Мнир Янгаев
По местам стоять, главные машины проворачивать!

КОРАБЛЬ.
(вместо предисловия)

«Корабли – как и люди, они тоже нуждаются в славе,

уважении и в бессмертии. Вечная им память! Но даже

у погибших кораблей тоже есть будущее».

(В. Пикуль, «Крейсера»)

«Novigare necesse est, vivere non est necesse – плавать

по морю необходимо, жить не так уж необходимо»

Относительную тишину пробудившегося почти два часа назад корабля нарушил звонок и прозвучавшая по трансляции команда «Окончить малую приборку. Команде приготовиться к построению по сигналу «Большой сбор», форма одежды № 4». Спустя несколько минут по кораблю полетели короткий с длинным звонки большого сбора. Застучали сапоги по палубам, зазвучали ускоряющие крики. Экипаж выстроен на юте. По правому борту рулевые, сигнальщики, метристы всех мастей, акустики, радисты, артиллеристы, минёры во главе со своими начальниками – командирами боевых частей. По левому борту мотористы, электрики, трюмные с механиком во главе, службы и команды со своим боцманом. Свежий ветер с моря развевает ленточки бескозырок. У некоторых стоящих в строю ленточки зажаты зубами, чтобы не сорвало с их голов бескозырки и не унесло их за борт.

– Становись. Равняйсь. Смирно! Равнение на средину! – скомандовал дежурный по кораблю и, приложив руку к бескозырке, двинулся к вышедшему на ют помощнику командира корабля.

– Товарищ старший лейтенант экипаж морского тральщика «Параван» на подъём Военно-морского флага построен. Дежурный по кораблю старшина 1 статьи … – доложил дежурный помощнику командира.

В это время весь флот стоит на палубах своих кораблей в ожидании времени подъёма флага, за исключением тех, что находятся в море. Там кораблями флаг носится и днём и ночью, не спускается он. И так уже веками. Камчатка, Курильские острова, Магадан и Сахалин флаги уже подняли, уже работают. Теперь время Приморья.

На корабле командира дивизиона до половины к ноку рея мачты поднялся прямоугольный красно-белый «исполнительный» флаг и затрепетал на ветру. Тут же, репетуя, на всех остальных кораблях так же до половины поднялись красные усечённые конуса с белым кругом посередине – «Ответные вымпела». Тут же в двери кают командиров кораблей постучали дежурные по низам.

– Товарищ командир, до подъёма флага 5 минут, – доложили дежурные и, дождавшись командирского «есть», убыли на ют.

Именно командир. На флоте так обращаются только к командирам кораблей, ко всем остальным по воинским званиям. Только катерники почему-то выходят за рамки общепринятого. Там званий не признают, там все командиры, что старшина отделённый, что лейтенант, командир боевой части, что командир дивизиона или бригады. Командиры уже готовы, одеты по назначенной форме, ожидали они только традиционного доклада. Экипажи в ожидании своих командиров.

– Равняйсь. Смирно! Равнение на средину! – скомандовал помощник и двинулся навстречу командиру корабля.

– Товарищ командир, экипаж морского тральщика «Параван» на подъём Военно-морского флага построен. Помощник командира старший лейтенант ….

Командир опустил руку, снял перчатку, поздоровался с помощником за руку и, снова вознеся её к козырьку фуражки, прошёл по диаметрали к люку трального слипа, развернулся, набрав полную грудь воздуха, резко выдохнул приветствие экипажу: «Здравствуйте, товарищи моряки!»

– Здравия желаем, товарищ капитан 3 ранга! – дружно прокричал экипаж хором басов, теноров, фальцетов.

То же прозвучало и на других кораблях. Командир обошёл командиров боевых частей, поздоровался с ними за руку.

«Исполнительный» поднялся до места, к самому ноку рея, вслед за ним то же сделали «ответные вымпелы». До подъёма флага одна минута.

– На флаг, – протяжно скомандовал дежурный по кораблю, потом резко отрубил, – смирно!

Строй экипажа замер в безмолвии, исполняя команду, выпрямился и подтянулся.

