Алексей Кигай
Руна Змея

Глава 1

Не следовало ехать.

Не следовало вообще быть здесь, но как хорошие дети, Йормун, Хель и Фенрис следовали чуть поодаль за матерью. Разодетая в меха, усталая и пыльная с дороги, Ангрбода шла навстречу давнему врагу. Йормун моргнул. После вечерней свежести его встретили запахи и жар большого застолья. Звуки песен смолкли при их появлении.

Первое, что он увидел, это множество свечей повсюду. И факелы. Пламя тускло отражалось в позолоте кубков, кривлялось и подрагивало. Щиты павших и темные от времени гобелены висели на каменных стенах. Пахло свежим жареным мясом, пивом, медом и пирогами. Зал огромен и полон людей. И все смотрели на них.

Мать вела их мимо столов, поджав губы и выпрямившись во весь свой немалый рост. Ее светлые волосы свободно лежали на спине, перехваченные серебряными кольцами. Краем глаза Йормун заметил, что Фенрир угрюмо косится по сторонам. Только Хель гордо выпятила подбородок и глядела прямо перед собой подражая матери.

«Как похожи», – услышал Йормун женский шепот слева.

Друг на друга дети Лодура походили разве что темно-рыжими волосами. Младший Фенрир уже выглядел коренастее старшего брата. Сестра унаследовала рост и ледяной взгляд матери. Про себя Йормун знал, что ниже Хель и тоньше Фенрира в кости, но черты лица у него правильные, а глаза зеленые, как у отца. И светлые веснушки то и дело выскакивали на носу, стоило пригреть солнцу.

На возвышении, за отдельным столом, восседали Альфедр с супругой. По правую руку от него вальяжно развалился в кресле рослый мужчина, сияющий будто чешуей диковинной рыбы затейливо вышитым мелким бисером кафтаном.

От их вида Йормуну сделалось на мгновение дурно, будто кольнуло сердце. Место власти.

Жена Альфедра, Фригга, сверкала драгоценностями как статуя богини. Уже седая и в морщинах, она заметно молодилась, и взгляд ее синих глаз Йормуну не понравился.

– Ангрбода! – Фригга привстала с места, звякнули ключи на поясе. Она впервые увидела их мать, но приветствовала ее как старую подругу. Она улыбалась, но её синие глаза оставались холодными, будто льдинки в мёде. – Мы уже боялись, что вы не приедете.

Встрепенулись толстые псы у ног князя. Один из них лениво тявкнул и улегся обратно к остальным. Ангрбода чуть поклонилась, учтиво улыбнулась.

– Мы счастливы видеть вас. Прошу прощения за несвоевременный визит.

– Это отпрыски Лодура? – спросил Альфедр. – Похожи.

– Это мои дети, – ответила мать и положила руку Йормуну на плечо, – Йормун, Хель и Фенрир. Йормун – старший.

– Сколько тебе лет? – спросил Альфедр Йормуна. Князь оказался невысок и грузен, борода почти седая. Руки крепкие, как у дровосека, кольцами унизаны лишь мизинцы. Один глаз закрыт шелковой повязкой. Такими Йормун всегда представлял морских разбойников. Князь находился в центре своей силы, хранитель земли, даритель милостей. Такое же чувства вызывала мать Йормуна, когда восседала в Ирмунсуле. Такой же становилась и Хель.

– Пятнадцать.

– А тебе? – спросил князь Фенрира.

– Двенадцать минуло осенью, – Фенрир исподлобья глянул на Альфедра.

– Уже воин?

Фенрир кивнул.

– А Хель так просто красавица, – сказала Фригга с улыбкой.

– Спасибо, госпожа, – Хель опустила взгляд, но кланяться не стала.

– Надеюсь, путь был не слишком утомительным? – обратилась Фригга к Ангборде.

– Переправа через Гьёлль оказалась неприятной, но дороги у вас ровные, а округи спокойные, – Ангрбода ловко достала из широких рукавов выкованную из меди шкатулку и с легким поклоном протянула ее Фригге. – В знак признательности за приглашение, – сказала она.

– Ох, что ты, милая, не стоило, – Фригга немедленно открыла шкатулку. Внутри лежало золотое лебединое перо. Фригга повертела его в пальцах, показала мужу.

– Тонкая работа, – сказал он, едва глянув.

Фригга улыбнулась и положила перо обратно, на подушечку темного бархата. Шкатулочка с металлическим лязгом захлопнулась. Йормун, как старший мужчина в семье, преподнес подарок Альфедру – золотой кубок и связку меховых шкурок. Шкурки князю понравились, он ласково провел по ним рукой, прежде чем отдать слуге, чтобы спрятали.

И на этом церемония приветствия закончилась.

Йормуну пришлось проглотить свое разочарование, поскольку кроме князя он наделся увидеть кое-кого еще. Он не хотел ехать. Отказывался до последнего. Их край не воевал с Альфедром и его вздорным сыном уже несколько лет. Йормун и слышать о них не хотел, когда прибыл посланник с небольшим отрядом и дарами, вроде хорошего вина, камней, украшений и даже скакуна привел Йормуну. Ангрбода отказалась их принять. Кроме скакуна, которого выпросил Фенрир.

Но у изворотливого и говорливого посланника оказалось достаточно денег и красноречия, чтобы дядя – брат Ангрбоды – Гримунд – принял его. Подоплека такой щедрости была Йормуну не ясна, разве что Альфедр опять затевал какую-то подлость против них или их соседей. А приглашение погостить выглядело и вовсе зловеще. Пока Хель не напомнила, что Альфедр – побратим отца, и что, может быть, мама не права, что отказывается от даров.

Но, по тем или иным причинам, дядя Гримунд уговорил их поехать.

***

– Садись рядом, милая, посекретничаем, – Фригга встала на цыпочки и положила руки Ангрбоде на плечи. – Слуги покажут детям их места.

Йормуна и Фенрира разве что под руки не подхватили. Люди Альфедра оказались тихими и вышколенными, и сильными, а также немного надменными, как и их хозяин. Хотя Альфедр сидел с супругой, остальные женщины и мужчины располагались за отдельными столами. Хель отвели к женскому столу. Йормуна с братом посадили среди детей князя, рядом с румяным и кудрявым парнем похожим на деревенского мальчишку, чуть старше Фенрира. Пухленький и розовощекий, одетый в нарядную, с тонкой вышивкой одежду он удивительно походил на свою мать – Фриггу. Волосы того же цвета, только без седины, голубые глаза и лукавая улыбка. Он мог бы показаться хорошеньким, если бы не походил на изнеженную куклу.

– Бальдер сын Альфедра, – представился парнишка.

– Йормунганд из Ирмунсуля, а это мой брат Фенрир.

– Да будет мир меж нами! – поздоровался Бальдер. Фенрир кивнул. Им как раз поднесли свежезажаренные куски мяса, сочные, с запахом чеснока и чего-то еще, чего они раньше не пробовали. Йормун проглотил слюну. Стол ломился от еды. Тут и дикий кабан с колбасами, сладкое пюре, хлеб-самопек, пироги с птицей, да еще каждому наливали превосходное горячее вино с медом.

Йормун оглядел сидящих за столом. Отроки. Его могли бы посадить и среди мужей постарше. Не возрастом, но статусом он считал себя достойным. Рядом с Бальдером сидел парень примерно возраста Йормуна. Одет проще, со светлой щетиной на узком лице.

– А где отец? – спросил Фенрир, едва прожевав колбаску. Он развернулся и принялся разглядывать гостей. Йормун толкнул его локтем в бок.

– Веди себя прилично, – едва слышно прошипел он.

– Князь? Вы же толковали с ним вот только, – не понял Бальдер.

– Нет, наш отец. Лодур. – ответил Фенрир. – Где он? Он же побратим твоего, должен здесь быть, да? Ты чего сидишь будто палку проглотил? – обратился он к Йормуну.

Йормун и в самом деле старался сидеть прямо и есть медленно, хотя устал и проголодался с дороги. Хотелось умыться. Хотелось снять с себя дорожные одежды, в которых они выглядели как вороны среди уток.

– Так вы чада Лодура, – Бальдер чуть показал в улыбке зубы. – Рыжие лисицы. Не, Лодура зимы три кряду как не видели. С той поры как жена его прахом пошла, ходил как мешком прихлопнутый, а потом и вовсе пропал.

– Мама жива. – сказал Фенрир. Йормун положил кусок мяса обратно на тарелку.

– Та, что в кургане лежит в счет идет, – Бальдер легкомысленно усмехнулся. – А ваша матушка – побочная ветвь. Лодур то в Ирмунсуле женится, то в Альвхейме детей насажает, – Бальдер хлопнул себя по ляжке и снова осклабился. – Да все мужики такие – мой батюшка тому пример.

Фенирир сжал кулаки. Йормун уставился прямо перед собой остекленевшим взглядом.

– Трусливый пес, – произнес он вполголоса.

– А? – Бальдер принял слова на свой счет и теперь опасливо поглядывал то на злого Фенрира, то на замершего Йормуна, то на слуг. Устраивать потасовку было бы глупо. Йормун сморгнул и положил руку на плечо брата.

– Наш отец мог бы сказать все это нам в лицо, – сказал он. – Если бы не струсил.

