looks at Life and Law in Russia by Melvin M. Belli and Danny R. Jones. Indianapolis; New York, 1963. Утверждение Бродского (см.: Мейлах М. Поэзия и миф. С. 822) о том, что Белли был в СССР в связи с процессом сбитого над Свердловском 1 мая 1960 года американского летчика Гэри Пауэрса, неверно: суд над Пауэрсом прошел 17–19 августа 1960 года.

Вернуться

31

Лосев. С. 54–55.

Вернуться

32

Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского. С. 214. Друг Бродского Г. И. Гинзбург-Восков считал, что «самодоносом» Шахматов хотел добиться перевода от уголовников к политическим заключенным (Мейлах М. Поэзия и миф. С. 823); Б. Б. Вайль предполагает, что Шахматов рассчитывал получить в ответ на «раскрытие» антисоветской группы уменьшение срока заключения (Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского. С. 214). Бродский и Шахматов случайно встретились тридцать лет спустя, в 1992 году, в Мюнхене; по воспоминаниям Игоря П. Смирнова: «Когда мы [после выступления Бродского] выкатились на ступеньки театра, к Бродскому подскочил худой и невысокий человек в черной кожаной куртке. „Знаешь, кто это был?“ – спросил меня Бродский после того, как его разговор с требовательным собеседником, призывавшим его к написанию некоей статьи для некоей эмигрантской русской газеты, иссяк. К моему „нет“ прибавилось: „Он меня заложил“. И на мой вопрос о том, что стукач делает в Мюнхене, был дан очень равнодушный ответ: „Ночует в какой-то церкви“» (Смирнов И. П. Свидетельства и догадки. С. 95).

Вернуться

33

См.: Бродович О. Ося. С. 192.

Вернуться

34

Документы, касающиеся его обыска и ареста, приведены С. С. Шульцем: Шульц-мл. С. С. Иосиф Бродский в 1961–1964 годах // Мир Иосифа Бродского: Путеводитель / Сост. Я. А. Гордин. СПб., 2003. С. 355–360.

Вернуться

35

Там же. С. 358.

Вернуться

36

Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского. С. 215.

Вернуться

37

Лосев. С. 55.

Вернуться

38

Выписки из протоколов допросов Бродского из засекреченного уголовного дела № 20–62 по обвинению А. А. Уманского и О. И. Шахматова по ст. 70, ч. 1 УК РСФСР, в 4-х томах; 26.01.1962 – 28.04.1962 (т. 3, л. 13–27; архив Управления ФСБ по С.-Петербургу и Ленинградской области) сохранились в надзорном деле Бродского: ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616.

Вернуться

39

Там же. Л. 36–37.

Вернуться

40

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. 1996–2005. Кн. 2. СПб., 2006. С. 247.

Вернуться

41

Принятый 10 мая 1922 года декрет Совета народных комиссаров «О выезде за границу граждан РСФСР и иностранцев» существенно затруднял выезд за границу из Советского Союза. «Желание советского правительства оторвать СССР от остального мира привело к созданию теории "капиталистического окружения“, предусматривавшей тщательную проверку всех лиц, выезжающих за границу. Число таких лиц постоянно уменьшалось, а круг учреждений, выдававших заграничные паспорта, начиная с 1919 года, постепенно сужался, чем достигалась все большая централизация дела выезда» (Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости: Законодательные основы советской иммиграционной и эмиграционной политики. London, 1988. С. 110).

Вернуться

42

Контрразведывательный словарь / Отв. ред. В. Ф. Никитченко. М., 1972. С. 117–118 [Издание с грифом «Совершенно секретно»]. Характерно, что в 460-страничном «Алфавитном списке агентов иностранных разведок, изменников родины, участников антисоветских организаций, карателей и других преступников, подлежащих розыску» (М., 1969), также изданном КГБ СССР с грифом «Совершенно секретно» для служебного пользования, с именами лиц, оказавшихся за границей в годы Второй мировой войны в результате перехода на сторону противника или (после 1945 года) союзников СССР по антигитлеровской коалиции, соседствуют имена людей – в том числе деятелей культуры – без разрешения властей оставшихся на Западе или нелегально пересекших границу СССР в 1950–1960-е годы.

Вернуться

43

См.: Дроздов С. Воздушные пираты Страны Советов // Авиация и время. 2009. № 2 (105). С. 29–32.

Вернуться

44

См.: Аянян Э., Асланян Т. Дела небесные // Ереван. 2007. № 9. С. 136–142.

Вернуться

45

Лосев. С. 55.

Вернуться

46

Приказ Председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР № 0076 от 12 июля 1977 года. М., 1977. С. 39 [Издание с грифом «Совершенно секретно»].

Вернуться

47

Александр Гинзбург: Русский роман / Автор-сост. В. И. Орлов. М., 2017. С. 85. О публикации Бродского в «Синтаксисе» см. далее, с. 37.

