Александр Доля
«СЫН СВОЕГО ОТЦА»

📜 ПРОЛОГ 📜

– Подними! – высокомерно произнёс старшеклассник, швырнув контурные карты на землю.

В лесопосадке между кварталами они случайно столкнулись на узкой тропинке…

Расцветающие деревья, укрытые нежной зеленью, скрывали лица ребят от солнечных лучей. Но лёгкий ветерок всколыхнул листву, и пятнистые тени закружились в безмолвном танце под щебет птиц, позволяя любопытным лучам пробиваться сквозь кроны и робко подсматривать за происходящим…

Парень, который был на голову ниже, в этот миг ощутил леденящий страх. Секунды растянулись в вечность. В эти мгновения нужно было не только принять решение, но и понять, кто ты есть в этой жизни…

Сказать «нет» – не так просто. Порой человек готовится к этому слову всю жизнь… и всё равно не находит в себе сил произнести его твёрдо.

Этот парень не был готов. Ему оставалось лишь принять свою слабость и, не сопротивляясь, начать поднимать разбросанные вещи…

И в этот миг в его сознании что-то щёлкнуло, словно погас свет – и наступили позор, самопрезрение, бесчестье…

Это было унижение, которое невозможно забыть. И он никогда не забудет, как страх оказался сильнее его.

Король школы наслаждался этим зрелищем, улыбаясь. Унижение другого приносило ему блаженство, окрыляло, придавало сил и наглости. Ему нравилось властвовать.

Он не знал, что ждёт его впереди…

Следующее лето промчится стремительно, словно ветер, но оно полностью до неузнаваемости преобразит того, кто каждое утро, просыпаясь, помнил о своём позоре и не мог его забыть.

Это был тот, кто с каждым новым днём стремился отомстить за оскорбление, человек, для которого любовь стала тем величественным вдохновением, которое побуждало стать сильнее!

С наступлением осени начнётся новый учебный год.

В этот новый период квартал переживал своё становление, словно естественная эволюция, которая вылилась в юношеский максимализм и неистовый террор.

С друзьями-ровесниками старшеклассник организует расправу над одноклассниками того самого парня. И, в присутствии всех, с неослабевающей решимостью произнесёт: «А Долю я вообще завафлю!»

В те времена криминальное жаргонное слово «вафлить» пустило зловещие корни, отравляя души юных ребят. Насилие и унижение ломали их, стирали личность в порошок, превращая в ничто. Отныне они становились изгоями, обречёнными на презрение, навсегда заклеймёнными позорным клеймом «опущенного».

На следующее утро, направляясь в школу, девятиклассник подберёт с земли небольшой камень. Сжав его в кулак до предела боли, он вложит в него все обиды, унижения, всю свою душевную боль и вновь обретённую силу.

Вчера, словно светлый маяк в тёмной ночи, друг сказал ему: «Сань, перед дракой возьми небольшой камень в руку. Он тебе поможет преодолеть страх! Мне когда-то помог…»

Саша, стремительно шагая по коридору своей школы, чувствовал, как в груди разгорается огонь решимости. Каждый шаг отзывался в сердце глухим звучанием, и в этот миг он понимал: именно сейчас, на грани испытания, решится его судьба. С каждым ударом сердца он приближался к моменту, когда страх, словно тень, рассеется под светом его мужества.

С самого раннего детства в свой адрес он слышал много разных оскорблений: «толстяк», «жирный», «дуля». Были такие моменты когда с ним вообще никто не хотел играть, мальчишки выгоняли его с футбольного поля при этом оскорбляя и пиная его в спину.

Эти унижения вереницей проносились в его сознании, подобно безумной карусели, заставляя сердце вырываться из груди в ритме неистовства и боли.

Сегодняшний день в силах остановить всё это. Сегодня можно поставить точку. И начать новую жизнь!

Предчувствуя «взрыв», на первом уроке он тихо сказал своему однокласснику Жене Логвинову: – Если я не появлюсь на следующем занятии, скажи учителю, что я заболел…

Выяснив расписание 10 класса, где учился лидер и гордость школы Павел Крамар, Саша подошёл к нужному кабинету и погрузился в ожидание долгожданного звонка. Никогда ещё эти несколько минут не тянулись так мучительно; каждая секунда казалась обременённой свинцом, намеренно замедляя ход тревожного ожидания…

В руке Саши маленький камень ощущался как раскалённый уголь, безжалостно обжигая ладонь, не позволяя ему свернуть с намеченного пути…

Наконец, раздался школьный звонок, подобно гремящему гонгу, сообщавшему, что назад дороги уже нет. Настал день, когда вновь нужно взглянуть страху в лицо и, не опуская глаз к земле, преодолеть его – победить!

10-й класс, неспешно и устало собирая свои учебники и тетради, выходил из кабинета. Каждый десятиклассник, покидая класс, замечал стоящего у двери того самого паренька, которого прилюдно пообещали опустить – орально изнасиловать.

Слухи мгновенно разнеслись по школе, и теперь весь класс словно оказался участником какого-то жестокого спектакля. Некоторые наблюдали за парнем с презрением, следуя критериям школьной иерархии. Другие же, испытывая неловкость, старались не встречаться с ним взглядом, чтобы не оказаться втянутыми в ситуацию.

Вот и наконец в дверях появился тот самый человек, которого парень так нетерпеливо ждал…

– Ну вот я, что ты там хотел сделать? – резкий голос нарушил напряжённую тишину.

Паша, окружённый одноклассниками, вышел из класса. Шокированный дерзостью со стороны какого-то слабака, он высокомерно впился взглядом в глаза соперника, словно беркут, заметивший зайца.

– Держи сумку… – неспешно сняв её с плеча, Паша протянул её другу, Павлу Шевченко, который ехидно ухмылялся, предвкушая, как его друг будет наказывать Сашу Долю за проявленную дерзость.

В тот же миг Паша Крамар ощутил сокрушительный удар в нос, за которым последовал град яростных ударов, обрушившихся на него как возмездие за всё.

Толпа школьников, словно осенние листья, разлетелась в стороны, образовав плотный круг, где каждый пытался получше рассмотреть, что вообще сейчас происходит… Все замерли в недоумении, не веря происходящему. В их числе был и Паша. Он такого совсем не ожидал…

Паша, оглушённый от сильных пропущенных ударов, не понимал, что происходит. Слёзы текли по его щекам, мир вокруг стал туманным. Он не видел соперника, не смог нанести ни одного удара в ответ. Это был крах – полный и безоговорочный.

Тот, кто хотел унизить другого, унизил себя. И так низко, так позорно, что это стало началом конца его авторитета…

Завуч школы, увидев драку, бросилась разнимать разъярённого Сашу, крича: Не трогай Пашу!

– Да кто кого трогает? – прорычал в ярости Саша. – Посмотрите, какого роста я и он!

Саша был не только младше, но и значительно ниже Паши. Паша – отличник начальной военной подготовки, воплощение силы и дисциплины, готовился поступать в офицерское училище. Его знала вся школа. Его любили и боялись, уважали и ненавидели. Никто не смел бросить ему вызов. Его безнаказанная дерзость делала его старше своих лет.

Когда несколько лет назад Саша, как в детском саду, стоял в хоре и пел песни, Паша уже разбирал и собирал автоматы, защищая честь школы на городских соревнованиях. Их уровни были несопоставимы – небо и земля, космос и подземелье…

Для парня, которого ещё совсем недавно дразнили и оскорбляли, который несколько месяцев назад не мог подтянуться на перекладине даже одного раза, этот день стал невероятным, почти необъятным триумфом!

Этот день разделил его жизнь на «до» и «после»…

Эта победа стала началом новой жизни, в которой он больше никогда не склонит спину перед страхом.

Глава 1. «Рассвет»

26 апреля 1996 года, город Луганск.

Вокруг царит сонная тишина. Под покровом тьмы она кажется особенной, и её можно испить до дна, не в силах насытиться.

Утренняя прохлада стелется над землёй. Природа, затаив дыхание, замирает, готовясь к чуду – невероятно волшебному событию, переполненному таинственностью, загадочностью и великолепием!

Ночь отступает, сменяясь предрассветными сумерками. Из сереющей темноты постепенно проступают неясные очертания окружающего мира – силуэты домов и деревьев, фонарей и столбов…

Светлое пятно на горизонте становится всё больше. Окружающие предметы, проглоченные мраком, как можно скорее пытаются избавиться от его власти, становясь с каждым мгновением всё чётче и виднее.

В окнах зажигается свет, в то время как звёзд на небе становится всё меньше. Один свет рождается, другой же безмолвно погасает…

Небо на востоке светлеет, освещая проплывающие облака, которые готовятся отдать дань уважения рассвету – началу нового дня!

Ещё не успела темнота полностью раствориться, как начинают работать люди с мётлами – убирают мусор, чистят улицы, чтобы те встретили людей аккуратными и чистыми.

Одинокие фонари, освещающие путь случайным прохожим, заканчивают свой молчаливый бой с темнотой.

В городских парках и скверах прохладный ветерок нежно приобнял и взбодрил спящие деревья. По безлюдным улицам, нарушая тишину, проезжают первые автомобили.

В воздухе чувствуется неповторимый и такой долгожданный вкус весны!

Беспросветная темнота, ещё минутами ранее всецело всем владевшая, теперь стремительно тает от волшебной магии света.

Небосвод медленно, будто стесняясь, вспыхивает нежно-алым румянцем – цветом первой любви и робкого вдохновения. Там, где уста небес и земли сливаются в трепетном поцелуе, рождается вдохновенный шедевр природы – восхитительная улыбка зари!

Приветливые лучики солнца наперегонки друг с другом стыдливо румянят блеклое небо, заливая всё вокруг мягким, трепетным сиянием.

Наконец, около самого горизонта вспыхивает ослепительная каёмка солнечного круга. Она ещё совсем маленькая, но уже поразительно яркая. В этот момент, когда она зажигается на востоке, просыпаются первые птицы. Слышится шорох в кустах и ветвях пышно цветущих деревьев – первое несмелое чириканье. В воздухе терпко пахнет мокрой травой. Капельки росы, похожие на ожерелье, замирают на траве.

Солнце всё больше выглядывает из-за горизонта; вот уже половина его диска видна над землёй. Тёмное одеяло сдёрнуто с неба, оно постепенно проясняется, становясь голубым.

В траве шепотливо заволновались мурашки, словно от прикосновения невидимого ветерка. С дерева, встрепенувшись, сорвалась птица и, вспорхнув, качнула сонную, взъерошенную ветку. Далеко, глухо, как раскаты отдалённого грома, пролаяла собака. И тут же пронзительно взвизгнула старая дверь, пропуская в мир наступающего утра первые, ещё робкие голоса людей.

Солнечный диск разгорается всё ярче, поднимается всё выше, дотягиваясь во все стороны своими тёплыми руками, ощупывая ладонями, подобно слепцу, каждый уголочек и метр земли.

Первые лучи ослепительного солнца, словно золотые стрелы, освещая всё на своём пути, добрались и до города, расположенного на реке Лугань, который начинает пробуждаться от сладкого сна…

Вместе с родным городом пробуждаются и его жители, его дети, сонно бормочущие что-то невнятное в сторону назойливого будильника. А тот, словно фонтан энергии и бодрости, ещё звонче трезвонит исполняя свой долг и подгоняя сонных хозяев к новым свершениям!

Одни, пробуждаясь, рассекают утреннюю прохладу бегом, или же выводят своих лохматых компаньонов на первую прогулку. Другие, закалённые духом, купаются во дворе в холодной воде. Где-то, под гул станков, усталые руки заканчивают ночную вахту. А в это время, другие, укрывшись под покровом сновидений, всё ещё странствуют по причудливым лабиринтам грёз.

Через совсем короткое время из окон домов и квартир начнут доноситься звуки телевизора и бодрой музыки, грохот кастрюль и тарелок, утренние разговоры и смех, почувствуется аромат горячего кофе и чая.

Люди будут собираться на учёбу и работу. Кто-то в спешке будет завтракать, кто-то – собирать бутерброды на обед.

Коты по привычке будут просить еду. А братья наши меньшие, четвероногие друзья, соблюдая свою устоявшуюся традицию, будут провожать хозяев, радостно виляя хвостами и желая удачного дня!

По холодным рельсам скоро пройдёт первый трамвай, везя на работу сонных людей. Начнут открываться первые магазинчики, киоски и кофейни.

По улицам поплывёт дразнящий аромат свежей выпечки, сотканный из ванили и корицы. Хрустящее печенье осыплется золотистой пылью, словно звёздная россыпь, нежные булочки поманят облачной нежностью, обещая таять во рту, а изящные тортики соблазнят кремовыми вензелями и шоколадными завитками, словно кружева ручной работы. Каждая сладость зашепчет, предлагая прикоснуться к ней хотя бы кончиком языка, чтобы утонуть в блаженстве вкуса, забыв обо всём на свете.

Послышатся первые цоканья каблуков, эхо которых нарушит молчание тротуаров. Вскоре эти безлюдные тротуары будут пестрить изобилием цвета, всё больше заполняясь людьми, спешащими по своим делам.

Заиграют золотым переливом величественные купола храмов и церквей, куда, как и прежде, начнут стекаться люди с тяжёлой судьбой, прося милостыню у прихожан, чьи сердца, как золото, готовы искренне отзываться.

Утренний покой окончательно рассыплется в осколки под натиском железного хора: пыхтение и фырканье моторов, утробный рык автобусов, ворчливое гудение троллейбусов, лязг и скрежет трамваев. И вот уже, словно пробудившись, загремят мусоровозы – ненасытные стальные исполины, алчно пожирающие людские отбросы, свидетельства нашей мимолётной жизни…

Вот-вот покажется полный солнечный диск, и станет до слёз больно на него смотреть. А ещё через несколько мгновений небесное светило будто оторвётся от земли и поплывёт в голубом небе цвета морской волны, наполнив всё живое силой и энергией.

Наступит новый день!

С утра в городе, как обычно, будет большая суматоха: люди будут бежать на работу, толкаясь в тесных автобусах и трамваях. В спешке, не замечая никого вокруг, они будут проноситься мимо, упуская, к большому сожалению, редкую возможность полюбоваться рождением нового дня и ускользающей красотой пробуждающейся природы…

Каждый, кто покидает свой порог, тут же вливается в бурлящий городской поток, подобный стремительной и полноводной реке. И мы плывём в нём, то подгоняемые ветром удачи, то затянутые в водоворот мелких неурядиц. Порой чей-то взгляд, брошенный невзначай, омрачает наше утро, а порой и мы сами, словно неосторожным плеском, задеваем чувства других. Но бывает и чудо: случайная улыбка, вежливое слово, как солнечный луч, пробиваются сквозь серую толпу и зажигают ответный огонёк в глазах встречного, одаривая взамен вдохновением и неведомой силой.

Повсюду будут слышны клаксоны автомобилей. На дорогах появятся пробки. На остановках будет не протолкнуться. Город наполнится людскими разговорами. В школьных коридорах эхом разнесётся заливистый трезвон первого звонка, возвещая о начале учебных мук. А большие трубы заводов, словно проснувшиеся драконы, начнут кашлять и чихать клубами чёрного дыма, тем самым сигнализируя о начале рабочего дня.

Этот день, как и всякий другой, соткан из неповторимых мгновений, но вряд ли выделится из череды похожих. И несмотря на свою неповторимость, он не сильно будет отличаться от предыдущего. Кажется, всё пойдёт своим чередом, привычным руслом. И вроде бы всё будет как обычно. Но не для всех: для кого-то этот день станет самым ярким днём в жизни!

Но заря лишь только начинает алеть, и новый день робко ступает на порог. Город лениво приоткрывает сонные веки, отряхиваясь от ночных грёз. Безлюдные улицы и тротуары томятся в предрассветной тишине. Маленькие магазинчики и уютные кофейни безмятежно дремлют, укрытые пеленой покоя.

Всё замерло, встречая рассвет…

Это торжественное, удивительное и прекрасное природное явление – символ того, как тьма оказывается поверженной и торжествует свет!

Это время очень скоротечно, что, наверное, и делает его ещё более захватывающим и красивым…

Рассвет – это уход вчерашнего дня с его проблемами и трудностями и начало новой жизни, которая, хочется верить, будет состоять только из радостных и счастливых моментов!

Глава 2. «Таинственный незнакомец»

Задумчиво-серьёзный взгляд устремлён в бескрайнюю даль…

На балконе десятого этажа вырисовывается мужской силуэт. Отсюда открывается величественная панорама: на широких, вольных просторах, словно детские кубики, рассыпаны домики частного сектора. Прижавшись друг к другу, они видят красочные сны, а вместе с ними яркие картины жизни наблюдают и их заботливые хозяева.

С высоты они кажутся такими крошечными, что, кажется, можно уместить их на ладони. Порой возникает иллюзия, будто весь мир покорно лежит в твоих руках. Но это лишь обман. Всё, что кажется незначительным с высоты, в мгновение ока превращается в великанов, стоит лишь спуститься вниз.

Напротив, через дорогу, возвышаются суровые «Гулливеры» – многоэтажные дома, тянущиеся к небесам. Они тоже ещё крепко спят, укрытые утренней дымкой.

Несмотря на их вечное молчание, стены этих домов всё чувствуют. Они ежедневно становятся невольными свидетелями нашей повседневной жизни, где мы то ссоримся и ругаемся, то радуемся и смеёмся. Стены домов хранят наши самые сокровенные тайны, желания и мечты. Они наблюдают, как мы по жизни взлетаем и падаем, а после этих болезненных поражений находим мужество и силы, чтобы вновь попробовать взлететь…

Вдали, словно застывшие волны, раскинулись холмы. За ними, в бескрайней дали, возвышается шахта, увенчанная исполинской звездой, которая загорается, когда план выполнен. Чуть в стороне проступают очертания центральных улиц города, их силуэт, будто нарисованный тонкой кистью.

Каждая, даже самая малая деталь, сливаясь воедино, внесла свою капельку в этот вдохновляющий шедевр утреннего пейзажа. Он был совершенен, неподражаем!

Мужчина видел этот вид не впервые, но сегодня он казался ему особенно прекрасным. Он готов был смотреть на него вечно, погружённый в глубокую задумчивость, словно заворожённый.

Его глаза светились безмерным счастьем и вдохновением. Такие глаза – большая редкость; они сияли ярче звёзд на ночном небе.

Несмотря на невысокий рост, ровная спина этого широкоплечего мужчины придавала ему величие. В этой осанке читалось упорное нежелание покоряться, несгибаемое стремление к свободе, выкованное в горниле ежедневной борьбы. Тяжесть обстоятельств не сломила его, и прямая спина стала не просто физическим атрибутом, а знаменем его непокорности, главным законом жизни, который он отстаивал ежедневно.

Слегка опёршись локтями на перила балкона, мужчина не отрывал взгляда от горизонта, откуда к нему, подобно выпущенной стреле, устремился ослепительно-острый луч восходящего солнца. Свет слегка коснулся его мужественного лица, заставив прищурить глаза.

«Ах!» – сейчас раздался бы женский возглас, не в силах сдержать своё восхищение красотой этого молодого человека.

Крепкое спортивное телосложение. Во взгляде, сосредоточенном и пронзительном, читалась внутренняя сила. Приятное лицо с благородными чертами. Тёмные брови подчёркивали выразительность карих глаз, в самой глубине которых мерцал неугасимый огонь жизни. Достаточно было лишь заглянуть в эти глаза, чтобы понять – перед тобой человек, способный на многое.

Глаза – зеркало души, способное поведать о многом. Но мужской взгляд – это нечто особенное. В глазах мужчины – вся его жизнь. Взглянув в них, можно увидеть всё, что он пережил…

И, посмотрев в глаза этого мужчины, не трудно это увидеть. Этот взгляд говорил всё без слов…

Несмотря на молодой возраст, он уже многое увидел, услышал, ощутил и преодолел. Эти испытания оставили яркий след не только в его душе, но и на теле – в виде шрамов, ставших напоминанием о мужестве и чести. Эти отметины – словно награды, свидетельствующие о его бесстрашии.

Да, именно испытания сделали этого молодого человека красивым – как внешне, так и внутренне, закалив стальной стержень его характера.

Настоящий мужчина – это вызов, борьба, преодоление! Только так мальчишки обретают лик героев, а львята становятся царями зверей.

За каждый бой за честь и справедливость жизнь вручала ему свои награды – шрамы, украшение сильного мужчины. У этого молодого человека их было достаточно, чтобы быть невероятно красивым!

Виднелся протяжный шрам у правого виска, едва заметные следы на веке и бровях, отметины на голове – подарки жизни и судьбы.

Нет, эти шрамы были почти невидимы для чужих глаз. Но их владелец помнил о них всегда. Они напоминали ему о событиях, за которые он удостоился великой похвалы и оглушительных аплодисментов.

Он мог бы избежать их, сохранив здоровье – самое ценное в нашем мире. Но тогда не смог бы держать спину так ровно. А это для него было страшнее всего.

Он дрался, проливал кровь, рисковал жизнью, спасая друзей. За это его любили и безмерно уважали. Все знали: он никогда не бросит друга, не убежит с поля боя, даже если окружит толпа врагов и суждено будет проститься с жизнью. Он был человеком слова и дела, защищающим справедливость и честь до конца.

Его авторитет был непререкаем. Он не боялся шрамов, смело шагая навстречу страху. Это было вечное противостояние – невидимая борьба со страхом.