Фенрир зло глянул на брата.

– Его жена умерла, – Йормун вдруг задумчиво откинулся на спинку кресла. – Разве это не значит, что… Почему его здесь нет? Может, он…

– С отцом моим Лодур побратим, да только они в ссоре, – сказал Бальдер. Он нервно дернул себя за светлую прядь.

– Они поссорились до того, как к нам отправили посольство или после? – спросил Йормун.

– Ведаю ли я? – развел руками Бальдер. – Мне ль знать разницу меж до и после?

– Думаешь, папа решил жениться на маме? – спросил Фенрир. – Еще раз? Чтобы их брак шел в счет здесь тоже?

Йормун медленно покачал головой.

– Тогда бы он сам призвал нас, а не князь, – сказал он. – Я не знаю. Либо мед в кубке, либо яд на дне.

Становилось тесно от мыслей. Йормун глянул на сестру. Она смеялась, прикрыв рот рукой. К ней склонилась другая девушка и что-то рассказывала, тыкая в сторону пальцем. Йормуну стало на секунду обидно. Его сестра всегда умела ладить с незнакомыми людьми. А он сидел рядом с сыном князя и не знал, как себя вести и что говорить. А ведь он – старший. И так – всю жизнь.

– Мой брат говорит все, что приходит в голову. Простите его, – вдруг произнес другой парень, постарше. Он сидел за Бальдером и делал вид, что не следит за разговором. Широкий в плечах, ростом он на голову превосходил Йормуна. – Он любимчик матери и ему много позволяется. Я – Тиу, старший брат этого тряпичного чучела.

– Эй! – возмущенно воскликнул Бальдер. Фригга со своего места строго посмотрела на сына. Тот перехватил ее взгляд и притих. Розовые щеки стали еще розовей.

– А ваши имена я знаю. Про вас много говорили. Еще бы, дети Лодура и великанши из Ирмунсуля. – продолжил Тиу, не обращая внимания на брата.

– Рад знакомству, Тиу, – сказал Йормун.

– Мир дому, Тиу! – сказал Фенрир.

– И твоему! – ответил Тиу. – Тяжела была дорога?

– Мы встретили волков! – сказал Фенрир. – Огромных! Я застрелил одного из лука. Гарриетт развел костер, и мы грелись возле него всю ночь, пока волки не ушли.

– Гарриетт?

– Наш слуга. – сказал Йормун.

– Не раб?

– Нет. Он прибыл в наш край добровольно много лет назад. С отрядом разбойников. Но потом им надоело прятаться оп лесам. И нашим людям они ничего плохого не сделали. Так что Гарриетт пришел к нам, и мама его приняла. Он хороший человек. Знает дороги, – сказал Фенрир.

– Ему просто некуда больше идти, – сказал Йормун. – В его стране его бы казнили.

– Это тоже, – согласился Фенрир.

– Я слышал о Гарриетте, – задумчиво сказал Тиу. Меж его бровей залегла неглубокая складка. – Давно он околачивается у вас?

– Какое-то время, – сказал Йормун прежде, чем Фенрир успел ответить. Надо будет еще раз напомнить брату, что болтать языком при посторонних не стоит. Тиу заметил этот его манёвр и понимающе кивнул.

– Надеюсь, со временем мы станем друзьями, Йормунганд сын Лодура, – сказал он. За соседним столом уронили кубок, он звонко ударился о камни пола. Раздался взрыв смеха.

– Возможно, – сдержанно ответил Йормун. Тиу нравился ему больше маленького и глуповатого Бальдера, но доверять крови от крови Альфедра не хотел.

На стол принесли еще одно блюдо в глиняных раскрашенных чашках.

– Что это? – спросил Йормун, невольно засмотревшись на кушанье. В прозрачном душистом меду плавали нежно-желтые ломтики с бархатистой шкуркой по бокам.

– Персики в меду, – ответил насупившийся Бальдер. – Первый раз видишь, что ли?

– Персики? – переспросил Фенрир.

– Фрукт такой, – пояснил Йормун. – Отец привозил как-то раз, только они были подгнившие.

Йормун единственный по-настоящему помнил отца. Веселого, огромного. Лодур появлялся как вихрь, тормошил его, подкидывал под потолок, делал маме нового ребенка и вновь исчезал. А мама оставалась ждать. Ангрбода редко говорила о муже, но если говорила, то только с Йормуном, поэтому он даже не был уверен, где начинались ее воспоминания, а где заканчивались его. Еще больше его смущало, что мама сравнивала его с Лодуром и когда хвалила и когда ругала. Он оказывался гордым, упрямым, умным, злопамятным и невыносимым совсем как отец.

Йормун смутно помнил, как Лодур объезжал дикого злобного скакуна. Тот скинул Лодура на землю и чуть не припечатал копытом, если бы отец вовремя не увернулся. Лодур все-таки одолел его, а потом и вовсе ездил только на нем. Страх перед отцовским конем Йормун помнил хорошо. Как он взбрыкивал и скалился, какие у него были крепкие мохнатые ноги и растрепанная грива. Чесать себя конь не давал даже хозяину. Но как его объезжали, помнил ли Йормун сам, или детское воображение нарисовало ему со слов матери, он не знал. Лодур никогда не катал его на своем скакуне, и первый раз на лошадь Йормуна посадил дядя. «Ты старший в семье, Йормун», – говорил ему Гримунд, – «Ты должен уметь защитить сестру и мать. На твоего папашу надежды нет, отвечаешь за них только ты».

Сколько раз Йормун слышал это «должен» от всех подряд. И теперь он должен сидеть на пиру и учтиво улыбаться, чтобы не сойти за деревенщину.

Когда Фенриру исполнилось три, Йормун посадил его на своего жеребенка – Весенний Ветер и осторожно покатал по двору. Ангрбода увидела это из окна своей башни и сбежала вниз в чем была – широкая ночная рубаха развевалась за ней словно парус на ветру. Тогда она впервые накричала на Йормуна. А Фенрир ревел сначала из-за того, что его стащили с жеребячьей спины, а потом из-за того, что мама отвесила старшему брату затрещину.

Миновало время. Фенрир теперь держится в седле лучше дяди и куда лучше старшего брата. К тому же, теперь Йормун знал, что на жеребятах вообще нельзя кататься.

Старший сын Ангрбоды аккуратно, кончиками пальцев, поддел ломтик и положил в рот. Мед залил его сладостью, а мякоть оказалась горькой и твёрдой. Как они это едят? – подумал Йормун. Бальдер тем временем уже рассказывал про охоту на кабана, которого подали к столу. Видимо, Альфедр взял сына с собой на этот раз, и по рассказу Бальдера получалось, что это он поднял зверя. Фенрир слушал внимательно, а Тиу над братом посмеялся.

– Но это я его первым увидел! – воскликнул Бальдер с такой обидой в голосе, что даже Йормуну стало его жаль.

– Сколько всего детей у Альфедра? – спросил Йормун. Ему надоело слушать про кабана.

– Много, – ответил Бальдер. – У мамы трое, прочих уж бросили считать. Князь любит дев и силы позволяют. Братьев и сестер велят мне уважать, пусть крови от моей всего лишь половина.

– Редко кто благоволит к бастардам так же, как к детям от жены, – пробормотал Йормун.

– Мой отец ни к кому не благоволит. – сказал Тиу. – Даже Йорду. Ты же знаешь о старшем нашем брате – Йорде? Великий воин. Пиров любитель. Свалила хворь, а так он ого-го!

– Ну да, – сказал Йормун с чуть заметной иронией. – Кто же его не знает? Йорд идет – вперед него бежит молва.

– О вдовьем плаче, пожарах и разбое, – хмыкнул Фенрир.

Тиу дернул уголком губ, но обращать внимания на слова Фенрира не стал. Бальдер надул свои розовые щечки.

– Йорд из кожи лезет, чтобы угодить князю. Но отец любит только делать детей, а не самих детей, – Тиу пожал плечами. – Стоит ли пенять тому, от чего семени родился и чей хлеб ешь? Йорд старший – потому и желает большего. А ты, сын Лодура?

Йормун побарабанил пальцами по столу.

– А у моего отца есть дети? – спросил он. – Кроме нас?

– Есть сыновья, – сказал Тиу. – Никто и знать не знал о дочке.

Он стрельнул взглядом в Хель. Она, будто почувствовав, обернулась и глянула на брата. Йормун помотал головой.

– Так вы дружны с отцом? – спросил Тиу. – Земля твоя – твоя или его?

– Моя, – сказал Йормун. – Мать правит ей до самой смерти. Ну а потом приду на смену я. Как и у всех у нас заведено. Йорд – сын старший матери твоей заступит княжий стул, а если нет, то ты. Не ты, так Бальдер, ведь так?

Он постарался приладиться к манерной речи княжьих отпрысков. Чужой язык давался ему с трудом, как будто Тиу и Бальдр произносили знакомые, но жутко исковерканные слова. Следовало бы позвать толмача, но мать велела обходиться своими силами.

– Не так, – сказал Тиу. Он смотрел на Йормуна теперь с неопределённым выражением лица, чуть сдвинув брови. Потом сглотнул и показал на княжий стол.