Вернуться

48

Приказ Председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР № 00220 от 5 ноября 1964 года. М., 1964. С. 9 [Издание с грифом «Совершенно секретно»]. ДОР являлось видом так называемых дел оперативного учета, «дающих право оперативным подразделениям органов КГБ проводить негласные агентурно-оперативные мероприятия»; «заводится с целью выявления, предупреждения и пресечения враждебных проявлений отдельных советских граждан, о преступной деятельности которых получены достоверные данные» (Контрразведывательный словарь. С. 81, 83).

Вернуться

49

«Окраска дел оперативного учета – юридическая оценка характера преступной деятельности, к которой причастно или в которой подозревается лицо, проходящее по делам оперативной разработки, оперативной проверки и розыскным делам, даваемая оперативным работником в момент заведения этих дел. Перечень окрасок устанавливается приказами КГБ при Совете министров СССР в соответствии с кругом тех государственных преступлений, борьба с которыми отнесена к компетенции органов КГБ» (Контрразведывательный словарь. С. 184).

Вернуться

50

Лисочкин И. «Йоги» у выгребной ямы // Смена. 1962. 22 мая. С. 3. Об авторе см.: Золотоносов М. Н. Гадюшник: Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (Из истории советского литературного быта 1940–1960-х годов). М., 2013. С. 659.

Вернуться

51

Полное название указа – «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». Указ, в частности, предписывал, что «лица, уклоняющиеся от общественно полезного труда и ведущие антиобщественный паразитический образ жизни, проживающие в г. Москве, Московской области и г. Ленинграде, подвергаются по постановлению районного (городского) народного суда выселению в специально отведенные местности на срок от двух до пяти лет с привлечением к труду по месту поселения» (Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1961. № 18. Ст. 273). Характерно, что указу 1961 года было уделено специальное критическое внимание в обращении Уманского к президенту Кеннеди (в параграфе о «рабском труде в СССР»: ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 41).

Вернуться

52

Так в январе 1961 года в Москве был осужден на два года А. И. Гинзбург, издатель в 1959–1960 годах самиздатского поэтического альманаха «Синтаксис» (что и послужило причиной его ареста в июле 1960 года). Следствием, однако, не было «добыто достаточно доказательств» антисоветской деятельности Гинзбурга и осужден он был за подделку документов (Александр Гинзбург: Русский роман. С. 110–111). Для понимавших методы и логику КГБ современников параллели между делами Гинзбурга и Бродского были очевидны – например, К. В. Косцинский писал: «С ним [Гинзбургом] расправились приблизительно так же, как несколькими годами позже с Иосифом Бродским» (Там же. С. 93). В 1965 году та же схема была применена к А. А. Амальрику (подробнее см. с. 91 наст. изд.).

Вернуться

53

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 123.

Вернуться

54

См.: Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского // Новый мир. 2007. № 1. С. 159.

Вернуться

55

Это было очевидно для информированных современников, участвовавших в кампании в защиту поэта; см. в письме Н. И. Грудининой Ф. А. Вигдоровой (апрель 1964 года) упоминание о «следователе Волкове, который сам носа не высовывает, но втихомолку делом Бродского дирижировал и дирижирует сейчас» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. М., 1997. Т. 3. С. 403). Известно об участии П. П. Волкова (на тот момент – полковника КГБ) в 1961 году в следствии по делу М. А. Нарицы (Электронный архив Фонда Иофе; см. также с. 171 наст. изд.). С декабря 1964-го по 1970 год Волков (в звании генерал-майора) руководил спецшколой № 401 КГБ СССР в Ленинграде. К 50-летию органов ВЧК – КГБ выпустил в ленинградском отделении общества «Знание» биографическую брошюру о М. С. Урицком (Волков П. П., Гаврилов Л. Н. Первый председатель Петроградской ЧК: Жизнь и деятельность М. С. Урицкого. Л., 1968; см. также журнальную публикацию: Волков П. П., Гаврилов Л. Н. Первый председатель Петроградской ЧК: О М. С. Урицком // Звезда. 1967. № 12. C. 144–150).

Вернуться

56

Лосев. С. 98. Сведения из справки КГБ от 7 марта 1964 года о знакомстве Бродского и Шахматова, которые цитирует Лосев, дополняют (и, возможно, корректируют) воспоминания О. И. Бродович, основанные на рассказе самого Бродского: «[После получения Бродским первой зарплаты на заводе] Осины сослуживцы считали, что ее надо пропить с ними. Ося был другого мнения. За воротами завода его сослуживцы начали его бить. Мимо шел молодой человек – один. „Как? Пятеро (или четверо или шестеро – неважно) на одного?“ Вмешался. Бившие разбежались. Спаситель и спасенный познакомились. Оказалось, что спаситель (Олег Шахматов) шел не куда-нибудь, а в „Смену“ (газета такая была) на семинар начинающих литераторов. Пошли вместе» (Бродович О. Ося. С. 189; отметим, что реальный контекст и время встречи, очевидно, нуждаются в уточнении; речь, видимо, идет не о получении первой зарплаты, а о получении расчета на заводе «Арсенал», где Бродский работал учеником фрезеровщика, а затем фрезеровщиком 3-го разряда с 11 апреля по 28 декабря 1956 года: ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 28).