Тишина абсолютная, на кораблях, везде. Минута молчания, после которой флотская служба продолжит свой бег, начатый утренней побудкой, звонками сигналов, командами трансляции, построениями по малым и большим сборами, руганью и криками, учениями и тренировками, приборками, бесконечными и порой совсем бессмысленными работами. И так до вечера. Команда по задраиванию водонепроницаемых переборок подведёт ближе к концу рабочего дня. Потом поверка, где опять будут драть начальники и, если нет в распорядке ночного сигналопроизводства и тренировок по отработке первичных мероприятий по живучести, нет работ срочных и надуманных помощником или командиром, долгожданное включение ночного освещения и сон, чтобы потом в шесть подняться.с побудкой и повторить всё заново. У флагштока матрос с натянутым фалом в руках, к которому пристопорен флаг, своей верхней шкаториной натянутой вдоль фала.

Из динамиков трансляции по верхней палубе началось обычное «маячное» пиканье часов. «Исполнительный» исполнил долой, слетев вниз от резкого рывка фала сигнальщиком. Тут же то же самое движение повторили и ответные вымпелы остальных кораблей.

– Товарищ командир, время вышло, – доложил дежурный командиру.

– Поднять флаг, – негромко скомандовал командир.

– Флаг, – громко и протяжно скомандовал дежурный по кораблю, потом ещё громче, выдыхая воздух, отрывисто, – Поднять!

Руки офицеров и мичманов с содранными с них перчатками и рукавицами взметнулись к головным уборам. Только так приветствуется на флоте флаг, открытой, чистой рукой, как при рукопожатии, даже в самую лютую стужу. И в этом любовь к нему и беспредельное уважение. Головы повёрнуты на флаг. Флаг вслед за фалом, быстро перебираемого руками матроса, поднялся до нока флагштока, развернулся, наполнился ветром и заполоскал, затрепетал на ветру своим белым полотнищем, синей полосой внизу, красными звездой, серпом и молотом.

– Вольно! – команда дежурного.

И тут же всё вокруг заполнилось звуками команд, топотом ног выходящих из строя начальников, негромкими голосами переговаривающихся между собой матросов. День начался здесь в Приморье. Через семь часов массово, в гораздо большем количестве, одновременно, под звуки горнов, звонков встанут в строй на палубах своих кораблей моряки Севера, Балтики, Чёрного моря, Каспия. Так же поднимут сигнальные флаги, отсчитывая установленное время, замрут по команде смирно, и поднимутся флаги под разносящиеся над рейдами звуки горнов, бой начинающих свой дневной отсчёт склянок.

И я там когда-то был. Стоял в строю на палубе своего корабля, замирал по команде смирно, провожал взглядом поднимающийся на флагшток флаг, приветствовал его открытой рукой. Был. Жил, ел и пил, пел песни и плясал, спал и проводил ночи без сна, радовался жизни и огорчался, порол чушь и глупости, набивал себе шишки, обретал опыт, как положительный так и пагубный, как профессиональный так и жизненный, переживал холод, жару, изнурительную качку вл время штормов, гробил материальную часть и её же восстанавливал, стоял вахту, обретал друзей и недругов, становился моряком, офицером, мужчиной, человеком.

Был. Больше, наверное, не буду. Может быть, увижу ещё когда-нибудь, если повезёт, конечно. Но со стороны. А может быть и на палубе корабля. Но, точно, уже ни одним человеком из экипажа корабля, а так, в роли пассажира, то есть, как это сказано в корабельном уставе, лица, временно пребывающего на корабле или совершающего на нём переход и не имеющего определённых служебных поручений в отношении данного корабля.

Напоминанием того, что я то же там был, ломал флотскую службу, на одной из стен моей квартиры висит штурвал, снятый с аварийного насоса рулевой машины в румпельном отделении моего корабля, после того как его исключили из состава флота, отреставрированный умелыми руками знакомых рабочих одного из флотских судоремонтных заводов во Владивостоке. Штурвал перевит ленточками с бескозырок. Одну из них, с надписью Высшее. Воен.-морск. Инж. Училище, носил сам, когда начал свою службу на флоте, и был курсантом в середине 70-х годов. Вторую, с надписью Тихоокеанский флот, носил один из моих мотористов в конце 70-х, начале 80-х годов, подарившей мне её на память после своей второй боевой службы в далёких южных морях перед своим увольнением в запас. На ленточке имя Флота, с которым был связан 23 года один месяц и семь дней, где прошёл путь от зелёного лейтенанта до капитана 1 ранга. Теперь там сейчас мой старший сын, кроме своих погон и кортика в день своего производства в офицеры флота, получивший от меня в наследство ленточку Тихоокеанский флот, мой лейтенантский погон с правого плеча, с надписью – наследнику в наследство, и погоны капитана 1 ранга – достичь и превзойти. А что я могу дать в наследство, когда у меня нет счетов в банках, нет загородных вилл, нет газет, заводов и пароходов. И всё моё богатство это служба на флоте, всё остальное не интересно. Мой старший сын, младший в прочем тоже, всю свою жизнь до совершеннолетия прожил рядом с морем и кораблями, и так оказалось, что он для себя решил, что другого пути у него в жизни нет, во всяком случае пока. Третья ленточка с надписью Военно-морской Инж. Институт. Её носил на своей бескозырке мой старший сын, не давно одел младший, и если дойдёт до конца, то в наследство обретёт мой лейтенантский погон с левого плеча.