– Когда Альфедр не сможет сесть в седло, Ньрд станет править, – наконец сказал он. – Отцовский брат названный. Моложе зим на пять, но бодр, могуч и здоровяк. Живет у моря, воздух там получше. Вон он, одесную твоей матери.

– Диковинные у вас обычаи, – пробормотал Йормун. Он никогда не сталкивался с подобным. Во всех землях, про которые он слышал, читал или встречался с купцами и посланниками за свою недолгую жизнь, дети наследовали родителям в порядке старшинства. Иногда обделяли дочерей, бывало, что наследовали и дяди, но никогда чужая кровь. Йормун беспокойно глянул на маму. Она сидела рядом с Ньердом, разряженным в сверкающий кафтан. В дорожной одежде Ангрбода выглядела постаревшей и усталой, как сова рядом с журавлем, но она держалась. Чинно вела беседу, почти не ела и едва пригубила из кубка. Ньерд развалился в резном кресле как будто уже весь Гладсшейн принадлежал лишь ему одному.

– А кто будет наследовать Ньрду? – спросил Йормун.

– Не знаю. Йорд, наверное, – сказал Тиу, отводя взгляд. – Если не окажется более достойного.

– Так ты за княжий престол и не подержишься, – сказал Йормун обращаясь к Бальдеру. Мальчишка тут же надулся.

– Мне и не хочется, – сказал он наконец.

– А кем ты хочешь стать, если не князем? – Фенрир высунулся из-за руки Йормуна.

– Скальдом стану! И провидцем! – сказал Бальдер и гордо выпрямился. Фенрир прыснул.

– Для этого нужен особый дар, – сказал Йормун с почти отческой улыбкой. – Не только язык, но и мудрость.

– А у меня он есть! – Бальдер ударил кулачком по груди. – Сны вижу! Видел во сне воронов, которые каркали над… э-э…

Тиу медленно оглядел брата, будто оценивая почем продать.

– Дар? Есть. Да только дар сей – как меч без рукояти. И держать неудобно и толку нет. Голос впрямь как у воронья. А выдумки – как у рабыни в поле. Мужчины воюют, а не колдуют, – Тиу усмехнулся, – Но Бальдер у нас муж женовидный, ему можно.

Бальдер ткнул в бок Тиу острой свиной костью. Тиу отвесил брату подзатыльник. Завязалась потасовка. Йормун отодвинулся от этих двоих подальше, оттесняя спиной Фенрира, уж он бы обязательно пнул кого-нибудь исподтишка.

– Почему мы с тобой никогда так не деремся? – спросил младший.

– Потому что я умней тебя, а ты сильней. Нет проку, – сказал Йормун.

– Весело, – возразил Фенрир.

– Нет, – поморщился Йормун.

Сыновей Альфедра успокоил огромный, похожий на великана, старик. Мышцы буграми ходили под кожаной курткой, и он разнял дерущихся как котят.

– Смотри, – шепнул Фенрир, – он слепой.

За столами разочаровано заулюлюкали.

– Дурень, – проворчал Тиу.

– Олух! – бойко ответил Бальдер. Похоже, братские оплеухи его совсем ничему не научили. Внезапно заиграли рожки и струны завыли как волки лунной ночью. Гул голосов смолк. Братья замолчали.

Явившись на пир не вовремя, с заметным опозданием, Ангрбода с детьми как раз прибыли к моменту, когда больше половины гостей уже порядком набрались, но в руках себя еще держали. Многие уже пьяно смеялись, то и дело вспыхивали и угасали споры, кое-кто даже пытался орать походные песни.

Несмотря на общество, еда детям Лодура нравилась. Фенрир не стеснялся подкладывать себе персики в меду и куски пирога с тягучей ягодной начинкой. Йормун немного захмелел от пахучего крепкого вина. В чертоге уже вовсю танцевали не в такт музыкантам. Да и музыка звучала вразнобой. Среди общих разговоров и хохота надрывался очередной певец. Пел он хорошо, поэтому несколько гостей пересели к нему поближе, преимущественно женщины.

Скальд затянул балладу в честь Альфедра, прославляя его подвиги и желая всех благ. Баллада не новая, отрывки из нее знали даже в Ирмунсуле. Певец хорош собой, высокий, с чистым лицом, глубоким голосом и темными глазами. Смешную шляпу украшали мелкие разноцветные перышки, как крылышки птички-малышки, а на пальцах сияли дешевые, вычурные кольца. Йормун взглянул на сестру – она не сводила со скальда глаз. Вино, еда и музыка действовали и на нее.

Йормун провел рукой по лбу и откинул падавшие на глаза рыжие пряди. Надо выяснить, почему их вообще пригласили ко двору, и почему в отсутствие отца. Если Альфедру нужны заложники, то при дворе наверняка есть и другие дети Лодура, раз уж он был женат. Знал ли их отец вообще, что его семья приедет сюда?

Ирмунсуль находился севернее Гладсшейна и долгие годы находился в состоянии непрерывной войны. Ангрбода рассказывала детям, что Ирмунсуль появился намного раньше Гладсшейна. Что их родной край превосходит Гладсшейн древностью. Но со временем сила Гладсшейна росла, они присвоили многие достижения ирмунсульцев, уверовали в Луноликую, исконную богиню ирмунсульцев, и захватили обширные земли вдобавок. Но не все. Далеко не все. Ирмунсуль оставался силен и отстаивал свободу со всей свирепостью. Стычки то возникали, то угасали вновь.

Дядя говорил проще. Клял на чем свет стоял неблагодарных гладсшейнцев и превозносил свой народ. Воевал и торговал одинаково успешно и пользовался уважением среди врагов и друзей. Ближе к границам ненависть к жителям Гладсшейна росла, в столице к иностранной знати и купцам относились терпимо. А вот город, в котором жил Йормун, почти не задело нескончаемой войной. Но и он знал про злодеяния Альфедра, а еще больше про его сына Йорда, который, по слухам, ел детей на обед, а вместо ужина портил девок. Захворал он, как же.

Йормун разглядывал гостей в поисках кого-нибудь похожего на него лицом или цветом глаз, чем-нибудь, что выдало бы соотечественника. Или родственника.

Его взгляд натыкался на рыжие или светлые волосы. У некоторых гостей темные глаза, но больше голубых. Мужчины носили цветные кафтаны с драгоценными брошками на плечах. Женщины украшали себя ожерельями и поясами из самоцветов, а платья носили длинные и с широкими рукавами. И почти все они были похожи на ирмунсульцев не больше, чем друг на друга. Йормун оценивающе присматривался к самоцветам. Похоже, в здешних краях ценились агаты, яшма и редкий в Ирмунсуле жадеит. Немногие носили настоящий малахит, а люди Ньрда щеголяли украшениями из коралла и жемчуга.

– А кто это сидит рядом с моей сестрой? – спросил Йормун опять препирающихся Бальдера и Тиу.

– Эйр, Гевьон, Фулла… – начал перечислять Бальдер.

– Кто вон та, с косами? – спросил Фенрир. Девушка сидела спиной к нему, слегка наклонилась к Хель, и что-то говорила. Хель отвечала невозмутимым взглядом. Даже с такого расстояния видно, что незнакомка манеры имела властные и умела подчинять себе людей. Красное платье с золотым шитьем обхватывало ее спину и как будто обнимало талию. Йормун обратил внимание и на ее тонкие руки с длинными узкими пальцами и кроваво-красными ногтями. В косу девушки вплетена нитка жемчуга и, похоже, это единственное украшение к богатому наряду.

– Это Ванадис, дочь Ньрда. Не обманывайся ее внешностью, она уже старая, – Бальдер скользнул по ней глазами. – Говорят, ее красота наколдована.

– Все красивые – ведьмы, – сказал Тиу.

Йормун уставился на нее с еще большим интересом.

– Правда? Она колдунья? Кто мать? Из Йотунхейма? Говорят, такие могут шепотом убить.

– Здесь множество людей с рунами под одеждой. Но Ванадис другая – ее сила от Луны.

– Так она Дочерь. А кто еще?

– Да что тебе за дело? – сказал Бальдер с досадой. –Слушай, а у вас на севере в самом деле все колдуны? Слушай, – он понизил голос и придвинулся поближе, пока Тиу и Фенрир не могли их слышать из-за возвысившего голос скальда. – Ты можешь… ну, сделать кое-что?

Йормун медленно отставил кубок, давая себе время на раздумья. Скальд прервал песнь и рассмеялся как жеребец на водопое. От Бальдера несло медовухой.

– Сперва скажи, что и за что, – произнес Йормун чуть слышно, но остро.

– Проклясть одного человека.

Йормун едва не рассмеялся.

– Рехнулся? Сам прокляни, – прошипел он.

– Я не могу. Ты тут человек новый, на тебя тень не падет. А мне очень нужно.

– Падет. У тебя есть враг, ты разговаривал со мной и о чем-то просил меня. А потом твоего врага настигнет несчастье. Какое совпадение.

– Он мне не враг и я же не убить его прошу.

– Ну, еще бы, – Йормун оглянулся. На них с Бальдером никто не смотрел. Фенрир успел незаметно улизнуть из-за стола и вертелся рядом с Хель. Тиу разговаривал с одним из родственников. Больше до двух детей и дела никому не было.

– Просто наслать болезнь, слабость. Если не хочешь сделать сам, научи меня.