Вернуться

57

Синдаловский Н. Фольклор внутренней эмиграции. 1960–1970-е годы // Нева. 2013. № 7. С. 220–221.

Вернуться

58

См. об этом: Блюм А. В. Частные и кооперативные издательства двадцатых годов под контролем Главлита: (По архивным документам 1922–1929 гг.) // Книга: Исследования и материалы. М., 1993. Сб. 66. С. 175–191.

Вернуться

59

См. об этом: Морев Г. «Нет литературы и никому она не нужна»: К истории писательского самоопределения в России, 1917–1926 // Un Radioso Avvenire? L'impatto della Rivoluzione d'Ottobre sulle scienze umane / A cura di E. Mari, O. Trukhanova, M. Valeri. Roma, 2019. P. 179–214.

Вернуться

60

Вигдорова Ф. Право записывать / Сост. Е. И. Вигдоровой, А. А. Раскиной. М., 2017. С. 212. Эти же представления до поры разделялись и в семье Бродского, создавая – до ареста поэта – конфликтные ситуации. Ср. в воспоминаниях Г. И. Гинзбурга-Воскова, относящихся к лету 1960 года: «он [А. И. Бродский] прочел мне лекцию, что Иосифу надо работать, а не бить баклуши. Я говорю: „Александр Иванович! Иосиф – поэт!“ И тут Александр Иванович выдал перл: „Какой он поэт! Поэт – это тот, кто в газете печатается!“» (Восков Г. Путешествие с Иосифом Бродским. С. 112). Из материалов надзорного дела Бродского следует, что «[в] ноябре 1963 года в Управление КГБ по Ленинградской области обращался отец Бродского, который заявил, что его волнует судьба сына, он не слушается родителей, большинство его друзей – люди аморального поведения. Особенно отца беспокоило то, что стихи сына активно распространяются по городу и тем самым создают ему „дешевую популярность“» (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 44–45). «[Бродский] Говорил, как трудно жить в одной комнате, если близкие ему люди не понимают, что он поэт…» – вспоминала З. Б. Томашевская (Ласкин А. С. Петербургские тени. СПб., 2017. С. 166).

Вернуться

61

Вигдорова Ф. Право записывать. С. 217. Ср. формулировку, эксплицирующую логику советских инстанций, в приговоре также формально осужденного народным судом в Москве в апреле 1966 года за «тунеядство» поэта Владимира Батшева, члена московской поэтической группы СМОГ и участника правозащитной демонстрации 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади: «В течение последних полутора лет Батшев не работал, а занимался так называемой литературной деятельностью, не являясь членом Союза писателей» (За что сослан Батшев? // Грани. 1967. № 63. С. 9–10). Механика дела Батшева и приговор (5 лет ссылки) идентичны делу Бродского. Батшев, как и Бродский, был освобожден досрочно (в 1968 году).

Вернуться

62

Британишский В. Студенческое поэтическое движение в Ленинграде в начале оттепели // Новое литературное обозрение. 1995. № 14. С. 167–168. О роли ЛИТО в поэтическом движении в Ленинграде периода оттепели см. также: Lygo E. The need for new voices: Writers' Union policy towards young writers 1953–64 // The Dilemmas of De-Stalinization: Negotiating cultural and social change in the Khrushchev era / Ed. by Polly Jones. London; New York, 2006. P. 193–208.

Вернуться

63

Британишский В. Студенческое поэтическое движение в Ленинграде в начале оттепели. С. 168.

Вернуться

64

Шнейдерман Э. Пути легализации неофициальной поэзии в 1970-е годы // Звезда. 1998. № 8. С. 194.

Вернуться

65

Шульц-мл. С. Иосиф Бродский в 1961–1964 годах // Мир Иосифа Бродского: Путеводитель. С. 347.

Вернуться

66

Аналогичным образом этот эпизод освещен и в фельетоне «Окололитературный трутень».

Вернуться

67

Гордин Я. Дело Бродского // Нева. 1989. № 2. С. 137.

Вернуться

68

Из выступления В. Б. Азарова на заседании бюро партийной организации ЛО СП РСФСР 22 марта 1960 года: Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 672. Курсив наш.

Вернуться

69

Там же.

Вернуться

70

Цит. по: Шнейдерман Э. Круги по воде (Свидетели защиты на суде над Иосифом Бродским перед судом ЛО Союза писателей РСФСР) // Звезда. 1998. № 5. С. 189.

Вернуться

71

Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 673.

Вернуться

72

Полухина В. Бродский глазами современников. СПб., 1997. С. 32.

Вернуться

73

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 37.

Вернуться

74

Ионин А., Лернер Я., Медведев М. Окололитературный трутень.

