Мережковский
Критика и анализ литературного наследия
Константин Трунин

© Константин Трунин, 2025

ISBN 978-5-0068-3036-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Как сказать о Мережковском, осмыслив всё его творчество разом? Человек огромных убеждений. Начиная в качестве поэта, слагавший мрачные стихотворения, бравшийся за переводы древнегреческих трагиков, Эдгара По и Бодлера, он сам начал создавать большие поэмы, стараясь понять сложность бытия важных для его пониманию людей – Сиддхартхи Гаутамы, Франциска Ассизского, протопопа Аввакума. Создавал и драматические произведения. Но в качестве поэта ему не было суждено состояться. Поныне практически никто не вспомнит ни одной строчки из его стихотворений. Редкий читатель скажет в общих чертах, о каких сюжетах и на какие темы говорил поэт Мережковский.

Дмитрий принял решение писать на важные для общества темы. Проникнувшись интересом к востоку и к религии, он начал созидать собственное представление о действительности, в конечном итоге заявив, будто является тем, от кого должно всё зависеть. То есть Мережковский прямо говорил о необходимости человечества переосмыслить понимание сущего. Зачем ожидать второе пришествие Христа, знаменующее собой наступление Апокалипсиса? Человечество должно пойти по другому пути, для чего Дмитрий сформировал идею Третьего Завета, отведя своей фигуре ключевую роль. Думал ли в таком духе сам Мережковский, изначально взявшийся разобраться в бедах человечества?

Работая над циклом «Христос и Антихрист», Дмитрий определил: сперва боги перестали быть нужными людям, после люди осознали божественную сущность внутри себя, и тогда человек окончательно перестал верить в Бога. Понял Дмитрий и то, что Россия прежде прочих шла по пути отказа от божественного, вставшая на путь нигилистических убеждений. Потому пришлось говорить о скором наступлении конца. За такие убеждения Дмитрия назвали пророком русской революции, он открыто сказал: раз общество утратило веру, монарх – ставленник божий – не может более им управлять. Царь обязан сложить полномочия, а России следует взять иное название, никак не связанное с прежней тысячелетней историей.

Мережковский обвинил человечество в бездуховности. А более прочих в том повинна Церковь – самая бездуховная организация. Дмитрий считал: христианство не подразумевает церковных служителей, извративших понимание бренности существования, направив мысль паствы сугубо к вере в воскрешение после смерти. Утратив веру, человек становился порочным. Против этого и выступал Мережковский, считая за необходимое объединение всех религиозных течений в одно.

Когда прежний строй рухнул, Мережковский уехал из России. Его предсказания сбылись. Вера в Бога покинула людей, государство назвали иначе. Тогда Мережковский стал прорабатывать идею гибели современной цивилизации. Когда-то существовали Шумер, Вавилон и Египет, чьё разрушение случилось через торжество гуманизма. Верх всегда будут брать менее гуманные народы. Есть единственная Троица, поддержание которой помогает человечеству существовать: война, мир и Бог. Причём Бог всегда остаётся един, понимаемый каждым народом на собственный лад. Оттого Мережковский благоприятно относился к завоевателям, вплоть до Наполеона и Гитлера, склонный считать их за способных дать мир посредством объединения через войну.

В таких воззрениях Дмитрий подошёл к закономерному итогу. Он – человек, противопоставляющий себя Христу. Как такое вообще возможно, если Мережковский неизменно говорил за необходимость человека верить в божественное? Дмитрий всегда упрекал людей без веры, отказывая им в праве говорить о религии. Наблюдая за происходящими в мире переменами, он сам пришёл к неутешительному выводу скорого краха цивилизации. Тогда сделал последнее, взялся сперва за жизнеописание «Иисуса неизвестного», далее просматривая развитие христианства до современных дней, как именно воинствующие безбожники становились истово верующими, готовыми принять мученическую смерть, после вовсе выступая за искоренение влияния Церкви.

Путь мысли Дмитрия Мережковского был сложен и тернист. Данная книга – лишь попытка понять.

Стихотворения 1883

Поэтом стать не трудно, всяк уже поэт. Пишешь ли грузно, мало ли тебе лет, способен лаконично излагать, рифмуешь с мастерством великим, всё равно должен знать, останешься лириком забытым. Почему? Ведь стих, что Богом данный. Душа поёт, ты вторишь ей. Выходит снова в рифмах славный, красивый, без лишних затей, образец творчества первейшей высоты… но для кого? Листок всё равно останется пресыщен белезны, не оценит никто. Нужно обладать особым даром, оным редкий поэт обладал, писал и Дмитрий Мережковский даром, талант в себе не развивал.

Творить он рано стал – в пятнадцать в печати первые стихи. Но кто бы о том знал. Кто бы ведал – куда ведут поэта пути. Им Достоевский пробовал внимать – духом поник: оставалось Дмитрия порыв осуждать, благо делать это привык. Но вот ещё года три пройдёт, Мережковский возьмётся творить, музу вроде найдёт, осознавать с лирою жизнь.

Молод поэт? А уже берётся судить. Молод мобед? Говорит другим, как им жить. Наставление «Поэту» сообщал, указывая мысли направление. Сам ли так он поступал? Или красиво слагалось стихотворение? Говорил Дмитрий – идите в народ, пишите об увиденном только, этого читатель с жаждой ждёт, через лирику осознать как прочим горько. Продолжил Дмитрий стихом «Герой, певец», видя в поэтах мудрецов. Разве лирик не правды жнец? Разве говорить правду он не готов?

Ежели поэты не такие, зачем тогда лиру терзать? «На распутье» показаны люди иные, привыкшие жизнь созерцать. Хорошо быть в стороне, ни к чему не прилагая сил, не вести коня на бороне, чтобы ветер семя носил. Нельзя так, негоже без участия зреть, поднять нужно кулак, заявить о праве на лучшее сметь. Следует вызов бросать небесам, о ниспослании влаги не моля, когда добиваешься нужного сам, собственную заслугу потому и ценя. Раз такая мысль возникла, значит «В борьбе» следует пребывать, пусть разразится битва, поэт её будет жар раздувать.

Что до мира – темнотой переполнен он. Вот раздувает жар лира, слышен мелодичный звон. Встаёт в «Осеннее утро» светило, освещает беспросветность дня. Да разве оно восходило, за собою темень ночную неся? Начал «К смерти» Дмитрий взывать: приди желанная, – говорил. К мрачному оставалось призывать, на другое ещё не хватало сил. Оттого стих нарождался – «Весь этот жалкий мир»: Мережковский бытием не наслаждался, рвал скорее струны лир.

«Природа» – есть такое стихотворение. О человеке, не способном переломить вещей ход. Если и получалось у людей чего-то сотворение, то из тех же низменных побуждений исходил человеческий род. «О дайте мне забыть туманы и метели», «Молитва природы» – на схожую тему стихи. Значит, угрюмые музы Дмитрию на ухо пели, несмотря на громкость содержания – песни были плохи.

Думал Дмитрий – природа умеет величаво умирать. «Если розы тихо осыпаются» – его доказательство. Человеку бы, думал Дмитрий, так жизнь красиво кончать, заменяя бесполезность прожитой суеты искательство. Да разве умирает природа? Никогда не умирала. Ведь человек не встаёт из могилы в краткий срок. Того муза поэта слушать не желала, главное – красивым вышел слог.

«Я никогда так не был одинок», «Из Альфреда Мюссэ» – ещё стихотворения. Вот стих «Эрот», про младенца с луком приключения. Кому позволит Зевс молнии свои ломать? Тем, кто разумом слаб. Получается, так и надо поступать, совершая опасное, крича громко: я – раб.

«Из Горация», «Детям», «Легенда из Тассо», «В царстве солнца и роз» – последнее за восемьдесят третий год. Разное Дмитрий слагал, от красивых сказок о былом до нынешних угроз. Говорил сам, чужими словами: как мог. Разве оставалось легенду перевести, как с сарацинами рыцари вышли на бой, ко всему были готовы, но не любовь во враге обрести, погружаясь в омут страсти с головой. Случилось такое – девица под одеянием сарацина. Растопила она сердце к нехристям злое, так чувство общее наконец-то победило.