– Попроси кого-нибудь другого. Ванадис? Кого-нибудь еще.

– Ага, мне еще стразу папу попросить? Уж он поможет с радостью, – сказал Бальдер с горькой усмешкой.

«Он перебрал хмельного меда», – подумал Йормун, – «пьян и не в себе. Он же еще ребенок».

– Кого ты хочешь проклясть? Тиу?

– Нет, Тиу мой брат. Прокляни Этельгерта.

– Кто это? Зачем тебе его? Он что, у тебя подружку увел? Ты вообще понимаешь, о чем просишь? – Йормун чуть не задохнулся.

– Понимаю! – в голос сказал Бальдер. Он горел не детским упрямством, а холодной злобой. Йормун отодвинулся.

– Кто это? – повторил он.

– Придворный скальд, – пробормотал Бальдер уже чуть тише и едва качнул головой в сторону разряженного в шапочку с перьями певуна.

Йормун с секунду смотрел на него.

– Вот как. Рифмоплет, значит, дорожку перешел.

– Прескверный рифмоплет, – угрюмо сказал Бальдер. Теперь он смотрел куда-то вниз, то ли на стол, то ли на сцепленные перед собой руки.

– Что он тебе сделал? Что такого, что ты не можешь рассказать ни отцу, ни сестре, ни… даже матери?

Бальдер покраснел и пошел пятнами. Светлые кудряшки упали на глаза.

– Не могу поведать. У меня есть, что предложить тебе! – он вскинулся с надеждой.

– Неужели? Опять какая-нибудь сумасшедшая колдунья объявила нас троих угрозой всему сущему? – нахмурился Йормун. – И ты, весь такой княжий сын обещаешь покровительство и дружбу? Или деньги? – Йормун скривился. – Ты мал и глуп, Бальдер, и ничего не можешь сделать.

Бальдер вытаращил глаза и открыл было рот, но Йормун наклонился к нему так, что слышал только он.

– Ты не понимаешь, с чем играешь, щенок. Проклятие оставляет след, тонкую нить, которую знающий человек может отследить. Если твой рифмоплет сдохнет – то заподозрят меня, потом тебя. А потом нас сожгут. Понял? Так не докучай мне больше.

Он оставил Бальдер в оцепенении. Только Тиу бросил на него беспокойный взгляд.

***

Йормун знал основы чародейства. Ангрбода не поощряла, но и не запрещала его увлечений. Как он понял, даже в этом он оказался совсем как отец. К тринадцатому году жизни Йормун мог заговорить раны и заставить стрелы лететь куда надо. Он научился манипулировать людьми с помощью магии, подтолкнуть к ссоре, а потом так же стремительно помирить. И да, он умел наложить проклятие. Йормун испытал свое умение лишь раз, и результат испугал его. Еще больше смутило, что сестра обо всем догадалась.

Проклятие било больно, еще больнее оно отзывалось тому, кто наложил его. Несколько лет назад Йормун проклял мужчину, который хотел стать мужем его матери. Он не был плохим человеком, Йормун вовсе не ненавидел его. Но он не смог удержаться, когда тот вслух размечтался, как будут править Ирмунсулем его собственные дети. Ноги у болтливого жениха отнялись на третий день, а еще через пять Йормуна стошнило прямо за обеденным столом.

Хель подарила ему тогда амулет, который он до сих пор носил с собой и никогда не снимал. Маленькие бледно-зеленые камешки назывались у них жемчужиной дракона и считалось, что они прибавляют мудрости тем, кто их носит. Теперь такой круглый камешек в серебряной оправе висел у него на шее, спрятанный под воротом рубахи. Изображение длинного ящера, вцепившегося себе в хвост, опоясывало камешек, а по бокам вырезаны маленькие руны. Хель постаралась, чтобы Йормун не мог наложить порчу одним недобрым взглядом. А ведь люди часто раздражали его.

***

Ангрбода с тревогой смотрела на старшего сына. Ее пальцы сжимали край дубового стола, оставляя следы на полированном дереве. Она видела, как Йормун наклонился к Бальдеру, тени от факелов легли на лицо ее сына резкими штрихами, словно руны проклятия. Его брови сошлись в напряженной гримасе.

– Не беспокойся о нем, – сказал Ньрд, владыка побережья. Его голос напоминал шум прибоя – низкий, насыщенный солью и ветром. Ангрбоде не нравился его запах – морская вода, пропитавшая кожу, смешанная с дымом костра и чем-то звериным, будто он только что снял шкуру с тюленя. Но сам он был крепок, как выброшенный на берег корабельный киль.

– Твой сын не будет противиться.

– Как знать, может, ты и прав. А может и нет, – ответила Ангрбода. Ее ноготь звякнул по краю серебряной тарелки, оставив на металле тонкую царапину. – Йормунганд, Хель, Фенрир – все они носят в себе его кровь. Как носит рана осколок стрелы.

Ньрд откинулся в кресле, и бисерный кафтан его вспыхнул тусклым сиянием, будто чешуя глубоководной рыбы. Его усы, седые, как пена на гребне волны, шевельнулись, когда он усмехнулся:

– Лодур – старый лис, оставивший лишь следы да пустые обещания. Ты же вырастила их крепкими, как дуб, и острыми, как топор.

Ангрбода вздохнула, и прядь её волос, цвета пожухлой пшеницы, выбилась из-за уха. Она не поправила её – пусть видит, какая она: не тонкая дева, а женщина, прошедшая сквозь огонь и лёд.

– Посмотри на меня, – попросил Ньрд.

Его глаза были как вода в проливе – серые, непрозрачные. Ангрбода увидела в них то же, что читала в глазах всех мужчин: расчёт, любопытство, голод.

– Как думаешь, – спросила она, проводя пальцем по ободку кубка, где винный налёт слился с позолотой, – а ты нравишься мне?

– Если бы нравился, ты бы не сжимала кубок, как кинжал.

Она рассмеялась – коротко, без радости.

– Моё лицо – не для твоих песен. Оно помнит и снега, и кровь.

– И от этого оно прекраснее, – Ньрд махнул рукой, и браслеты на его запястьях звякнули.

Взгляд Ангрбоды скользнул по залу.

– Если ты ждёшь, что Лодур вернётся…

– Не смей! – сказала Ангрбода сухо и резко. – Я приехала не ради него, а вопреки. Как корабль, идущий против ветра.

Фригга, уловив напряжение, защебетала, как птица перед грозой:

– А правда ли, что в Ирмунсуле земля промерзает до самого сердца?

– Правда, – бросила Ангрбода. – Зимой – лёд в жилах, летом – солнце, жгущее кожу. И у нас много волков.

– Ох, как страшно! – Фригга прижала руку к груди, где драгоценности сверкали, как лёд.

– Не страшно, – резко сказала Ангрбода. – Страшно – это когда твой муж исчезает, а чужие люди решают, что лучше для твоих детей.

Ньрд внезапно расхохотался. Его смех раскатился по залу, как гром.

– Беру! – произнёс он, хлопнув ладонью по столу. – Такую жену не отпустишь.

– Я не дала ответа, – сказала Ангрбода и поднесла кубок к губам.

– Но ты приехала, – с несвойственной ему мягкостью сказал Ньрд.

***

Пир угасал. Песни сменились танцами, а топот пьяных ног – размеренным гулом разговоров. В центре зала, освещённые дрожащим светом факелов, кружились пары. Дым от очага стелился по потолку, как туман над болотом.

Йормун наблюдал, как Ньрд повёл его мать в танец. Несмотря на мужской наряд – кожаные штаны, тунику с меховой оторочкой – Ангрбода двигалась легко, будто её ноги скользили по льду. Люди хлопали, но глаза их оставались холодными.

Вдруг – будто солнечный луч сквозь тучи – в круг выплыла Ванадис. Её красное платье переливалось, как красное вино в кубке, а чёрноволосый кавалер держал её так бережно, будто боялся раздавить.

Йормун сжал кубок. Ему вдруг захотелось почувствовать, как дрожит её тело под тонкой тканью, вдохнуть аромат её кожи, так, чтоб голова закружилась. Ведьма, – мелькнуло у него. Он резко отпил вина и отвернулся, но сладкий привкус желания остался.

Музыка сменилась. Скальд затянул героическую песнь – о битвах, крови и славе. Гости шумно рассаживались, но Йормун не слышал их смеха – только звон в ушах.

– У нас пиры не такие весёлые, – Хель внезапно возникла рядом, как тень. Фенрир, как в детстве, ухватился за её юбку. Поймав взгляд брата, он нехотя отпустил ткань и надул щёки, изображая взрослого.

– Пусть, – Хель махнула рукой. – Он ещё дитя.

«В его годы я уже не был ребёнком», – подумал Йормун, но лишь потрепал брата по рыжей гриве.

– Станцуешь со мной? – спросил он сестру.

– Почему бы нет? – Хель улыбнулась, и агатовое ожерелье на её шее вспыхнуло, как угли. – Я пьяна, сыта, и меня уже звали… Но для брата сделаю исключение.

– Не упивайся. Что-то не так.

– Ты всегда так говоришь.

– Хм.

– Мы просто в новом месте, – она дотронулась до амулета у его шеи, – Мне и страшно, и… любопытно.