Мы боимся шрамов, но, избежав их, порой жалеем. Отсутствие шрама на теле может оставить рану в душе – глубже и больнее.

Он знал это. Его шрамы, его бои стали основой непоколебимого фундамента.

Порой пропущенный удар делает непобедимым, а постоянное спокойствие расслабляет, ведя к пропасти, где человек может разбиться.

Да, в его жизни было многое. Он приобретал, терял и отпускал… Любил и был любим. Смеялся, но порой грустил. Испытывал разочарование в тех, кому доверял больше всего…

Он падал под ударами судьбы, но, превозмогая боль, вновь поднимался – назло врагам и на радость верным друзьям, шагавшим с ним плечом к плечу по одной дороге, в одном направлении.

Ах, как важно в этом мире встретить тех, с кем разделишь долгий и счастливый путь… Даже если впереди ждёт несчастье, но рядом верный друг, то и погибать не страшно.

Именно таким другом был он – сильным и преданным, рядом с которым ничего не было страшно.

Но этот молодой человек ещё не ведал, какие бури зреют впереди. Всё минувшее было лишь началом долгого и тернистого пути.

История только начиналась…

Он продолжал смотреть с орлиной целеустремлённостью на волшебное таинство природы – восход солнца. Эта дух захватывающая, почти магическая картина напоминала ему, что в этот самый миг рождается его собственное, яркое и бесконечно любимое солнце – его сын!

Ну, то есть – я! (улыбаюсь*)

Глава 3. «Я»

Да, я начинаю рассказывать эту историю с этого дня, ибо он стал для меня самым важным в жизни, ведь именно он подарил мне её!

На моём лице расцветает лёгкая, как утренняя роса, улыбка. Как не улыбнуться, когда на свет появляется новая жизнь? Особенно если это жизнь твоя собственная. (улыбаюсь*)

Сегодня, 26 апреля 1996 года, в тёплый весенний день мои крошечные глазки впервые увидели этот бескрайний, прекрасный, но одновременно суровый мир, где пересекаются, подобно паутине, миллионы непохожих друг на друга дорог, одну из которых предстояло выбрать и мне…

Мой путь начался в этот день. Хотя, если быть точным, он начался гораздо раньше…

Ведь всё начинается с момента зарождения.

Девять месяцев идёт наше таинственное формирование, скрытое от глаз внешнего мира. Под сердцем матери мы защищены и согреты, как никогда. Но наступает час, когда нужно покинуть этот уютный уголок и познакомиться с миром, который с нетерпением уже ждёт нас.

Так вот, истинное начало моей дороги лежит девятью месяцами ранее. Тогда, в тишине ночи, сердца двух влюблённых слились воедино. Город, улыбаясь, заглядывал в окна, наблюдая, как в огненном порыве страсти и любви зарождался тот, кто сейчас рассказывает эту историю! (улыбаюсь*)

Эта история моей жизни, которая, словно стальной канат, переплелась с судьбой человека, которому я посвящаю этот рассказ-памятник!

И, как вы уже догадались, этот молодой человек, наблюдающий за восходом солнца, – мой самый любимый и бесценный человек на свете, мой уважаемый отец.

Он здесь ещё так молод… Ему всего 23 года, он в самом расцвете сил. Моя мама младше его на год. Для неё это время было таким же ярким рассветом красоты, она была подобна дивному цветку, перед которым невозможно устоять. (улыбаюсь*)

Неудивительно, что, увидев её впервые, мой отец не мог отвести взгляд от её чарующих глаз. Любовь между моими родителями вспыхнула, как звезда на небе, – огромная и яркая. В этой любви я и зародился…

Так судьба в моём лице дарит моим родителям возможность в молодые годы пройти нелёгкий родительский путь, испытав себя в важнейшем испытании жизни – рождении и воспитании ребёнка!

Это не просто. К этому испытанию человек идёт всю жизнь, но порой не справляется. Быть родителем трудно, а идеальным – наверное, невозможно…

Потому тяжело судить родителей, вспоминая их ошибки. Так же трудно судить детей, ведь быть идеальным ребёнком тоже нелегко… Можно с уверенностью сказать, даже нереально.

Я видел, как мои родители стремились достойно пройти это испытание, и чувствовал, как им порой было нелегко…

Я безмерно благодарен своим родителям и счастлив, что именно вы стали теми людьми, кто подарил мне жизнь и воспитали меня!

Так сложилась судьба, что моя дорога жизни объединилась с дорогой моего отца. Она сплела нас так крепко, что мы стали единым целым, подобно каменному монолиту.

Именно про этот невероятно крепкий монолит мужской дружбы отца и сына и будет моя душераздирающая и в то же время такая трогательная история. Я расскажу её так искренне и откровенно, как только может моя душа.

Не рассказать её я не смею; она слишком драгоценна, чтобы оставить в мраке безызвестности. Свет обязан её услышать!

Эта история, в первую очередь, необходима мне. Она как свежий воздух, который способен вдохнуть свежее дыхание в мою жизнь. Ведь с каждым днём, взрослея, мы шагаем в будущее и, к сожалению, этими шагами стираем своё прошлое, постепенно забывая его…

И эта история мне нужна, чтобы его не забыть. Чтобы вспомнить, взглянуть на себя с высоты взрослого взгляда, проанализировать свои поступки и слова.

Ведь моё детство и юность остались далеко позади, и воспоминания постепенно улетучиваются из моей памяти.

Как осенняя листва покрывает землю, так и мы теряем наше беззаботное и радостное детство, медленно накладывая на него новые слои дней взрослой жизни – этих вечных забот и тревог.

Конечно, полностью забыть невозможно: мы навсегда сохраним в памяти яркие фрагменты, значимые события, наши чувства, радости и страхи. Они останутся с нами до самого конца.

Но, как осенью меняет цвет природа, как листья падают, теряя свою свежесть, так и дни нашего беззаботного детства исчезают из памяти, уносимые течением времени.

И я это чувствую…

Я ощущаю, как теряются эти дни. Подобно крохотным листочкам, они разлетаются кто куда, отрываясь от меня, оставляя меня навсегда.

К сожалению, этого никак не избежать, ведь нужно идти вперёд, гордо подняв взгляд к настоящему и будущему.

Но если забыть прошлое, забыть, как всё начиналось, откуда пришёл, кем был, как терпел и боролся за будущее, как проходил испытания, как падал, как по щекам текли слёзы, можно потерять свою дорогу в этой жизни, по которой обещал идти до конца…

И для меня это очень важно!

Очень важно помнить своё детство… (улыбнулся*)

Именно эти ранние дни, месяцы и годы формировали мой характер, готовя к бурному плаванию во взрослой жизни – жизни, которая, как правило, несправедлива и редко встречает нас с распростёртыми объятиями.

Каждое испытание из маленькой лодочки создавало крепкий корабль – день за днём, год за годом. Мой отец стал тем великим и терпеливым мастером, который ежедневно обрабатывал, красил и шлифовал, превращая хрупкую лодочку в мощное судно, способное противостоять самым суровым штормам.

Он отдавался своему ремеслу до последней капли, каждый день думая и мечтая лишь о создании своего шедевра, который был настолько незначительным, что его на ранних этапах никто и не замечал. Лишь мой отец видел во мне потенциал, мою скрытую силу, моё яркое будущее!

Он верил и никогда не опускал своих рук.

Проходили целые годы, как спелые плоды на ветвях времени, и все эти дни мой отец посвящал только мне – моему развитию и воспитанию.

В то время как другие отцы могли проводить время в пивных, мой отец с энтузиазмом играл со мной в футбол. Пока сверстники тонули в сладких грёзах, мы с ним подтягивались и отжимались, делая по утрам зарядку, укрепляя не только тело, но и дух.

Разрезая вечерний воздух в ярких спортивных костюмах, мы неслись навстречу ветру, преодолевая километры по городским улицам. Усталые прохожие, поглощённые заботами, спешили с работы домой, а мы, оседлав стальных коней, приветствовали их, вливаясь в энергичный ритм города, переполненные жизненной силой и безграничной радостью.

Каждый миг, проведённый с ним, был настоящим даром, который воспламенял в сердце неугасимый огонь стремления. И в этом неустанном стремлении, в этом бесконечном порыве к жизни, я ощущал невероятную поддержку и любовь, которые формировали меня, как глину в руках мастера.

И вот из маленькой лодочки я постепенно превращался в мощный корабль, который громил все вражеские фрегаты, мечтающие потопить меня…

Все эти детские дни стали моей основой, моим прочным стержнем в жизни, которая, подобно бушующему океану, ломает всех и всё. Зная это, я держался изо всех сил, иногда едва выдерживая напор, захлёбываясь в ледяной воде и ощущая её солёный вкус. Я не переставал терпеть и всё сильнее цеплялся за священный столб посреди бескрайнего океана, волны которого били и накрывали меня, пытаясь утащить на дно.

Этот священный столб – учение моего отца, моего уважаемого наставника. Именно он научил меня всему, что я умею. Всё, что я знаю, – это его заслуга.

Мой отец не завещал мне богатств, не оставил крупных капиталов и миллионов. Он даровал мне нечто гораздо более ценное, самое бесценное, что мог дать, – свою жизнь!

Этот дар бесконечно ценнее любых материальных благ. Ведь если ты истинно достоин благосостояния, то, несомненно, добьёшься его, следуя своим путём. А если нет – то никакое наследство не поможет обрести успех.

Мне представился невероятный шанс быть сыном отца, для которого ничто не было важнее моего счастья. И даже своя жизнь ему не была так ценна, как моя…

Мой отец делал всё, чтобы я был в этой жизни счастлив, чтобы никто не рискнул оскорбить меня безнаказанно, подшутить или ударить. Он желал, чтобы я смело встречал взгляд людей, чтобы спина моя никогда не сгибалась под тяжестью обстоятельств. Он стремился к тому, чтобы в любой ситуации я был достоин и честен, чтобы я, сын своего отца, был его великой гордостью!

Если бы у каждого сына был такой отец, наш мир был бы намного светлей!

Все мои детские дни имеют для меня величайшее значение. Я стремлюсь вспомнить каждое мгновение, чтобы запечатлеть их не только в своей памяти, но и передать всем, кто захочет услышать эту историю…

Особенно мне хочется, чтобы моя маленькая, но стремительно взрослеющая доченька, а также наши будущие внуки и правнуки были знакомы с этой хроникой. Они должны знать свою фамильную легенду – тот исток, из которого всё начиналось.

Эта история – нить, соединяющая прошлое и будущее, и, передавая её, я надеюсь, что наши корни останутся живыми в их сердцах. Пусть каждая страница будет освещена эмоциями и воспоминаниями, чтобы они ощутили ту ностальгию, с которой я говорю о своих детских днях…

Я уверен, что, сохранив особенно важные моменты, мы укрепим связь между поколениями и позволим им понять, что они – часть большой и значимой истории, наполненной любовью и надеждой.

В этом удивительном мире, как бы странно это ни звучало, множество людей, с которыми мой отец и я знакомы на протяжении многих лет, на самом деле не догадываются о том, кто мы есть на самом деле, о глубине нашего внутреннего мира.

Я с уважением всегда здороваюсь с соседями, но знают ли они, кто я такой? Знают ли родственники всё то, что мы с отцом пережили? А мои друзья и знакомые, знают ли они меня настоящего?

Нет, конечно, нет.

Если взглянуть на вещи глобально, становится очевидным, что мы, люди, почти ничего не знаем о том, что происходит в душах друг друга. Каждый из нас исполняет свою уникальную роль, прячась за маской, за оболочкой, которая сдерживает наше истинное «я».

На улицах, среди суеты и шумов, мы нередко выбираем свою любимую роль, легко и непринуждённо становясь частью этой социальной игры. Однако, переступив порог собственного дома, мы снимаем маски, словно сбрасываем тяжесть верхней одежды, и обнаруживаем себя в уединении – уязвимыми, неподдельными. Здесь, в кругу близких, остаётся лишь истинная суть, которая порой так далека от театрального представления, разыгрываемого нами на публике. Мы остаёмся лёгкими, как звук вечерней тишины, но одновременно весомыми, как мысли, мучащие нас, когда маска снята.

Мы удивляемся, осознавая, что один человек предстаёт как загадка, другой кажется совершенно простым и понятным, а третий вовсе не схож ни на кого.

Всё это зависит от тех событий, которые тот или иной человек пережил: что он видел, что слышал, кем был воспитан, как рос, как жил…

Но мы не можем видеть всю жизнь человека. Общаясь с любым собеседником, мы видим на данный момент лишь итог всего, что он пережил. И никто не может гарантировать, что человек, которого мы видели год назад, сегодня останется таким же.

Все мы меняемся. Каждый день мы на один грамм теряем себя прежнего, переоблачаясь в нечто новое. И хорошо, когда мы становимся лучше, а не катимся в пропасть…

И, конечно, становясь старше, изменился и я. Теперь, смотря на те или иные вещи, я воспринимаю их совершенно по-другому. Преобразился я во всём – от таких простых вещей, как причёска, до глубинных изменений в характере и мышлении. Сегодня я вижу мир иначе, нежели в детские и юношеские годы.

Не скажу, что это плохо – наоборот, я стал выше.

Но всё же детство тем и прекрасно, что ты видишь всё не так, как взрослые, и в этом есть что-то особенное…

Детство обладает своей удивительной прелестью, ведь в нём всё предстаёт в ином свете, не доступном взрослым. В этом скрыта особая магия: чистота восприятия и искренность эмоций, которых порой не хватает в зрелом возрасте. И, размышляя о переменах, я понимаю, что в каждой трансформации есть своя красота, хотя порой мне недостаёт той непосредственности, с которой я когда-то смотрел на этот мир.

Но, несмотря на свои юные годы, я уже стремился воспринимать этот мир взглядом взрослого, а не ребёнка.

Рассказывая эту историю, мы увидим, каким я был и как постепенно менялся. И, дослушав меня до последнего слова, ни у кого не останется вопросов, кто такой Александр Доля…

Рассказывая эту волнующую историю, мы получим редчайшую возможность путешествовать во времени. Мы вернёмся в прошлое и станем непосредственными свидетелями моего детства и юности, что позволит мне заново ощутить и прожить всей душой эти светлые дни счастливого детства!

Впереди нас ждёт множество моментов, глубоко затрагивающих сердце. Эта история стала настолько сильной, что, пожалуй, лишь сама судьба могла бы выдумать и создать такой удивительный сценарий нашей жизни.

Она привнесла в неё непредсказуемость и запутанность, сочетая их с ясностью и определённостью. Наполнив наше повествование яркими красками улыбок и смеха, она не обошлась и без серых тонов боли, печали и разочарования…

Сказка, которая постепенно превратилась в кромешный Ад! В Ад, где, казалось, мы обречены влачить своё существование до скончания дней…

И порой трудно поверить, что это не просто выдуманный писателем роман – это наша настоящая жизнь!

Мы существовали в плену повседневности, не осознавая, что каждое наше действие – это мазок на холсте этой удивительной книги, написанной самим временем.

Каждый миг пропитан смыслом, каждая встреча переплетена с судьбой, и мы, невидимые авторы, продолжаем вписывать в её страницы всё новые главы.

Как волшебные строки на страницах судьбы, наши жизни полны случайностей и неизведанных путей. И вот, осознав это, мы начинаем ощущать, что каждое событие не было случайным, а являлась частью великого замысла.

Словно герои романа, мы принимаем свои роли, погружаясь в бесконечную историю, созданную нашими мечтами и стремлениями. В этом танце жизни, переплетённом с тайнами и открытиями, мы, забыв об обыденности, вновь находим чудо в каждом прожитом дне.

Мы жили и не догадывались, что каждый день своими действиями писали эту книгу…

Ну что ж, а начнём мы её с моего детства…

Детство – это важнейший этап нашего жизненного пути,

хранящий в себе отголоски самых незабываемых мгновений. Именно оно, как никто и ничто другое, лучше расскажет про любого из нас…

Итак, мы начнём с самого начала, с того великого момента, который мы называем рождением.

Приглашаю вас вернуться в тот знаменательный день – день моего появления на свет! (улыбаюсь*)

Глава 4. «День моего рождения»

День моего рождения был наполнен необъятным счастьем и безмерной радостью, но в то же время этот день стал настоящим испытанием для моей мамы. Сегодня ей предстоит пройти через муки, страшные и неизмеримые, во имя моей долгожданной жизни, за которую она была готова бороться из последних сил.

Каждый год, отмечая свой день рождения, я в первую очередь спешу поздравить человека, подарившего мне этот чудесный день, – мою маму. Она одарила меня тёплыми лучами солнца, прохладным ветерком и безоблачным небом – всем, что мы называем жизнью.

Моя радость – это её радость, моё счастье – это её счастье. Каждая свечка на торте – это символ её любви и самопожертвования. В этот особенный день я с благодарностью и любовью вспоминаю о том, что именно она сделала для меня, создавая мир, наполненный светом и надеждой.

Да, этот день был тяжёлым… Невыносимо тяжёлым. Всю ту боль, которую пережила моя мама, все те горькие слёзы, трудно описать, а быть может, и невозможно объять словами.

Страшные часы, что она пережила, остались в её памяти, единственной хранительнице этого ужаса.

Я могу лишь догадываться, как ей было трудно, как её терзали боль и страх. Однако я знаю одно: все её мысли тогда были посвящены только мне…

Моя мама не понимала, почему сразу после родов, словно в зловещем молчании, врачи отдалили меня от неё. Никто ничего не говорил, и моя мама думала, что со мной случилось что-то страшное…

Лишь спустя несколько томительных дней, проведённых в слезах, словно из небытия, они принесли меня к ней, и тогда моя мама впервые увидела моё лицо, впервые ощутила тепло моей маленькой жизни в своих руках…

С каждым днём рождения, погружаясь в воспоминания о том дне, я всё глубже осознаю, насколько ценен и важен этот миг. В детстве я не понимал всей значимости этих событий, но теперь, повзрослев, осознаю это как никогда ранее.

И чем больше приходит это осознание, тем больше я испытываю благодарность к своей маме. Ведь несмотря ни на что, этот день стал самым счастливым в её жизни, как и в жизни моего отца!

Моё рождение было нелёгким, и, возможно, это стало предзнаменованием моего будущего. (слегка улыбнулся*)

Да, впереди меня ждёт изнурительный путь.

Порой я теряюсь в размышлениях: выбрал ли я эту дорогу осознанно или же с первой минуты своего существования был запрограммирован следовать ей?

Но, несмотря на все трудности, я искренне благодарен судьбе за ту увлекательную роль, которую она мне подарила сыграть.

Ведь когда всё вокруг кажется безмятежным, это не то. Когда постоянные невзгоды одолевают, это ещё хуже. Но вот когда ты споткнулся, упал на самое дно и, собрав оставшиеся силы, смог взлететь – это вдохновляет и восхищает!

Мы все падаем, и как бы тяжело ни было, в нас живёт неугасаемая сила преодоления барьеров, созданных жизнью, закаляя нас и делая сильнее!

Сегодня меня ждёт моё первое серьёзное испытание, пожалуй, самое значимое в моей жизни, и я с немалым усилием преодолею его вместе со своей мамой.

Итак, мы начнём всё по порядку. Всё началось глубокой ночью…

– Саша, Саша, мне кажется, я рожаю!.. – эти слова, подобно пробуждающему звону колокольчиков, мгновенно вырвали моего отца из объятий сна. Едва приоткрыв сонные веки, он вскочил с постели и включил свет, залив комнату ярким сиянием.

В квартире мгновенно началась суматоха. События развивались стремительно, хотя каждое мгновение словно тянулось в бесконечность.

Для моих родителей всё это было впервые. Они были охвачены волнением. Неизвестность порождала страх, а бремя ответственности заставляло их выглядеть и чувствовать себя намного старше своих лет.

Молодой человек как мог пытался успокоить свою любимую, хоть его сердце выскакивало из груди, наверное, раза в три сильнее. Но, как настоящий мужчина, он стремился оставаться спокойным и уверенным. Сжимая руку любимой, он поднимал ей боевой дух словами поддержки, в то время как его родители (мои бабушка и дедушка) уже звонили в скорую помощь.

Когда скорая помощь наконец прибыла, моему отцу сказали: «Ночью роддом закрыт. В помещение не впустят. Придётся ждать до утра на улице. Лучше отдохни сейчас, настройся на предстоящий день – поверь, он будет насыщенным. А утром приезжай в роддом, твоя жена, скорее всего, уже родит. Не волнуйся, парень, всё будет хорошо; готовься стать отцом!».

Мою маму забирала бригада скорой помощи. Эта прощальная сцена между двумя влюблёнными была одновременно трогательной и пугающе волнующей, смешанной с резкой болью нарастающих схваток – это было моё громкое заявление о том, что мой час настал.

Прощаясь, мои родители смотрели друг другу в глаза. В этих глазах горел пылающий огонь любви, чистой и искренней, как родниковая вода. О такой любви пишут писатели книги, а поэты создают романтичные поэмы!

Мои родители и предположить не могли, насколько тяжёлым окажется процесс родов. Моя мама не догадывалась, какие испытания ждут её сегодня…

Мой отец, конечно же, тоже не знал, в каких страшных муках я рождаюсь. Но, несмотря на это, тревожное чувство не оставляло его ни на мгновение. В то же время его охватывало невероятное, никогда прежде неведомое счастье, подобное мощной волне, накатывающей на него.