Вернуться

75

Александр Гинзбург: Русский роман. С. 74–75.

Вернуться

76

«Еврейское кладбище около Ленинграда», «Пилигримы», «Стихи о принятии мира», «Земля» и «Дойти не томом…». Кроме стихов Бродского в третий номер «Синтаксиса» вошли стихи Д. Бобышева, Г. Горбовского, В. Голявкина, М. Еремина, С. Кулле, А. Кушнера, Е. Рейна, Н. Слепаковой и В. Уфлянда. В июле 1961 года «Пилигримы» и «Еврейское кладбище около Ленинграда» открывали московский самиздатский «Литературный альманах № 1», составленный В. С. Муравьевым и Г. Недгаром.

Вернуться

77

Полухина В. Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 234.

Вернуться

78

По воспоминаниям И. П. Смирнова: Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 3. СПб., 2010. С. 70.

Вернуться

79

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 35. К посещению Бродским Управления КГБ по Ленинградской области на Литейном проспекте, 4 (так называемый Большой дом) отсылает, очевидно, локализация в «Петербургском романе» (1961, гл. 7: «Литейный, бежевая крепость, / подъезд четвертый кгб»). Встречающаяся в различных источниках информация о кратковременном аресте Бродского по делу «Синтаксиса» не соответствует действительности.

Вернуться

80

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 37. Сборник «Феникс» был составлен поэтом Юрием Галансковым весной 1961 года; Бродский в нем участия не принимал. В части, касающейся связей Бродского с московскими литературными кругами, справка Шумилова грешит ошибками в датах; не исключено, что информация о круге «Феникса» была добавлена в нее безосновательно, с целью усугубления впечатления о широте антисоветских контактов Бродского.

Вернуться

81

Бродский И. Писатель – одинокий путешественник // Бродский И. Сочинения. СПб., 2001. Т. VII. С. 69; статья «Писатель – одинокий путешественник» впервые опубликована в The New York Times Magazine 1 октября 1972 года в переводе Карла Проффера. Ср. свидетельство Е. Г. Эткинда: «Сам Иосиф Бродский говорил, что решающее значение для формирования его личности имела Венгрия, 1956 г.» (1974; цит. по: История политического преступления: Сб. материалов и публикаций / Сост. Н. Лисицкая. СПб., 2004. С. 36). См. также данную в контексте разговора о Бродском автохарактеристику Н. Е. Горбаневской: «Наше поколение, поколение 56 года» (Полухина В. Бродский глазами современников. С. 96). Поэтическая формула отношения «поколения 1956 года» к венгерским событиям дана, например, в стихотворении Николая Шатрова «В пути» (1956): «Стуча железом по железу, / Мой поезд движется к Москве. / А в Будапеште Марсельезу / Поют в победном торжестве. // Зачем не мог я вместе с ними / Сквозь пули песню развернуть? / Стихами меткими моими / Прострелена России грудь. // Но чудо! Так пылает сердце, / Что расплавляется свинец. / За нас за всех поют венгерцы. / Советской музыке конец» (цит. по: Орлов В. «Я не стану просить заседательской жалости…»: К истории ареста Леонида Черткова // Рема. Rhema. 2020. № 4. С. 228). В конце 1973 года, в 17-летнюю годовщину подавления Венгерской революции Бродский написал стихотворение «Семнадцатилетие», оставшееся неопубликованным (Hoover Institution Library and Archives. Joseph Brodsky papers. Box 2. F. 1–2).

Вернуться

82

Смирнов И. П. Свидетельства и догадки. С. 94.

Вернуться

83

Е. Б. Рейн называет дату 7 августа: Рейн Е. Сотое зеркало (Запоздалые воспоминания) // Свою меж вас еще оставив тень… М., 1992. С. 112 (Ахматовские чтения. Вып. 3). В воспоминаниях Карла Проффера со слов Бродского фигурирует дата 6 августа (с ошибкой в годе – 1962): Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском // Проффер К. Без купюр / Пер. с англ. В. Бабкова, В. Голышева. М., 2017. С. 246.

Вернуться

84

Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // И. А. Бродский: Pro et Contra / Сост. О. В. Богдановой, А. Г. Степанова; предисл. А. Г. Степанова. СПб., 2022. С. 641–671.

Вернуться

85

Подробную библиографию см. в итожащей тему монографии Д. Н. Ахапкина «Иосиф Бродский и Анна Ахматова: В глухонемой вселенной» (М., 2021).

Вернуться

86

Муза в изгнании. [Интервью Анн-Мари Брумм] / Пер. с англ. Л. Бурмистровой // Книга интервью. С. 38. Впервые: Mosaic: A Journal for the Comparative Study of Literature and Ideas. 1974. Vol. VIII. № 1.

Вернуться

87

Иосиф Бродский: «Ахматова учит сдержанности» // BBC News. Русская служба. 2015. 23 мая. В сокращении: Рубинштейн Н. Радиоинтервью с Иосифом Бродским // Иерусалимский журнал. 2001. № 9. С. 169–171.