Йормун взглянул на неё: Хель выделялась среди остальных дев – как волчица среди овец. Её платье, сшитое из зелёной шерсти и лисьего меха, облегало стан, а золотые украшения звенели при каждом движении.

– Особенно любопытно насчёт поцелуев? Ты пялилась на скальда так, что даже я краснел, – проворчал он. – Не опозорь нас в первый же вечер.

Хель звонко рассмеялась. Несколько мужчин обернулись, но она и не заметила.

– Что думаешь о Ньрде? – она придвинулась ближе и понизила голос. От нее пахло вином.

– Он староват для тебя, – бросил Йормун.

– Не играй в дурака. Он наследник Альфедра. Его земли богаты, а флот…

– Хель, он старше матери.

– Глупый! – она покраснела. – Я пытаюсь сказать, зачем мы здесь! Мне сказала его дочь – Ванадис. Она думала, мы знаем. Я притворилась, будто знаем.

Йормун замер. На них чуть не налетела другая танцующая пара.

– Ты тоже думаешь, что не из-за отца?

– Чтоб цверги растерзали этого труса! – Хель сжала кулаки. – Он даже не явился! Может, он и не знает, что мы здесь!

– Или Альфедр скрыл это от него, – осторожно сказал Йормун. Он вновь подхватил сестру за талию и вовлёк ее в танец.

Хель вздохнула:

– Мать нам объявит перед самой свадьбой, не раньше. Всегда она такая, – Хель говорила с горечью.

– То есть… Ньрд и… – Йормун широко раскрыл глаза.

– Дурак, – сказала Хель, но без злости.

– Да, дурак, – согласился Йормун, – и слепой, как тот великан.

– Музыка смолкла, – Хель остановилась. – Я утомилась. Завтра новый день. Фенрир! Пойдем, пусть покажут нам наши опочивальни. Пусть мать повеселится без нашего надзора.

Йормун хмыкнул в ответ на ее слова. Он и в самом деле устал, а ведь они только приехали и уже столько всего произошло. Мать выходит замуж? За будущего владыку Гладсшейна? Бальдер с его проклятиями, Тиу с его скользкими расспросами.

Йормун взглянул на дверь чертога. Где-то там, во тьме, ждало будущее – и, как волк в засаде, оно не собиралось быть добрым.

Глава 2

Новый день и впрямь наступил – солнце било в щели ставень, будто норовило выжечь следы вчерашнего пиршества. Йормун откинул шерстяное одеяло, и холодный воздух обжег кожу. Сколькие из вчерашних пирующих молят богов, чтобы утро не настало? – подумал он, потирая виски.

Подойдя к стрельчатому окну, он увидел внизу суетливых слуг. Огороженное поле для стрельбы из лука уже пестрело мишенями. Замковый сад зеленел под первыми лучами. От одного взгляда на плодовые деревья Йормуну захотелось яблок, сочных, покрытых утренней росой.

Натянув поношенные кожаные штаны и высокие сапоги, он накинул синий плащ – дар матери, вытканный серебряными нитями.

***

Кухонные коридоры звенели от скрежета щеток – служанки, прижавшись к стенам, пропускали его, не поднимая глаз. Йормун делал вид, что не заблудился в бесчисленных коридорах замка, а точно знает, куда идет.

В сад он вышел внезапно. Наугад толкнул очередную дверь и оказался среди зелени. Тонка тропинка вела вглубь, мимо пристройки с лопатами и корзинами внутри. Среди разросшихся яблонь девушка сбивала плоды длинной жердью. Ее волосы покрывала косынка, подол она подвернула так, что даже коленки ее стали видны. Услышав шаги, она обернулась, и Йормун оцепенел.

Ведьма.

– Хм, а без краски на щеках ты выглядишь моложе, чем есть на самом деле, Ванадис, – сказал он, склонив голову на плечо.

– Пытаешься поддеть меня, Лодуров щенок? – усмехнулась девушка и бросила ему яблоко.

Йормун поймал его, отер о плащ и надкусил. Он продолжал стоять, таращась на нее, на ее голые ноги, на красную краску на ногтях, которую она не потрудилась снять. На светлые волосы, выбившиеся из-под косынки и румянец во всю щеку. Ванадис больше не смотрела на него, но руки с жердью дрогнули.

– Что тебе нужно? – спросила она резко.

– Ничего, – он пожал плечами и бросил огрызок яблока в траву. – Смотрю и радуюсь удаче. Как сладко сердцу познакомиться с будущей сводной сестрой. Помочь с корзиной?

Он кивнул на большую и очевидно тяжёлую корзину, наполненную яблоками.

– Не нужно. Кликну слуг.

– Почему не приказать слугам собрать тебе яблок? – спросил Йормун.

Ванадис качнула жердью ветвь, и яблоко ударило Йормуна прямо по макушке.

– Ой!

– Я кликну слуг, – сказала Ванадис. – Пусть проводят тебя, раз ты заблудился.

– А Хель говорила, что ты милая, – фыркнул Йормун, потирая ушибленное место. Он сорвал еще пару яблок – для брата и сестры.

– Хель говорила, что ты старший из троих, – ответила Ванадис высокомерно. – А ведешь себя как мальчишка. Деревенский. Так и быть, бери корзину и ступай за мной.

– Пытаешься поддеть меня, дочь Ньрда, – проворчал Йормун, поднял ношу и пошел следом за Ванадис.

***

Комната Хель ослепляла. Свет из открытого настежь окна освещал разбросанные платья из распахнутого сундука, пустые кубки и набережно брошенное поверх серого атласного платья агатовое ожерелье. Сама Хель лежала, завернувшись в одеяло, а Фенрир храпел рядом, раскинувшись, как побитый пес.

– Принеси испить, – простонала сестра, стоило Йормуну скрипнуть дверью. Кувшин с водой стоял недалеко, на низком столике, рядом с чашей для умывания. Йормун налил и подал кубок, избегая брызг.

– С похмелья, сестрица?

– Проклятое вино… – Хель застонала, прикрыв глаза. Она выглядела бледной и растрепанной. Служанка помогла ей переодеться, но прибирать не стала. Может быть, было уже слишком поздно, может быть, и сама была уже пьяна. Йормун положил рядом с Хель яблоко. Он не хотел рассказывать про просьбу Бальдера и не желал даже думать о скором союзе матери и Ньрда. Хотя бы этим утром.

– Я видел Ванадис этим утром, – сказал он.

– Это от нее? – Хель взяла яблоко, повертела в руках и положила обратно. – Не хочу. Будь с ней настороже. Она получила место Старшей Сестры не благодаря крови, поверь мне.

– Неужели? – приподнял бровь Йормун. – Дочь Ньрда верховодит среди Дочерей Луны, а сгодилась бы и дочь служанки?

– Говорят, так и есть, – сказала Хель.

– Дочь служанки? Хм.

– Так говорят, – повторила Хель. – Тебе ведомо, что сие значит. Она сильна, и умеет колдовать не хуже тебя, братец. Будь с ней настороже. Она развратна и спесива, и предвещает всякие несчастья.

– Я думал, она мила тебе, – пробормотал Йормун. – Вчера ты ей улыбалась.

– Я улыбнусь и палачу на плахе, чтобы рубил быстрее и не больно, – фыркнула Хель. Она уже совсем оправилась, глаза заблестели, щекам вернулся цвет. – Ванадис обольстит любого, и многие погибли под властью ее чар.

Йормун вспомнил гладкие светлые ноги Ванадис и тонкую светлую прядку в лучах солонца.

– Так говорят или так и есть? – спросил Йормун. – Чего страшишься? Что я женюсь на будущей сестре?

– Нет! Она же Дочерь! – Хель задохнулась от возмущения.

– Тише, – крякнул Фенрир, не открывая глаз.

– Вести себя надо как агнцы, – чуть тише сказала Хель и погладила младшего брата по голове. – Пусть думают, что мы деревенские простецы, так будет проще обдурить того, кто нам поверит. Но нам с тобою верить не следует никому.

Йормун поцеловал ее в макушку:

– Отдыхай. Состязания начнутся к полудню.

– Ты участвуешь?

– Чтоб меня с моей-то стрельбой? Посмотрю лишь.

– Не прибедняйся, ты должен защитить честь Ирмунсуля.

– Все-то я чего-то должен, – проворчал Йормун чуть слышно и покинул покои сестры.

***

Хель крепко держала Фенрира за руку, хоть мать и клялась, что в Гладсхейме им не грозит опасность. Младший брат ерзал, вытирал пот со лба, и ныл. Хотя они спряталась в тени у развесистого дерева, легче не становилось.

– Жарко же! Скоро мы уйдем?

– Терпи, – одергивала его Хель.

На поле для состязаний понемногу стекался народ – кто праздно шатался, кто мешал слугам завершать приготовления. У кривого дуба тощий старик с лицом, будто вырезанным из старой кожи, принимал ставки на лучников. Фенрир поглядывал на него и звякал монетками в ладони.

– Ты ведь не знаешь, кто здесь кто. Не рискуй деньгами, – сказал Йормун.

– Даже повеселиться нельзя, – надулся Фенрир.

– Невыносимый плакса, – скривила губы Хель.

– Ничего, – успокоил её Йормун. – Как начнётся действо, забудет про всё.

– Видел мать?