О, это чувство невозможно передать словами!

В такие мгновения земля уходит из-под ног, а мир меняется до неузнаваемости – когда ты становишься отцом!

Но это прекрасное чувство затмевалось страхом и глубоким волнением. И это волнение имело под собой вполне обоснованные причины.

Задолго до родов врачи в женской консультации поставили неутешительный диагноз, который погрузил моих родителей в бездну ужаса: «Плод не двигается, не прослушивается…».

Эти слова стали страшнейшим приговором для влюблённых сердец.

Мой отец запомнил этот момент и поэтому был охвачен тревогой.

Сделав глубокий вдох, он вновь взглянул на горизонт, где восходило солнце, и, развернувшись, покинул балкон, отправившись на кухню. Дверь с сонным скрипом нарушила тишину и плотно закрылась. Из спальни в кухню вошла Наталья Васильевна – она также не могла найти покой.

– Саш, ты бы хоть немножко поспал…

– Сейчас мне совсем не до сна…

– А ты куда?

– Ма, я пойду к тёще, нужно сообщить ей, что Люду забрали в роддом…

Двери закрылись, и молодой человек покинул порог квартиры, направляясь в сторону квартала Заречного, где жила Анна Лаврентьевна.

Путь, предстоявший ему, был недолгим, а утро лишь начинало распускать свои нежные лучи, поэтому шаги его были размеренными, неспешными. Оставляя позади родной квартал Героев Сталинграда, он стоял на пороге нового вида, открывавшегося с высоты горы. Впереди раскинулись кварталы, такие далёкие и нежные, словно бумажные кораблики, нашедшие свою тихую пристань.

Он двигался неторопливо, проходя мимо цветущих деревьев вдоль дороги, и взор его охватывал бескрайние просторы: изумрудные луга, полевые волны и холмы, среди которых величественно возвышались хороводы белоснежных многоэтажек.

Однако, глядя прямо на них, он не замечал деталей, как другой на его месте. Мысли его погружались глубоко, словно в бескрайние дали воспоминаний, где всплывали недавние часы напряжения и страха, запечатлённые в душе, как тени, что тяжело ложатся на светлую полосу жизни…

Эти дни стали самыми страшными испытаниями в жизни моих родителей, которые мужественно противостояли этому жестокому испытанию судьбы.

Сначала всё шло хорошо, и не было поводов для тревоги. Но настал тот роковой день, когда что-то пошло не так…

В женскую консультацию обычно приходят женщины в одиночестве, без своих мужчин. Однако моя мама очень сильно желала, чтобы её любимый был рядом. И мой отец, осознавая всю важность своей поддержки, старался всегда быть с ней.

В коридоре ожидали своей очереди женщины и девушки, среди которых единственным мужчиной был мой отец, крепко держащий за руку свою любимую.

– Ого, ничего себе! А я своего просила, просила, а он всё равно не захотел пойти со мной, – произнесла одноклассница моего отца, встретив однажды в коридоре моих родителей.

Её слова отразили всеобъемлющую нежность и поддержку, заключённые в этом мгновении.

Эту симпатичную девушку звали Светлана Камарист – первая любовь моего отца.

Именно эта первая, яркая любовь глубочайшим образом преобразила его жизнь, резко изменив её до основания. Это был переломный момент для толстенького мальчика, который приносил домой лишь одни пятёрки.

В одно мгновение мой отец вновь пережил все школьные годы: первые прикосновения, знак внимания – подписанная фотография, сладость влюблённости, контурные карты, страх и чувство позора. Тот волшебный камень в его руке, первый удар, слёзы врага. И письмо, в котором он смело признавался в любви…

А теперь, конечно, школьные годы канули в далёкое прошлое. С улыбкой он вспоминал дни юности и свою первую любовь, но в его сердце больше не было места для других девушек. Он отыскал свой бриллиант – единственный и неповторимый, превосходящий все ценности, что могли ему предложить.

Так вот, задолго до родов в этих женских консультациях врачи говорили, что плод не двигается, не прослушивается – что означало: я мёртв…

Моя мама горько рыдала, а мой отец, как мог, утешал свою любимую, внушая ей веру и надежду на лучшее.

Эти страшные слова, подобно лезвию ножа, повторялись из уст разных докторов, разрывая сердца моих родителей и врезаясь в их души вновь и вновь.

Это были ужасные дни… Не дай Бог кому-то из родителей услышать подобное.

Мои родители решили обратиться к Уразовскому, почитаемому гинекологу из Луганска, главврачу, человеку, внушавшему уважение.

Это был их последний шанс…

Уважаемый доктор вселял в них доверие, и к тому же он был родственником. Для моих родителей это стало большим источником надежды: опытный специалист, тщательно проверив всё, мог вынести благоприятный вердикт, опровергая прежнее заключение врачей.

Мой отец наблюдал, как пожилой доктор, не щадя сил, пытался разобраться в этой крайне серьёзной ситуации, даже опускаясь на колени. Доктор горел желанием стать тем человеком, который принесёт надежду и веру, произнеся важные слова, которых с трепетом ожидали молодые глаза, устремлённые в его пожилые, полные опыта и мудрости.

Он осознавал колоссальную ответственность, лежащую на его плечах: от его решения зависело многое, и одно лишь слово могло изменить судьбу крошечного человечка и, конечно же, жизнь его родителей. Страшный ответ мог стать для них невероятным горем и величайшей утратой.

Но, как истинный и уважаемый специалист, он тщетно пытался уловить сердцебиение – его уши не улавливали тот единственный звук, что мог бы исцелить. В тишине, заполненной безысходностью, он догадывался, что время уходит, а надежда ускользает.

Тревожный взгляд подошедшего доктора предвещал недоброе. Из разговора наедине мой отец всё понял.

Хрупкий огонёк веры и надежды, которым он так старался держаться, медленно погасал во тьме бессилия.

Доктор, глубоко вздыхая и часто опуская взор к полу, говорил не спеша, избегая резких высказываний. Он старался подготовить молодого человека к худшему, опасаясь разрушить последние и без того тонкие остатки надежды.

Но его опыт утверждал обратное: слова предыдущих врачей подтвердились – сердцебиение отсутствовало, плод замер, неподвижный в своём молчании.

Однако мудрый доктор не спешил с окончательными выводами. – Ещё рано делать выводы! – произнёс он уверенно. – Нельзя терять надежду! В детской областной больнице есть современное оборудование, где вам поставят более точный диагноз.

Эти слова, хотя и несомненно тревожные, принесли с собой искру надежды, столь необходимую в этот тёмный час.

– Всё будет хорошо, – повторял молодой человек своей любимой, будто этот простой аккорд мог развеять мрачные тучи. Мой отец не желал верить, что всё подходит к концу; он не мог принять эту мысль. До последнего мгновения он хранил веру в лучшее, его уверенность и сила духа оказывали поддержку моей маме.

Как важно для женщины не видеть сомнений в глазах своего любимого. Отец был образцом уверенности, человеком, который знал, что каждый новый день может подарить надежду. Его стойкость вдохновляла, словно свет в густом лесу. В мире, полном неопределённости, он оставался маяком веры и любви. Даже в самые тёмные часы его непоколебимая убеждённость вселяла мир и спокойствие в сердца тех, кого он любил и кто любил его. В этом сокрыта сила истинной привязанности – вера в лучшее, умение поддерживать друг друга независимо от обстоятельств.

Безусловно, волнение достигло пределов возможного…

И вдруг великая, безмерная радость обрушилась на молодых родителей, словно снежная лавина!

– Всё хорошо! Ребёнок жив! Будет мальчик!

Ну конечно, я жив, куда же я денусь! (улыбаюсь*)

В конце концов, эта история только начинается, и я являюсь её главным героем!

Мой отец, вспоминая эти слова счастья, широко улыбнулся, так же как и тогда, в тот волшебный момент…

Это были одни из самых счастливых слов в жизни моих родителей, которые они когда-либо слышали. Слова, наполнившие их сердца светом и надеждой, словно утренний рассвет, пробуждающий мир от долгого сна. В этот миг они поняли, что их путь только начинается, и впереди их ждёт множество светлых дней, полных смеха и открытий!

Глава 5. «Воспоминания»

Воспоминания сократили расстояния и время. Мой отец дошёл до Заречного квартала и, наконец, увидел тот заветный дом. Звонок, словно хрустальный колокольчик, разорвал тишину восьмого этажа, и дверь квартиры распахнулась, словно для объятий.

Мой отец и моя бабушка поздоровались друг с другом, но в глазах Анны Лаврентьевны читалось недоумение, как будто утро внезапно утратило привычную рутину.

– Я пришёл сообщить, что у Люды ночью начались схватки; скорая забрала её в роддом на Якира. Мне не удалось поехать с ней, так как в ночное время роддом закрыт. Я ждал рассвет, и сейчас поеду туда…

Слова зятя, наполненные заботой и тревогой, повисли в воздухе, словно неотъемлемая часть утреннего тумана. Анна Лаврентьевна, колеблясь между радостью и волнением, словно искала опору в этот неожиданный момент, когда хрупкая нить жизни вот-вот должна была обрести свои первые очертания.

Отношения между моим отцом, Александром Валерьевичем, и моей бабушкой, Анной Лаврентьевной, были не просто натянутыми, а словно затянувшаяся тетива лука, готовая вот-вот обостриться.

Несмотря на эту скрытую напряжённость, при каждой встрече они проявляли удивительное уважение и достоинство друг к другу, что придавало всем их взаимодействиям немалую честь.

Лишь когда я стал старше, я узнал и увидел истинные отношения между моими родными людьми, которые, мягко говоря, не испытывали теплоты друг к другу, но очень сильно любили меня.

В детстве, наивно и чистосердечно, я не замечал ничего, кроме кажущегося мира гармонии между ними. Я искренне полагал, что мой отец и бабушка находятся в прекрасных отношениях, и никогда бы не предположил, с каким заблуждением я жил, узнав об их настоящих чувствах лишь много позже.

В любом случае я не стану погружаться в мутные воды выяснения правоты и вины. Судьба сплела нити их жизней именно так. Увы, не всем дано обрести гармонию в общении, и мой отец с моей бабушкой, будут обречены на бесконечный танец противоречий друг с другом.

Каждый из них будет держаться своей версии, наблюдая мир сквозь призму своих убеждений, перемешанных с личными обидами, а может быть, просто с глубоким непониманием…

Сообщив важную весть, мой отец отправился на квартал Якира – в дальний угол города, добраться до которого было настоящим испытанием.

Время позволяло снова погрузиться в водоворот воспоминаний, словно листая страницы давно забытой книги, где каждый штрих полон оттенков чувств, обманчивых надежд и нежного света минувших дней…

Все детки счастливо улыбались и играли в разные игры. Летний лагерь, заполненный сотнями детей, был местом радости и беззаботности. И лишь один мальчик со слезами на глазах стоял у забора, глядя сквозь металлические прутья на дорогу, ведущую в сторону дома…

Этот мальчик вскоре, как говорится, нашёл себе друга по несчастью.

– А ты любишь своих родителей?

– Я люблю… – тихо отвечал маленький Саша.

– И я люблю, – вздохнул его собеседник.

Два заплаканных мальчика вели серьёзный и важный для них диалог, который со стороны казался трогательно искренним и наивным.

Их объединяла безмерная любовь к родителям, без которых они не могли представить свою жизнь…

Схватившись за холодные металлические прутья забора, они с нетерпением следили за каждым подъезжающим автобусом, надеясь увидеть своих родителей – а вдруг они сейчас приедут?!

Перед началом лета родители спрашивали: «Саша, ты хочешь поехать в летний лагерь?»

– Да, хочу! – весело отвечал маленький Саша, подзабыв, что было в прошлое лето, и вновь соглашаясь на поездку в детский лагерь, тем самым наступая на одни и те же грабли…

Просто маленький Саша излучал искреннюю надежду на светлое и доброе, и поэтому старался вычеркнуть из памяти всё плохое.

В своей школе одноклассники принимали его таким, какой он есть, и не заостряли внимание на его лишнем весе. Но среди незнакомых детей он неизменно становился объектом насмешек и издевательств.

Поэтому в летнем лагере он чувствовал себя не в своей тарелке. С первых дней маленький Саша осознавал, что попал в мир, далёкий от той волшебной страны, которую рисовал в своих мечтах. Его грёзы о дружбе и радости сталкивались с суровой реальностью, оставляя в сердце отголоски несбывшихся надежд.

– Фу, толстяк, убирайся отсюда! – с ехидными криками и пинками мальчишки выгоняли с футбольного поля полненького мальчика, который лишь и успел, что пропустить гол в огромные ворота.

Его лицо покраснело от стыда, а в глазах заблестели слёзы. Он не понимал, почему его вес стал предметом насмешек и почему его мечты о дружбе и игре в футбол разбивались о жестокие слова сверстников.

Эти унизительные моменты оставили глубокие шрамы в его душе, олицетворяя жестокость сверстников и непостоянство жизни, которая не проявляет жалости к слабым.

Каждый раз, когда он слышал смех и крики ребят, его сердце сжималось от боли. Он мечтал о том, чтобы быть как все, но вместо этого чувствовал себя изолированным и ненужным.

В пионерском лагере издевательства были частым явлением. Каждый день приносил новые испытания, новые унижения. Об этом взрослые ничего не знали. Родители многого не знают о том, что происходит, когда их дети остаются с этим миром один на один. Они верили, что их дети счастливы, что у них есть друзья, но на самом деле за закрытыми дверями происходило нечто ужасное.

Случались и такие моменты, когда старшие ребята заставляли младших по ночам держать подушки на вытянутых руках. Тот, кто ослабевал и опускал их, сталкивался с жестоким наказанием. Эти методы унижений получили название «дедовщина», знакомое многим, кто хоть раз переступал порог армии. И вряд ли найдётся тот, кто никогда не сталкивался с ней – независимо от того, служил ли ты или нет.

Это было не просто испытание физической силы, но и проверка на выносливость духа, на способность терпеть и молчать.

Каждый раз, когда он поднимал руки с подушками, он чувствовал, как его внутренний мир рушится. Он мечтал о том, чтобы кто-то пришёл на помощь, чтобы кто-то увидел его страдания и сказал: «Хватит!». Но вместо этого он оставался один на один с собственными страхами и унижениями, которые, казалось, никогда не закончатся.

Маленькому Саше навсегда запомнится момент унижения в пионерском лагере, когда старшие ребята устроили коварную ловушку для одного из мальчиков…

Рано утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, один из мальчиков, проснувшись, внезапно обнаружил, что его трусы оказались в каком-то странном веществе. Это было похоже на клей или зубную пасту, и в панике он поспешил переодеться, надеясь, что никто не увидит его смущения.

Однако не все спали; старшие мальчики, зная о проделке, внимательно следили за каждым его шагом. Как только он снял трусы, они выскочили из укрытия, словно хищники, готовые к нападению, и мгновенно отобрали их, словно в пиршестве жестокой лихорадки.

Крики смеха эхом раздались по всему отряду, когда они начали будить остальных и звать девочек из соседней комнаты.

Весь коллектив, напуганный или не в силах усмирить смех, наблюдал, как голый мальчик, краснея от стыда, пытался прикрыть своё достоинство руками. Его сердце колотилось от страха и унижения, а мысли метались в поисках спасительного выхода. Он мечтал провалиться сквозь землю, погружаясь в море унижения, которое будет гнездиться в его памяти долгие годы.

Смех старших ребят звучал как злая музыка, а девочки, с любопытством и недоумением, смотрели на происходящее.

Маленький Саша с болезненным волнением следил за разворачивающимся жестоким спектаклем. В этот момент ни о каких улыбках и смехе не могло быть и речи, потому что он глубоко сопереживал бедняге, чувствуя себя на месте этого несчастного, над которым все насмехались, утверждая, что тот не удержался ночью и испачкал свои трусы.

– Бабушка, я здесь умру… – горестно произнёс эти слова маленький Саша, когда Екатерина Егоровна приехала в детский лагерь к своему внуку.

С тревогой в сердце она поспешила в город к своему сыну Валерию Игнатьевичу и невестке Наталье Васильевне, чтобы поделиться этой ужасной новостью: – Валер, немедленно забирайте Сашу! Как же так: детский лагерь должен приносить радость, а не слёзы.

В этот же день Валерий Игнатьевич, отложив все свои дела и отпросившись с работы, бросился в путь, чтобы забрать своего сына.

Не сложно вообразить, как рассеялись тени печали, когда Саша увидел своего любимого папу. Радость переполнила его сердце, когда он узнал, что сейчас они покинут этот тёмный мир лагеря и вскоре окажутся дома…

Сашок, сидя в автобусе, ощущал, как его сердце колотится от радости и тревоги одновременно. Он помнил тот момент, когда стоял у забора, скучая по родителям. Высматривая каждый подъезжающий автобус, надежда заполняла его душу – вдруг это они? Вдруг этот автобус заберет его домой, где его ждали, любили и поддерживали?

Сегодня, когда он ехал с отцом, в его голове вчерашние страхи перемешивались с простыми радостями жизни. Сашок смотрел в окно, отмечая мелькающие деревья и дома, и задумывался о том, как быстро пролетает время. Он осознавал, что не всегда сможет быть рядом с родителями, и эта мысль приносила ему горечь.

Армия, учёба, работа – всё это означало, что они будут вдали друг от друга. Но при этом в глубине души он знал, что эта любовь пройдёт через все испытания и расстояния.

«Как же я буду без вас?» – думал он, но его отец, чувствуя его беспокойство, крепко сжимал его плечо. «Не переживай, сын. Мы всегда будем рядом, даже если далеко», – говорил отец с улыбкой, и Сашок понимал: даже когда они будут в разных городах, эта связь не разорвётся.

Маленький Саша всегда с трепетом и ужасом обдумывал: «Как же мне предстоит служить в армии, вдали от своих родных и близких? Как я смогу выдержать эту разлуку? Как я буду без своих родителей?»

В его детском сердце крепко царили сомнения и страхи, от которых меркли яркие мечты о будущем. Саша не представлял, каково это – покинуть родные стены, оставить уютный дом, который был наполнен теплом и заботой, и шагнуть в мир, полный неизведанных дорог и суровых испытаний.

Каждый раз, когда он смотрел на своих родителей, в душе его разгорались страхи о том, как они будут переживать его отсутствие, как будут искать в каждом дне частичку его смеха и радости.

Вопросы терзали его волнением: «Смогу ли я быть сильным без их поддержки? Как найти в себе мужество в столь суровых обстоятельствах?» Эти размышления, как тени, не покидали его, оставляя след в сердце, в который вплетались надежда и тревога.

Это одновременно трогательно и больно.

Как велика любовь! Как сильны чувства! И как важно сохранить их до самого конца… Но это совсем не просто.

Пройдут десятилетия, они промчатся словно вихрь, и, вспоминая эти моменты, мой отец с болью в голосе скажет мне такие слова: «Хм, это ж надо, кто бы мог тогда подумать, что будет дальше… И что ждёт всех нас…»

Папа и сын были настоящими лучшими друзьями, не разлей вода. Валерий Игнатьевич всегда находил возможность провести время с сыном, ежегодно беря его с собой в Сочи, где светило солнце и шумело море.

На работе от завода «ОР» давали одну путёвку.

Валерий Игнатьевич не думал о том, как закрутить какой-то курортный роман, никакие соблазны не имели для него значения – его сердце принадлежало только сыну.

Он договаривался с хозяином комнаты, и на узкой кровати отец и сын спали вместе. В небольшой комнате стояло пять кроватей. На них спали мужчины, работавшие на заводе «ОР», которые тоже получили путёвки на ежегодный отдых в Сочи.

Однажды произошёл смешной случай.

С утра, проснувшись и протирая сонные глаза, папа с сыном, вставая с кровати, обнаружили, что все окружающие внимательно наблюдают за ними, сидя на своих местах.

– Доброе утро! – в унисон произнесли папа и сын, приветствуя собравшихся в комнате.

– Доброе утро?! – раздался звонкий смех мужчин. – Ну и парочка! Один храпел всю ночь, а второй под утро ещё и на всю комнату отсалютовал…

Да, именно из таких смешных моментов и складывалась их жизнь. Они никогда не знали грусти, их сердца не испытывали уныния, и каждый день озарялся улыбками.

В столовой отец ел первое блюдо, а вот второе он непременно приносил своему сыночку, аппетит которого был неутолим.

Даже в садике маленький Саша, полный энергии, всегда просил добавки, и когда ему её подавали, он с удивлением восклицал: «Так я столько уже ел!»

Тем самым он давал понять, что порция должна быть значительно больше, иначе его снова ждёт путь за добавкой. (улыбаюсь*)

Время шло…

Саша поступил в художественную школу. И в обычной, и в художественной школе учился всегда на отлично! Благодаря папе он научился красиво рассказывать стихи. Валерий Игнатьевич серьёзно занимался воспитанием и обучением сына, и поэтому неудивительно, что Саша был одним из лучших учеников в классе.

Но успех в учёбе достигался благодаря чёткой дисциплине, в которой были свои плюсы и минусы. Пока все одноклассники бросали портфели дома и выбегали на улицу играть в футбол, юный Саша после обычной школы шёл в художественную. И домашние задания нужно было выполнять и там, и там, поэтому нагрузка была двойной.