Стихотворения 1884—85

Жизнь плоха, но лишь для тех, кто плохо поступает. Жизнь легка! Мало кто о том подлинно знает. Вот есть «Кораллы» – труженики моря: живут не для славы, им неведомо горе. Умирая, они залог успеха несут, об окружающем мире проявляют заботу, на их окаменелых останках приют другие найдут, без благодарности за вековую работу. Так начинал восемьдесят четвёртый год поэт, «Всё грёзы юности» ему мнились, думал посвятить остаток лет, дабы люди плодами его дум насладились. Для того сложил стих «Порой», представ в образе Прометея, готов был помогать в беде любой, предлагать советы людям смея.

«Блажен, кто цель избрал» – Дмитрия изречение. Был бы тот, кто за лучшее погибал, не выражая в деянии своём сомнение. Негоже рыдать – не помогает людям плач. Пора бы данность сию знать, каждый сам себе в бессилии палач.

«От книги, лампой озаренной», «Поэту наших дней» – снизил Дмитрий накал слов. Не поможешь человеку, не скинешь с общества цепей, слушать поэта никто не готов. Когда-то давно может и возвышался стихотворный глас, относилась к нему толпа с вниманием. Теперь задор тот навечно угас, остался поэт с собственного мира пониманием.

«С тобой, моя печаль, мы старые друзья», «Развалины» – ворон Дмитрию мнился. Кому-то от костра окалины, кому-то и данный стих в чём-то в те годы пригодился. Из Анри Казалиса «На птичьем рынке» перевод: орёл взирал на голубя с презреньем. Думал: как эта птица, в клетке воркуя, живёт, да ещё с таким великим наслажденьем?

Тогда же Дмитрий некролог «Вечер» по Надсону сложил. «Южная ночь» – об умирании в объятьях солнца ночи. «И вот опять проносятся, играя» – пробуждению весеннему Мережковский радости не проявил. «В полях», «Усни», «В сумерки» – от такой лирики трепетать должны у читателя очи.

Из Бодлера «Осень», ещё свой отрывок «Пир», недописанные «На тарпейской скале», «Искушение». И в заключение подарок сладкозвучных лир, от «Сна» у Дмитрия сохранилось впечатление. Шёл бой кровавый повсеместно, укрыться можно разве лишь в лесу, но нужно обо всём всегда говорить честно, лес пребывал в том же самом кровавом бою.

В восемьдесят пятом году Дмитрий не менее плодотворно творил, в прежних думах пребывая. «Пройдёт немного лет» – он говорил, о будущем единственное зная: какие усилия не прилагай – в веках пыль останется, но при этом полагай – памятью по тебе холмами равнина затянется.

«Он сидел на гранитной скале» – стих про демоническое создание, что завистью к людям живёт, ведь какое не прояви он к обретению покоя старание, всё равно никогда не умрёт. В духе сего стих «Больной», как чахнет поэт над стихами, проводит бесцельно каждый день он свой, меряет мир людской шагами.

Другие стихи писал: «Весна», «Когда вступал я в жизнь, мне рисовалось счастье». Сбивалась на романтику лиры струна, если в душе спадало ненастье. «О жизнь, смотри» – про жизни тяжесть, чего слаще нет. Потому и радость, славно жил тогда поэт.

В горах бывал Дмитрий, оттого «На высоте», «В Альпах», «Даль». К тому же стихи «Франческа Римини», «После грозы», «Меня ты, мой друг, пожалела», «Потух мой гнев». Нисколько Мережковскому случившегося не жаль, он и у подножия готов лежать, и рычать готов – как лев.

Из Бодлера перевёл стихи «Голубка моя» и «Альбатрос», сказывал про гордую птицу моря, о слабости которой знает всяк матрос, её потуги на палубе смеха удостоя.

С поэмой «Сакья-Муни» проснулся у Дмитрия интерес к мистериям востока. Видеть предлагалось изваяние бога в пыли. Наступало время интереса к иным представлениям о бытие у Мережковского, ещё отрока. Успеет сочинить на восточный мотив поэмы свои.

Легенда из Данте «Уголино» – ещё один сказ. Про преддверие последнего адова круга. Там тиран Пизы проводил никак не кончающийся час, ему оказывалась, до ужасной боли, истязающая мука.

Из прочего: «Юбилей Плещеева», «Предчувствие», «Там, в глубине задумчивой долины», «Изображения на щите Ахиллеса», «Смерть Клитемнестры».

Переводы древнегреческих трагиков (1885—96)

Интерес никогда не проявляется на пустом месте, он всегда чем-то обоснован. Уже к двадцати годам Мережковский тяготел к знаниям иного рода, нежели он мог желать. Ему хотелось познавать мир таким, каким он является в действительности – со всей присущей ему сложностью. Вместе с тем, каких бы успехов человек не добивался, он остаётся таким же, каким был пять и более тысяч лет назад, словно продолжает быть одолеваем пещерными предрассудками. А раз так, значит есть правда в мифологии древних греков, взращенной трагиками тех далёких лет. Сама нравственность формировалась на почве из общественного осуждения, каковое становилось понятным по тем же трагедиям, вроде наиболее классических из них. Как раз с двадцати лет Дмитрий проявил интерес к Орестее – протяжённому сказанию от событий Троянской войны и вплоть до скитаний, в попытках убежать от мук совести.

За 1885 год отмечен перевод мотива из трагедии Еврипида «Смерть Клитемнестры». Мережковский составил скорее набросок, толком не решившись, стоит ли ему браться за столь значительное произведение, в котором жена помогает убить мужа, и за этот поступок её саму убивает сын.

В 1890 году Мережковский перевёл трагедию Эсхила «Скованный Прометей». У Дмитрия формировалось иное представление о богах – как о радетелях за себялюбие. Зевс представал в образе тирана, вознамерившегося уничтожить людей, чему помешал титан Прометей, за что его и обрекли на мучения, приковав к скале, поскольку позволил Прометей людям иметь слепые надежды и поселил в них чувство забвения смерти. А так как Прометей отказался сказать, кто и когда будет покушаться на власть Зевса, то Зевс повелел птице ежедневно клевать его печень. Только это усваивается из содержания трагедии, поскольку прочая составляющая не столь сильно интересовала Дмитрия.

К 1892 году Мережковский созрел для перевода Эдипианы, начав с трагедии Софокла «Антигона». Дабы читатель лучше понимал, о чём рассказывает повествование, Дмитрий написал предисловие, пересказав события, начиная от воцарения Эдипа и вплоть до смерти его дочери – Антигоны. Дополнительно рассказывалось о мести Креонту, что не прислушался к чужим мольбам, за это потерял сына, убившегося, не стерпев воли отца против отношений с горячо любимой им девушкой. Сложность взаимоотношений усугублялась трудностью понимания происходящих процессов в древнегреческих трагедиях, поскольку самые родные люди становились друга для друга врагами, легко лишая себя и их жизни.

В том же году переведена трагедия Еврипида «Ипполит», было составлено вступительное слово, именованное как «О новом значении древней трагедии». Не сказать, чтобы Мережковский радовал читателя переводческим талантом, более он способен оказывался отвратить от чтения, поскольку не имел тогда умения доходчиво довести до сведения содержание, облекая повествование в тяжёлые для восприятия формы.

В 1893 году переведена трагедия «Эдип-царь», чьё авторство принадлежит Софоклу. Драматичность произведения Дмитрий раскрыть не сумел, оставив читателя недоумевать от происходящего. А ведь там, всем то известно, Эдип женится на матери, пока ему не становится очевидным – он стал жертвой пророчества, которому суждено было свершиться, каким образом не пытайся предрешённому воспротивиться.

Годом позже Дмитрий составил предисловие к «Эдипу-царю». Показав себя тем самым критиком, каковым он навсегда останется. То есть вся ценность его литературоведческих работ – подробный пересказ сюжета собственными словами.

В 1895 году переведена трагедия Еврипида «Медея». Сложность родственных связей в древнегреческих произведениях вновь ставилась на первое место. Теперь мать убивала детей, не сумев стерпеть измен мужа.