Над штурвалом два шлюпочных флага, сошедшихся в нижних частях своих передних шкаторин. Один родной совсем. Белый, с синей полосой внизу, красной звездой, серпом и молотом, ушедший в историю. Под ним плавал, видел мир, получал удовлетворение от труда своего, мучался порой от безъисходности и усталости без сходов, гордился своей принадлежностью к флоту, любил флот, под которым стоял почти двадцать лет, стал капитаном 2 ранга. И другой, с синим косым крестом. Под ним дослуживал, увидел начало гибели флота, вдруг, как и многие другие стал стесняться своей формы, одевая сверху какую-нибудь куртку, чтобы быть незаметным среди многих, вдруг стала неудобной и непривычной шинель, хотя раньше неудобства были без шинели, в голове стали появляться мысли о бездарно прожитой жизни. И обретённые звёзды капитана 1 ранга уже российского флота как то не очень грели и радовали. Но ни вернуть уж тех лет. Вижу флаги, просыпаясь утром, отходя ко сну вечером. Молча приветствую их и прощаюсь на всякий случай.

Среди бумаг старое пожелтевшее удостоверение личности, не менявшееся на флоте, потом не сданное в военкомат при увольнении и оставленное на память. Оно дорого потому, что не пришлось мне его менять. Там вся моя жизнь флотская, начиная от руки одноклассника по училищу, ротного писаря, лейтенантская фотография ещё. Автографы моего незабвенного корешка молодости, уже ушедшего, к сожалению, из жизни, моего командира корабля, командиров дивизиона и бригады, последнего флотского начальника. Всё моё прохождение службы. Не прыгал по должностям, служил подолгу в них. Ещё есть место в разделе изменений в служебном положении на две должности. За обложкой мой личный номер М-591528, в военкомат был сдан дубликат. Сойдёт им и это.

В платяном шкафу рассадником моли висит старая тужурка с потускневшим значком «За дальний поход», свидетельствующим о том, что такие походы были в моей жизни, их было немало совсем. Там же фуражка с позеленевшими от времени крабом и шнуром. В стопке белья стопке белья кортик с клинком из златоустовского булата, нумерованный, его номер 55154. И там же флаг, конечно, флаг, конечно, советского флота, которым накроют меня мои сыновья, когда придёт мой час. Накроют по штату, потому как я там и под ним был.Накроют потому что я там был. Второго номера флага прикрыть тело хватит с лихвой. Именно этим флагом. Накрывать крестом не позволяет вера. Ни та, с которой живу, и не другая, под которой родился и увидел свет…