Пока не выучил стих или не выполнил домашнее задание, выйти погулять с друзьями было запрещено. Учёбе уделялось очень серьёзное внимание – в семье Долей она стояла на первом месте!

Что-то обрезалось, словно острое лезвие ножа, отсекая одно; но вместе с этим что-то новое пробуждалось, подобно восходящему солнцу, даря жизнь прекрасному началу…

Валерий Игнатьевич всегда усердно трудился за своим столом, нередко погружаясь в работу в ночное время, когда лампа мягко светила, освещая творческий беспорядок из бумаг, папок и документов, каждый из которых хранил тайну своего значения…

Когда они с сыном творили на бумаге, Валерий Игнатьевич с теплотой замечал: «Сынок, искусство рисования станет для тебя бесценным даром! Овладев им, все дороги тебе будут открыты».

Пройдут годы, и, возвращаясь памятью к этим словам, отец мне скажет: «Да, так оно и вышло… Мой дар рисования всегда был словно маяк среди сверстников, притягивая восхищённые взгляды и особое расположение учителей, ведь моя рука часто выручала, моя кисть оживляла их замыслы.

Возможно, я недополучил чего-то, жертвуя играми с друзьями, но эта жертва взрастила нечто иное, нечто более глубокое. Ведь результаты наших поступков – словно семена, всходы которых пробиваются сквозь толщу времени, иногда вопреки нашим сиюминутным желаниям. Плоды труда зреют медленно, как виноград на лозе, впитывая солнце и дожди…

Помни, сын, в нашей жизни отголоски ошибок и отблески верных решений предстанут перед нами лишь со временем, словно в зеркале, отражающем прожитые дни. Нужно лишь немного терпения, словно мы сделали ход в шахматной партии и замерли в ожидании ответа от соперника – судьбы, которая играет с нами в этот захватывающий, непредсказуемый поединок…»

Глава 6. «Наш внучок – наша большая надежда!»

С пересадками и значительной тратой времени на дорогу, мой отец наконец добрался до роддома. Врачи сказали, что моя мама ещё не родила.

На его вопрос: «Может, что-то нужно?» – они уверенно ответили: «У нас всё есть. Ничего не требуется».

Ослеплённый волнением, отец, покинув роддом, направился на центральный рынок по делам. Мои родители были прирождёнными предпринимателями. Их терпение, сила и целеустремлённость порождали успех, и семейный бизнес потихонечку развивался на глазах у всех. Рынок стал неотъемлемой частью их жизни.

Даже нося под сердцем новую жизнь, моя мама, с огромным, налитым зрелостью животом, до самого последнего дня беременности продолжала нести на своих плечах груз повседневных забот, не уступая в трудах даже тому времени, когда весть о грядущем чуде только зарождалась.

На центральном рынке Сашу и Люду знали все: они стали душой этого места, символом настойчивости. Их истории переплетались с историями других, но лишь единицы могли знать, что на этом рынке с утра до вечера кипела не только торговля, но и жизнь, полная надежд и отчаяний.

Мой отец рассказал новость дня, которая вскоре разнеслась по всему центральному рынку, как весенний ветер, и менее чем через полчаса каждый, кто услышал, сжимал кулачки в надежде на благополучие, преждевременно поздравляя молодого папу.

В обед мой отец вновь преодолевает целый город, добираясь с центрального рынка на квартал Якира. В те годы по городским улицам неспешно брели автобусы, неуклюжие, словно ожившие доисторические ящеры, задавая свой архаичный ритм жизни, совершенно чуждый пульсирующей суете вечно спешащих куда-то горожан. Терпеливо ожидая на остановках, люди с надеждой смотрели на приближающийся транспорт, затем с усердием вталкивались внутрь, словно стараясь вписать свои яркие мечты в эти серые салоны.

Проталкиваясь в один из таких автобусов, мой отец всё же оказался внутри и ухватился за перила. Его глаза тяжело смыкались, выдавая бессонные заботы беспокойной ночи. К тому же, так скажем, лёгкое состояние нетрезвости являлось последствием пенного празднования великой новости, где каждый встреченный друг и товарищ добавлял каплю счастья в эту яркую симфонию событий по принципу «чуть-чуть тут, чуть-чуть там».

Как только мой отец появился в роддоме, врачи с порога накинулись на него: «Где же вы были, папа?»

Словно буря, они обсуждали неотложные лекарства, жизненно необходимые для моей мамы, лежащей уже в операционной, где вскоре будет вершиться наша судьба.

Кесарево сечение – это не просто операция; это борьба за жизни.

Моя мама заранее подготовила всё необходимое. Лекарства, аккуратно собранные и упакованные в большой чёрный пакет, ждали своего часа. Отец, изнеможённый тревогой, настойчиво объяснял врачам: «Поймите, мне нужно вернуться через весь город. Это займёт время! Сначала сделайте всё необходимое, а потом мы донесём или оплатим…»

После тяжёлых переговоров, потраченных сил и нервов, врачи наконец согласились с его просьбой.

В то время как за окном стоял солнечный весенний день, в одном из городских роддомов врачи боролись сразу за несколько жизней, одна из которых только собиралась сделать свой первый вдох.

В страшном танце боли и надежды, сквозь багряные реки теряемой крови, рождала прекрасная молодая девушка своего долгожданного сына…

Именно так, проходя через муки ада, рождался Александр Александрович Доля!

Как вспоминала мама, в роддоме она выплакала целое море слёз…

Меня, крошечного, принесли к ней лишь спустя несколько долгих дней. Это долгожданное мгновение, как луч света, рассеяло тьму её мук. Где я был всё это время, я не знаю, но могу лишь предположить: в холодной отчуждённости, без защиты и тепла, я плакал не меньше её.

Я могу лишь представить тот священный трепет, ту бездонную нежность, что волной нахлынули на сердце моей мамы, когда она впервые прижала меня к своей груди…

Слёзы счастья, подобные искристым каплям радуги, скользили по её щекам, ведь что может быть дороже этих мгновений? Мгновений осознания, что ты теперь мама, что ты стал отцом, что в этот мир пришла крошечная часть тебя, несущая в себе вечность…

В каждом дыхании этого малыша, вглядываясь в его беззащитные глазки, ты понимаешь, что жизненные пути сплетаются волшебным образом, создавая новые горизонты, обрамлённые счастьем.

Это не просто радость – это священное обетование, заключённое в улыбке, которая способна рассеять тьму.

Теперь каждая минута наполняется новым смыслом, жизнь обретает свежие оттенки, а сердце, словно распустившийся цветок, открывается навстречу бескрайним возможностям.

Как чудо, ты осознаёшь свою неотъемлемую связь с этой душой, и на этой тропе, наполненной смехом и слезами, вы вместе творите новую историю – историю любви, надежды и света.

Подошедший к моему отцу доктор сообщил, что роды были крайне тяжёлыми: я запутался в пуповине, что ограничивало мои движения и мешало свободно дышать. Ввиду этого было принято решение о кесаревом сечении.

На животе у моей мамы останется шрам – безмолвный страж, вечный свидетель того страшного, но в то же время волшебного и прекрасного дня.

Моя мама потеряла много крови, и врачи провели ей переливание. Конечно, это всё не могло не отразиться на её здоровье…

Несмотря на весь этот ад, я пришёл в этот мир здоровеньким, с идеальным весом в 3 килограмма 500 граммов. Однако все эти события непременно скажутся и найдут отражение в моей жизни, когда я начну взрослеть…

Я замер в позе эмбриона, терпеливо собирая все свои силы и сжимая так сильно свои крошечные кулачки. Мой организм учился стойкости, и я с нетерпением ожидал встречи с тем светом, который сиял за пределами моего тёмного укрытия. В этот момент моя борьба за жизнь только начиналась, и она обещала быть насыщенной и удивительной.

Пока мои сверстники в тёплых утробах своих матерей свободно развивались, я в безмолвии боролся за каждое мгновение своей жизни, оставаясь неподвижным, да настолько, что никто не мог услышать, как бьётся моё крошечное сердечко.

Эта борьба закаляла меня, готовя к предстоящим испытаниям в этом мире, где без борьбы не обойтись…

Но, несмотря на усвоенные уроки, ощущение скованности будет преследовать меня на протяжении всей жизни. Это станет моей какой-то трагедией, переплетённой с моментами радости и достижений. В этой борьбе, в этом внутреннем конфликте, я найду своё счастье и успех.

Ведь именно через испытания мы понимаем истинные ценности жизни: каждый вздох, каждую преграду, преодолённую с мужеством. В конечном итоге, моя скованность обернётся для меня источником силы, она станет светом на пути к самопознанию и любви к жизни.

День моего рождения, 26 апреля 1996 года, стал настоящим праздником для моих родителей – Доли Людмилы Евгеньевны и Доли Александра Валерьевича. В этот день родился их первый и единственный сын! (улыбаюсь*)

Моё появление на свет наполнило сердца моих родителей новой волной любви, ещё сильнее связав их друг с другом. Эта любовь обещала мне светлое будущее, предвещая окружение безграничной заботой и теплом.

Весть о рождении наследника, продолжателя славной фамилии Доля, разнеслась по всему городу и далеко за его пределы, как радостный звон колоколов, возвещающий о новой жизни!

Ближние и дальние родственники, знакомые и друзья, соседи – все ликовали, захваченные вихрем торжества!

Большая и дружная семья Долей дала обет взрастить достойного наследника, продолжателя рода.

Имя сыну выбрали без долгих раздумий, единогласно – Александр. В честь тех, чьи имена золотыми буквами вписаны в скрижали истории: дерзкий Александр Македонский, непобедимый Суворов, святой Невский, гениальный Пушкин… Легион великих Александров осенял новорождённого.

Инициатором, конечно, был мой отец. Александр Валерьевич уважал себя и, чтобы так и было, всё для этого делал. Он боготворил своё имя, видя в нём источник силы и величия. Для него Александр звучало как музыка победы, как эхо славы. И лучшего имени для продолжателя рода он не мог и вообразить, ведь это имя прежде всего было его собственным!

– Ах, как вы себя любите! – Татьяна Егоровна, бывшая классная руководительница, улыбнулась печально и ласково покачала головой, услышав при встрече от Натальи Васильевны и Валерия Игнатьевича, как Саша, её бывший ученик, назвал своего первенца.

Да, любили. Любили!

Ведь кто не любит себя – не любит никого.

А семья Долей любила себя, любила свою прекрасную фамилию, которой все восхищались и по-доброму завидовали тем, кто её нёс.

Но нести её – означало соответствовать, нести ответственность, ведь эта фамилия – не просто звук, а долг, за который каждый из нас в ответе.

Как корабль назовёшь, так он и поплывёт…

Именно эти четыре буквы, кажущиеся простыми, складывались в слово, полное смысла и величия, которое передавалось от отца к сыну, словно бесценное знамя-талисман, словно священный огонь, разгоняющий тьму.

Фамилия Доля, само её звучание – отголосок предопределённости, словно неумолимая судьба подталкивала носителей к величию, заставляя держать спину прямо перед лицом грядущего. Казалось, сама удача благоволила Долям, окутывая их аурой успеха. И каждый из них, словно откликаясь на этот зов, творил…

Каждый мужчина, носивший гордую фамилию Доля, был отмечен печатью таланта, окружён ореолом уважения и купался в безбрежной любви окружающих.

И мне выпала величайшая честь принять её из рук моего отца, Доли Александра Валерьевича. Для меня это было, есть и пребудет гордостью на всю жизнь!

Я всегда с нескрываемым достоинством произносил: «Я – Доля!»

Жизненные обстоятельства складываются по-разному, и многие люди не принимают свои фамилии, порой даже имена. И это причиняет боль, омрачает их жизнь…

В отличие от них, судьба одарила меня фамилией и именем, звучащими как музыка, исполненными красоты.

Я любил и люблю их безмерно. Эта любовь была и остаётся моей опорой. Она всегда мне помогала и помогает до сих пор…

Но вручение этой реликвии не только возвысило меня, оно возложило на мои плечи груз ответственности, серьёзную миссию, от которой зависела дальнейшая судьба нашего рода…

С самого рождения во мне жило это понимание, это ощущение неоспоримой истины. Я был единственным наследником, центром всеобщей любви, бережно хранимым сокровищем рода.

Моя жизнь, словно юный побег на могучем древе, – во мне текла кровь рода Долей. Я – остриё фамильной стрелы, вобравшее в себя мудрость дедов и прадедов, прочно осевшую в сердце, душе и разуме. На меня возлагали надежды, взращивая их, как драгоценный цветок.

Все мои уважаемые дедушки брали меня маленького на руки и, улыбаясь, повторяли: «Наш внучок – наша большая надежда!»

Глава 7. «Страшный вечер»

3 октября 1996 года.

Со дня моего рождения прошло 6 месяцев. Я рос не по дням, а по часам. (улыбаюсь*)

Чувствовал себя я хорошо, был активен и, как любой младенец, любопытен. Одаривал всех улыбками, в каждом родном лице видел отражение любви. Всех узнавал и всем родным был очень рад.

Ничто не омрачало безоблачное небо моей жизни, как вдруг, подобно грому среди ясного дня, обрушился недуг.

И я встал на хрупкую грань жизни и смерти…

Да, мы приближаемся к роковому дню. И сейчас станем его невольными свидетелями. Мы увидим, каким он был для меня, беспомощного младенца, и для моих родителей, на глазах которых я угасал…

Вечерний город, словно утомлённый путник, укрывался под пеленой хмурых туч, заставляя тёмные улицы медленно пустеть. Беспечный ветер, озорник и бродяга, хозяйничал на тротуарах, подгоняя стаи опавших листьев и трепля обветшалые объявления, еле держащиеся на столбах. Свинцовое небо роняло первые робкие слёзы дождя.

Вот куда-то спешит прохожий, кутаясь от ветра, и зонт, словно верный меч, зажат в его руке. Наверняка торопится домой, в тепло семейного очага, где его ждут любящие сердца.

Он шагает по главной артерии города – улице Советской.

Хм… Как же она изменится, когда я вырасту…

Сейчас, идя по ней, вспоминаю, как буду здесь бегать по утрам и вечерам, сквозь летний зной и зимнюю стужу. Как буду ловить на себе восхищённые взгляды прохожих, кутающихся в воротники тёплых пальто.

А вон там, видишь, как гордо вздымается памятник к небу?

Этот монумент труженику – символ нашего города, воплощение несломленной силы и духа. Он, словно радушный хозяин, встречает гостей, высоко держа пылающий факел, озаряя светом судьбы луганчан и согревая наши сердца теплом.

Конечно, улица преобразится до неузнаваемости, словно по мановению волшебной палочки…

Взгляни туда, в эту звенящую пустоту!

Скоро здесь, словно из небытия, вознесётся ввысь ещё один символ безграничной любви и благоговения – памятник «Божьей Матери», или, как с нежностью зовут его луганчане, «Луганской Богородице». Я словно сейчас помню тот день открытия в 2000 году, приуроченный к празднованию Рождества Христова.

А чуть поодаль ввысь устремится величественный собор «Умиление», его золочёные купола, словно молитвы, растворятся в небесах. Зрелище поистине завораживающее, захватывающее дух!

Небеса разверзлись, обрушивая на землю всё более яростный ливень. Нам никак нельзя позволить сырости сковать нас ледяными объятиями. Предлагаю ускорить шаг. В моём родном городе столько всего, о чём хочется поведать… но эти истории подождут.

Сейчас свернём с этой шумной артерии на тихие, неприметные улочки, где частные домики, прильнув друг к другу, мирно дремлют в объятиях золотой осени.

Вот и она, моя улица!

Улица МОПРа… (улыбаюсь*)

На этой улице я рос…

Именно здесь прошло моё детство… (задумавшись, улыбнулся*)

Здесь каждое дерево, каждый камень хранит частичку моей души, кусочек моего сердца.

То, что для стороннего взгляда – лишь унылая водоразборная колонка, щербатый бордюр, покосившийся забор, жалкий бурьян, протоптанная тропинка, для меня – живое эхо тысячи дней, россыпь мимолётных, драгоценных воспоминаний.

Не сосчитать, сколько жадных глотков утолили мы из этой колонки. В знойный день, когда пот градом катился по лицу, мы припадали к ней, и казалось, нет на свете воды вкуснее. (улыбаюсь*)

По этой потрескавшейся дороге, словно по морщинам земли, я преодолевал бесчисленное количество километров туда и обратно. Сначала – зыбкая колыбель коляски, затем – неуклюжий трёхколёсный скакун, а после – юркий двухколёсный вихрь. Колёса росли, обретая размер, а вместе с ними взрослел и я, чувствуя, как ветер свободы играет в моих волосах…

Для меня это не просто полотно серого асфальта и безмолвные дома. Это – нити моей жизни, сотканные в бесчисленное множество воспоминаний…

Здесь звучал звонкий смех игр, гуляний, гоняемого мяча…

и здесь же, помню, как я дрался, как в пыли скрежетала злость кулачного боя…

Несомненно, улица, взрастившая нас, двор, где расцветало детство, – самое дорогое и бесценное пристанище для сердца каждого. Где бы ни странствовала судьба, в каком бы городе или стране ни довелось жить, родные места навеки остаются тихой гаванью, согретой теплом воспоминаний. Так и для меня, они запечатлены в памяти самыми добрыми и яркими красками.

Конечно, здесь всё преобразится. Вот на этом пустыре, как по волшебству, вырастет кондитерская фабрика, откуда по округе поплывут дразнящие ароматы – хрустящее печенье, тающий шоколад конфет, соблазнительные торты… вся та восхитительная симфония вкуса, что по ночам сводит с ума, особенно если находишься на диете. (слегка улыбнулся*)

А вот и величественное здание, возвышающееся над суетой бренного мира, – гордость нашей медицины, оплот здоровья нации – одиннадцатая поликлиника. И да, всю жизнь у меня будут интересоваться о месте моего скромного обитания, и я неизменно буду отвечать: «В центре, возле одиннадцатой поликлиники…»

Этот ориентир, подножие храма Гиппократа, навеки пропишется в моей судьбе. (улыбаюсь*)

Эх, помню, как охранники, словно разъярённые псы, вечно срывались с места, чтобы прогнать нас, мальчишек, с этого лоскутка изумрудной травы под окнами поликлиники. Страх за целые стёкла и хрупкие саженцы был куда сильнее заботы о здоровье будущего поколения.

И пусть ни одно окно не пострадало от наших мячей, ни одно деревце не сломалось под натиском юного задора, тревога никогда не покидала стен этого угрюмого здания.

Каждый раз, ступая на газон с мячом, мы чувствовали себя преступниками, нас пронзало чувство вины, словно мы совершали что-то запретное. Казалось, в этой тишине было куда безопаснее тайком затянуться дымом сигареты или пригубить пиво из бутылки, чем нарушить покой окрестности звонким стуком мяча.

Но другого места для игры в мяч попросту не было.

Со всех сторон нас обступали серые стены частного сектора, молчаливые свидетели нашего «преступления», а гудящие артерии дорог пульсировали жизнью, чуждой нашей детской забаве. И мы шли на этот тихий, детский «криминал», обречённые на него, словно так было предначертано судьбой.

Так было всегда.

А вот и он, мой родной дом!

Мой любимый дом… (улыбаюсь*)

Взгляд на родные стены рождает в душе целый вихрь образов, чувств, калейдоскоп воспоминаний. Хочется замереть, уйти в себя, раствориться в этом потоке на несколько драгоценных мгновений…

Для меня мой дом – это… В двух словах тяжело ответить. Попробую из глубины…

Для меня мой дом – как родитель. Он, как и мои отец с матерью, знает меня с самого рождения. Знает меня настоящего…

С момента, как меня принесли сюда маленьким на руках, он молчаливо наблюдал, как я развивался и становился с каждым днём старше. Он был свидетелем всего, оберегая и укрывая меня, словно нежная длань, охраняя мой сон и саму мою жизнь.

В этом мире, где тьма не уступает свету, мой дом был моей тихой гаванью – моим убежищем. Лишь здесь я мог по-настоящему расслабиться и вдохнуть полной грудью воздух умиротворения.

Как лекарь лечит раны и болезни, мой дом каждый вечер лечил мою душу. А я, израненный в битвах воин, часто нуждался в его лазарете. Только вместо стрел и пуль в меня вонзались обиды от несправедливости, ядовитые слова и колючие поступки…

Мне была необходима перезагрузка, как и каждому человеку. И дом был для меня той великой силой, с которой ничто не могло сравниться.

Он бережно вытирал горькие слёзы, усмирял физическую и душевную боль, восстанавливал мои иссякшие силы и уносил в волшебный мир грёз и сновидений. Благодаря ему я встречал новый рассвет, полный энергии и вдохновения.

Мой дом – моя крепость, мой неприступный бастион. Мой остров чистоты и света, где нет места скверне. Моя живительная зарядка и мой невозмутимый покой. Единственное на свете место, дороже которого для меня ничего нет. Мой дом – обитель спокойствия и силы, теплоты и бесконечной любви!

Я считаю, что дом – это то святое место, где нет места раздорам, скандалам и гневным крикам… Да, без них, увы, не обойтись в жизни. Но всему есть мера. И всему есть закон!

И в нашем доме всегда чтился этот неписаный закон. Пусть не всегда безупречно, но каждый берёг его и без крайней необходимости этот «Рубикон» не переходил.

Итак, мой дом – это мой храм.

И этим всё сказано.