К 1896 году переведена трагедия Софокла «Эдип в Колоне». Лишивший себя зрения, Эдип брёл в сторону Афин. Он не желал видеть позор, каким наградил детей. Не желал он слушать и про борьбу сыновей за обладание Фивами. Сам он был обречён лечь костьми в землю. Но смутно мог знать о пророчестве, вновь предрешающим его жизнь, где будут храниться его мощи, то место окажется процветающим.

Отразив столь кратко переводы древнегреческих трагиков, нужно сказать – проводить сравнительный анализ с другими переводами данных произведений не требуется. Нужно просто понять, из каких побуждений Дмитрий обретёт себя. Пока выходило, что будет он черпать вдохновение из самого мрачного, возможного к свершению с человеком.

Стихотворения 1886

Душа места никак не находила в год восемьдесят шестой, «Скажи мне» – Дмитрий обращался. «Печальный мёртвый сумрак» завладел поэта душой, с пером чуть не попрощался. «С потухшим факелом» взирал Дмитрий вокруг, угас огонь его маяка, сердце могло замереть вдруг, не возобновив ход никогда. Но просыпалась снова в поэте сила, каплей в безбрежном океане себя ощущал, сочинил стих «Когда безмолвные светила», об ответах на множество вопросов он ещё не знал.

Есть мексиканская легенда «Солнце» – про охладевший диск звезды, как будто выше неба стало донце, дни ночей стались холодны. Как тут же разразился голод, мор пошёл по Земле, умирал и стар и молод, не виделось тепла нигде. Герой тогда нашёлся, иного в землях мексиканцев не бывает, идя до края света – в бездну упёрся, принести в жертву тело желает. Бросился в черноту обрыва, достигнув ада и постигнув свет, его душа людей любила, таких больше словно нет. Знаком герой? Сыскать попробуй в десятках тысяч миль. У писателя Максима родится такой, поведает сказку о нём старуха Изергиль.

«Часовой на посту должен твёрдо стоять», «В путь» – об убеждениях Дмитрий говорил. Одному нужно место службы не покидать, другой против ветра выступить решил. «Пощады я молю», «Признание» – весна наступала. К одному поэт прилагал старание, чтобы его улыбкой девица награждала. Сильным Дмитрий ощущал естество, какое бывает разве в Боге, раз слагал стихи на свой вкус он легко, вроде такого – «Мы идём по цветущей дороге».

«Ты читала ль преданья» – Дмитрий жаром страсти пылал, готовый терпеть страданья, какие бы Вседержитель не послал. Как некогда христиане умирали, не боясь оказаться в лапах зверя, цену жизни они осознавали, в лучшую долю в ином мире веря.

«О дитя, живое сердце», «По дебрям усталый брожу я в тоске» – мистических коснулся Дмитрий берегов. Тонул он в болоте, никто не спасал, очутился на дне, слышать хохот надсадный русалкин готов. То о любви, ведь в каких тенётах увязнуть поэту? На такую тему стихи «Не думала ль ты», «Давно ль желанный мир я звал к себе», «Ищи во мне не радости мгновенной»: бледный и безмолвный бродит Дмитрий по свету, ожидая взора любимой, желанной, благословенной.

Вот поэт погрузился в очарование востока, индийский эпос его манит. «Ариванза» – жизнь влюблённого жестока, «Орваси» – в сходной манере гласит. Царь Пупурава любимую искал, и сказано так, словно в Древней Греции театр ожил, ведь мифами тогда Дмитрий себя потешал, сцену противостояния одного актёра многоликому хору он в рифмах сложил. На том же основании поведал легенду «Жертва», а о «Будде» дописать стихотворение не смог, в чём Дмитрия муза пребывала мертва, начав, поэт быстро замолк.

Есть поэма «Дон Кихот», основанная на Сервантеса сюжете, никак не перевод, просто Дмитрий разукрасил сказание в угодном ему цвете. Есть и поэма «Страшный суд» – про трубящих ангелов перед вратами. Желающие символизм (им требуемый) найдут, прочие скажут – упивайтесь вам угодным сами.

Есть ещё мусульманское предание – «Аллах и демон» оно наречено. Особого рода в стихах изваяние, согласно действия там странно всё. Замыслил Бог создать мир страдающих людей, в пустынном космосе он отыскал приют, стал созидать пространство десницей своей, но не все ангелы этого ждут. Был один, выступивший против Бога промысла, отказавшийся принимать из страдания мир, повёл он рати из-за домысла, о недопустимости такого заявил.

Стихотворения 1887

Людей любить? Да где такие силы найти… Себя забыть – за безумного проще сойти. «И хочу» – Дмитрий провозгласил, отказываясь род людской понимать, чужим он себя вообразил, не ему с любовью дела мира принимать. «Напрасно я хотел» – снова Дмитрий сказал, жизнь за людей отказываясь отдать, другой борьбы в восемьдесят седьмом году искал, ибо не готов оказался умирать. Поэт бессилен, «Любить народ» ему не дано, «Тишь и мрак» одолели, ничего не меняется в мире всё равно, какие не ставь перед собою цели. Лучше пусть солнце вспыхнет, выжжет планету за раз: «Как летней засухой сожжённая земля» – провозглашал поэт. Простым казался ему наступления апокалипсиса час, жил, второго пришествия Христа ждя.

«Над немым пространством», «Июльским вечером» – кругом пустыня без краёв, как не охладишь жар солнца веером, так не найдёшь в сердце человека любовь. Всё – есть мошек рой, кружащийся вокруг светила: поглотит глупых летний зной… Да разве это было? Оттого оставалось вопить – «Покоя, забвенья», смерти проще покориться, пусть сгинут напрочь мгновенья, нужно от жизни забыться.

«Совесть», «Порой, когда мне в грудь отчаянье теснит» – Дмитрий вспомнил о доле поэта. Не стесняясь, он громко говорит, не находя так жданного ответа. Видел Дмитрий – толпа в волнение приходит, к ногам люди припали. Тогда отчего нищим поэт по земле бродит? Почему ему ничего за труд не давали? «Пророк Иеремия» – вот с кем Дмитрий сравнивать себя брался, кому хотелось от людей бежать, но из любви к Богу при невежах пророк остался, во имя Бога будет страдать.

«Христос воскрес» – на день пасхальный говорят. Воистину воскрес: гласит ответ. Да разве в геене огненной те не горят, чьими делами омрачается свет? Дмитрий смело говорил, когда не станет властелинов и рабов, не будет звона мечей и оковы с человека снимут, тогда и он отвечать окажется готов. Только того понимания люди не скоро достигнут.

«Сегодня в заговор вступили ночь и розы», «Чёрные сосны на белый песок» – читателю мнятся исходящие от Дмитрия грозы, молнии куёт поэта молоток. Однако, спокойствие его взяло, воля музы к пасторали поэта увела, стало в мыслях на краткий миг светло, согласно текста «По ночам ветерок не коснётся чела». Любовью зажил, ибо любить не переставал, лени с усердием предавался, от лиры боевой и он уставал, у Дмитрия «Ласковый вечер с землёю прощался». Хоть где-то, пусть не среди людей, небо он гробу уподоблял, таких он придерживался идей, мир другим не принимал.

От любви до смерти – стих один. «Задумчивый сентябрь» – как раз о том. Не надо доживать до седин, чтобы пожать печали стон. Увидел поэт уборку листвы, с понятным ему действом сравнив – готовит убор для гроба дитяти мать. В представлениях говорил поэт, о многом забыв, хотел действительно сугубо так понимать.

«Кроткий вечер тихо угасает», «В сиянии бледных звёзд» – беспросветная тоска Дмитрия одолевала. «В этот вечер», «Природа говорит мне» – всё в той же тоске. Лира поэта мрачные лишь звуки извлекала, если чему и служа, то опровержению мнения о чистой доске. Кто закладывает в человека печаль? Ведь Дмитрий отчего-то постоянно мрачен. Или иным образом приобрёл в характере сталь… Разум его сызмальства негативом охвачен.