Вернуться

88

Тименчик Р. Последний поэт: Анна Ахматова в 60-е годы. М.; Иерусалим, 2014. 2-е изд., испр. и расш. Т. 1. С. 360.

Вернуться

89

Диалоги. С. 256. Ср. утверждение Н. Я. Мандельштам: «Ахматова <…> оказала большое влияние на Бродского – в том смысле, как он себя держит» (Тисли-Проффер Э. Бродский среди нас / Пер. с англ. В. Голышева. М., 2014. С. 14).

Вернуться

90

Мейлах М. Поэзия и миф. С. 836 («Т. М. Литвинова <…> вспомнила, среди прочего, что в критический момент жизни Павла Литвинова, когда тому грозил арест [в 1967 году], Бродский просил ее передать ему пожелание – „не чувствовать себя жертвой“»).

Вернуться

91

Диалоги. С. 76.

Вернуться

92

«Будь независим. Независимость – лучшее качество, лучшее слово на всех языках» (из письма Я. А. Гордину от 13 июня 1965 года: Гордин. С. 27).

Вернуться

93

Гордин Я. Взгляд и нечто: Отрывок третий // Звезда. 2024. № 5. С. 207.

Вернуться

94

Книга интервью. С. 521 (впервые: Неделя. 1990. № 9. 26 февраля – 4 марта).

Вернуться

95

Впервые (в сокращении) опубликовано: Литературная Россия. 1964. 24 января. С. 15.

Вернуться

96

Цит. по: Калугин О. Дело КГБ на Анну Ахматову // Госбезопасность и литература: На опыте России и Германии (СССР и ГДР). М., 1994. С. 76.

Вернуться

97

Иосиф Бродский: «Ахматова учит сдержанности».

Вернуться

98

Ср. дневниковую запись Томаса Венцловы, зафиксировавшую слова Ахматовой: «Поэты круга Бродского – одна школа, как были когда-то мы, акмеисты» (Венцлова Т. Статьи о Бродском. М., 2005. С. 136). См. также: Тименчик Р. Ахматова и т. н. «сироты» // Новое литературное обозрение. 2025. № 2 (192). С. 222–241.

Вернуться

99

Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 73. Это определение – применительно к «нашим юным поэтам (аввакумовцам)» – зафиксировано Ахматовой в черновике речи о Данте (1965: Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966) / Сост. и подгот. текста К. Н. Суворовой; вступ. ст. Э. Г. Герштейн. М.; Torino, 1996. С. 679).

Вернуться

100

Морев Г. Осип Мандельштам: Фрагменты литературной биографии (1920-е – 1930-е годы). М., 2022. С. 59. Подробнее о литературной позиции Ахматовой в 1920–1940-е годы см.: Там же. С. 51–64.

Вернуться

101

«Заявления о принятии в СП написали буквально все писатели. Не осталось ни одного писателя, за исключением Анны Ахматовой, которые не подали бы заявления в Союз. Только она одна не подала такого заявления», – докладывал 15 августа 1934 года секретарь Оргкомитета СП П. Ф. Юдин высшему партийному руководству страны в лице ответственного за подготовку съезда писателей секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова (Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932–1946) // Вопросы литературы. 2003. Июль–август. С. 247). Сама Ахматова, сколько можно судить, не делала разницы между советскими писательскими институциями разных лет: «Когда в 29-м году началась травля Евгения Ивановича Замятина, я вышла демонстративно из Союза, вернулась туда только в 40-м», – говорила она Л. В. Шапориной в 1947 году, после ее исключения из СП в 1946-м (Шапорина Л. Дневник / Вступ. статья В. Н. Сажина, подгот. текста, коммент. В. Ф. Петровой и В. Н. Сажина. М., 2013. Т. 2. С. 38).

Вернуться

102

«Непонятным упорством» называет Ахматова в воспоминаниях о Мандельштаме его усилия по организации авторского вечера в СП в 1937 году («Листки из дневника»; подробнее: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 204).

Вернуться

103

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 116 (запись от 2 декабря 1963 года).

Вернуться

104

Личные отношения Бродского и Сосноры, завязавшиеся около 1960 года (17 февраля 1960 года Соснора вместе с Бродским участвовал в «турнире поэтов» в ДК им. М. Горького; см. также воспоминания Д. Шраера-Петрова о драке Бродского и Сосноры на свадьбе последнего: Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 162), носили, сколько можно судить, неблизкий характер, продолжаясь, однако, до самого отъезда Бродского из СССР (см.: Кельмович М. Иосиф Бродский и его семья. М., 2015. С. 34).

Вернуться

105

Вечерний Ленинград. 1962. 21 июля. С. 3. Речь идет о книге: Соснора В. А. Январский ливень: Стихи. М.; Л.: Советский писатель, 1962.