Мы сейчас находимся во времени, когда мои родители и недавно родившийся я только-только сменили наше место жительства. Ведь сначала мы жили на квартале Героев Сталинграда – там, где прошла вся юность моего отца.

В тесноте двухкомнатной квартиры, но в душевном единстве, жили мы вшестером: я, папа, мама, моя бабушка Наталья Васильевна, мой дедушка Валерий Игнатьевич и юная сестра отца, Вика (моя тётя), в ту пору ученица начальных классов.

Мы там жили, пока решался вопрос о нашем новом доме. Как только этот вопрос решился, мои родители, бережно взяв меня, четырёхмесячного младенца, переехали на улицу МОПРа, в дом, которому суждено было стать моей колыбелью, моей крепостью и моей любовью на долгие годы.

Кстати, именно тогда моим родителям подарили рыжего щенка – забавную помесь длинношерстной таксы.

Этот необычный подарок сделал знакомый семьи Долей – Николай Тимофеевич. Мои родители приняли крошечный комочек, даже не представляя, что берут в дом невероятно преданного друга и полноправного члена семьи, которого мы будем безмерно любить и уважать.

Щенок был совсем маленьким. Его слишком рано оторвали от матери, лишив материнской ласки и тепла. И это оставило глубокий след в его душе. Слишком рано он познал утрату самого святого…

Первые дни он сильно тосковал, скулил, не понимая, где он, где его мама, братики и сестрички. И тогда моя мама нежно прижимала его к своей груди. Лишь тогда этот солнечный комочек успокаивался и крепко засыпал, прикрывая лапками свои уставшие глазки.

Отталкиваясь от отчества Николая Тимофеевича и от того, что у лучшей подруги моей мамы родился мальчик, которого назвали Артёмом, но чаще ласково звали Тёмой, как-то само собой и родилось имя для щенка – Тёма.

Как и меня, так и подаренное моим родителям маленькое солнечное чудо, этот дом принял с распростёртыми объятиями и добродушной улыбкой.

Моя мама с первых дней дала солнечному чуду понять, что это его любимый дом, его крепость и верный приют.

Ведь сейчас этот могучий дом оберегает его сон, его хрупкую жизнь… Но пройдёт совсем немного времени, и уже он, окрепший и возмужавший, будет стоять на страже этого дома, его чести и покоя.

Поначалу Тёма был неуклюж и слабенько стоял на лапках. Впрочем, как и каждый, кому недавно была оказана великая честь – быть приглашённым в этот мир.

Поэтому миска с молочком претерпевала бесконечные курьёзы. В неё то вставали лапками, то эти же лапки предпринимали отчаянные попытки перевернуть её, выплёскивая содержимое на пол. А иногда, потеряв равновесие во время трапезы, в неё могли и вовсе плюхнуться носом в молоко. (улыбаюсь*)

Но это был естественный процесс, ведь именно так Тёма постигал основы самостоятельной жизни, проходя через неуклюжесть и неминуемые падения. И каждое такое испытание делало его только сильнее!

Моя мама всегда была рядом, и вместе с ней он учился кушать, пить, и смотреть на этот мир уверенным взглядом.

Если бы Тёма умел говорить на человеческом языке, то не было бы ни малейших сомнений, что мою маму он называл бы тоже мамой – с нежностью и трепетом произнося это самое важное для каждого слово, дороже которого нам никогда не найти во всём этом мире!

Каждый день он чувствовал себя любимым.

И что у него есть мама. Настоящая, любящая. Как у всех…

Каждый день его согревало это чувство любви, чувство, которого он, казалось, был лишён.

Ведь как это важно, когда у тебя есть мама…

Как это важно – знать, что где-то есть человек, для которого ты – целый мир!

Знаете, порой жизнь человека не стоит и одной строчки. Бывает, жизнь человека тонет в серости будней, не оставляя после себя даже слабого отблеска; она угасает, не оставив и следа, словно промелькнувшая тень, словно мимолётное дуновение ветра в бескрайней степи…

А вот про эту собаку – можно написать целую книгу!

Блуждая по извилистым тропам собственной жизни, я неизбежно коснусь и его судьбы, истории, заставляющей содрогнуться от осознания истинной цены любви и бездонной глубины преданности…

Глава 8. «На грани жизни и смерти»

Яркий свет горит в окнах моего дома, словно маяк, зовущий сквозь время. Давайте же подойдём ближе и украдкой заглянем в эту мерцающую реальность…

С каждым шагом навстречу прошлому волнение нарастает, словно тихая буря, вызывая лёгкую дрожь в теле. Я ведь знаю, свидетелями чего мы станем…

Сквозь призрачную пелену дождевых слёз, бегущих по оконному стеклу, робко проступает силуэт родного дома. Мерцающий огонёк спальни, словно маяк надежды в бушующем море непогоды, смутные очертания гостиной, где полумрак укрывает диван – вечного страдальца под когтями наших пушистых мурлык. (слегка улыбнулся*)

И молчаливый экран старенького чёрно-белого телевизора, доброго, но хмурого свидетеля вечности, хранящего в себе отблески минувших наших дней…

А вот и мои родители! Молодые, полные жизни и невероятно красивые! И эту красоту, конечно же, унаследовал и я. (смущённо улыбаюсь*)

Ведь Доли не умеют быть некрасивыми! И дело тут вовсе не во внешности. Душевная красота озаряет всё вокруг, с лёгкостью затмевая любые незначительные недостатки.

Меня воспитывали так: «Красота начинается в душе, и когда она расцветает там, свет её непременно отразится и в лице, и в теле!»

В лицах моих родителей мы видим глубокое волнение, на их сердцах застыл камень тревоги. Мы с тобой становимся свидетелями неспокойного времени, времени суровых испытаний, требовавшего не просто решительных действий, но и безупречно верных решений – решений, от которых, казалось, зависела судьба всего мира.

Как я уже говорил, вопреки тяжёлым родам, я появился на свет крепким и здоровым. Ничто не предвещало беды. Но внезапно что-то пошло не так…

В мамином дневнике, словно застывшие капли времени, сохранились записи о моих первых месяцах:

9 июля 1996.

Начал спать на животе, вес составляет 5,3. рост – 61.

Сделали первую прививку.

На месте не лежит, переползает.

Когда хочет кушать, пускает слюни.

17 августа.

Узнаёт всех, улыбается, хватает за руку, показывает язык.

13 сентября.

Весит 5,5. Плохо набрал вес.

Становится на вытянутые руки и лежит.

Фотографировали.

17 сентября.

Ходили на контрольное взвешивание. Набрал 6,2. Сделали укол и капельки от полиомиелита.

Читая эти строки, я понимаю: 9 июля, мне сделали прививку. Быть может, именно это, а может, и нечто иное, повлияло на мой вес. А спустя два месяца, последовал новый укол и горькие капли от полиомиелита.

И вот, спустя пятнадцать дней, меня накрыла волна недуга. Температура взлетела вверх, словно воздушный змей, уносимый порывом ветра…

Мама пишет: вероятно, высокая температура из-за зубов, десна совсем красная.

Температура становилась всё выше:

2 октября – температура 38,8.

3 октября – 39,4.

И сейчас я, шестимесячный малыш, находился на грани жизни и смерти, отчаянно сражаясь за каждый вдох. Врачи скорой, словно белые ангелы, склонились надо мной, произнося неутешительные слова.

Жар в 39,4 градуса сковал меня, словно цепями. Я лежал неподвижно, состояние было тяжёлым. В глазах родителей отражался ужас, отблескивающий тревогой и бессилием в зрачках.

С каждой минутой эта лихорадочная битва становилась всё яростнее, а моё состояние неумолимо ухудшалось, погружая в пучину изнеможения.

Мой отец как мог успокаивал мою маму.

Так было и тогда, когда ледяной вердикт врачей из женской консультации обрушился на них. И вот, спустя совсем немного времени, снова для моих родителей выпадает тяжёлое испытание…

Нет зрелища, что опалит душу горче, чем видеть, как угасает свет в глазах собственного ребёнка, как трепещет его жизнь, словно пламя свечи на ветру.

Несложно представить, какой ад бушевал в душах моих родителей. Возможно, в тот день судьба готовилась поставить точку. Возможно, в этот день всё должно было закончиться…

Но мой организм изыскал в глубинах себя неведомые силы – жить, бороться, цепляться за ускользающую нить бытия. И эта яростная, отчаянная схватка с подступающей тьмой недуга выковала меня, сделав сильнее!

Я ощутил всей своей душой леденящее прикосновение этого страшного испытания, словно тяжёлая рука судьбы опустилась на моё хрупкое плечо.

И, конечно, я считаю, что мой отец принял правильное решение…

Врачи, словно зловещий хор, выносили приговор: «У ребёнка ацетоновое состояние. Критически высокая температура – смертельная угроза для столь юного организма. Длительный жар необратимо повредит мозг…»

Время сочилось сквозь пальцы, как ускользающий песок…

Но отец, непреклонный, как скала, с твёрдостью написал отказ от госпитализации и медикаментозного вмешательства.

Шаг, исполненный отчаянной смелости, груз ответственности, непомерный для одного человека. В тот миг в его руках была моя судьба.

Мой отец принимал серьёзное решение, от которого зависела моя жизнь…

Жизнь, закалив отца в горниле потерь и страха смерти, наделила его несгибаемым характером. И в этот решающий момент он не дрогнул, проявив ту силу духа, что выковывается лишь в огне испытаний.

Мама, в своей бездонной любви и безграничном доверии, трепетно внимала каждому его слову.

Твёрдое слово мужа было для неё законом, незыблемым, как скрижали.

Отец полностью меня раздел, а на ноги надел тёплые носочки. Таблетки и уколы делать не разрешил, дав согласие только на жаропонижающие свечи с парацетамолом.

Отец был ярым противником таблеток и уколов. Всё, что связано с больницей, его всегда очень напрягало. И дело было вовсе не в неуважении к людям в белых халатах, этим самоотверженным героям, посвятившим себя врачеванию и спасению человеческих жизней.

Просто в глубине его души жило недоверие к тем, кто прикрывается их благородством…

В нашем мире очень много лжи. Он просто пропитан ею.

И от этого так сложно довериться хоть чему-то. Именно поэтому отец с таким упорством отвергал таблетки и уколы, видя в них не спасение, а искусную и опасную иллюзию добра.

Советский выдающийся хирург, академик, философ, врач и писатель Николай Михайлович Амосов говорил:

«Не надейтесь, что врачи сделают вас здоровым.

Они могут спасти жизнь, даже вылечить болезнь, но лишь подведут к старту, а дальше, чтобы жить надёжно, полагайтесь на себя. Я никак не приуменьшаю могущество медицины, поскольку служу ей всю жизнь. Но также знаю толк в здоровье – теоретически и практически.

Более того: бойтесь попасть в плен к врачам!

Порой они склонны преувеличивать слабости человека и могущество своей науки, создают у людей мнимые болезни и выдают векселя, которые не могут оплатить.

Помните, врачи лечат болезни, а здоровье нужно добывать самому. Здоровье лекарствами не добывается. Только тренировкой, упражнениями, нагрузками. И работой, терпением к холоду, жаре, голоду, утомлению».

Даже когда боль скручивала моего отца в узел, когда голову словно раскалывал молот, он не притрагивался к таблеткам. Головные боли преследовали его с детства, а бурная, ветреная молодость лишь подлила масла в этот беспощадный огонь.

В юности он запомнил слова пожилого доктора, печально качавшего головой: «Это сейчас вам весело, пока молодые, а в будущем это всё аукнется… будут большие последствия».

Так и случилось. Пророческие слова доктора врезались в память отцу на всю жизнь…

И хотя старая боль, не желала отпускать, новая, острее кинжала, накатывала всё чаще. Отец научился не бежать от неё, а идти ей на встречу. Боли, словно чуткий барометр, реагировали на перемены погоды, на скачки давления, на дыхание ветра и порой становились невыносимыми, заставляя безмолвно кричать и метаться от нестерпимого, безжалостного издевательства.

Тогда отец уходил в свою комнату, в тишину и темноту, сливаясь с болью воедино. Стиснув зубы, он мог так пролежать день и ночь.

Таким образом, отец овладевал аутотренингом, научился контролировать своё физическое и психическое состояние с помощью самовнушения и концентрации, чувствуя каждую клеточку своего организма.

Именно эта способность, умение растворять напряжение в тишине расслабления и собирать себя воедино из осколков, помогли ему не сломаться даже в самые кромешные периоды жизни.

Да, к этому он пришёл не сразу. В юности и даже во взрослом возрасте он, как и многие, пил таблетки, не представляя жизни без них…

Со временем боль становилась всё более неукротимой, и таблетки перестали приносить облегчение. Тогда его мама, Наталья Васильевна, сказала: «После таблетки нужно лечь, расслабиться, и тогда боль отступит».

И действительно, он заметил: даже приняв лекарство, становилось легче лишь в тишине и покое. Иначе боль не отпускала.

Однажды, не найдя под рукой таблеток, он решил попробовать то же самое, но уже без них. И постепенно головная боль начала утихать. Правда, это происходило не мгновенно – требовалось время, чтобы боль отступила.

Чем чаще отец пытался совладать с болью своими силами, тем быстрее ему это удавалось. Со временем организм словно научился находить противоядие, преодолевая боль без посторонней помощи.

Оказалось, можно обходиться без таблеток, не нанося вреда своему здоровью, ведь, спасаясь от одного, мы часто жертвуем другим.

Мой отец на собственном примере доказывал силу человеческого организма, его мощнейший потенциал, необъятные возможности – даже когда кажется, что выхода нет, организм находит выход.

Всё это придавало его словам особую силу, ведь каждое слово было подкреплено делом, испытаниями и болью.

Отец с тревогой думал, как отзовётся моё измученное тело на уколы и таблетки. Не станет ли это вмешательство тем самым, последним, погребальным аккордом в симфонии моего лечения?

Этого финала он страшился больше всего.

Поэтому, когда его слова, словно удар грома, раскололи тишину: «Таблетки сыну не давать, и уколы делать запрещаю!» – моя мама ему безгранично доверилась.

Когда мой отец с твёрдостью отказывался от лекарств, собственноручно выводя отказы врачам, в этом чувствовалась непоколебимая его вера во внутренний потенциал моего организма.

В этот день, можно сказать, отец посвятил меня в веру – веру в себя!

Это опасное испытание стало естественной и великой прививкой для моего растущего организма – преодолевать болезни без внешнего вмешательства.

Нельзя отрицать всемогущество медицины, великой силы, способной вернуть к жизни. Порой она становится единственным якорем спасения, единственным путём к выздоровлению. Иногда это необходимо. Иногда без этого невозможно.

Но как часто бывает, что лекарства становятся лишь катализатором болезни, последним, смертельным прикосновением.

Я считаю, что каждый должен прислушиваться к шёпоту своего сердца, к потребностям собственного тела, к внутреннему голосу, который укажет верный путь.

В мире бесконечных мнений и советов лишь ты один знаешь истинные желания своего организма. Сколько людей, столько и неповторимых вселенных внутри…

Мой отец жил, ведомый внутренним компасом. Он не мог поступить иначе, не мог предать голос интуиции.

В этом и заключалась суть моего отца: в доверии к внутреннему чутью, к невидимой нити, связывающей его с мирозданием.

Он внимал советам, но последнее слово всегда оставалось за ним. Даже если его решение шло вразрез с общепринятым, он оставался верен себе.

Нельзя сказать, что он был непогрешим. Интуиция, как и любой проводник, может заблуждаться. Порой мы с горечью вспоминаем отвергнутые советы, а иногда проклинаем их, доверившись слепо.

Да, иногда отец ошибался, как и все. Но часто были моменты, когда его несгибаемая уверенность спасала от неминуемой беды…

И, вглядываясь в прошлое, я понимаю: отцовское решение было верным. Вопреки твёрдым заверениям врачей о неминуемой гибели без медикаментозного вмешательства – я выжил!

Так продолжалось и в последующие годы…

Врачи, словно зловещие пророки, то и дело обрушивали на моих родителей лавину мрачных предсказаний о неминуемых последствиях каждой, даже пустяковой болезни. Но, вопреки их зловещим пророчествам, я раз за разом вырывался из цепких лап недуга. Был даже период, когда родители махнули рукой и перестали водить меня в детскую больницу. Просто не было смысла: казалось, все хвори, напуганные моей неистребимой живучестью, разбежались прочь, оставив меня в покое, словно неприступную крепость. (улыбаюсь*)

Отец научил меня обходиться без таблеток и уколов, передав мудрость, которую сам впитал от своего отца, Валерия Игнатьевича. Они оба, словно древние алхимики, постигали тайны трав, посвятив этому познанию целую жизнь.

Помню, как мы с отцом бродили по залитым солнцем полям, собирая диковинные растения. Он рассказывал мне об их таинственных свойствах, предостерегал от ядовитых, учил распознавать живительные травы, объяснял о целебных дозах и способах заваривания, дабы изгнать недуг.

Это был целый университет природной мудрости, где я, затаив дыхание, постигал азы целительного искусства. Отец многому меня научил, открывая тайны, сокрытые в сердце самой природы.

Для меня стало естественным делом полагаться на силу природы и обходиться без больниц. Это знание впиталось с молоком матери, стало частью меня. Но для большинства людей такой подход – нечто диковинное, почти колдовство, что-то непонятное, чуждое, словно шёпот древних трав, доносящийся из далёкого прошлого.

Поэтому я давно привык к лёгкой тени удивления, скользящей по лицам, когда выясняется, что я живу без лекарств, без таблеток. Я стараюсь к этому относиться спокойно. Для меня это уже стало естественным. (слегка улыбнулся*)

Я считаю, что природа – ювелир, чьё мастерство непостижимо для человеческого разума. Её мощь настолько велика, а гармония настолько совершенна, что глубокое погружение в её тайны граничит с безумием.

Нельзя вторгаться в её владения. Нельзя ставить себя выше неё – нашего создателя. Она не терпит пренебрежения.

Природа сотворила идеальную скульптуру, истинный шедевр! Вложив в человека всю свою силу и безграничную любовь. Наш организм настолько могуществен, что способен на невозможное. Но есть одно условие. Закон. В него нужно верить!

Без веры даже неисчерпаемый потенциал увядает, словно цветок без солнца… Но стоит вере вспыхнуть в сердце, и дух восстанет из пепла, подобно фениксу, воспаряющему ввысь!

Так вот, мой отец верил!

Он верил как никто и никогда, особенно в меня…

Его вера была не просто сильна, она была всеобъемлюща, словно невидимый щит, дарующий жизнь и волю к борьбе!

Отец не раз принимал решения, исполненные мудрости и значимости, решения, навсегда запечатлевшиеся в моей памяти и вызывающие безмерное уважение. Ведь именно в горниле испытаний, в час, когда тьма сгущается над головой, и проявляется истинная сущность человека, его несгибаемое «Я».

За свою жизнь отец не единожды демонстрировал крепость духа и несокрушимый характер. В моменты, когда атмосфера накалялась до предела, когда неопределённость, словно липкий туман, окутывала разум, когда страх и паника готовы были захлестнуть, он, словно маяк, уверенно направлял нас к верному решению. Эта способность, этот дар предвидения, вызывает во мне благоговейный трепет и глубочайшее уважение.

Ведь как важно в этом огромном, хаотичном мире принять среди миллионов путей тот единственный, верный!

Я безмерно счастлив, что у меня такой отец!

А вот и он…

Выйдя во двор и взглянув в тёмную, бездонную пропасть неба, мой папа ещё не знал, что всё будет хорошо. Но это «хорошо» – лишь далёкий призрак будущего. Сейчас же он пребывал в состоянии, которое не поддаётся описанию. На его глазах, словно тающий воск свечи, угасал маленький сыночек…

Мужские слёзы, обжигающе солёные и горькие, ласкал пронизывающий ветер, смешивая их с колючими и холодными каплями дождя…

Глава 9. «Тата»

Страшная ночь отступала под натиском первых лучей солнца. Тьма, склонив голову, пятилась, сохраняя на бледном лице злобную усмешку. Казалось, будто всё пережитое было лишь кошмарным сном…

На горизонте рождался свет, постепенно заливая городские улицы и скверы золотом. И вместе с ним свет улыбками расцветал на лицах моих родителей.

Судьба не отпускала мою руку, а лишь крепче сжимала мою ладонь, шепча на ухо заветные слова: «Ты будешь жить!»

4 октября вновь напомнит о себе лёгкой температурой, но она быстро отступит, унося с собой все страшные дни…

И на смену им придут солнечные рассветы моего счастливого детства!

Один день сменялся другим, сплетаясь в нескончаемую нить, сотканную из любви, заботы и неусыпного внимания. Я рос, словно росток, тянущийся к солнцу.

Мир вокруг был полон диковинок. Мне всё было интересно, и я внимательно за всем наблюдал, жадно впитывая каждое мгновение, каждое впечатление. Всё хотелось потрогать, попробовать на вкус, проникнуть в самую суть вещей.

Я познавал окружающий мир, всё ощупывая и пробуя на вкус, удивляясь тому, что для взрослых давно стало обыденностью, восхищаясь тем, на что, повзрослев, перестану обращать внимание.

Вместе со мной рос и Тёма. Наша дружба зародилась с первого взгляда, с того самого момента, когда наши глаза впервые встретились. Первая встреча… Она началась с долгого, пытливого разглядывания друг друга.