Есть ещё стихи: «Здесь, в тёплом воздухе», «На Волге», «Смерть Надсона», «На даче». Посметь Дмитрий сказал отчасти правильную вещь: хорошие поэты долго не живут. Тогда пусть посмотрит на поэзию Мережковского читатель иначе, не скоро вечный покой его мысли обретут.

Протопоп Аввакум (1887)

Стяжатели со стяжателями власть над мирянами не поделили, это вкратце… ежели о расколе православия забыли. Среди стяжателей и протопоп Аввакум был, чей путь в бездну сего деятеля от религии низводил. Сквернословил священник, светильника в нём не признаешь теперь, но пострадал Аввакум, сожжён стался – как бесов зверь. Потому ряд потомков видел на протопопе мученика крест, чей прах топтал Никона пест. Такого же мнения Дмитрий Мережковский держался, Аввакум в поэме на край света отправлялся, так и не согласившийся с судьбой, ни в чём греха не видя за собой.

Что есть светильник? Это тот, кто Бога благодарит за испытанья. Так полагается, не видит святой человек в том наказанья. А если Бог молчит, не позволяя жить в нужде, тогда светильник найдёт, как ограничиться: чем и где. Разве произносил Аввакум благодарности за данное ему право страдать? У Мережковского такого мы не сможем прочитать. Не прочтём и в Аввакума воспоминаниях, в той же мере исходил протопоп в горький стенаниях. Нещадно обделённый, брошенный в каземат – такому никто не окажется рад, а верующий человек Бога благодарит, ведь не оказался он Вседержителем забыт. Что же, стяжатель потому и стенает, ибо наслаждений в жизни лишь и желает.

Как относились к Аввакуму? Впроголодь держали. Мало того, чресла протопопа на холодном лежали. Куцая солома – подстилка простая. Она и еда… Аввакум другого хотел, иного желая. Ревнитель благочестия – Аввакум, все устремления сего мужа – пустой шум. Куда не смотри – кругом несчастья поджидали, но ангела небесного глаза искали. Дмитрий позволил в каземат войти Христу, протянуть к страдальцу руку свою, вознаградить страдания жданным освобождением, да только на край света отправлением.

Что характерно, довольно весьма, не питал Аввакум веру в силу Христа. Не позволил Мережковский к Богу мольбы протопопу обращать, дал право о тяжёлой доле стенать. Не уповал на спасение религии адепт, не видел исходящий от святости свет, без Бога мыслил провидение, желал, дабы снизошло умиротворение. Таков протопоп, и путь его тяжёл, в поэме Дмитрия на край света он всё же пошёл. Иначе не могло оказаться, предстояло Аввакуму в муках с жизнью расстаться.

Обстоятельства иначе складывались, к чего Дмитрий отражению не стремился, пусть протопоп уходил в путь последний, из которого Аввакум не возвратился. Раз так – с бурлаками лямку обязан тянуть, из Тунгуски воды почерпнуть, узреть великий Байкал: ясно – каторжанин страдал. Повествование обязательно закончится костром, Аввакум будет жестоко казнён.

И вот вопрос: за правое ли дело страдал? Ответ Дмитрий читателю так и не дал. Его герой – мученик в вере в нечто такое, обернувшееся для него во злое. Опущены детали, сквозит пустотами повествованье, наполнено муками страдальца от Мережковского преданье. Не зная жизни раскольника, не составишь представление о нём, благо, есть «Житие», в котором от первого лица о мыслях протопопа прочтём. Читать оное и Дмитрий должен был, но текст, видимо, мало его впечатлил.

Всякий волен верить в то, во что ему желается верить. Мир наш общим аршином всё равно не измерить. Картина общая не сложится – каждый смотрит на свой лад. Иногда человек не сладкому, а горькому бывает рад. Нет нужды воспринимать действительность в плоском виде, тогда никто не будет в обиде. Нужно допускать существование одновременно всего. Да разве согласится на такое кто?

Возвращение к природе (1887)

Можно ли будущее предугадать? Люди всегда к тому стремились. Придумывали разное, но так в очевидном и не убедились! А сколько сюжетов о том, что нельзя ничего изменить, даже знай, чему свершённым полагается быть. Как греки писали, в мифах показывая очевидность того, так и прочие поколения писателей. Да верят люди всё равно! Ведь звёзды светятся ясно ради определения людской судьбы, они расскажут, жить в мире или в годы войны, поведают про счастья и невзгоды, к чему склонит одного или все народы. Не звёзды, так гадание на чём угодно, всему этому верить несложно. Раз так, можно сложить легенду о некой стране, расположенной незнамо где, там правил мудрый правитель, родился у него сын, земель тех скорый властелин. Кем быть ему? Сказали звёзды – станет он страну губить. Решил царь – не должен сын с ним рядом жить. В край природы дикой подальше отослал, словно тем страну от беды избавлял. Пророчеству сбыться положено, таков уж удел, Мережковский тому, однако, слово против сказать всё же посмел.

Почему дитя тираном должно было стать? Потому как в диком краю ему пришлось жизнь познавать. Рос среди зверей, вот и сам зверем стал, потому отец зря в даль его отослал. Оставил бы во дворце, нежным сделал дитя, может и вырос он в доброго царя. Возмужав в дикости, привыкший силой брать, разве мог иначе поступать? Позволь такому до власти дойти, не сможешь худшего места найти. Станет он править железной рукой, ублажая собственный покой, и то – железо крепким не будет, – правителя страна в пирах надолго позабудет, тому выпить и покушать подай, о прочем даже не мечтай. Такой правитель примется убивать, не зная, чем ещё себя занять. Всего этого коснётся Мережковский, повествуя, читателя окончанием истории волнуя. Ведь не зря он сам ссылался на Кальдерона труды, будто отличий не сможешь найти. По чужой дороге шёл, собственный путь обрести желая, усилия к тому умело прилагая.

Однажды отец пожелает сына вернуть назад, издаст повеление – вот уже его возвращению рад. А сын, узнавший, насколько велик, прежде властвовать над зверями привык, таким же предстанет в палатах дворца, будто там след сгинул отца. Сбылось гадание по звёздам – сын стал тираном, отныне пребывает он в угаре пьяном, крушит людские судьбы, закатывает пиры, трещат от напитков с закуской столы, он поднимает руку на придворный люд, те умирают – иного не ждут. Разве нужен такой правитель государству? Отец предался коварству! Он зельем сына опоил, и тот очнулся там, где прежде был. Ему сказали про сон, что никогда не был сыном царя, от такой вести чуть не наложил он руки на себя.

Где же суть в повествованье? К чему сказал Дмитрий данное преданье? А суть в простом – возроптал народ, подумав, якобы потому плохо живёт, ибо нет над ними истинного царя, ведь осудил отец сына за окаянство зазря. Не поверил народ в зверства тирана, увидел признаки обмана, поднял борьбу, пошёл на царя войной, к трону сына потянул за собой. И быть ему у власти, заново крушить, но стал иным он, решил иначе жить. Теперь – не тиран, добродетельный муж, готовый бороться за сохранение каждой из душ. Какое суждение читатель вынесет в итоге? Вероятно, нет разума в народе. А если разум есть, то в надежде он сокрыт: на том страна та и стоит.

Публицистика 1887—1900

Пока ещё поэт, будучи студентом двадцати двух лет, Мережковский начал сотрудничество с журналом «Северный вестник», написав две статьи о Чехове. Имея личное представление о литературном процессе, Дмитрий поделился с читателем наблюдением. Он видел, как в России стал популярен жанр коротких историй, будто бы к которым имел склонность Иван Тургенев, и вот теперь наиболее ярким представителем является Антон Чехов. Первая статья опубликована в 1887 году под названием «В сумерках», вторая в 1888 – «Рассказы». Пересказывая сюжеты, наполняя содержание философическими высказываниями, Мережковский показывал осведомлённость во взятом им для рассмотрения предмете. К тому же давал представление, насколько он силён в критическом осмыслении литературных текстов.