– Мельком. Сказала, Фригга звала её на прогулку после состязаний. Сейчас они под навесом, от солнца прячутся.

– Не солнце страшно, – передёрнула плечами Хель. – Эти проклятые мошки! Даже в покоях от них нет спасения!

– Ты ноешь не хуже Фенрира.

Йормуну и самому хотелось ныть. Жара, мошки, томительное ожидание, косые взгляды, за которыми таилась то ли угроза, то ли обычная неприязнь к чужакам. А мать ничего им не говорила, ни про Ньрда, ни про отца. Йормун – старший, но не мог решать ничего, что касалось его матери. Хель погрузилась в свои мысли. Чтобы отвлечь ее. Йормун заговорил о Бальдере и его просьбе.

– Вчера на пиру, стоило переступить порог, а мне уже сделали непристойное предложение, – попытался пошутить он, но сестра не улыбнулась в ответ.

– Ванадис? – спросила она тусклым голосом.

– Бальдер, – он усмехнулся ее удивленному взгляду. Отрешенности как ни бывало. Йормун кратко пересказал ей разговор с младшим сыном князя.

– Скальд Этельгерт… – произнесла Хель и нахмурилась. – Его песни ослепляют сердце. Мальчишка завидует ему или есть что-то большее? Хотя ответил ты отказом, этого довольно. Ванадис мне шепнула, что он может оказаться княжьим сыном, так сам он говорит.

– Слова, слова, слова, – протянул Йормун. – Все о чем-то говорят и редко правду.

Хель ответила ему насмешливым взглядом, он подмигнул в ответ.

– Гляди, а вот и Этельгерт – она кивнула в сторону слуг, накрывающих столы. Среди них, как петух среди несушек, выхаживал мужчина в шляпе с цветным пером. При свете дня он выглядел менее загадочным, чем в полумраке пиршественного зала, но все же подвел глаза темной краской, а бородку завязал в щегольскую косичку. Йормун даже через десяток шагов почувствовал, как сильно скальд ему не нравится.

Заметив Хель, Этельгерт галантно поклонился, так что шляпа чуть не слетела оземь. Несмотря на изящные черты лица, сам скальд напоминал засаленный клубок шерсти – круглый, лоснящийся, от него будто несло затхлостью старого сундука. Однако одежда отличалась богатством, на ногах алые сафьяновые сапоги, кафтан расшит золотой нитью.

– Что за диво ходит среди нас в облике смертной? – голос Этельгерта настолько отличался от его внешности, что Йормун вздрогнул. Хель просияла.

– Хель, дочь Лодура, – сказала она прежде, чем Йормун успел открыть рот.

– Твоя красота – как лунный свет на лезвии секиры: ослепительная, холодная и сулящая неизбежное. Она не согревает, но заставляет трепетать сердца смельчаков, ищущих либо славы, либо гибели у твоих ног, – продолжил лить словесный мед Этельгерт. У Йормуна брови полезли на лоб.

«Луноликая, что он несет?!»

Но Хель, похоже, нравилось.

Хель, которая могла взглядом осадить любого мужчину, таяла от низкого, глубокого и мягкого голоса скальда, будто крестьянка при виде монеты.

– А что, сланых дев при дворе мало или моя сестра выглядит доступнее? – поинтересовался Йормун тем тоном, после которого следует зуботычина.

Скальд перевел на него оценивающий взгляд, да такой, что у Йормуна непроизвольно ладони сжались в кулаки.

– Мало врагов у тебя? – спросил он Этельгерта прямо.

Скальд усмехнулся и молча поклонился. Йормун дернулся, но Хель успела положить ему руки на плечи.

– Тише-тише, ты же не Фенрир, – прошептала она и из-за плеча брата улыбнулась Этельгерту. Тот снова чуть поклонился, повернулся на пятках и быстро ушел, явно довольный собой.

– Интересно, что он в гульфик подкладывает – тряпицу или мочало? – фыркнул Йормун, когда скальд удалился.

Хель шлёпнула брата по плечу.

– Да брось, скальд как скальд. Голос сладкий как варьенье, это верно.

– А ручонки, поди, липкие, как смола, – Йормун загнул пальцы, изображая паучьи лапки.

На этот раз шлёпок прозвучал звонче.

– Я уже взрослая, братец!

«И глупая, как новорождённый поросенок» – мелькнуло у Йормуна.

– И кто же та дева, которая призывала меня к благоразумию утром? Скажи мне, как появится вновь, – поддел Йормун сестру и тут же получил каблуком по ноге.

– Калекой меня сделаешь, сестрёнка!

– Так тебе и надо! Ничего, у меня есть еще один брат. Верно, Фенрир?

Улыбка медленно сошла с лица Йормуна.

– А где… Фенрир?

Хель побледнела, как снег. Пока они перебранивались в тени, младший брат бесследно исчез.

***

На просторном поле кипела работа – слуги в потёртых холщовых рубахах накрывали дубовые столы, откупоривая бочки с пивом, от которого в воздухе уже витал терпкий хмельной дух. Между торчащими из земли пёстрыми колышками натягивали верёвки, огораживая место для состязаний. Лучники, туго перетянутые кожаными портупеями, собрались отдельной кучкой, поочерёдно прицеливаясь в мишени. Сладковатый запах яблочного сидра и свежеиспечённых булочек манил к накрываемым столам.

Фенрир жадно сглотнул слюну. Ловко ухватив за подол пробегавшую мимо служанку, он выхватил из её корзинки румяное яблоко. Девушка лишь рассмеялась, блеснув белыми зубами, и скрылась в толчее.

Никто не обращал на мальчишку внимания – взрослые спешили по своим делам, и Фенриру приходилось ловко уворачиваться, чтобы его не сбили с ног. С каждой минутой его охватывало всё большее разочарование. Здесь было многолюдно, сладко пахло, кругом витала праздничная суета – но ничего по-настоящему интересного не происходило. В Ирмунсуле на осенних состязаниях всё было иначе – женщины переругивались, заранее споря о победителях, нередко дело доходило до потасовок. Фенрир мог важно расхаживать между ними или даже гарцевать на своём скакуне, и люди почтительно расступались, не желая оказаться под копытами. То и дело ему подсовывали сласти, а девчонки заигрывали, пряча улыбки за рукавами.

Йормун считал его ещё маловатым для девичьих утех, но у Фенрира было на этот счёт своё мнение. Просто старшему всегда доставалось больше внимания – даже мать с сестрой души в нём не чаяли. Йормун – настоящая девчонка, да ещё и колдун к тому же! А Фенрира манили охота, кулачные бои и озорные проделки. Дядя Гримунд не раз предлагал Ангаборде отдать младшего сына ему на воспитание – из парня выйдет настоящий воин. На Йормуна дядя давно махнул рукой. Но мать не желала расставаться с младшеньким, да и боялась, как бы брат не настроил Фенрира против старшего сына.

– Эй, малец! – донёсся голос, но Фенрир проигнорировал его, пока чья-то мозолистая лапища не вцепилась ему в загривок. Мальчишка резко развернулся.

– Я те не малец, – Фенрир начал было сжимать кулаки, но тут же расслабился. – Айе, Гарриетт! Сестра тебя послала?

– Сестра? – Гарриет склонил голову набок. – Так ты опять сбежал?

Тёплые карие глаза Гарриетта лучились морщинками, а виски серебрила седина, но в целом мужчина выглядел крепким и добродушным. Безбородое лицо украшали лишь густые усы щёткой. Одежда, некогда дорогая, выцвела и местами прохудилась.

– Я не сбежал, – Фенрир заложил руки за спину. – Просто гуляю.

– Ага, гуляешь. Давай вместе погуляем. Я впервые в этих краях, не подскажешь, где шатры жриц отыскать? – Гарриетт озадаченно оглянулся.

– Я и сам тут впервые, – буркнул Фенрир, поправляя одежду, – Шатров Луноликой не видел. Должны быть на юго-востоке, как водится.

– У нас Луноликой не почитают. Давай, вместе поищем, господин. Так и сестра бранить не станет, а станет – так не сильно. И развлечение.

– Развлечение – искать шатры, – фыркнул Фенрир. – А зачем тебе. Гарриетт? А коли у вас нет Луноликой, на кого молитесь? На солнце? На гром?

– Заговор от хвори нужен. У нас знахарки этим промышляют, – ответил Гарриетт, – Жрицы, думаю, те же знахарки, только спесивее. А молимся и грозе, и солнцу, и небесному змею. Бабам только бабы молятся.

– Такое лучше не болтать. Не знаю здешних порядков, но у нас бы тебе всыпали за такие речи. Ладно, провожу тебя до жреческих шатров, а то ещё набедокуришь. Только больше за шкирку не хватай!

– Будет исполнено, – поклонился Гарриетт, – Очень признателен.

Фенрир покрутил головой, затем поднял взгляд к небу.

– Юго-восток вон там, – подсказал Гарриетт, указывая направление.

– Ага, – важно кивнул Фенрир, и они двинулись на поиски жреческих шатров.

Глава 3

В былые времена празднества в Гладсшейне случались чаще, чем раз в год. Пока князь Альфедр оставался молодым и ненасытным до завоеваний, он редко задерживался в родовых стенах – лишь изредка навещал тоскующую в одиночестве супругу. Сначала он любил сам скрестить мечи с врагами, потом – поднимать кубки с теми, кого недавно покорял. Теперь же страх в сердца врагов вселяли лишь старые сказания о его подвигах, да грозный облик его старшего бастарда – Йорда.