Мы, словно два маленьких исследователя, зачарованно смотрели друг на друга своими крохотными глазками, по-детски наивно и бесконечно изучающе. Я выглядывал из своей кроватки, а Тёма, наоборот, настороженно заглядывал в неё, пытаясь разглядеть, что за чудо там такое притаилось. (улыбаюсь*)

Время неслось стремительно, мы становились старше… Животные ведь растут быстрее, чем люди, и мой четвероногий братик развивался стремительными темпами, превращаясь из озорного щенка, ещё вчера грызшего комнатные тапки, в мудрого наставника и в каком-то смысле в дядю, смотрящего на меня с отеческой заботой.

«Тата»… Так я его звал. (улыбаюсь*)

Да, именно так, по-детски лепеча, в раннем детстве я обращался к Тёме. В этом «Тата» звучала вся нежность, вся любовь, весь трепет нашей зарождавшейся дружбы. Это слово было паролем, ключом к общему миру.

Но моё детство продолжалось, а детство Тёмы, рыжего щенка с короткими лапками, подходило к концу. Он возмужал, и, как любому дворовому псу, ему предстояло узнать тяжесть цепи, заменить тепло печки на одиночество дворовой будки.

И трудно не согласиться с тем, что мало найдётся в мире тех, кто хоть раз не ощутил на себе давящую тяжесть цепи, не испытал её гнетущее предназначение.

И чьи же глаза, как не собачьи, лучше всех знают, что это такое…

Беззаботная щенячья пора миновала. Впереди – новый этап, крест, который предстоит нести до конца: быть преданным до последнего вздоха хозяевам, стать защитником своего дома!

Это значит – жить под маленькой крышей своего сторожевого домика, сворачиваться калачиком в холод и стужу, высунув нос из будки, ловить языком изящные снежинки. Прятаться от проливных дождей, надеясь, что крыша выдержит натиск стихии и не даст промокнуть. И когда нахлынет волна тоски, помнить: завтра солнце обязательно прогонит тучи…

Жить в предвкушении горячей трапезы, пускать слюну от одной мысли о сочной косточке, обглоданной до блеска. Летом изнывать от жары и жажды, томиться на солнцепёке, мечтая о глотке прохладной воды.

Засыпать, глядя на россыпь звёзд в ночном небе, пытаясь разгадать их мерцающую тайну. Каждый день тоскливо выглядывать из будки, ожидая возвращения хозяев. И думать, думать… Времени для этого будет предостаточно. Конечно, по-своему, по-собачьи…

И засыпать, как и полагается дворовому псу, чутко прислушиваясь к каждому шороху, держа ухо востро и периодически приоткрывая один глаз. Нести свою вахту днём и ночью, не уставая лаять на каждого чужака, приближающегося к забору.

А во снах, вздрагивая лапками в глубокой дрёме, бежать, бежать… куда-то далеко-далеко навстречу солнцу. К заветным грёзам, где нет оков…

И вот он, первый день…

День, когда теряешь свободу.

Каково это – из объятий тепла и заботы, где каждый миг был наполнен играми и лаской, вдруг оказаться в тисках неизвестности? Вчерашний рай растворяется в стремительной череде событий, смысл которых ускользает от понимания. Хвост, привычно вилявший от радости, замирает, глаза, полные преданности, ищут в родных лицах ответы…

И вот ты по привычке привстаёшь на задние лапки, всем своим маленьким телом стремясь ввысь, к заветной груди любимых хозяев. Знаешь, что не дотянешься, но неудержимое желание коснуться их, дотянуться до самой души, обнять по-человечески крепко, по-собачьи преданно лизнуть в лицо, сильнее тебя.

Это неутолимая жажда любви, бьющая ключом в твоём маленьком, но таком горячем сердце!

Но внезапно неведомая сила обрывает твой счастливый порыв, приковывая к земле, сдавливая шею, лишая свободы. Холодная дрожь пронзает тело! В сознание прокрадывается осознание… Рой мыслей, как стая встревоженных птиц, мечется в голове.

Изумлённый, полный боли взгляд обращён к хозяевам, немой вопрос, разрывающий душу, застыл в карих глазах…

Но в ответ – лишь тень печальной улыбки. Хозяева отворачиваются спиной к тебе и, открыв дверь, уходят в дом. А ты, словно прикованный, ещё долго смотришь им вслед, не в силах поверить в случившееся.

Все мы бредём по лабиринтам времени, оставляя за спиной обжитые комнаты прошлого. Порой сердце сжимается от боли при переходе в новую реальность, когда приходится прощаться с уютным старым миром. Но этот переход неизбежен, словно течение реки, не спрашивающей нашего согласия.

Взросление – безжалостный скульптор, отсекающий вчерашние увлечения. Соски, куклы, машинки… они остаются лишь тенями в памяти. Мы вырастаем из детской одежды, как деревья из тесных горшков, примеряя на себя новые, взрослые одеяния.

Жизнь – это река, неустанно несущая нас вперёд. Вместе с ней движется всё сущее. И потому так мудро звучит предостережение: «Цени то, что имеешь, ибо и это однажды исчезнет».

Вот и в жизни Тёмы настал момент, когда нужно было переходить на новый этап. Как ни горько было расставаться с беззаботным щенячьим возрастом, с обжитым, таким уютным уголком у печки, пришла пора оставить позади милые сердцу воспоминания.

Это означало проститься с днями, сотканными из неги и безмятежности, расстаться со свободой, такой сладкой на вкус, и смириться. Принять жизнь такой, какая она есть, ведь ничего изменить нельзя.

Нельзя… Но есть в нашем мире избранные!

Те, кто во мраке густом, словно крошечный огонёк, начинают свой путь, и свет их становится тем ярче, чем плотнее тьма.

И Тёма был из числа тех немногих, кто дерзко восставал против устоявшихся правил и придуманных законов.

И разгоралась отчаянная битва за свободу!

Извиваясь и выкручиваясь в немыслимых позах, он в исступлении бросался из стороны в сторону. До крови натирая и раздирая шею, словно дикий зверь в капкане, он чувствовал боль, пронзающую до костей и вырывающуюся наружу яростным оскалом. Неистовый бой с неволей продолжался – с цепью, впившейся в плоть, словно ядовитый змей.

Эта дуэль упрямого характера с холодной, безжалостной сталью – как отчаянное сопротивление неминуемому, неизбежному.

Жизнь цинично усмехается, глядя на таких, как он, ведь скольких она сломала, заставила смириться с уготованной судьбой – вечно жить на цепи.

Борьба не утихала… Упорная, неумолимая, словно сама настойчивость восстала против оков, звенящей песней свободы в предрассветной тиши. Ибо только настойчивость побеждает цепи!

И вот, с оглушительным лязгом, словно раскол небес, железная цепь, вековая свидетельница рабства, рвётся, обрывается! Этот звук – не просто звон металла, это торжествующий крик свободы!

Для Тёмы этот триумф стал бесценным уроком. Он познал сокровенную мощь терпения и несгибаемой воли. Отныне это знание – его нерушимая броня, сокровище, которое никто не сможет похитить.

Изнеможённый, но непобедимый, он склоняется над миской с водой и жадно утоляет мучительную жажду…

Он совершил невозможное, сделав его возможным!

Даже беспощадная судьба, обычно глухая к мольбам, не может скрыть восхищения перед силой такого духа!

В отличие от многих своих побратимов, сломленных и покорных, Тёма сотворил чудо. Он вырвал свободу из цепких лап неволи! Завоевал то, за что стоит сражаться до последнего вздоха…

Очередные попытки забрать свободу обернулись лишь тем, что железная цепь будет обречена ржаветь в пыльном углу сарая, покрываясь паутиной.

Больше Тёму на цепь никто не посадит. Пройдёт время, и все уже позабудут о том, что когда-то были попытки лишить его свободы. Ведь до последнего своего дня он будет вольным, как ветер!

Идя по тихим улочкам частного сектора, за высокими заборами слышатся надменные рычания породистых псов. В их грозном лае чувствуется сила и мощь, но они всю жизнь сидят на цепи…

Тёма же не просто избежал цепи, он обрёл право на кров и тепло домашнего очага. И даже повзрослев, он по-прежнему сворачивался калачиком у печки, на своём любимом месте.

Пусть грязные лапы и оставляли следы на полу в дождливую пору, никто не роптал, никто не ленился лишний раз помыть пол. И даже мысли не возникало прогнать его. Ведь Тёма – не просто пёс, он – полноправный член семьи. Наш дом – это его дом.

Как я сказал, Тёма был волен, как ветер, и неудержим, словно горный поток!

Однажды дедушка Валера, пробираясь сквозь пёструю толпу центрального рынка, нос к носу столкнулся с Тёмой. Встретил, как встречают старого приятеля, – неожиданно и радостно.

– О, Тёма! Привет! А где твои? – удивился мой дедушка, решив, что мы с ним вместе пришли на рынок.

Но мы были дома. Тёма, как всегда, бегал сам по себе, занятый какими-то своими важными собачьими делами. Да, Тёма был у нас парень деловой! (улыбаюсь*)

Он пропадал из дома на целые недели, растворяясь в тумане неизведанных дорог. Первое время нас бросало то в жар, то в холод от тревоги, потом привыкли, но в сердце всё равно занозой сидело тихое, ноющее волнение. Так было всегда…

А после своих великих странствий, изрядно утомлённый, слегка запачканный дорожной пылью и порой украшенный боевыми отметинами, он возвращался домой, где его встречали как героя с почестями и, конечно же, с причитаниями: «Тёма, Тёма, ну где же ты пропадал, окаянный?»

А Тёма, уставший, но довольный, вилял хвостом и, ступая чинно, направлялся к своему любимому месту у тёплой печки. Свернувшись там уютным калачиком, он проваливался в глубокий сон, отсыпаясь за все дни отсутствия…

Мой отец скажет про него так: «Он был путешественником в вечном поиске… С огромной тягой к жизни и свободе!»

Казалось, сама жизнь упорно ковала из Тёмы наглеца!

И да, Тёма был нагл, порой вызывающе нагл…

Но нет, не по отношению к нам. Конечно же, не к нам.

С нами он являл собой воплощение мужественности: невозмутимо спокоен, несокрушимо мягок.

Не раз я, маленький, играясь, тянул его за тёплое ухо, лепеча: «Та-та, тата…» – и уголки моих губ ползли вверх в улыбке. А он лишь сонно, лениво приоткрывал один глаз, всеведущий, всепомнящий, будто хранил в себе тайну: наследник – это всё! Жизнь, которую ему дано оберегать.

Тёма был нагл по отношению к жизни. А она, капризная королева, обожает таких наглецов!

Ибо разумная дерзость – вторая половина счастья. Глупая же скромность – лишь тихая могила для мечтаний.

Тёма хоть и был маленького телосложения, но характер у него был железный. Он был без какой-либо именитой родословной, но в его крови текла смесь охотничьей породы – длинношерстной таксы. Он был настоящим охотником с душой и с сердцем бесстрашного воина!

С первых дней жизни он осознал, что, не показывая свою силу, никто за добродушные глаза уважать не будет. Особенно если перед ними какой-то рыжий малыш. Поэтому оскал на улице становился всё злее, а внутренний дух – сильнее!

С непостижимой наглостью он внедрялся в любые стаи: уличные пёсьи шайки, где в мгновение ока становился непререкаемым лидером! Он был королём города, все улицы которого знали его твёрдый след.

С той же наглостью он съедал всё из мисок, невозмутимо забегая к соседям в чужой двор, в котором жил высокий и мощный пёс по кличке Босс!

И по этой грозной кличке можно примерно представить морду этого Босса, когда однажды, пробуя зайти и в наш двор, Тёма оскалил свои клыки, дав понять, что гостем ему в этом доме никогда не бывать!

Всё это случилось, когда соседка разговаривала с моей мамой у калитки. Заметив происходящее, тёть Галя взмахнула руками: «Ну и ну! Это что же получается? К нам, значит, ходит – всё съедает… А нашему – табу, вход воспрещён!»

Тёма и Босс были как бы друзьями. Тёма никогда не доводил дело до серьёзного боя. Он заставлял уважать сильного и мощного соседа своим характером. И Босс, остерегаясь, понимал, что Тёма будет драться до конца…

Да, эта особенность характера очень важна в жизни: драться или же бороться до конца. Быть до конца… Лишь избранные могут выстоять, и не сломаться. Тёма был одним из них…

Когда приходишь в этот мир незначительным, сама жизнь вынуждает выстраивать оборону против натиска тех, кто крупнее и сильнее. Либо покориться, преклонив колени перед их мощью.

Тёма не был рождён богатырём.

И не овчаркой, чья шерсть лоснится под солнцем…

Не ротвейлером, чья мощь заставляет трепетать землю…

Не питбулем, чья ярость закована в сталь мускулов…

Нет. Он явился на этот свет небольшой собачкой, в мир, где исполины вершат судьбы и диктуют свои суровые законы.

И однажды один из них нападёт на нашего Тёму…

Моя мама навсегда сохранила в памяти тот леденящий кровь миг, когда московский водолаз, словно хищник из глубин, ринулся на него…

Тёма в сравнении с этой угольно-чёрной громадой, агрессивной породой исполинских собак, выведенных для службы в суровых условиях советской армии, казался утлой лодочкой, столкнувшейся с безжалостной мощью «Титаника» в бушующем океане!

Всё это случилось у самых ворот нашего двора. Хозяин пса, словно поддавшись злому умыслу, отпустил поводок. Когда чёрная лавина обрушилась на нашего Тёму, он лишь суетливо пытался отозвать своего питомца, будто заранее зная, что это бессмысленно. Ведь если водолаз вцеплялся в жертву, остановить его было практически невозможно. Та суровость и звериная злоба, что годами взращивались в этой породе, в конечном итоге и погубили её. Программу разведения закрыли ещё в 80-х, поскольку из-за врождённой агрессии эти гиганты не проходили сертификацию.

Тёма, наш верный страж, никогда не подпускал чужаков к забору. И пусть даже это был грозный московский водолаз. Он готов был стоять насмерть, защищая свой дом, свою территорию.

Услышав смертельную схватку, моя мама, словно львица, ринулась на защиту Тёмы, бросившись навстречу этому огромному пушистому кошмару. Но казалось, что и её усилий недостаточно. Секунды решали всё. Окровавленный, но непокорённый, Тёма не собирался сдаваться. Даже когда силы были не равны, он не думал прятаться за забор.

Мама была потрясена безответственностью хозяина водолаза. Не теряя ни мгновения, она схватила во дворе железный прут и, выскочив за ворота, отчаянно принялась лупить здоровенного пса по голове, вкладывая в каждый удар всю свою ярость и страх!

Хозяину надменного пса, разумеется, это не понравилось.

Гневная перебранка вспыхнула, как сухой хворост, но это был лишь отголосок битвы, уходящий вдаль. Главное, что атака была отбита! Тёма не только остался жив, но и ещё больше укрепил свой авторитет, заслужив наше безграничное восхищение и любовь!

Глава 10. «Мои первые шажки»

Жизнь неумолима в своей поступи – она взывает к подъёму, заставляет подниматься!

Каждый из нас прошёл сквозь горнило тех самых этапов, о которых пойдёт речь. Этапы эти, на первый взгляд, просты… Вернее, кажутся простыми сейчас, с высоты прожитых лет. Но когда мы плыли в безбрежном океане детства, они были великими, непомерно тяжкими испытаниями!

Первые шаги, первые бастионы, взятые нами на пути познания мира – те рубежи, которые мы все с вами давно преодолели, и которые утонули в дымке далёких воспоминаний…

Они погребены под толщей прожитых лет, почти стёрлись из памяти. Но как же они важны! Ведь это не только наши первые шаги, но и первые робкие звуки, складывающиеся в слова, в этом новом, неизведанном мире.

Ибо всё начинается с малого, с едва уловимого. Всё великое произрастает из мельчайших зёрен.

Каждый из нас поднимался. Сама природа, словно заботливая мать, шептала: «Нужно вставать!»

И мы, повинуясь её тихому призыву, начинали неуклонное движение к своей заветной цели, день за днём сокращая разделяющее нас расстояние.

Стремился к ней, конечно, и я! (слегка улыбнулся*)

Сначала робко, словно слепой котёнок, ладошками ощупывал мир, боясь спугнуть его тишину. Потом, как неуверенный жеребёнок, впервые вставший на дрожащие ноги, покачиваясь, поднимался на четвереньки. А освоив и эту премудрость, упрямо тренировался сидеть, гордый своим маленьким достижением, озаряя всё вокруг лучезарной улыбкой, словно спрашивая сам у себя: «Видят ли мои родные люди мои победы?»

Да, конечно, видят!

Мои родные и любимые люди всегда были рядом со мной, они были моим незримым оберегом, разделяя со мной не только каждую победу, но и горечь падений, поражений. В моменты отчаяния их слова утешения звучали тихим шёпотом, а заботливые тёплые руки вытирали мои горькие слёзы. Они поддерживали меня и верили, что у меня всё получится!

Всё происходит не вдруг, не по мановению волшебной палочки. Никто не начинает бегать, едва научившись стоять на ногах, и никто не рождается с чемпионским кубком в руках. Победы – это плод упорного труда, капля за каплей, год за годом вытачивающего мастерство.

Мир открывается нам постепенно, словно бутон, распускающийся под первыми лучами солнца. Медленно, бережно, шаг за шагом, день за днём. Ведь этот мир нам в детстве ещё совсем незнаком.

В каждом из нас живёт исследователь, первооткрыватель. Мы тянемся к неизведанному, пробуем на вкус, осязаем, вдыхаем аромат, изучаем, наблюдаем и удивляемся каждому новому явлению. Нам любопытно посмотреть, что там внутри…

Любопытство – двигатель прогресса, искра, разжигающая пламя познания!

Конечно, и я не был исключением. Подобные этапы проходил и я. И каждый мой шаг, каждое робкое открытие, каждая значимая дата, каждая ускользающая цифра, каждое первое, пусть и крохотное, достижение – всё это с трепетом и любовью фиксировала моя мама в своём дневнике – летописи моего взросления.

Пройдут годы, я стану взрослым, мне исполнится двадцать один год, и я найду их. Рукописи, мирно покоившиеся все эти долгие годы на шифоньере в тихой комнате. Там, в пыли времени и сжимающей темноте, они дождутся света и с робкой надеждой встрепенутся от прикосновения моих глаз, читающих их с трепетом и восхищением.

Я буду бережно переворачивать пожелтевшие страницы и, слово за словом, погружаться в туманную дымку самого раннего детства, которое я ни как не могу помнить.

Но благодаря любящим строкам моей мамы, я смогу прикоснуться к первым дням после рождения, к этим трогательным, ускользающим мгновениям…

Я безмерно благодарен своей маме за этот дневник, который станет бесценным сокровищем, нитью, связующей меня с истоками моей истории!

Этот дневник станет нашим верным помощником, хранителем ускользающих воспоминаний, к которому мы будем обращаться за уточнением каждой детали моего раннего детства.

И, конечно, я преисполнен благодарности к моему уважаемому дедушке, Валерию Игнатьевичу. Его стихотворения стали бесценным вкладом в эту летопись моих воспоминаний.

Валерий Игнатьевич, словно небесный картограф, с любовью рассыпал созвездия стихов над родными и близкими, друзьями и знакомыми. Ни один мой день рождения не ускользнул от его поэтической звезды, каждый раз озаряя праздник искрой неповторимого шедевра. В строках его произведений, словно в волшебном зеркале, отразилось моё трепетное детство, запечатлелся мой характер, увековечились мои достижения!

Именно к этим сокровенным источникам я и обращусь за помощью, чтобы восстановить ускользающую цепочку событий давно прошедших дней.

И сейчас, не теряя ни секунды драгоценного времени, мы погрузимся в этот калейдоскоп разрозненных фрагментов, чтобы, словно искусные мозаичисты, воссоздать из них цельную и лучезарную картину!

Записи из маминого дневника:

22 октября.

Были в больнице на уколе и делали капельки.

Вес – 7 кг, рост – 67 см.

Отец об этих уколах и капельках ничего не знал. Все его мысли были заняты одним – как прокормить семью. В больницу всегда ходил я с мамой, и все эти вопросы решала именно она. Как потом отец скажет: «Если бы я о них знал, я бы никогда не согласился, чтобы тебе их делали!»

Как я уже говорил, каждому из нас стоит прислушиваться к еле слышному шёпоту сердца, к тому внутреннему голосу, что, словно нить Ариадны, ведёт сквозь лабиринт сомнений. Моя мама, повинуясь велению материнского сердца, поступала так, как чувствовала, во имя моего блага, моего здоровья. И я вырос здоровым, что является самым красноречивым подтверждением правильности принятых ею решений.

И я склонен так думать, даже несмотря на то, что с годами всё больше убеждаюсь: и без этого я бы прожил ту же, обычную жизнь. Ибо я категорически против любого, пусть и благонамеренного, вмешательства в хрупкую гармонию организма.

31 октября.

Начал ползать, подпрыгивает и ползёт, ещё раскачивается.

20 ноября. (7 месяцев 24 дня)

Ходили в больницу. Весит 7,700 кг. Сидит, ползает во всю. Стоит на коленках.

23 ноября.

Начал подниматься на ноги. Ходит по кроватке, губами чмокает.

29 ноября.

Говорит что-то наподобие; «ба-ба-ба» и «дай-дай-дай».