Но в какой степени Дмитрий умел осмыслять тексты? Будучи молод, не имея богатого жизненного опыта, судил крайне категорично. Начинавший творить примерно на десять лет раньше, Владимир Короленко в 1889 году удостоился новой критической статьи от Мережковского, взявшегося разбираться с его рассказами. Теперь Дмитрий говорил, насколько в сюжетах русской литературы преобладает мотив об униженных и оскорблённых, всегда с покорностью принимающих ниспосылаемое, никак не думая противостоять. У Короленко было иначе. Действующие лица его рассказов старались исправить ситуацию под себя. При этом Мережковский заявлял: в плане писателя Короленко ничего из себя не представляет. Особенно выступил против «Слепого музыканта», будто бы надуманного, лишённого правдивости. Пылкий нрав молодого критика словно не желал встречать сопротивления. Недаром труды Дмитрия сопровождались пометкой, что это личное мнение автора.

В том же году для журнала «Русское богатство» Дмитрий написал статью о Руссо. Взялся привести такую историю, как Руссо зашёл попросить еду в крестьянском доме, а когда ему вынесли, он хотел заплатить, в ответ получив просьбу этого не делать, поскольку прознают о достатке. На это следовало недоумение: почему в государстве человек не может получать воздаяние за им добытое в поту и трудах? К тому же оказывалось, всё делалось ради преуспевания дворян, являвшихся выходцами из разбойников.

В 1893 году опубликована статья «Мистическое движение нашего века» в «Труде», очерк «Памяти Тургенева» и некролог «Памяти А. Н. Плещеева» в «Театральной газете». В 1894 – два очерка о Бальзаке и Мишле в «Труде» под общим названием «Крестьянин во французской литературе». После статьи о Руссо тема крестьянства не отпускала Мережковского. Дмитрий сочувствовал: насколько крестьянам тяжело, им приходилось покупать землю во время кризиса, а после продавать, поскольку они облагались непомерным земельным налогом. В журнале «Вестник иностранной литературы» опубликован критический очерк «Неоромантизм в драме». Дмитрий высказывал мысли, опираясь на ряд образчиков из немецких и французских писателей. Там же опубликовал статью «Новейшая лирика», показывая знание в современной французской поэзии. Статья могла быть интересна ограниченному кругу лиц, действительно проявлявших внимание к данной теме.

В 1897 году небольшая анонимная публикация в «Книжках Недели» – «Из русских изданий. Два крайних мнения о Пушкине». Получалось так, что Мережковский рассказывал, ссылаясь на самого себя в третьем лице. Имея к тому времени сложившийся вес в качестве публициста, Дмитрий мог позволить считаться за авторитетное лицо, о взглядах которого можно рассуждать. Но тут был скорее ответ на критические замечания в его адрес. В публицистических изданиях той поры имелась сильная традиция перекрёстного обзора, когда в изданиях велась жаркое полемика касательно деятельности друг друга.

В 1900 году опубликован некролог «Памяти Урусова». Дмитрий произнёс добрые слова, рассказав, какие слышал речи над могилой, дополнительно сопроводив философствованием на тему искусства ради искусства.

Восточный миф (1888)

Как жизнь прожить? К чему стремиться? Раз суждено со смертью примириться… Не дано вечно существовать, бренно бытие. Долгого существования не сможешь обрести нигде. Ежели так, зачем жить продолжать? Разве только в муках неизбежного ждать, либо уповать на сладость доступного тебе, если не живёшь в нищете. Подумал Дмитрий над этим, легенду на восточный мотив сочинив, представил, будто Гаутамы путь прошёл, Сиддхартхой побыв. Там – в неге дворцовых палат, где пребывать до скончания рад, обретал величие юноша голубых кровей, никогда не ценя каждый из дней, он упивался лаской ветров, вкушал меда – еду богов, пока не пришлось ему за стены дворца ступить, и понял юноша – иным ему отныне быть.

У каждого человека собственные двери в мир есть, но должен он себя внутри стен своего дома обресть. Для кого-то дом – палаты дворца, для иного – из нечистот гнильца. Не выглянешь в окно, не почувствуешь смрад, или тот запах, которому вне твоего дома кто рад. А если посмеешь выйти, впечатлений не сочтёшь, новым образом думать про бытие начнёшь. Так и сталось с юношей из дворцовых палат, вышел за стены – кругом старики лежат, всякий из них тяжко вздыхал, часу их смертному юнец кротко внимал. Понял юноша – люди умирают за стенами дворца… Почему же нет со смертью борца? Отчего не берутся люди защищать человека от доли последнего часа? Где сокрыта драгоценная неупиваемая чаша? Объяснили юноше – смерть не дано преодолеть, нужно её неизбежность принимать уметь.

Опечалился юноша, Дмитрий на семь дней в стены дворца его определил. Какими думами эти дни юнец не жил… Думал о многом, жизнь бесполезной считая. Зачем существовать, последнего часа ожидая? Ни к чему увеселения… плоть зачахнет пусть. Одолевала юношу неослабевающая грусть.

И вот вышел юнец за стены дворца снова, хотя бы тело его оставалось здорово. Старость неизбежна, попробуй дожить, несгибаемым оставаясь быть. Но встретил юноша человека, в болезни страдальца. Чем болел? Мало ли чем, хоть не было бы пальца. О бренности тела узнал тогда юнец, ещё печальнее брёл он во дворец. Совсем ослаб в думах за следующие семь дней, мысленно прощаясь с бренной оболочкой своей.

Как быть? Куда бежать? Ведь невозможно бытие принять. Зачем такое человеку существование? Порождён, дабы претерпевать страдание? Нужно понять, кто бы объяснил, пока юнец руки от горя на себя не наложил. И случилось должное, выйдя из дворца, встретил он бредущего мимо старика. Тот старик не печалился от горькой доли, не чувствовал босыми ногами жара земли и боли, не обращал внимание на несовершенство тела, его сущность словно летела. К старику юношу должен был обратиться, наконец-то в правде жизни раствориться.

Сказал старик простое: не хочешь жить – помоги существовать другим, не веришь в долгую жизнь тела – продли жизнь тела иным. Нет в тебе радости – других развесели. Не имеешь неги – для других сладость найди. Положи существо своё на алтарь, будь для каждого в бренном мире за ларь, из тебя должны люди черпать, обязаны собой твою жизнь продолжать. Тем и живи, не задаваясь вопросами сути бытия, существуй обыденно – окружающих любя.

Разве не красивую сказку Дмитрий поведал? Читатель мудрости довольно отведал, испил приятной влаги изрядно. Как иначе, получилось у Дмитрия складно. Ему бы и далее так повествовать, но лира тише начинала звучать.

Стихотворения 1888—93

Год восемьдесят восьмой – мыслей радужных поток. Дмитрий отстранялся от прежних забот. Иначе на обыденное смотрел. Может дышать полной грудью захотел? В зиме не видел он тоски, замечал великолепие весны, осенью ничего не увядало, стихотворение «Уж дышит оттепель» об этом сказало. Тему тремя четверостишиями «Летние, душные ночи» продолжил, «Кой-где листы склонила вниз» – про дождь и каплю на листе вспомнил. Под солнца лучами счастье ощущал, «В тёмных, росистых ветвях» Прометей у него плаксивым стал. Но на «Смерть Всеволода Гаршина» был омрачён, стихом «Друзья, вот бесконечный ряд могил» – вторит тому же он.

В восемьдесят девятом: «Дома и призраки людей», «Мы в одной долине», «Трепетные зори». Писал Дмитрий о думе своей, про любовь, о мире – таковые его тогда устои.

В год девяносто первый «Как странник путь окончив дальний» стих написал, в речи о возвращении домой торжествовал. Вечный сумрак и покой стен родных стороной поэта обходил. Хорошо, оное теперь вновь ощутил. Мысли о смерти будоражили снова, «Как от рождения слепой» – того основа: сколь человек не стремись смертный удел понять, слепым в данном плане он будет постоянно пребывать.

Год девяносто второй: «Я бы людям не мог рассказать», «Парки», «Свет вечерний». Не дано никогда всё сущее понять, Дмитрий в мыслях такой же скверный.