Вернуться

106

Он будет принят в СП в 1963 году.

Вернуться

107

Гаспаров М. Л. Семен Кирсанов, знаменосец советского формализма // Кирсанов С. И. Стихотворения и поэмы / Сост., подгот. текста и примеч. Э. М. Шнейдермана. СПб., 2006. С. 9. (Новая Библиотека поэта. Малая серия)

Вернуться

108

Лощилов И. Е., Соснора Т. В. Асеев о Сосноре – Соснора об Асееве: К эдиционной истории книги «Январский ливень: Стихи» (1962) // Восемь великих / Отв. ред. Ю. Б. Орлицкий. М., 2022. С. 553.

Вернуться

109

Лосев. С. 137.

Вернуться

110

В разговорах начала 1960-х Ахматова, сколько можно судить, противопоставляла Сосноре Бродского: см. письмо М. В. Юдиной М. Л. и П. П. Сувчинским от 28 ноября 1962 года (Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // Wiener Slavistisches Jahrbuch. 2020. № 8. S. 293).

Вернуться

111

Иосиф Бродский: «Ахматова учит сдержанности».

Вернуться

112

Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // И. А. Бродский: Pro et Contra. С. 645.

Вернуться

113

Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. London, 1988. С. 37. Формальным литературным дебютом Бродского стала публикация «Баллады о маленьком буксире» в журнале для детей «Костер» (1962. № 11. С. 49).

Вернуться

114

Речь идет о строке «Вы напишете о нас наискосок» из стихотворения Бродского «А. А. Ахматовой» («Закричат и захлопочут петухи…», 1962). Оттиск новомирской публикации был подарен Ахматовой Бродскому с инскриптом: «Кесарю – кесарево. Иосифу Бродскому А. А. А.» (фотокопия инскрипта: Ахапкин Д. Иосиф Бродский и Анна Ахматова. С. 221). В позднейших советских изданиях Ахматовой эпиграф не воспроизводился по цензурным причинам; однако в составленном самой Ахматовой томе переводов на болгарский язык, вышедшем в 1967 году, присутствуют и эпиграф и полное имя автора (см.: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Из поэтической переписки А. А. Ахматовой // Проблемы источниковедческого изучения истории русской и советской литературы: Сб. научных трудов / Науч. ред. В. Н. Сажин. Л., 1989. С. 198).

Вернуться

115

Такое утверждение на основании «новомирского» стихотворения Ахматовой с эпиграфом из Бродского делает в конце 1964 года Р. Н. Гринберг: Воздушные пути: Альманах IV / Ред. – издатель Р. Н. Гринберг. Нью-Йорк, 1965. С. 5 (здесь же впервые печатно раскрыто имя Бродского как автора взятой Ахматовой в качестве эпиграфа строки). О впечатлении, произведенном жестом Ахматовой, «опубликовавшей» строку из стихов Бродского, на тогдашнюю литературную молодежь, вспоминает Томас Венцлова: «Помню, что эта первая публикация Бродского – хорошо известного к тому времени подпольного поэта – тогда стала едва ли не главным предметом разговоров в неофициальных литературных кругах» (Венцлова Т. Статьи о Бродском. С. 136). Ср. фактическую ошибку в позднем (1970-е) воспоминании о Бродском Д. С. Самойлова: «<…> он напечатал на родине лишь одну строчку, взятую эпиграфом к стихотворению Ахматовой: „О нас напишут наискосок“» (Самойлов Д. С. Мемуары. Переписка. Эссе / Сост. Г. И. Медведева. М., 2020. С. 307).

Вернуться

116

Глёкин Г. Что мне дано было…: Об Анне Ахматовой / Сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент. Н. Г. Гончаровой. М., 2015. С. 225 (запись 4 ноября 1963 года).

Вернуться

117

Свидетельство М. Д. Вольпина: Анна Ахматова в записях Дувакина / Подгот. текстов В. Ф. Тейдер, В. Б. Кузнецова, М. В. Радзишевская. М., 1999. С. 278.

Вернуться

118

Воспоминание В. Б. Кривулина: Анна Ахматова: Последние годы. Рассказывают В. Кривулин, В. Муравьев, Т. Венцлова / Сост., коммент. О. Е. Рубинчик. СПб., 2001. С. 23.

Вернуться

119

Г. В. Адамович о встрече с Ахматовой в Париже в 1965 году. Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 453.

Вернуться

120

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. М., 1993. С. 303.

Вернуться

121

Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // И. А. Бродский: Pro et Contra. С. 646.

Вернуться

122

Самойлов Д. Мемуары. Переписка. Эссе. С. 513.

Вернуться

123

Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // И. А. Бродский: Pro et Contra. С. 650. Состав и обстоятельства создания «ахматовианы» Бродского, отложившейся в архиве Ахматовой, впервые исследованы в работе: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Из поэтической переписки А. А. Ахматовой.