Фригга терпеть не могла Йорда. Не столько за кровь мужа в его жилах, сколько за то, что ублюдок походил на Альфедра куда больше, чем её законные сыновья. Что не мешало ей в трудную минуту протягивать руку за помощью. Об этой странной вражде слагали песни и похабные байки, которые тихонько пересказывали за пиршественными столами.

Четверых детей Фригга родила – то ли в присутствии мужа, то ли в его отсутствие. Шептались, что отцом могли быть и братья Альфедра. Пока однажды те не исчезли без следа – то ли сгинули под корнями старого дуба, то ли предпочли бегство княжескому гневу. Фригга не проронила ни слезинки.

Когда князь осел в родных стенах, Фригга даже не подумала уступить ему хоть часть той власти, которою получила пока его не было. Её празднества манили правителей соседних земель, как мёд мух. Теперь золото и люди текли в княжество рекой, обогащая центр города, в то время как окраины обрастали убогими лачугами и дымными мастерскими.

Нынешний пир в честь помолвки Ньрда и Ангаборды казался таким же рядовым развлечением для увядающего князя, как и десятки предыдущих. Бесконечной чередой проносились они перед его взором, хотя всякая победа посвящалась ему. Люди все так же искали его милости, надеялись на дары и клянчили справедливости. Альфедр же думал, что к старости получит мудрость, получил только скуку.

Фригга появилась на состязаниях в платье цвета лесной чащи – настолько тёмного, что могло поспорить с нарядом Зису. Княгиня не обольщалась, что сможет затмить молодость будущей невестки, но всё же попыталась: черепаховый гребень сдерживал серые волосы, а руки и шею опутывали витые цепи из красного и жёлтого золота, звонкие, как зимний ветер.

Ангрбода, подобно дочери, пренебрегла присланным нарядом и появилась в том же платье с лисьей опушкой, что и накануне. Смятая ткань неловко топорщилась, заставляя её то и одёргивать складки. Фригга едва скрывала брезгливость – у этих северных варваров напрочь отсутствовало чувство прекрасного! Лишь сандаловый веер с изображением лисиц, купленный служанкой на базаре, хоть как-то скрашивал этот неприглядный образ.

– Не пойму одного, – Фригга перебирала свой веер из позолоченных перьев, – как женщина твоего круга могла связаться с Лодуром?

Ангрбода прикусила губу:

– Лодур был статен, как молодая сосна. А как умел смешить! Теперь, верно, обрюзг, облысел…

– Вовсе нет, – досадливо фыркнула Фригга. – Мужчины, в отличие от нас, с годами лишь хорошеют. Всё такой же статный, всё такой же весельчак.

– Вот как.

– Неужто пожалела, что так поспешно согласилась на Ньрда?

– Я надеюсь, он станет отцом Йормуну.

– Йормуну? Да он уже почти мужчина!

Ангрбода усмехнулась. Фригга едва ли нравилась ей больше, чем она Фригге и откровенничать вовсе не хотелось.

– Ты же знаешь, Фригга – сыновьям нужен отец. У Хель и Фенрира вместо него был Йормун, потому младший и вырос таким… каков есть. А у Йормуна была лишь я.

– Разве он не помнит Лодура?

– Ему только кажется, что помнит.

Фригга кивнула с притворным пониманием.

– Дело ведь не в союзе с Ирмунсулем, правда? – вдруг спросила Ангрбода.

– Что за мысли, милая?

– Просто… предчувствие

***

Йормун расталкивал толпу у столов с яствами, где воздух гудел от пьяного смеха и звенел хмельными голосами. Если бы ему было одиннадцать, как Фенриру, он первым делом рванул бы сюда – к ароматам жареного мяса и сладковатому духу яблочного сидра. Но младшего брата нигде не было.

Он пытался расспрашивать. Гости Альфедра отворачивались, будто не слышали. Слуги качали головами, избегая встретиться взглядом. Служанки шарахались, как от прокажённого.

Мысль обратиться к своему отряду мелькнула и погасла – мать узнает, что упустил брата. Да и Хильд, их командир, едва понимал местную речь. Его появление только напугает людей, но не поможет в поисках.

В Ирмунсуле они с Хель и бровью не повели бы – там каждый знал их сорванца. Для Фенрира увести чужого жеребенка, опрокинуть воз с рыбой – проверить свежая ли вся, разрисовать охрой покрывала жриц перед обрядом – забава. Йормуну за такое содрали бы кожу, но материнская любовь слепа. От старшего брата малец получал лишь подзатыльник, а Хель… Хель его баловала.

Воспоминание нахлынуло внезапно – то лето, когда у озера поселились тролли. Мелкие, зубастые твари, пахнущие гнилью. Они утащили сына служанки – Хель нашла его изуродованное тельце во дворе. С тех пор она не отпускала Фенрира ни на шаг, хотя характер у брата был хуже осенней грозы.

Однажды, когда Фенрир был еще совсем маленький, на озере возле их дома поселились тролли. Мелкие зубастые существа задирали мелкую скотину, собак и оставленных без присмотра детей. Хель пришла домой в слезах и с пятнами рвоты на подоле, когда обнаружила тело трехлетнего сына служанки во дворе. Фенрира она не отпускала от себя ни на шаг. Характер у него уже тогда был не сахар, но она терпела. Служанкам не доверяла, памятуя о том, что одна из них не доглядела за собственным сыном. Хель побледнела и осунулась, Ангаборда назначила награду за голову каждого тролля, а Йормунганд все искал способы извести пакостников. Он ставил ловушки и рисовал защитные руны, но полностью избавиться от напасти не удавалось.

И все было вроде, как всегда, солнце светило, трава зеленела, мухи кусались, только дети больше не играли возле ручейков, стих собачий лай во дворах, а пастухи и владельцы отар ходили мрачные и хмурые. И Хель обнимала тонкими ручонками младшего брата, будто и правда могла защитить от мерзких плотоядных существ.

Через три недели Йормунганд нашел своего пса с дырой в брюхе и выпотрошенным. Он лежал с оскаленными зубами, пялясь остекленевшим глазом в серое небо. В животе псины зияла дыра. Йормунганд понял, что его потрошили еще до того, как он успел околеть. Наверное, подобное видела и Хель.

Собирался дождь. Йормунганд вышел к озеру и проверил ловушки. Попалось несколько грызунов. Один был еще жив. Йормунганд взял его за голову так, что тот не мог его укусить, уперся ногами и потянул. Тролль коротко и отчаянно заверещал, потом крикнул, в шее тролля хрустнуло, и голова поддалась. Йормунганд взял ее за ухо, челюсть тролля съехала вбок, как в ухмылке, вынес на вытянутой руке к каменному выступу над озером. Заготовленная палка валялась там, где он ее оставил. Заостренное с двух сторон маленькое копье. Йормунганд воткнул палку в землю и нахлобучил сверху голову тролля. Сына Ангаборды никто не учил этому, но он знал, как нужно поступить.

Рядом с воткнутой палкой он начертил руны, складывающиеся в стих, а стих складывался в проклятие. Йормунганд подумал обо всех этих мелких зубастых тварях, сидящих сейчас в темноте, думающих только о голоде и убийстве. Он и сам уже чувствовал, что неплохо было бы поесть, но воспоминание о выпотрошенной собаке отбило у него аппетит.

Через голову Йормунганд стащил с себя испачканную в крови тролля одежду, и завернулся от холода только в синий шерстяной плащ, который соткала для него сестра длинными, зимними вечерами. Глядя в расширенные немигающие желтые глаза, вспомнил о собаке, представил на ее месте маленького Фенрира и всей душой пожелал поганым троллям всяческого зла.

Из- за зловонных маленьких трупиков в озере передохла почти вся рыба. Хель подарила Йормунганду подвеску одновременно и благодарность, и предостережение. Йормунганд носил ее не снимая, постоянно чувствуя холодящее напоминание о собственной силе.

Через пару дней приехал дядя Гримунд поздравить со счастливым избавлением от напасти. Тогда-то Йормунганд и сказал ему, что воином ему не стать, слишком он брезглив к смерти. Дядя лишь пожал плечами и сказал, что тогда он сожалеет, что Хель не родилась мальчиком, а Йормун – девицей. Йормунганд согласился с ним, чем сильно разозлил дядю. Йормунганду тогда едва исполнилось десять, и он многого не знал.

Опасность ушла, но привычка приглядывать за братом у Хель осталась.

В Ирмунсуле Йормунганд нашел бы Фенрира за пару минут. Но колдовать в Гладсшейне он не решался, тем более что ведунов не жаловали. Тем более детей Лодура. Йормунганд еще помнил, какой тишиной встретили его семью на вчерашнем пиру.

Но если он мог бы найти брата с помощью колдовства, то и другие тоже смогут. Йормун поймал за рукав одного из слуг – бородатого крепыша.

– В какой стороне жрицы? – спросил он без лишних любезностей.

– На юго-востоке, как и всегда, – ответил тот сварливо и махнул в сторону шатров, которые Йормунганд и сам уже разглядел.