К девяносто третьему году оживление, снизошло свыше благословение. У Господа Дмитрий помощи просил, стихом «Певец» в том сам себя он убедил. Оказался способен верить в чудеса, стихом «В лесу» он убедил себя. «Нет, ей не жить на этом свете» – Дмитрий продолжал, кому-то путь к небесам указал.

В «Спокойствии» позиция мировосприятия почти не поменялась, ещё бы у прочих иллюзия о Всевышнем иною сталась. Зачем дрожать всю жизнь, молиться постоянно? Бремя давит сильнее, пока уходит время непрестанно. Не прощения нужно просить, а прощать! Прощать того, кто жизни дал право существовать. Уверен Дмитрий, от жизни ничего ждать не требуется. Скажем за него так: прав тот, кто перед смертью не исповедуется. «Серый день» – таким стихотворением Дмитрий в том убеждал. Разве поэт не такое наставление читателю давал?

Вот поэма «Расслабленный». Некий Евлогий (благодетелем явленный) – продал имение и нищим деньги раздал, добродетельным быть пожелал. Увидел на улице безногого, взялся за ним присмотреть. Целых пятнадцать лет предстояло ему страдальца терпеть. Кормил, поил, за отца принимал, почтения к себе он видеть не желал. И не увидел, будучи оскорбляем всякий раз. Евлогия безногий втаптывал в грязь. Как не возроптать? Евлогий возроптал. Да в христианской вере к сему подвигу всякий побуждал. Ибо следует любить, пусть не видишь любви в ответ: любовь – это казнь, тяжелее которой нет.

Из других стихов за девяносто третий год: «Цветы», «Morituri», «Дети ночи», «Изгнанники», «Неуловимое». Писал Дмитрий про для него важное, для души необходимое. Есть такое, к чему дороги не найти. Не рви ничего, если рвёшь ради суеты. Ну и про Цезаря Дмитрий стихотворение сочинил, как возвеличиваемым правитель Рима был.

Понял читатель – муза в Дмитрия порывах стремилась укрыться. Думал поэт прозой закрыться. К тому шёл Дмитрий, мысль негоже лишь рифмой выражать, если умеешь доходчиво без рифмы думы излагать. Другого не дано – к тому стремиться всякий должен, в ином случае окажешься безмолвен. Поэтом быть прекрасно, но до поры, поскольку не так уж продолжительны лирики дни.

Эдгар По «Ворон» (1845)

Стихотворение переведено Дмитрием Мережковским в 1890 году

Сказать попробуй про «Ворона» за авторством Эдгара По. Кто его не переводил? А переводил ли его кто? Насколько он правдивым в переводе был? В России за это дело разный брался поэт, и Мережковский брался, но до сих пор ответа нет, кто лучшим в переводе оказался. И дело не в том, кому пальму первенства отдавать, стих и в оригинале прочтём, если посмеем того пожелать. Не дело, конечно, ценить стихотворение, не зная подлинной сути его, да бывает в жизни мгновение, познаёшь бытие превыше всего. Сюжет ведь не сложен, понятным всякому должен быть, он не Эдгаром заложен, поэтам Европы удалось опередить. Вдуматься легко, и мраком душу укроет, и снова станешь Никто, и снова сердце заноет. Так давайте посмотрим в глубину, узрим тёмное начало, познаем общую Вину – того уже не мало.

В кресле юноша пребывал, печаль томила тело, он ждал её, её лишь ждал, и тело в жаре тлело. Раздался стук, то стук в окно, иль в дверь стучали, увидел юноша: оно! Его глаза её искали. Открыл он дверь, он слышать должен был шаги, сказал он сердцу: верь! И были мысли юноши наги. Впорхнула птица, чёрная крылом, и птица говорила – говорила ни о чём. Свою сущность забыла! Знала она слово одно, им одним отвечала: Никогда! Никогда! Никогда! Говорить не уставала. Не уставала говорить иногда. О чём вопросить? Какой птица даст ответ? Может, где любимая спросить? Кроме Никогда ничего не будет, иного и нет. Истончалась разговора нить! Спроси птицу, когда сгинет война? Когда мир поселится в сердцах? Ответит ворон: Никогда! Держал юноша едва себя в руках. Возможна ли любовь? Будет ли по смерти рай? Умолкнет птица, словно другой ответ ожидаем. Никогда! Никогда! – гласит вороний грай. Никогда! – иного не знаем. Что делать тогда? Как птицу из сердца изгнать? Улетишь ли, ворон, от людей? Никогда! – могла лишь птица повторять. Никогда! – помыслить не смей.

Что нового? И было ли в поэзии Эдгара нечто ново? Думал читатель, и решал, не видя ничего. Мрачная поэзия, и мрак для середины XIX века запоздал. Обо всём этом искушённый в поэзии и прежде читал. Видел и не такой мрак, и не такими вопросами задавался, но вот написал Эдгар По стих, словно первый так расстарался. Да разговор не о том, важна содержания суть. Правду говорят, в отрицании легко утонуть. И тонул Эдгар, погружённый в мир отрицания смысла бытия. Увы, не являются пустыми эти слова. Мрак в душе Эдгара – не является мраком каждого из нас. Мрачен он для того, кто душу от страданий не спас. Если душа горит огнём, но сердце пребывает в мраке бездны… будут все попытки исправить положение бесполезны. А если в этом мнении изъян… сошлёмся на язык, он пьян.

К печали Эдгар читателя подводил – стремления бесполезны для людей. Кто любовью прежде жил, тянулся к любимой своей, кому мнилась слава и почёт, кого ласкового солнца лучи касались, никогда в действительности Ничего не ждёт, пред осознанием чего всегда ужасались. Не бывать счастью, не бывать любви, не бывать миру, не бывать Ничему, сколько счастье и любовь не зови, сколько не прогоняй войну. Таково мнение Эдгара, за него он держался, накликая беду, стирая надежду во прах, тем он чувством забавлялся, предвещая вечный крах. Остановимся, посмотрев на мир глазами вновь. Есть и война, есть и счастье, есть и любовь. Всему находится место, и страданиям, и боли, находится и место для свободы и воли. Всего полно вокруг, не столь мрачен мир. Посему: каждый сам решает, кто ему кумир.

Семейная идиллия (1890)

В жизни нет порядка, достигнуть идеала нельзя. Нет ничего, кроме упадка, и не туда ведёт человека стезя. Ибо не могут люди жить в раю, им не хватает для этого сил. Преследуют выгоду свою, чему их опыт научил. Ругают край родной, родных ругают почём зря. Дом собственный для них чужой, желают счастья только для себя. Всё не по нраву человеку, готов мир в пекло низвести. И так от века и до веку, иной дороги не найти. Как не бранить, когда болит душа? Как в мире жить, сам мир круша? Что говорить, когда Мережковский сказал… так жить, хоть жить устал.

На севере столица – Петербург. Название не русское… с чего-то бург. Там холодно и сыро: мерзопакость – царём Петром подстроенная пакость. Да и судить ли, коли случилось так? Народ в России – сам себе дурак. Он вырубил леса – живёт в пустыне, барахтаясь в болотной тине. Вокруг него бесплодие цветёт. И такой народ достойное ждёт. Лишь выпивка и дармовщина, и жизнь проходит мимо. Унижен человек, и думает, что унижают, что зла ему, а не добра желают, что миром правит капитал, чему он оправдание искал. Зачем искать, о чём понятным должно быть… себя, увы, не может сам человек изменить. Какого века это о России слова? Мережковский подтвердит – так было всегда.

Жить предстоит, добра наживая. Раз родился – судьба, значит, такая. Можешь клясть, проклинать, всё равно отпущенное будешь доживать. Посмотришь на стариков, на глазах пелена. Снова увы – не для них эта страна. Обидно и больно, да как отношение изменить? Из сочувствия позволяешь дожить. Мережковский суров, бурю в стакане поднимая, никому зла, добра только желая. Время неумолимо несётся вперёд, новый человек в стране этой живёт, оставаясь точно таким, был он в прежние века каким: не заботится о будущем, не готовый умирать, продолжая старость чужую попирать.