Вернуться

124

«У этой фракции читательского сообщества (к которой в 1960-х годах принадлежал автор и его друзья. – Г. М.) было отчасти даже горделивое осознание присутствия при жизни последнего на излете череды вычитаний великого русского поэта. Было смутное ощущение, и для меня оно впоследствии подтвердилось, что будут еще замечательные стихи, достойные внимания и уважения фигуры, веселые и солидные имена, но та, собственно великая русская поэзия, от хотинской оды до „Поэмы без героя“, кончилась» (Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 10–11).

Вернуться

125

Левинтон Г. Смерть поэта: Иосиф Бродский // Иосиф Бродский: Творчество. Личность. Судьба: Итоги трех конференций / Сост. Я. А. Гордин. СПб., 1998. С. 200.

Вернуться

126

«А. А. Ахматовой» (24 июня 1962); цит. по: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Из поэтической переписки А. А. Ахматовой. С. 195.

Вернуться

127

Там же. С. 199. Запись сделана Ахматовой в ее блокноте «Библиография 1909–1964» (благодарим Р. Д. Тименчика за описание источника записи Ахматовой).

Вернуться

128

Е. Г. Эткинд, рукописный отзыв на статью М. Хейфеца «Иосиф Бродский и наше поколение» (1973): История одного политического преступления. С. 35.

Вернуться

129

Верхейл К. Танец вокруг мира: Встречи с Иосифом Бродским. СПб., 2002. С. 14.

Вернуться

130

См. подробнее: Ахапкин Д. Иосиф Бродский и Анна Ахматова. С. 123–124.

Вернуться

131

Там же. С. 230.

Вернуться

132

Ахапкин Д. Иосиф Бродский и Анна Ахматова. С. 129.

Вернуться

133

Ср. убедительное предположение Д. Н. Ахапкина о присутствии в тексте стихов на смерть Фроста «alter ego автора, его двойника, призрака» (Там же. С. 128).

Вернуться

134

Формулировка, появляющаяся в воспоминаниях Ахматовой о Мандельштаме («Листки из дневника») со ссылкой на свидетельство А. И. Гитовича, относящего ее к выступлению Мандельштама в Ленинграде в 1933 году (см.: Левинтон Г. А., Тименчик Р. Д. Книга К. Ф. Тарановского о поэзии О. Э. Мандельштама // Russian Literature. 1978. Vol. 6. № 2. P. 209; благодарим Р. Д. Тименчика, сообщившего нам фрагмент текста Ахматовой, не вошедший в опубликованные варианты «Листков из дневника»).

Вернуться

135

Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Russian Literature. 1974. Vol. 3. № 2–3. P. 49. Отметим, что схожее самоощущение «единовременности» (simultaneous existence) современной и мировой литературы, «начиная с Гомера», прокламирует и непосредственный адресат Бродского – Т. С. Элиот («Традиция и индивидуальный талант», 1919).

Вернуться

136

Записные книжки Анны Ахматовой. С. 588.

Вернуться

137

Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма. P. 50.

Вернуться

138

Запись декабря 1965 – января 1966 года: Записные книжки Анны Ахматовой. С. 695.

Вернуться

139

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. М., 2019. С. 140.

Вернуться

140

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика»: Вокруг первой книги Иосифа Бродского // Звезда. 2018. № 5. С. 20.

Вернуться

141

Стуков Г. [Струве Г.]. Поэт-«тунеядец» – Иосиф Бродский // Бродский И. Стихотворения и поэмы. Washington, D. C.; New York, 1965. С. 15.

Вернуться

142

Воздушные пути: Альманах. IV. Нью-Йорк, 1965. С. 5.

Вернуться

143

Аллой Р. Веселый спутник: Воспоминания об Иосифе Бродском. СПб., 2008. С. 19.

Вернуться

144

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 3. С. 61.

Вернуться

145

Вейдле В. Петербургская поэтика [1968] // Вейдле В. О поэтах и поэзии. Paris, 1973. С. 126.

Вернуться

146

Там же. Характерно место первой публикации этой статьи В. В. Вейдле – она являлась предисловием к четвертому тому Собрания сочинений Н. Гумилева под редакцией Г. П. Струве и Б. А. Филиппова (Вашингтон, 1968). «Академический» и историко-филологический контекст, несомненно, усиливали значимость и влиятельность высказанных Вейдле суждений.

Вернуться

147

См., например, свидетельства Л. Лосева об акциях «неофутуристической» группы Э. Кондратова, М. Красильникова и Ю. Михайлова в Ленинграде начала 1950-х годов: Лосев Л. Меандр: Мемуарная проза. М., 2010. С. 279 и след.

Вернуться

148

См.: Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культурном контексте // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 1: Статьи по семиотике и типологии культуры. Таллинн, 1992. С. 370.

Вернуться

149

Там же. С. 366.

Вернуться

150

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 37.

Вернуться

151

Там же.