9 декабря. (8 месяцев 12 дней)

Перестал говорить. Ходили в больницу, весит 8,150.

26 декабря.

Вылез один зуб, рассказывает что-то, сидит на коленках.

2 января 1997 года (9 месяцев)

Играет на детском пианино, сильно злится.

15 января.

Пытается стоять не держась, отойдёт и стоит немного, бывает переходит без рук.

Мои первые шажки… Неуверенные, робкие, словно касание крыла бабочки. Мир передо мной распахнулся, полный ярких красок и манящих звуков. Каждая травинка, каждый солнечный зайчик казались чудом, достойным самого пристального внимания. Земля, до этого лишь смутно ощущаемая сквозь пелёнки и руки матери, вдруг стала твёрдой и надёжной опорой. И в каждом этом шаге, пусть и шатком, заключалась целая вселенная открытий, восторга и безграничного стремления вперёд!

Что ж, продолжая следовать по следам нашей истории, нельзя не сказать о моём характере. Я был хоть и совсем маленький, но характер у меня был, как у взрослого. Я практически никогда не капризничал просто так, не звал на помощь без острой необходимости. Старался сам находить выход из любой ситуации. Этот факт не раз был подтверждён моими родителями и родственниками.

Кажется, отголоски сурового заточения в материнской утробе навсегда отпечатались на моём характере. Долгое, одинокое сражение за выживание, где помощи ждать было неоткуда, закалило меня.

Я не был из тех детей, кто сразу начинал плакать.

Наверное, все мои слёзы остались в роддоме, пролитые в те дни, когда меня оторвали от мамы, обрекая на томительные дни без этого всеобъемлющего, живительного материнского тепла…

Мне нравилось, когда меня качали. Наверное, как и всем младенцам, в этих ритмичных движениях находилось какое-то умиротворение. Словно в колыбели волн, веки тяжелели, и сон приходил – глубокий, безмятежный, как летнее небо. Но родители, погружённые в заботы, тонули в водовороте работы, и я, маленький, не решался отвлекать и тревожить их.

Родители были не раз свидетелями того, как с соской во рту я, словно маленький маятник, раскачивал свою кроватку, а затем вновь опускался на подушку. Если же сон в гости не спешил, то спецоперация повторялась до тех пор, пока он, наконец, не забирал меня в свои объятия…

Эти трогательные мгновения запечатлелись в памяти моих родителей, бабушек и дедушек, став драгоценными жемчужинами семейных воспоминаний. Они ещё не раз будут всплывать в разговорах, когда я стану взрослым, вызывая у меня и у всех слушающих тёплую ностальгическую улыбку. (улыбаюсь*)

Мой дедушка Валерий Игнатьевич писал:

«Жизнь нашу сложную внук понял сразу,

И на судьбу он не роптал ни разу, –

Всегда в кроватке сам себя качал

И без толку ни разу не кричал».

(Четверостишие из стихотворения; «Годовщине моего первого внука Александра Александровича Доли»).

В нашей семейной летописи были и страницы, написанные тушью скорби, и главы, сияющие золотом радости. Взлёты сменялись падениями, словно приливы и отливы в бушующем море жизни, как, наверное, и случается в каждой семье, плывущей по его волнам.

Времена были суровые, словно выкованные из стали. Не жили, а скорее, цеплялись за жизнь, как ростки за каменистую почву.

Когда мои родители вместе со мной только переехали на улицу МОПРа, денег не было, на последние деньги купили холодильник, ставший символом надежды в этом царстве нужды.

Так тяжко было вначале, но постепенно становилось легче. А вскоре жизнь и вовсе преобразилась.

В то время, когда многие перестали праздновать дни рождения, отмечая чисто символически, наш дом всегда был полон родственниками и друзьями.

Родители занимались предпринимательством – небольшим, но стремительно растущим бизнесом. Именно это дело и давало нам средства к существованию.

Весь сарай был завален ящиками, банками, мешками, всевозможными товарами, этикетками и упаковками. Работы было невпроворот, и родители трудились от зари до заката.

Когда последний луч солнца таял где-то за горизонтом, уставшие родители выходили со мной подышать свежим воздухом. Я, с любопытством выглядывая из коляски, зачарованно следил за ослепительными фарами проезжающих машин. Родители хорошо запомнили, как сильно меня манили эти яркие огни, как я не мог устоять перед их притяжением. (улыбаюсь*)

Как поведал мамин дневник, в семь месяцев я уже поднимался на ножки, вышагивал по периметру кроватки и посылал миру воздушные поцелуи. (улыбаюсь*)

Что ж, мои самые первые, робкие шаги в этом мире сделаны. Пусть пока неуверенные и нетвёрдые, но это только начало пути. Совсем немного времени пройдёт, и я буду крепко стоять на ногах, с уверенностью глядя вперёд, в светлое будущее!

И этот важный шаг я совершу уже в десять месяцев, когда, отпустив родительскую руку, смело пойду навстречу неизведанному.

Запись из маминого дневника:

18 февраля (10 месяцев). Саша ходит без рук.

2 марта (11 месяцев). Сашенька ходит сам во всю!

Как только я немного окреп и почувствовал под ногами зыбкую твердь земли, отец сразу же начал брать меня с собой в город по делам.

У отца была белая «шестёрка», приобретённая им в двадцать лет, в бурные девяностые, на честно заработанные деньги. В те времена заработать на автомобиль было совсем не просто, а законно – и вовсе почти непосильно.

Можно только представить, какая зависть и злоба снедали души некоторых местных авторитетов, когда они видели эту машину. Большинство из них занимались грязными делами, добывая деньги силой и беспощадной жестокостью. Такое было время. Время, диктовавшее свои волчьи законы, по которым приходилось не жить, а выживать… И каждый выживал как мог.

Мой отец, хоть и не сразу, но сумел перестроиться, сменить криминальный путь. Ему хватило прозорливости сделать это вовремя, избежав печальной участи друзей и знакомых, кто, несмотря на юный возраст, не единожды успеет побывать в местах не столь отдалённых…

Отец был полон предпринимательской жилки и целеустремлённости. Он решил всецело посвятить себя предпринимательству, изо дня в день оттачивая ум и навыки дельца. Путь был тернист. Не раз он оказывался в долгах, порой отчаяние шептало о том, чтобы всё бросить. Но он не сдавался и потому в конце концов смог в молодые годы позволить себе машину. На всём квартале автомобили были у единиц, ведь времена были лихие. Во многих семьях не хватало денег даже на хлеб, не говоря уже о какой-то роскоши.

Кстати, когда мы переехали на улицу МОПРа, даже соседка полагала, что с покупкой автомобиля помог Валерий Игнатьевич, занимавший высокий пост на заводе «ОР» и обладавший серьёзными связями.

Так вот, отец ставил меня между креслами, и я, маленький, с соской во рту, чмокая её, увлечённо, зачарованно, с детским любопытством вглядывался в дорогу, рассматривая машины, прохожих, деревья, светофоры – всё это проплывало мимо калейдоскопом впечатлений.

Это было трогательно до глубины души!

Я ведь это всё видел впервые. Для меня этот мир был загадочным, и всё очень удивляло. Поэтому мои широко распахнутые, удивлённые и зачарованные глаза, эта соска во рту – всё вместе было очень мило и вызывало улыбку. Я ведь такой серьёзный, я изучаю этот мир… (улыбаюсь*)

Позже, вспоминая те моменты, отец улыбаясь говорил: «Ты был невероятно сосредоточен! Серьёзный, как капитан дальнего плавания. Чмокал соску и внимательно осматривал окрестности, ни тени улыбки на лице!»

Я цепко держался за сиденья, напрягая каждый мускул своего маленького тела. Это было уже не просто удержание равновесия, а целый акробатический этюд, приправленный острыми ощущениями – захватывающий аттракцион, от которого перехватывало дыхание!

– Оп! Ё-моё… Сыночек, держись, держись крепче! – улыбался папа.

Просто машина взбрыкнула, словно норовистый конь, резко затормозив на светофоре, и я, не удержавшись, кубарем покатился на заднее сиденье. (улыбаюсь*)

Но ничего, я уже снова на ногах, мои маленькие ручонки железной хваткой вцепились в передние сиденья. Всё в порядке! Я готов к новым приключениям!

Ух, сколько же всего нового и интересного, целое море эмоций! И «чмок, чмок, чмок!» – моя верная соска не покидает меня. (улыбаюсь*)

Эта картина была наполнена какой-то особенной, трогательной красотой. Папа смотрел на меня и улыбался. Папа был счастлив!

Наша машина плавно скользила по краю дороги, неспешно, словно боясь спугнуть тишину. Я был в полной безопасности. Рядом – мой отец, мой лучший друг! Мы с ним – друзья не разлей вода.

И конечно, мои поездки с отцом были отличным щитом от вездесущих гаишников, этих неутомимых ловцов, не упускавших случая остановить машину и выжать из водителя хоть что-нибудь. Отцу же лишние проблемы были ни к чему. В машине почти всегда был какой-то товар, и перспектива беспрепятственной поездки была гораздо привлекательнее, чем утомительные объяснения.

Эти люди с полосатыми жезлами стали настоящей головной болью для отца. Каждая их встреча была как предвестник бури, как зловещее предупреждение: «Впереди опасность!»

Так что наши поездки были не только приятным времяпровождением, но и полезной конспирацией. Ведь детские глаза и искренняя улыбка способны растопить самое суровое сердце и усмирить даже самого придирчивого инспектора. (слегка улыбнулся*)

Записи из маминого дневника:

13 марта 1997 г.

Сашенька залазит на кроватку ногами, а руками цепляется за верх.

10 апреля 1997 г.

Сашенька подойдёт, укусит и уходит. Ещё дует, и получается свистеть. Любит танцевать и петь. Получается слазить с дивана.

13 апреля 1997 г.

Научился возить машинку за верёвку и бросать мяч.

Через несколько недель мне исполнится годик.

Целый год остаётся позади, словно мимолетное дуновение ветра, оставившее за собой шлейф из тысяч улыбок, россыпь новых навыков и первых, робких побед!

Глава 11. «Первый годик»

Материнское молоко питало меня целых двенадцать месяцев, даря жизнь и тепло с каждым глотком. Из беспомощного комочка я превращался в «годовасика», уверенно стоящего на крепких ножках. (улыбаюсь*)

26 апреля 1997 года мне исполнился годик!

Счастливее моих родителей было не найти! (улыбаюсь*)

Несмотря на все трудности, это время было самым светлым периодом в жизни нашей семьи. Наш дом, словно пропитанный солнечным светом, был наполнен уютом домашнего очага, безграничной любовью и трепетным взаимопониманием.

1 мая 1997 года – день, когда распахнулись врата моей души, день духовного рождения, озарённый светом крещения. Виталий Кочкин и Оксана Курушина стали моими проводниками в этот дивный, неизведанный мир веры.

Судьба распорядилась так, что лица крёстных почти стёрлись из моей памяти, оставив лишь смутное, далёкое эхо. К большому сожалению, жизненные пути наши разойдутся, но, несмотря на это, когда я вырасту и спрошу у отца о своих крёстных, он ответит о них с теплотой: «У тебя были крёстные – люди достойные, люди, заслуживающие уважения!»

Мамин дневник:

1 мая 1997 г. Крестили, справляли годик и фотографировали.

20 июня 1997 г. Ходили в больницу. Весит 10,500. Сделали прививку от кори.

Я развивался всё быстрее.

С упоением барабанил пальцами по кнопкам, играя в тетрис. Любил залезать в тумбочку, превращая её в укромное убежище. С восторгом плескался в воде широкого тазика, будто в бескрайнем море. Кружась в танце с мамой, ловил каждое её движение, словно зачарованный, а помогая лепить вареники, чувствовал себя настоящим волшебником, создающим маленькие кулинарные чудеса!

И вот настал миг, когда я впервые отважился покинуть порог дома. Передо мной расстилался целый мир, заключённый в границах нашего двора, с которым мне предстояло познакомиться.

Поначалу всё казалось неизведанным и полным скрытых опасностей. Робкие, неуверенные шаги выдавали моё трепетное волнение. Но с каждым новым днём моя поступь становилась всё твёрже и увереннее. И вскоре от прежней робости не осталось и следа.

Я очень любил наш двор и огород – это был мой личный мир, где я целыми днями пропадал, утопая в свежем воздухе и собственных фантазиях. Бродил, словно маленький Робинзон, выискивая сокровища в каждой травинке, копался в земле, находя что-то интересное и увлекательное, что-то строя или разрушая, при этом распевая себе под нос какие-то песни и мелодии. Это иногда слышала соседка, которая рассказывала о моём певучем таланте моим родителям. (улыбаюсь*)

Но больше всего в памяти запечатлелся мамин огород – настоящее море цветов! Она безумно любила цветы, и эта любовь была взаимной. Они тянулись к ней, распускались во всём своём великолепии, словно стараясь отблагодарить за заботу и нежность. (улыбаюсь*)

Во дворе, словно в ожившей сказке, кудахтали куры, крякали утки, а центром вселенной был он – Вася, огромный и добродушный свин, которого я очень любил. Мы были друзья – не разлей вода! (улыбаюсь*)

Вася, блаженно жмурясь, дремал в прогретой солнцем пыли, а я, озорной и счастливый, карабкался по его бокам, кувыркался, прыгал, не боясь разбудить это дремлющее, самое доброе в мире чудо! (улыбаюсь*)

В стареньких семейных альбомах, бережно хранящих тепло прошлых лет, сохранились трогательные, до боли в сердце смешные фотографии нашей невероятной дружбы. Каждый раз, перелистывая их, я невольно улыбаюсь, вспоминая то беззаботное и весёлое время. (улыбаюсь*)

Порой озорной искрой вспыхивало желание взгромоздиться на его широкую спину, ощутить себя новым Александром Македонским, покоряющим мир! Вася, хоть и не выражал бурного восторга, особо и не противился моим шалостям. Быть может, втайне и ему льстило примерить на себя образ легендарного Буцефала… (улыбаюсь*)

С Васей мир словно окутывался мягкой дымкой безмятежности, расцветая тёплыми красками свободы. В его обществе легко было сбросить оковы условностей, забыть о приличиях и с головой окунуться в озорное ребячество: валяться в прогретой солнцем пыли до багряного заката, кувыркаться и ползать на животе, не боясь испачкаться. Рядом с ним отступали все тревоги, позволяя обнажить душу, не страшась ни осуждения, ни непонимания, – просто быть собой. (улыбаюсь*)

Такая дружба – сокровище, редкий цветок в каменных джунглях!

Вокруг неторопливо вышагивали куры и утки, бросая на нас недовольные взгляды. Казалось, наше присутствие и праздное веселье вызывали у них лишь раздражение, и они, косясь, обходили нас стороной.

Особенная неприязнь клубилась в злом, надменном взгляде одного из двух петухов, державших двор в «ежовых рукавицах». Казалось, в его горящих ненавистью глазах плескалось предчувствие беды, и адресовано оно было не только нам…

Всего через несколько месяцев после моего дня рождения во дворе случится несчастный случай, который оставит горький, неизгладимый след в моей жизни…

Экономически держать домашнюю птицу было не сильно выгодно. Во время разговора на эту тему моя мама скажет: «Мне это нравится!».

Любовь к живности у неё была безграничной. Истинная хозяйка, она превращала наш дом в ковчег, наполняя его щенячьим визгом, кошачьим мурлыканьем, писком цыплят и кряканьем утят. Так и прошло моё детство в окружении этой неугомонной живности. (улыбаюсь*)

– Хорошо, я понял, – ответил с улыбкой мой отец, понимая, что женскому сердцу это было по душе.

Больше на тему нужно или не нужно никто не говорил.

Родители мои не скупились на содержание пернатого царства: отборные корма, витаминные добавки – всё лучшее для любимцев. Двор наш бурлил жизнью, год от года принимая в свои ряды всё новых обитателей. Многие из них с боем пробивались из тесных скорлупок, впервые распахивая глаза навстречу миру!

И двор превращался в подобие шумного детского сада, где каждый птенец, словно ребёнок, тянулся к своей заботливой воспитательнице, бегая за ней по пятам. Это было очень мило. (улыбаюсь*)

И, конечно, если беда касалась кого-то из обитателей двора, мама тут же преображалась в целительницу. Даже безнадёжно больных она возвращала из небытия.

Наш двор жил в симфонии птичьих трелей, перемежающихся с жизнерадостным хрюканьем, кудахтаньем, мяуканьем и заливистым лаем. Всё это объединялось в единый шум. В общем, о том, чтобы скучать, никто и думать не успевал. Всегда находилось чем заняться. (улыбаюсь*)

Родители часто ограждают детей от домашних животных, но в моей семье всё было иначе. Моё детство прошло в окружении верных четвероногих друзей.

Первым среди них, конечно, был Тёма. Он, словно доблестный рыцарь, охранял покой всех обитателей двора, живя с ними в мире и дружбе.

Я часто играл во дворе, а Тёма, будто дремавший страж, приподнимал одно ухо, выглядывая из будки. Положив влажный нос на передние лапы, он внимательно вслушивался в каждый шорох, в каждое движение, сонно приоткрывая один глаз, зорко присматривая за маленьким, но уже таким шустрым принцем, охраняя его от всех дворовых опасностей. Бдительный присмотр был просто необходим!

Когда родители выпускали из сарая хрюшу, мы с Тёмой кружились вокруг него, словно свита вокруг короля. Вася, несомненно, был польщён таким вниманием. Ведь в тёмном сарае с утра до вечера тоскливо. Поэтому все были счастливы: и я, и Тёма, и Вася, вырвавшийся на свободу! (улыбаюсь*)

Тёме, как и мне, уже шёл второй год. Несмотря на то, что мы с ним были практически одногодками, он был старше, и ощущал себя намного взрослее меня. Но дурачился со мной на равных, будто малыш. (улыбаюсь*)

Тёма обожал развлекать себя, таская нашего кота по двору. Кот, конечно, вопил как резаный, но, странное дело, никогда не пускал в ход когти. Родители потешались, предполагая, что коту, возможно, даже нравились эти экстремальные прогулки. Вполне вероятно, кот пришёл к мудрому выводу о неизбежности судьбы, ведь его таскал ещё и я! (улыбаюсь*)

Поэтому, видимо, кот просто смирился с участью и даже пытался найти в этом свои плюсы. Например, экономия времени и энергии на передвижении. Да, порой было видно, что ему не слишком комфортно, но кот – настоящий стоик. Он закалял свой дух в этих нелёгких испытаниях! (улыбаюсь*)

Кстати, любовь к животным, особенно к кошкам и котам, – это, пожалуй, генетическая черта, унаследованная мной с первых дней жизни. С самого раннего детства я обожал тискать этих пушистых созданий, нежно мучая их в объятиях.

Ну, конечно, по-доброму! Это был мой своеобразный способ выразить свою любовь. Надеюсь, они это поняли… (слегка улыбнулся*)

Однажды Тёма решил устроить моей маме незабываемый сеанс ужаса. В доме царила звенящая тишина, нарушаемая лишь пылью, лениво оседающей на мебель. И вдруг, как гром среди ясного неба, раздался храп!

Можете себе представить, что почувствовала моя впечатлительная мама? Наверное, ей почудилось, что к нам пробрался какой-нибудь незваный гость, утомлённый жизнью и решивший вздремнуть прямо в нашем доме.

Но оказалось всё не так страшно, никакой криминальной интриги. Это был наш Тёма. Да, вот такой он у нас был… талантливый имитатор храпа. (улыбаюсь*)

И вот ещё одна причуда Тёмы: он питал искреннюю неприязнь к бездомным людям. Завидев их силуэты вдалеке, он совершал головокружительные манёвры, лишь бы не оказаться с ними на одной траектории.

Тёма был настроен к ним крайне критично и даже презрительно. Он, вероятно, считал, что опуститься на самое дно – это верх неприличия и что каждый обязан с остервенением бороться за своё светлое будущее, вылезая из этого «смрада».

Ну, вот не любил он их… Они, видите ли, издавали неприятные ароматы, а у Тёмы, как у истинного аристократа, был чересчур чувствительный нос. К тому же он, вероятно, считал их плохим примером для подражания.

Когда мы выходили на улицу, Тёма, конечно же, шествовал рядом, словно верный телохранитель. Никому не позволял приблизиться, бросаясь на всё и вся, словно защищая сокровище!

И в этих яростных выпадах он напоминал бесстрашного, вечно юного душой и влюблённого Д’Артаньяна, героя Александра Дюма! (улыбаюсь*)

«Тысяча чертей! Каналья!» – раз за разом доносилось залихватское рычание Тёмы, и словно сталь его шпаги с шипением вновь вылетала из ножен. Будто с отчаянным кличем: «Защищайтесь, сударь!» – он лихо поправлял свою съехавшую набок шляпу, украшенную легкомысленным пером, и вновь бросался в гущу схватки, ничуть не смущаясь исполинскими размерами очередного супостата. (улыбаюсь*)

Ни один забор мы не могли пройти спокойно. Это было просто невозможно! Наш бравый гасконец считал своим долгом, даже священной обязанностью, ввязаться в словесную баталию, чей лай разносился по всей округе, а затем с гордым видом рысцой устремляться вперёд! (улыбаюсь*)

И никакие уговоры, никакие хитрости не могли его удержать дома! Каждый раз звучало лишь одно, эхом разносившееся по улице: «Тёма, домой! Тёма, иди домой! Тёма, кому сказали!»