Может любовь способна творить чудеса? Первые три года. Потом: здравствуй, война. Зачем тогда прекрасное мгновение возвышать, ради него биться, ранить, убивать? Схлынет чувство, останется пропасть разорванных отношений, не стоивших прекрасных мгновений. Как спорят государства, такой же спор внутри семей, без смысла длящийся множество дней, переходящий в десятилетние свары, пока не становятся люди изношены, стары. Гробовая доска оказывается для человека уделом, когда понимаешь: жил впустую, говоря в целом. Придут другие, повторится всё опять, никогда не сможет человек рай осознать.

Так Мережковский повествовал, используя поэзию словно кинжал, вонзая остриё в толщу бытия, отчасти выход ища. Пришлось о правде говорить, не юля душой: выходило – счастье разносится сугубо молвой. На словах человек всегда стремится к лучшей доле, а живёт, становясь колосом в поле, подвластный природе, погоде и воле небес, где не Бог властвует, скорее властвует бес. Ждёт человек перемены, страстно молится о том, да жизнь становится хуже с каждым днём. Кого винить? Себя винить! Сам человек предпочитает по-скотски жить. К чему не стремись, всё для распространения мрака пустот, в чём мира нет, от чего погибая, всё же процветает народ. Сколько не говори, всё суета и тлен, на самом деле не существует проблем. Такова жизнь, зовётся юдолью она, жить в нужде – человека судьба.

Крепче на ноги Дмитрий становился, слог его поэтический укрепился, не простые он выбирал темы для поэм. Творить ему и дальше в духе таком, начало выражения мысли в прозе от него ждём.

Старинные октавы (1890)

О чём поэт мечтает написать? Какие темы важно поднимать? Но надо от проблем мира отдохнуть, на себя самого взглянуть. Так принялся Мережковский описывать жизнь с начала, повествуя и о том, что его угнетало. Угнетала Нева, по чьим брегам с юных лет бродил. Угнетала родня, им всем он не был мил. Жил под давлением, словно чуждый семье ребёнок, словно по случаю прибившийся телёнок. Ни в чём не находил теплоты, в тревогах протекали его дни. Отец и вовсе с ним не дружил, хоть бы раз взор на дитя обратил. Не одному ему такое счастье досталось, братьям и сёстрам не перепадала большая малость. Всякий в семье низводился ниже порога, едва ли не находя ночлег наподобие стога. Что до отца, тот глухим к нуждам детей был, постоянно откладывал деньги, зачем-то копил. К нему с вопросами обращаться смысла не имело, хоть пытайся обращаться смело, немым становился ответ, в котором слов вовсе нет. Раз в год отец позволял детям вкушать роскошь семейного быта, то Мережковским не было забыто, он помнил полки, ломившиеся от снеди, звучала и копилка от брошенной меди. Печальное детство отпечаток на характер Дмитрия отложило, потому чувство обиды на отца всегда в нём жило.

Запуганный ребёнок, тот самый телёнок, всеми забытый, спрятавшийся ото всех, не думал от жизни ожидать малый успех. Сторонился людей, привыкший диким быть, – к такому не подходи, может укусить. Он продолжал бродить вдоль невских брегов, радуясь рифм созвучию, произношению слов. От тягот должен рождаться в человеке поэтический дар, умом должен он оказываться и в юности стар. Вынужденный развивать талант к выражению мысли наедине, талант укреплялся вдвойне и втройне. Но должен был выполнять родительский наказ, учился сносно, сменяя классом класс. Он в фолиантах успевал затеряться, с трудом способный разобраться, с усилием входивший в познание правил, о чём теперь, рассуждая, стихотворные заметки оставил. Бился и над сложным усвоением правописания буквы «Ять», иногда гадая, когда нужно оную писать.

Рассказ о прошлом, должен был дальше переходить, требовалось о делах российских говорить. Что случалось в стране, о чём судачил народ? Например, процесс над Верой Засулич идёт. Обвиняется она в покушении на генерала, чья воля пороть мужика приказала. Но разве можно в стране, свободной от рабства, где правитель-государь, опора для царства, чьи веления принято исполнять, о долге никогда не забывать… разве можно пороть людей? Словно не сбросила Россия крепостничества цепей. Оттого Засулич на встречу с генералом тем явилась, её сердце тогда без трепета билось, разрядила она пистолет в генерала живот, потому и судят её – суд по её делу идёт. Интересен процесс оказался ещё тем, что Засулич оправдали… То есть у Веры не возникло проблем. Как такое возможно? Правда истории такова. Находил теперь Мережковский для воспоминаний слова.

Вообще, с мыслями сообразуясь, нисколько в том не красуясь, всегда можешь в стихах писать про каждый из прожитых дней, делая это целью жизни долгой своей. После, когда времени порядочно пройдёт, потомок знание о прошлом обретёт. Ведь не скажи Мережковский про Засулич деяния, кто бы прилагал меры для былых дней узнавания? Можно попробовать, найти бы для того сил. Может кто попробует, или рано, мир пока ещё остаётся мил? Не надо искать для строк начало, лишь бы желание то делать позволяло.

Вера (1890)

Поэтов тьма – поэзии не стало: сие слово громко прозвучало. Мережковский с успехом в поэзию входил, после «Веры» кто только о нём не заговорил. Он обрушился с критикой на жизни сложившейся печаль, говорил обо всём, о чём ему становилось думать жаль. О рецензентах, коих тьма, как мошкара, их тоже много, тоже тьма, – не дают творцам в спокойствии созидать, возникают ради одной цели – ругать. Но может есть в том смысл, ведь всякий ныне стал поэт, он не говорит, он ноет – для него поганен свет. Но жил ведь Пушкин в век суровый, творил, презренным быть готовый, и светлым образам он находил приют, не думая, что его с объятиями где-то ждут. Обдумывая это, решил Дмитрий вести разговор про юнца, тот рано потерял отца, угрюмым рос и молчаливым, быв изрядно некрасивым, в гимназии учился, едва идиотом не став, заучивать предметы под конец устав. И окружение его – не нигилисты вроде, скорей бельмо на России и русском народе. Вот начал кашлять он, словно заболел, на юг поехал он, куда хотел.

Раскинулся пред читателем Кавказ, радуется читательский глаз. Предгорья, горы, ущелья, низины – прекрасные, словно дети Мнемозины. Тут художник обретёт покой, поэт горячий отдохнёт душой, всякий найдёт возможность насладиться, не начни его сердце чаще биться. Кто-то обретёт любовь, прольётся вскоре кровь, иной до любви не дорастёт, не ведая, к чему идёт. У Мережковского герой был из таких, чей путь к утехам плотским тих, ему понравится девица, взаимно вспыхнет страсть, да чувства там лишь незначительная часть. Не знал герой, каким ему полагается быть, любимцем девушек он не успел прослыть. Что до девицы, явно светской львицы, пред нею раз пятнадцать никто не устоял, теперь новый герой от её сердца кусочек украл. Вроде неопытный, мог познать прекрасных отношений суть, только не мог он ничем достойным блеснуть. Дмитрий смолчал, показав героя боящимся брошенным стать, вследствие чего позволил ему спешно бежать. Брошенной девица сталась сама, уже ни с кем не встречалась – грустила одна. Сердце её надорвалось и кровь сочилась из ран, словно всё прежде бывшее – случайный обман.

Мережковский не уставал повествовать, хотя говорил, пора с поэмой кончать. Написал более двух тысяч стихов, к финалу читателя подводить оказался готов. Герой в Питере время проводил, вспоминая Боржом – сей край был сердцу мил. И Веру помнил, девушку, его любившую, себя не коря за душу остывшую, пока письмо с Кавказа не получил, после чего снова в Боржом прибыл. Девица болела, от тоски она умирала, уже не жила – существовала, ждала его, кто без объяснения покинул, в бездне растаял – сгинул. До того девушка ярко цвела, теперь – измором себя довела. Переступленной черта оказалась, девушка вскоре скончалась. Пусть прибыл герой, взирали они друг на друга, не смогла пережить девица недуга, зато обрела пред смертью счастье, растаяло в душе ненастье, зажило сердце от ран, при этом остался изъян. Надорванного оказалось не восстановить, пришлось её похоронить.