Вернуться

152

В заключительном, третьем очерке из цикла «Freeze and Thaw: The Artist in Soviet Russia», публиковавшегося в «Нью-Йоркере», Блюм подробно описывает свои встречи и разговоры с Бродским (которого он называет своим «другом») в Ленинграде «зимой 1961 года» и в апреле 1963-го: The New Yorker. 1965. Sept. 11. P. 197–207.

Вернуться

153

Пелевин В. Гадание на рунах, или Рунический оракул Ральфа Блюма // Наука и религия. 1990. № 1. С. 51–54.

Вернуться

154

Азадовский К. Виреки. От германского кайзера до Иосифа Бродского // Звезда. 2016. № 5. С. 218.

Вернуться

155

См.: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 274.

Вернуться

156

Азадовский К. Виреки. От германского кайзера до Иосифа Бродского. С. 215. Мемуарное интервью Вирека о Бродском (2003) см.: Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 390–399.

Вернуться

157

См.: Labinger L. A Conversation with Joseph Brodsky (Leningrad, July 13, 1970) // Agni. 2000. № 51. Р. 17.

Вернуться

158

ГАРФ Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 73.

Вернуться

159

Косцинский К. В тени Большого дома: Воспоминания / Сост. и подгот. текста Е. Гессен. Tenafly, N. J., 1987. С. 28.

Вернуться

160

Из письма Г. С. Семенова Ф. А. Вигдоровой от 4 мая 1964 года: Из переписки Фриды Вигдоровой и Глеба Семенова. 1964–1965 / Публ. Н. Г. Охотина и Л. Г. Семеновой // «Быть тебе в каталожке…»: Сборник в честь 80-летия Габриэля Суперфина / Сост. О. Розенблюм и И. Кукуй. Франкфурт-н/М., 2023. С. 478.

Вернуться

161

По сообщению Н. Г. Охотина и Л. Г. Семеновой, собрание не протоколировалось, в зале «присутствовало 80 человек, среди которых было немало представителей либеральной фракции ЛО СП» (Там же. С. 487).

Вернуться

162

Приказ Председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР № 00220 от 5 ноября 1964 года. С. 10.

Вернуться

163

Там же. С. 2.

Вернуться

164

Отметим, что в декабре 1964 года начальник ленинградского КГБ полковник Шумилов получит повышение и станет генерал-майором (см.: Из переписки Фриды Вигдоровой и Глеба Семенова. С. 487). По-видимому, одновременно с ним аналогичное повышение в чине получил и куратор дела Бродского полковник П. П. Волков, тогда же назначенный директором спецшколы № 401 КГБ СССР.

Вернуться

165

А. Ионин и М. Медведев (настоящая фамилия Берман) были профессиональными журналистами; ими, видимо, и написан текст фельетона. Я. М. Лернер, завхоз института «Гипрошахт», командир оперотряда институтских дружинников и дружинник Дзержинского района Ленинграда (где жил Бродский), был, очевидно, сексотом КГБ и выполнял функцию коммуникатора с органами госбезопасности, транслируя их установки в освещении дела Бродского. «Лернером из КГБ» называет его 16 ноября 1964 года председатель Дзержинского районного суда Н. М. Румянцев в беседе с представителем прокурорского надзора из Москвы (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 142). «Ближайшим помощником [заместителя начальника 2-го отдела Ленинградского КГБ П. П.] Волкова по вопросам молодежи и ее идеологии» именует Лернера в письме Н. Р. Миронову 23 октября 1964 года Н. И. Грудинина (Там же. Л. 70).

Вернуться

166

Спецслужбистское происхождение такого рода «журналистских» текстов хорошо показывает история с подготовленным КГБ для «Ленинградской правды» в 1969 году фельетоном «И. Иванова» «„Интеллектуальные авантюры“… над бездной», посвященным инспирированному КГБ делу приятеля Бродского Е. М. Славинского. После осуждения Славинского текст по ряду соображений остался неопубликованным, но был сохранен, по убедительному предположению П. А. Дружинина, в деле оперативной разработки Славинского и/или К. М. Азадовского и – спустя более десяти лет! – оказался приобщен к новому сфабрикованному госбезопасностью уголовному делу – К. М. Азадовского (1980–1981; подробнее см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 3. Дело Константина Азадовского: Документальное исследование. М., 2016. С. 89–95). Примечательно, что в медийном сопровождении дела Славинского КГБ вновь был задействован Я. М. Лернер. Через четыре дня после ареста Славинского в газете «Вечерний Ленинград» появилась анонимная заметка о его задержании (Расплата неминуема // Вечерний Ленинград. 1969. 5 июня. С. 4). По информации «Хроники текущих событий» (1969, 30 июня, вып. 8), автором заметки был «некто Лернер, в свое время руководивший кампанией травли Иосифа Бродского» (Приложение к «Хронике текущих событий» № 8. Ответ читателю «Хроники» // Хроника текущих событий. Вып. 1–15. Амстердам, 1979. С. 203; текст предположительно написан Н. Е. Горбаневской).

Вернуться