– Ох, опять заладили… – скорее всего, с усмешкой думал Тёма, – Ну, как малые дети, ей-богу… Когда же они поймут, что я их охраняю? И оставаться одному дома, без них, я совсем не хочу!

Тёма всегда хотел быть с нами… (задумавшись, улыбнулся*)

В такие моменты Тёма, словно юркий лис, моментально подключал свой проницательный ум, стремясь вырваться вперёд, забежать как можно дальше, чтобы не он был позади и шёл за нами, а мы позади него, то есть получалось, шли за ним. (улыбаюсь*)

Не желая плестись в хвосте, он мечтал вести нас за собой, стать нашим поводырём в этом маленьком приключении!

Этим хитрым манёвром он избавлял нас от необходимости уговаривать его вернуться домой. Удалившись на почтительное расстояние, он зорко следил за нами, поначалу близко не подходя. Он рассуждал здраво: «Зачем сейчас накалять обстановку? Нужно как можно дальше уйти от дома, дать им успокоиться, смириться с тем, что я буду с ними. И точка».

Так и происходило. Дом оставался далеко позади, и смысл прогонять любимца постепенно угасал…

Иногда Тёма останавливался впереди, полуобернувшись к нам, и звонко гавкал, словно говоря: – «Я хочу быть с вами! Эх, ну как же вы этого не можете понять…»

Хм, да нет, конечно, мы всё понимаем… Именно поэтому и запрещаем тебе идти с нами. Ведь ты смотришь на этот мир своими собачьими глазами, многого не постигая. А мы видим больше, гораздо больше…

Ведь этот мир, так опасен!

Дорога. Машины. Скорость. Тёма, словно раскалённый уголёк, выбегает на проезжую часть… Автомобили сигналят… Слышен визг тормозов… У нас сердце каждый раз обрывается, замирает в груди, когда мы видим, как Тёму отделяет всего лишь шаг, мгновение, от неминуемой трагедии…

Ах, каждый раз это превращалось в мучительную проверку нервов, в кузницу, где закалялись они. Именно поэтому, срываясь на крик, с отчаянием в голосе, мы грубо топали ногой, выдыхая: «Тёма, домой!»

В этой грубости, в этих резких словах пульсировала любовь – огромная, всепоглощающая, затаённая глубоко внутри.

Ведь каждый раз жизнь балансировала на лезвии бритвы. Один неверный шаг – и разверзнется пропасть трагедии.

Вспоминая, отец скажет: «С Тёмой выходить в город всегда было… ох, как опасно!».

Как и все родители ругают своих детей, потому что сильно любят их, так и мы ругали его не из злости, а из-за переполнявшей нас любви и страха за его жизнь. Каждое грубое слово было мольбой, заклинанием, призванным отвести беду…

Но как бы мы ни старались уберечь нашего Тёму, беда всё же его найдёт…

Держа маму за руку, мы ходили в детскую больницу. Я, заворожённый, вертел головой в разные стороны, рассматривая мир широко раскрытыми, восхищёнными глазами. Всё вокруг казалось невероятно интересным! (улыбаюсь*)

Помню свой пытливый, изучающий взгляд, которым я одаривал всё вокруг, каждое явление. Мир виделся совершенно иным, нежели сейчас. Детство всегда приукрашивает действительность, наделяя её волшебством, которое меркнет с возрастом…

И, наверное, в этом и заключается то самое, ускользающее счастье детства – в неведении и непонимании… В ощущении идеальности мира, где замечаешь лишь яркие, прекрасные цветы, растущие прямо у тебя под ногами… (задумавшись, улыбнулся*)

Тёма, конечно же, шествовал рядом. Никто особо не ворчал на его присутствие, ведь путь предстоял не долгий. Больница находилась сразу напротив нашего дома, поэтому причин волноваться особо не было.

Однако, у самой больницы зиял пастью заброшенный магазин, чреватый немалой опасностью для путников. Двор его ощетинивался высоким забором, увенчанным колючей проволокой. Именно из-под этой ржавой преграды, словно из преисподней, вырывалась целая армия, готовая растерзать всё живое. Во главе этого кровожадного воинства стояла матёрая, приземистая, словно низкорослая чёрно-белая овчарка – истинная мать-волчица, не раз познавшая радость материнства.

Нам часто приходилось миновать этот зловещий магазин. И каждый раз бесстрашная орда, оглашая окрестности яростным лаем, бросалась в атаку!

И Тёма, хоть и был один, никогда не отступал. Он защищал нас. Казалось, эта война не закончится никогда, она была вечной. С этой стаей ему суждено было враждовать всю жизнь…

Однажды они всей своей сворой набросились на Тёму. Шерсть его встала дыбом, гнев и отвага вспыхнули в глазах. Началась неравная схватка! Но тут, словно ангел-хранитель, на помощь подоспела мама. В очередной раз смело бросившись в самую гущу, она разогнала нападавших!

После битвы, когда адреналин ещё бурлил в венах, Тёма, с сердцем, полным благодарности, подбежал к маме. В его карих глазах, сияющих от пережитого, отражалась вся глубина чувств – без единого слова, лишь безмолвный, красноречивый порыв души.

Мама навсегда запечатлела этот миг в своём сердце, словно яркий луч в памяти.

В общем, отбивались как могли. Тёма защищал нас. А мы, в свою очередь, – его! (улыбаюсь*)

Глава 12. «Страх»

Я очень любил игрушки! Наверное, как и любой ребёнок на свете. (улыбаюсь*)

У меня их было не просто много, а неприлично много! Мягкие звери, словно пёстрое, плюшевое море, волнами заполняли мою кроватку, красноречиво свидетельствуя о безмерной любви родителей и всей родни к единственному наследнику, продолжателю рода и фамилии!

Играя на полу кубиками, я возводил пирамиды, устремлённые ввысь, к самым порывам ветра, к дыханию свободы и величия!

Солдатики мои вели неистовые сражения на поле брани, послушные руке справедливого и честного полководца, по совместительству – главного судьи.

После битв утомлённые воины, понуро, словно поникшие цветы, брели обратно в свою скромную картонную обитель, где зализывали раны и собирались с духом для грядущих сражений. И хоть сердце моё пылало от восторга, когда солдатики вихрем разлетались по полю брани, признаюсь, возвращать их на место было делом куда менее увлекательным. (улыбаюсь*)

Помню, как родители опускались на колени и вместе со мной, сидя на полу, убирали игрушечный хаос, царивший повсюду… Игрушки неизменно оккупировали каждый уголок нашего дома. Я любил играть… и не любил их собирать. Так было всегда… (улыбаюсь*)

Отец, вспоминая, говорил: «Сам ты убирать не любил, но стоило только начать вместе с тобой – ты тут же, без единого каприза, включался в процесс!»

Я рос весёлым, и глаза мои блестели!

Но вот что-то происходило…

Как только солнце заходило за горизонт, моё настроение часто омрачалось, будто злые колдовские чары окутывали меня. И родители с тревогой замечали, как их сыночек преображался: исчезала улыбка, взгляд становился серьёзным, и я, словно маленький зверёк, съёживался на полу рядом со своими игрушками. Они же, растерянные, смотрели на своего маленького господина со слезами на глазах…

Закат – вестник моей слабости, недовольства, капризности. Я становился раздражительным, начинал хныкать, разбрасывал игрушки, словно пытался разрушить хрупкий мир вокруг себя.

Вспоминая, мама рассказывала: «Когда ты болел, и поднимался жар, ты бросал все игры и, свернувшись калачиком, затихал на диване. Дневной сон не любил, ворочался и мучился, а если не засыпал, то весь вечер был сам не свой, словно маленькая грозовая тучка».

Войны прекращались. Битвы затихали. Заключался мир. Наступала тишина, густая и всеобъемлющая… А я, с игрушечной машинкой в руке, лежал на боку и продолжал играть, безучастно катая её то в одну, то в другую сторону… Печаль туманила взгляд, гасила огонёк в глазах. И часто сон одолевал меня прямо за этим занятием.

Мир вдруг становился чёрно-белым, улыбка исчезала, уступая место печали и какой-то необъяснимой боли… Боли, о которой маленький боец молчал, оставаясь наедине с собой, уходя от мира куда-то в сторону…

Мои родители видели это… Они видели, как нелегко порой даются мне шаги в этом мире. Но они всегда были готовы подставить плечо, стать незримой опорой в любой момент, когда мне это было необходимо…

У каждого из нас в детстве была самая дорогая сердцу игрушка, маленький компаньон, хранитель снов и секретов. Была такая и у меня… (улыбаюсь*)

Навсегда врезался в память образ моей самой любимой игрушки – маленького, угольно-чёрного медвежонка.

Эта плюшевая игрушка давно утратила свой первозданный лоск. Выцветшие нитки, потускневшая «шерсть», предательски расползающиеся швы – казалось, сама старость оставила на нём свой неизгладимый отпечаток.

Но, несмотря на это, я его очень любил!

Ведь друзей по красоте не выбирают…

Я не видел в своём друге изъянов. Для меня он был самым лучшим!

Среди пёстрого хоровода мягких игрушек, среди шёлка и бархата, улыбок и сияющих глаз, моё сердце навсегда пленил именно он – этот медвежонок!

Не своей безупречной красотой, а трогательной, чуть нелепой «неидеальностью», – за неё-то я его и любил, беззаветно и преданно. Где-то в самой глубине детской души, за этой чистой любовью, всегда мерцала тихая, щемящая жалость…

Он смотрел на меня взглядом, пронзающим душу, словно видел меня насквозь, читал мои сокровенные мысли, но был скован немотой. Не мог я оставить его в этом ледяном одиночестве, не мог позволить его сердцу истлевать в тишине.

В его глазах плескалась тихая, всепонимающая печаль, словно в глазах умудрённого старца, предчувствующего скорый уход…

Я не хотел, чтобы мой верный друг грустил, поэтому всегда носил его с собой, прижимал к себе, засыпал, чувствуя его воображаемое тепло в своих руках. (задумчиво улыбнулся*)

И если вспомнить, то игрушки мне всегда были до странности жаль… Не знаю почему. Наверное, из-за их неизменно добрых и светлых глаз. В них всегда мне мерещилось что-то большее, нежели просто лоскуты ткани, пуговицы и бездушный пластик…

Я буду расти, становиться старше.

И настанет день, когда мои игрушки утратят свою магию, перестанут быть источником восторга. Осиротеют мои верные спутники детских лет, и, как ни горько это осознавать, окажутся забытыми…

Быть покинутым, стать ненужным – вот истинная боль.

Пусть память моя и померкла с годами, как у всякого взрослого, но я никогда не забуду, чем обязан своим плюшевым зверям, бравым солдатикам, быстрым машинкам, разноцветным кубикам – всем, всем моим игрушкам!

Вы растили меня, день за днём раскрашивая мир улыбками. Вы навсегда останетесь в моём сердце! Ведь дарить радость, вселять счастье, поднимать настроение, вдохновлять – это великое искусство, требующее самоотверженности и таланта! (улыбаюсь*)

И конечно, я бесконечно благодарен всем, кто дарил мне эти сокровища. Моим любимым бабушкам и дедушкам, близким и дальним родственникам, друзьям и просто знакомым, и, конечно же, моим дорогим родителям – папе и маме. Они, кажется, превзошли всех родителей на свете по количеству купленных и добытых игрушек!

Вы создавали целый волшебный мир, сотканный из мягких зверят и сказочных персонажей! Вы дарили мне не просто игрушки, вы дарили мне друзей… (задумчиво улыбнулся*)

Да, когда я вырасту, игрушки перестанут меня интересовать. Но до этого момента – целая вечность.

Сейчас моё детство только начинается! (улыбаюсь*)

Запись из маминого дневника:

2 июня 1997 г. (1 год и 2 месяца) Говорит «дядя», повторяет «ку-ку». Делает, как папа после бритья.

Да, повторяю за папой, ведь на папу я стремился быть похожим с первых дней. Не откладывая всё на потом, начал учиться бриться. (улыбаюсь*)

Из маминого дневника:

21 июля 1997 г. (1 год и 3 месяца) Говорит «ку-ку», «ляля». Делает языком «ля-ля». Кукарекает. «После петуха». Залезает на стулья.

Мамина запись «после петуха», конечно, никому ничего не говорит. Лишь посвящённые – родители да близкие – знают, что кроется за этими словами.

Они хранят воспоминание о солнечном дне, когда судьба сыграла со мной в жестокую игру…

Как я уже упоминал, в нашем дворе обитали два петуха. Один из них, выходец из боевой породы, являл собой воплощение ярости. Он был словно пылающее адское пламя, вселяя первобытный ужас! Даже мои родители сторонились его.

Взгляд его прожигал насквозь, словно выпущенная стрела, вонзаясь прямо в душу. Повернуться к нему спиной означало неминуемую атаку. В его сердце не было места жалости или сострадания. Он подчинял себе всё и вся с жестокой, бескомпромиссной решимостью!

Он разительно отличался от сородичей. Его оперение пылало самоцветами, словно он – царь, облачённый в бархат и парчу, осыпанный золотом, серебром и изумрудами.

Каждый его шаг был поступью монарха. Он – бесспорный владыка птичьего двора. Мир кружился вокруг него в безумном хороводе, а он, находясь в самом центре, наслаждался своей властью, одаривая всех своим суровым, надменным взглядом.

Да, вот так… Простая домашняя птица, обыкновенный петух, а сколько величия в его нраве! Он чувствовал себя выше своей природной участи.

Если бы случилось чудо, и ему был дарован шанс стать человеком… О, он бы не упустил его!

Другой же петух являл собой полную противоположность. В нём не было и искры той необузданной ярости, что клокотала в боевом собрате.

Спокойный, почти незаметный, он словно растворялся в курятнике. Страх перед грозным вожаком, конечно, жил и в нём, заставляя покорно склонять голову и прислуживать, словно тени, обречённой вечно следовать за светом…

Порой бесценные уроки преподносят нам те, кто кажется столь отличным от нас, те, с кого, казалось бы, нечего взять.

Порой важно приглядеться к миру животных в его бескрайнем разнообразии: к ползущим, идущим, плывущим, парящим в небесах и обозревающим мир с высоты птичьего полёта…

Лишь изменив угол зрения, можно постичь цельную картину мироздания, в которой отблескивают ответы на самые тяжёлые вопросы.

Он был владыкой двора, и его власть была ощутима – бремя, требующее не просто силы, но и мудрости, искусства, постичь которое дано не каждому, дерзающему править в этом мире.

Ибо всегда, во все времена, нужен тот, кто ведёт за собой – лидер. Неважно, как он наречён: вожак, старейшина, директор или президент, – суть остаётся неизменной:

вселять надежду в сердца и вести за собой сквозь тернии к свету.

Они все необходимы, как солнце, дарующее жизнь.

Но когда светило переходит грань, из источника блага превращаясь в карающий огонь, оно безжалостно испепеляет всё на своем пути, не щадя даже себя…

Стоит лишь однажды уверовать в свою непогрешимость, оступиться в гордыне, забыться в иллюзии непобедимости… и этот день может стать последним днём правления.

Всё потому, что перейдена та тончайшая, почти невидимая грань, что отделяет «корону» от «плахи».

И вот, в один из таких, казалось бы, ничем не примечательных солнечных дней, свершилось предначертанное…

В тот роковой день, увлечённый игрой во дворе, я беспечно не чуял подкрадывающейся беды. А она уже, словно змея, обвивала меня своими кольцами, готовясь опалить жарким поцелуем своих огненных уст…

Лишь два взмаха крыльев – и разъярённый петух, преодолев расстояние от калитки до стены дома, где я стоял, настиг меня!

Сейчас, сквозь пелену времени, тот день кажется сном, ускользающей дымкой. Лишь обрывки воспоминаний, словно выцветшие фотографии, всплывают в сознании…

Но одно врезалось в память навечно – леденящий, внезапный, всепоглощающий страх!

Острые, словно бритва, шпоры полоснули по лицу. Лишь чудом успел заслониться рукой – этот миг решил мою судьбу, отведя неминуемую беду от глаз.

Вопль боли разорвал тишину двора, а по щеке хлынула горячая кровь…

И всё это – прямо напротив окна, где мои родители, словно окаменев, стали свидетелями этой жестокой сцены. Невозможно даже представить, какой ужас пронзил их сердца в то мгновение…

Сегодня «Рубикон» был перейдён!

Грань, отделяющая прошлое от безвозвратного будущего, пала…

Судьба нападавшего была предрешена.

Отец пылал гневом, не знающим границ!

После яростного избиения, словно после урагана, вырвавшего с корнем вековое дерево, его дни меркли, как последняя искра в угасающем костре жизни…

Власть и сила – эти слова, звучавшие как заклинание, манили прежде, но теперь, когда он утратил их навсегда, они превратились в пустой звук. Власть, уважение, страх – всё это таяло, исчезало в унисон с его здоровьем и силой, покидавшими бывшего царя, словно песок сквозь пальцы…

А другой петух, всю жизнь им гонимый, поднял корону, обагрённую кровью, и мстил за обиды и унижения, добивая и заклёвывая поверженного врага, словно хищная птица, терзающая свою добычу.

Бразды правления перешли ко второму петуху – сдержанному, невозмутимому, словно знающему все неписаные законы, уберегающие от опрометчивых шагов.

Двор преображался на глазах, и вместе с ним менялось сознание его обитателей. Ведь каков вожак, таковы и порядки. И всё это до боли напоминало людскую жизнь…

Мама рассыпала зерно курам и уткам, и двор озарился щедрым солнцем. Гомон стоял невообразимый, словно базарная площадь в разгар дня. Каждый спешил поделиться новостями, затеять спор, обменяться колкостями, а чей-то смех и вовсе переходил в заливистое хрюканье – словом, утренняя жизнь била ключом, как всегда!

Но в этот раз кого-то не хватало… Того, кто больше не появлялся на свету, кто доживал свои болезненные дни в затхлой прохладе летнего сарая, в полном, гнетущем одиночестве. Там, в своём добровольном заточении, он прятался от нового короля, чья память хранила каждую нанесённую обиду, каждое унижение. Прощения не было.

В изгнании он доживал свои дни. Дней оставалось немного, но каждый из них тянулся мучительно долго, словно вязкая смола.

Затворник целыми днями вглядывался из темноты в тонкую щель света, где мерцал призрак двора, некогда принадлежавшего ему.

Жизнь угасала. Он чувствовал поступь смерти, ощущал, как она крадётся за ним из того самого ада, из пепла которого он был сотворён и извергнут в этот мир.

Хромой и измученный, словно тень, он выползал из своего укрытия лишь тогда, когда солнце тонуло в багровом закате, а небо укрывалось мерцающим покрывалом звёзд. Ночная прохлада манила его, даря надежду хоть немного утолить жажду и отыскать крохи пропитания.

В царстве тишины и покоя лишь трели сверчков да глухой лай окрестных псов нарушали безмолвие. Он припадал к плошке с водой, жадно глотая живительную влагу, и лунный свет, серебристым потоком льющийся с небес, всякий раз выхватывал из мрака его измученное лицо, заставляя поднять потухшие глаза к холодной, безучастной луне.

В нём едва угадывался прежний император. Теперь он напоминал больного, хромающего старика, от которого исходил тошнотворный запах, заросшего спутанной бородой, облачённого в некогда роскошные царские одеяния, ныне превращённые в лохмотья, пропитанные грязью и зловонием до неузнаваемости.

Наш двор – словно микромодель человеческой жизни, квинтэссенция всей истории. Сколько великих империй пало, сколько непобедимых царей кануло в Лету, сколько тиранов и злодеев нашли свой бесславный конец… И почти всех их настигает такая участь – расплата за содеянные злодеяния!

Последствия злосчастного дня заложили свой токсичный фундамент в моё подсознание. Я в тот день очень испугался. Словно ребёнок, начавший заикаться после нападения собаки, я навсегда остался отмечен этим событием.

Сколько судеб исковеркано детскими травмами, оставившими глубокие шрамы в подсознании… Эти раны кровоточат не только в детстве и юности, но и отравляют взрослую жизнь.

Все наши детские страхи, словно зёрна, прорастают в темноте, незаметно пуская корни. Они живут внутри нас, подобно вирусу, сдерживая, отравляя, губя. Они застилают пеленой прекрасный мир, не дают вдохнуть полной грудью, препятствуют развитию и самосовершенствованию. Они крадут у нас счастье…

И этот случай с петухом стал для меня не просто эпизодом, а событием, отпечатавшимся на всей моей жизни багровым клеймом. Где-то в самой глубине души он оставил шрам, не позволяющий мне расправить «крылья» и свободно вздохнуть.

И хотя я не заикался, волнение часто сковывало мой язык, словно параличом. Слова застревали в горле, и я уходил в себя, замыкаясь в молчании… Это моя какая-то трагедия.

Так и закончил свой путь боевой петух, однажды тихо угаснув в тёмном углу сарая, так и не залечив своих ран.

Его необузданная, бессмысленная ярость привела его к неминуемому краху. Он закрыл глаза навсегда, в полном одиночестве и презрении, став жертвой собственной жестокости.

***

«Когда я в отчаянии, я вспоминаю о том, что в истории человечества правда и любовь всегда побеждали. Всегда будут тираны и убийцы, и на какое-то время они могут выглядеть непобедимыми, но в конце концов, они всегда терпят крах. Всегда помни об этом!».

Махатма Ганди (1869–1948).