Трагичная судьба, где счастья нет, искать не пробуй в сём ответ, так Дмитрий задумал сюжет показать, хотел сам он о трагедии писать. И дабы справедливость сохранить, к другой поэме решал поэт наш приступить. Раз умерла она, умрёт теперь другой, кому в поэме «Смерть» поэт найдёт покой. Сам Мережковский в прежней мере думал об умении поэзию творить, осталось наблюдать, когда прозаиком он предпочтёт славу по себе сложить.

Смерть (1890—91)

Поэзией полагается слух услаждать, дабы даже приниженное тем возвышать. О чём хочешь пиши, но пиши с открытой душой, пусть Анакреонт гордится тобой. Да время менялось, навсегда исчезало прекрасное в былом, теперь в стихах о грусти, о смерти прочтём. Разве иной получится у поэзии быть, ежели в Петербурге действие должно происходить? В граде на Неве сама атмосфера заставляет страдать, чего на юге не смогли бы понять… Может потому там Достоевский особенно пронзительно творил? Каждый герой его произведений до расстройства ума себя доводил. Теперь у Мережковского начинался пронзительный сказ, словно действовал на юношу сглаз: потерял интерес к жизни, о смерти каждый день помышляя, в мыслях на свете ином пребывая. Только не спешил Дмитрий, протяжно взявшись повествовать, его манера ни в чём не могла «Евгению Онегину», поверьте, уступать.

Каким образом люди относятся к любви, как реализуют помыслы свои? Один человек способен любить многих, обретая любовь в ответ, живя счастливо на протяжении шести, а то и восьми десятков лет. А есть человек, который согласен единожды полюбить, отчего не сможет долго и счастливо жить. Зачем столь горькую участь люди избирают? Может просто они того не понимают. Может таково желание их естества. Разговор об этом – пустые слова. Посмотрите на героя поэмы, где в заглавие поставлена смерть, там можно зачатки творения Данте слегка рассмотреть. И было бы так, развивай Дмитрий повествование по смерти действующего лица, да не виделся таким поэту замысел Творца. Герой умрёт, и до кончины следует за его муками следить, нечто вроде «Бардо Тхёдол» сумел Мережковский сложить.

Спастись мог главный герой, его любовь от смерти излечила. Мерещиться перестала постоянно могила. Спокойно грудью задышал, думал сумел обрести, что искал. Но никогда в любви смысла прежде не видел, вспомнив о смерти, как жизнь опять возненавидел. Покинула сознание любовь, ни к чему она на смерть обречённому сталась, потому дума о кончине снова к герою возвращалась.

Как же героя спасти? Нужно привить интерес. Найти средство, не смог бы жить которого без. Найти информацию среди разнообразия мифов, разбить действительность на множество типов, внушить нечто особое, предречь важность бытия, только вот умом герой не понимал пустые слова. Он знал, насколько жизнь человека бесполезна, под ним всё равно разверзнется бездна, как не живи, к чему не стремись, хоть важным для потомков окажись, нет смысла в существовании отдельно взятых людей, не нужна миру ни одна из человеческих идей, всё бездной будет пожрано опять, чему не дано противостоять. Потому умирал герой повествованья, не прилагал он к излечению старанья, не придавая важности чувствам других, про себя лишь помня, о прочих забыв. Не стал он мучения раньше должного прекращать, предпочитая от скорби долго умирать. Таял на глазах, никто не сумел ему помочь: его мысли окутала ночь, ничего на веру уже не принимал, в душе пожар гнетущих чувств полыхал.

Как же человеку внушить необходимость жить? Мережковский не стал ответ на вопрос находить. К Богу взывай, либо осмысление на рациональных началах старайся обрести, с грузом размышлений не сможешь до финальной точки дойти. Одно верным останется, к чему редкий человек обращается, живём не для себя – другие люди каждому из нас важны, они и являются причиной каждодневной суеты. Иные предпочитают от всего отказаться, им проще кажется скончаться.

Франциск Ассизский (1891)

Кому-то желается подвигов, идёт он в бой, подняв забрало, и будет биться, острое вонзая жало. Пред ним люди падут, рухнут стены, уйдут под воду города, оставив полосы из пены. На то заточен гений человека: уничтожать. Ничего не поменяется: силой надо массы брать. Но есть люди, кому чужда сия юдоль, они находят средства, причиняя себе боль, про таких и поныне принято с трепетом говорить, ибо не все могут с тем же стремлением жить. Не всякий веригами отяготиться, не каждый будет пост строго держать, по крайней мере, во имя Бога никто не станет страданиям тело своё подвергать. Как говорить об этом? Мнений много, правды не найдёшь. Сочувствуя кому-то, истину всё равно не обретёшь. Так пусть же люди живут, лишь бы не мешали своим образом жизни другим, не рассказывали нам, чего мы, по их мнению, сильно хотим. Если больно кому-то взирать на страдания, он на жертву пойти готов, не надо мешать – поступки не стоят произнесения слов. К пониманию этого путь далеко не близкий, послушаем, что говорил об этом Мережковский в поэме «Франциск Ассизский».

Очень ладно, прослезиться должен читатель, Дмитрий воспринимается как от поэзии старатель, он искал созвучие, красил строчки словами, талантом поражая временами. Так поэму сочинить, столь умело рассказать, ему оставалось долгой стези поэта пожелать. Коснулся разговор судьбы католика былых веков, основателя нищенствующих орденов, следовало показать его становление и важность свершённых дел, объяснить, как он внимания добиться сумел. И повёл Дмитрий разговор от начала начал, как любой прежде автор от монахов поступал, коснулся разговор родителя мужа святого, который возлагал на дитя надежды много, бывший вынужденным нрав ребёнка стерпеть, не будучи способным над ним волю иметь.

Так Франциск, сын купца, должный усвоить ремесло торговать, легко ступая по жизни, не зная чем время занять. Однажды узрел страдания Христа, и с той поры впал в печаль, сам теперь страдая, ему было Христа жаль. Как можно веселиться? Как можно беззаботно жить? Ведь люди страдают! Им не помочь, тогда хоть себя изменить. Отказаться нужно от стремления обладать вещами, перестанешь бояться потери. Так дошёл Франциск до самой главной в жизни идеи. Больше он ничем никому не обязан, лишь обещанием влачить бедность связан, пошёл по миру с протянутой рукой, уже не бродяга – для церкви подлинно святой.

И вот Франциск отправился в Крестовый поход, думая, к султану неверных подход он найдёт. Едва там мучеником Франциск не стал, когда к мусульманам в плен он попал. Жаркой проповедью думал обратить измаилитян в веру во Христа, пусть и звучат тавтологией эти слова. Всех желал Франциск от войны отвратить, точку зрения свою он хотел насадить. Потому ничего добиться не сумел, поскольку впервые в жизни чего-то от других захотел. Не должен был требовать от людей, к чему склонялся сам, каждому из нас должен быть свойственен личный обман. Пока боролся за себя, Франциск побеждал, а в борьбе за взгляды других он успеха не стяжал.

Есть мудростей ворох, которым впоследствии Франциск делился, но снова он в строках у Дмитрия забылся. Блажен был святой, боровшийся с желаниями плоти, мысли воли не давая, тогда как прочее, в рассказе про него, – история иная. Не показал ли тем Мережковский читателю урок, дабы никто к чужой воле не оставался строг? Всему есть место среди людей, всё может существовать, но до той поры, пока не пожелает влиятельным стать.

Песни и легенды (1889—91)

Объять постараемся немного стихов, разбавим общий поэтический улов, есть творения в цикле Дмитрия работ, в которых не каждый дату разберёт. Потому, вольно сообразуясь с мыслью простой, представим массив за написанный в срок такой. И начнём с произведения «Бог», поэмы, поднимавшей важные для христиан темы. Мережковский к точке зрения философов склонился, для него мир в образе Бога явился. Всё – есть Бог, ибо Богом сам мир является: в том идея его познания заключается. Потому не нужно смерти сторониться, умирая, с Богом должен слиться. Чему суждено – того следует дождаться, иным мыслям не нужно предаваться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.