– Благодарю, – сказал Йормунганд и выпустил рукав.

Крепыш только плечом дернул.

– Что ему нужно, Йорд? – к мужчине подошла златокудрая дева. Она коснулась Йорда и мягко провела пальцами вдоль линии его плеча. Светлое покрывало лежало на ее плечах – бывшая Дочерь, ныне жена великого воина, мать его детей. Нежная Сиф.

– Спрашивал, где найти жриц.

– Это ведь щенок Лодура, верно? – ее зеленовато-голубые проследили за удаляющимся парнем. Рыжие пряди медным огнем горели на неумолимом солнце.

– Похож, будто с самим помолодевшим Лодуром столкнулся. И торопится, стремительный, как и он, – Йорд тоже поглядел вслед Йормуну, но без того интереса, как его жена.

– Будь с ним настороже.

Йорд пожал плечами.

– Надо ли? Я не боюсь старого шутника, с чего думать о его помете?

– И все же, будь настороже, – Сиф откинула золотую прядку, упавшую ей на лицо. – Ванадис очень внимательна к нему.

– Это ее дело.

***

Шатры жриц в Гладсшейме разительно отличались от тех, что Йормун знал. В Ирмунсуле всё, что принадлежало Луноликой, было белым – одежды, полотна, даже лица жриц под прозрачными покрывалами, бледные, как лунный свет. Лишь однажды это однообразие нарушил Фенрир, разукрасив священные покрывала алыми кляксами, словно кровью.

Здесь же его искусство потерялось бы среди кричащих узоров и пестрых красок шатров. Йормун замер, поражённый кощунственной пестротой.

К нему вышла девочка-ученица, закутанная в серую хламиду, словно в саван, поверх которой было наброшено розовое покрывало с вышитыми незабудками. Лицо её казалось болезненным – то ли от серого одеяния, то ли от настоящего недомогания. Йормун заметил её жёлтые, обломанные ногти.

В Ирмунсуле жрицы, лишённые права соперничать роскошью, украшали лишь волосы и ногти. Он помнил, как заворожённо наблюдал за мастерами, превращавшими хрупкие ногтевые пластины в шедевры – мимолётные, как утренний иней.

Девочка не дала ему заговорить.

– Хранительница велела передать: твой брат под её защитой. Она не может принять тебя сейчас – готовится к ритуалу, неведомому в ваших землях.

Йормун нахмурился:

– Мой брат у неё?

Девочка кивнула и развернулась уходить.

– Постой! Я могу его забрать?

Она остановилась, бросила на него взгляд, полный лукавства, и сказала:

– К нам редко заглядывают такие милые мальчики. Оставь его ненадолго. До начала ритуала.

Теперь Йормун по-настоящему встревожился.

– Отдайте Фенрира. Немедленно.

– Иначе наложишь проклятие? – усмехнулась она.

– Да, – вырвалось у него раньше, чем он осознал.

Девочка скривила лицо, будто сама мысль о его угрозе была смешной и жалкой.

– Хорошо. Жди здесь. Брат скоро выйдет.

Она исчезла за разноцветным пологом.

– Йормун!

Он обернулся. Хель спешила к нему, держась за руку с Этельгертом – тем самым скальдом, что так раздражал Бальдера. Что-то изменилось в ее лице, за те минуты, которые они провели порознь, Хель будто немного изменилась.

– Ты нашел Фенрира? – выпалила Хель. – Этельгерт видел его.

– Да. Он здесь, – сказал Йормун.

Будто очнувшись, Хель высвободила свою руку из руки Этельгерта, но Йормун заметил, как пальцы скальда сжались, будто не желая отпускать.

– Гарриетт, – произнесла Хель.

Гарриетт, в одежде теплее, чем следовало, высокий, темный и нескладный, нес Фенрира на руках. Йормун, обрадовавшийся было при виде брата, замер. Выглядел Фенрир плохо. Лицо раскраснелось, губы пересохли. Будто его свалила внезапная горячка. Левая рука безвольно свисла, правая лежала на груди. И Фенрир даже головы не повернул в его сторону.

– Что случилось? – спросил Йормун. Хель ахнула и поспешила к младшему брату.

– Не знаю. Похоже. перегрелся, – сказал Гарриетт.

– Фенрир, – мягко позвал Йормун.

– Отстань. Спать хочу. Жарко, – едва слышно пробормотал мальчик.

Йормун беспомощно посмотрел на Хель. Та едва заметно пожала плечами.

– Унеси Фенрира в наши покои, – сказала Хель Гарриетту. – Я найду мать. Ей надо сообщить немедленно.

– А дочери не могут помочь? Врачевание по их части, – подал голос Этельгерт.

– Там… уже дали малому что-то, – сказал Гарриетт.

– Ему надо отлежаться, – сказал Йормун. – Хель, в самом деле. позови мать. Пусть хоть ради Фенрира снизойдет до собственных детей.

– Йормун, – сурово сказала Хель.

– Жарко… – простонал Фенрир.

– Я тебе устрою жару, – пообещал Йормун, но в голосе его звучала тревога. Хель осторожно прикоснулась к щеке брата – кожа горела, как раскаленный камень.

– Он болен, – прошептала она, и в её глазах вспыхнула та же тревога, что когда-то была в глазах их матери, когда тролли нападали на поселение. – Идемте уже.

Гарриетт расчищал путь сквозь любопытствующую толпу. Состязания уже начались, людей становилось все больше. Толкались и галдели, выкрикивали слова ободрения и спорили о победителе. Йормун торопливо ступал за Гарриеттом, ощущая, как пот стекает по спине.

***

Хель внимательно смотрела под ноги, чтобы не споткнуться или случайно не наступить на чей-нибудь подол. Этельгерт следовал за ней, хоть она и не просила. Он мало нравился ей внешне. Староват, одутловат, наверняка его возраст близился к тридцати годам. Совсем не похож на ирмунсульских мужчин. Но и отец тоже не был похож. Женщины не скрывали интереса к Этельгету, будто желать скальда было чем-то само собой разумеющемся. А на Хель рядом с ним поглядывали с завистью. Ей льстило.

Что ей было до шепотов за спиной? До прилипчивых взглядов, словно мухи на меду? Хель с малых лет научилась плевать на людское мнение. Мать говорила: «Не чужим решать, с кем тебе жить да как».

Тревога о Фенрире утихала – раз Йормун с ним, значит, все в порядке. Хель смотрела то в сторону стрельбищ, то искала взглядом мать. Этельгерт будто нарочно вел ее кружными путями, чтобы побыть дольше вдвоем или чтобы больше людей их увидело. Хель оставалось гадать, какую игру он ведет. Но он ей нравился. Пусть не так, как вообразил брат, но в самом деле нравился.

– А вы, господин скальд, намерены участвовать в стрельбище? Или, может, в кулачном побоище? – спросила она, кокетливо склонив голову.

– Я намерен нынче перепить Хеда на пиру, – ответствовал Этельгерт с неожиданной суровостью. – И сей раз слепой хрыч не устоит.

Хель хихикнула, но тут же подавила веселость. Ее младший брат в беде, а она думает совсем о другом. Взгляд ее скользнул по плечам, светлой бороде. Не так уж он и толст, подумалось ей, это одежда его полнит. Что же, можно и оступиться разок, только лишь никто не узнал. А потом она уедет, и пусть про нее ходят какие угодно слухи. Про нее и так придумают всякого, сделает она дурное или нет.

– Братец твой меня не жалует, – произнес скальд.

– А тебе разве нужно его благоволение? – Хель бросила на него взор, полный насмешки.

– Мне нужно твое, – он усмехнулся одним уголком рта.

– Охо-хо, – протянула она, играя складками платья.

– В чем причина его гнева? Обручена ли ты уже?

– Нет.

– Может, сердце твое занято кем-то из его дружинников?

– Нет. У Йормуна друзей – раз-два и обчелся. Да и ни одному из них я бы не дала слова.

– Хм… Или страшится он, что я опозорю тебя?

– Быть может. Но мнение чужаков для него – не закон.

– Или что я посею в тебе дитя? – Этельгерт отпустил ее руку и обхватил бедро, пальцы впились в плоть.

Хель не дрогнула, лишь усмехнулась.

– Этого-то он уж точно не боится.

– Как так?

– Ты не так понял. Йормун – не просто старший брат. Он – щит мой. У нас нет тайн. Он страшится, что ты сломаешь меня. Используешь. Опозоришь. Разобьешь сердце. – Она резко одернула подол, будто отгоняя дурные мысли.

– Но…

– А главное – ты ему противен. Как липкая патока – одним сладка, другим на зубах вязнет.

– Хель… Я не причиню тебе зла.

– Не причинишь, – легко согласилась она. – Йормун ошибается. Ты не сможешь.

– Самонадеянная девчонка.

– Ха!– Хель повернула голову, чтобы не смотреть на раздосадованного скальда.

– А вот и мать, – сказала она с облегчением. – Прости, сердечный мед, но мне надо сообщить ей, что случилось с Фенриром.

– Здоровья брату, – сказал Этельгерт тем тоном, что Хель резко. обернулась. Но скальд смотрел на ее с таким сочувствием, что она отступила и подняла руку ко лбу.

– Почудилось, – пробормотала она.