Под штурвалом большая фотография моего корабля в море, подаренная другом с тех давних ещё лейтенантских времён, в одно время бывшего его командиром. На обороте надпись, сделанная его рукой – место встречи изменить нельзя. На его палубе когда-то стоял, корабль тот, став домом, грел меня и многих других, давал приют, скрывал от непогоды, качал на волнах, заставлял порой не спать, прекращал всякий отдых, долгожданные и необходимые встречи и дела, требуя к себе внимания гораздо большего чем к самому себе, к своим близким, обеспечения своего хода, видевшего сам и показавшего мне экзотические страны и далёкие южные моря, познавший тропическую жару, наконец просто кормил меня и других, давал возможность заработать на кусок хлеба для себя и близких. Он оставлялся совсем не надолго. Корабль тот забирал меня от родных, когда не видев полтора года своих родителей, вдруг появился перед их глазами ранним утром, преодолев тысяч девять километров расстояния, он ещё раньше дал телеграмму. Буквально через час после того как я переступил порог отчего дома, почтальон принёс телеграмму, которой мой корабль, конечно через начальников, сообщал, что я ему нужен и требовал моего срочного возвращения. Через несколько часов пришлось прощаться с родными. Через сутки с небольшим я был уже на его борту. А ещё через несколько дней холодным и мрачным февральским утром он унёс меня в составе своего экипажа далеко-далеко. Вернул обратно только через одиннадцать месяцев. Позже не дал увидеть рождение старшего сына, встретить его, подержать на руках, возможности купать его маленького, стирать его пелёнки. Опять же дал телеграмму о своей потребности во мне, срочную и безапелляционную телеграмму, не дающую возможности как-то своё прибытие отложить, отсрочить. И в день отлёта к нему жена собралась рожать. Жену отвёз в роддом, а сам из роддома в аэропорт. Подлетая к Хабаровску, я стал отцом. На корабле уже ждала телеграмма о рождении сына в 54 сантиметра роста и 3 килограмма 700 граммов живого веса. Через несколько дней корабль унёс нас опять далеко на долгие девять месяцев. Увидел сына, когда ему уже было десять месяцев. Он уже лихо ползал, стоял, уцепившись за что-нибудь, говорил мама и дай, и всё не хотел признавать в бородатом мужике своего родного отца. Вон по левому борту, 3-й и 4-й иллюминаторы, за ними моя каюта. Нет уже на флоте этого корабля. Ещё в 93-м году он был исключён из боевого состава флота после 20-тилетней своей верной службы. Списанный корпус не пошёл, как говорится на флоте, на иголки, то есть на разделку на металл. Он целый год ждал своей участи. Потом остывший, молчаливый без голосов своей команды, без поднятого флага он был на буксире выведен в последний раз в море. И там был расстрелян другими кораблями. Было обычное учение с боевыми стрельбами. Так и закончил корабль свой жизненный путь и упокоился навечно под многометровой толщей воды на дне Японского моря, как и подобает истинному моряку. Появится ли на флоте наследник, носящий его имя? Надеюсь…

I. Н А Ч А Л О

ФЛОТСКИЙ ШИК

Форму на флоте носят с особым шиком. Он возникает тогда, когда в ней наблюдается некоторый уход от соответствующего приказа по правилам ношения формы одежды. Всего лишь некоторые штрихи к тем уже уставным предметам формы: шинелям, тужуркам, кителям, форменкам, брюкам, головным уборам, башмакам, – и совершенно другой вид. А для этого надо немного совсем: что-то укоротить или удлинить, заузить или расширить, расправить или смять, нашить или спороть, приподнять или опустить, подложить или вытащить, ну и всякое разное подобное тому. Без изменений остаётся только нижнее бельё. Из него надо выделить только трусы да караси. В прочем и тут народ стремится одеть трусы с весёлой раскраской, носки, в описываемые времена, непременно красные или жёлтые. Тельняшка порой тоже претерпевает некоторые изменения. Надо непременно, чтобы из разреза форменки выглядывали только три полоски, а если ещё и грудь кучерявая тогда вообще атас, супер, как теперь говорят. Особенно это интересно для людей только начинающих жизнь на флоте, приближающихся к нему, ещё способных чем-то восторгаться. Вот для курсантов 1 курса, например. Когда они видят что-то такое, не общепринятое в форме старшекурсника, офицера то кроме восторга это ничего не вызывает. Для остальных, уже послуживших и что-то повидавших в жизни всё становится обыденным, привычным, незаметным. Сейчас то же, наверное, есть понятие о флотском шике, но он не ведом уже мне. Речь пойдёт о прошлом, относительно недавнем, если тридцать лет это немного. Главное, конечно, это фуражки. Каждый уважающий себя флотский офицер, в отличие от армейского, всегда носит шитую чёрную фуражку. Поэтому в каждом городе, относящемся к военному флоту, в относительном подполье имела место быть целая индустрия по пошиву этих фуражек. Если порыться в старых записях, то может обнаружиться и запись адреса, к примеру – Бестужевская в Питере, дом, квартира, или ателье по чётной стороне Невского проспекта. И не удивлюсь, если даже теперь стукнуть в дверь этой квартиры, то там всё поймут и предложат великолепную мицу. Были в этих кругах свои великие «кутюрье». Флот ничего не знал о Версаче, но вот о каком-нибудь Фельдмане или Якобсоне, так уж исторически сложилось, что ремесло это имело ярко выраженную национальную окраску и передавалось из поколения в поколение, знали чуть ли не все поголовно. И не помню историй, чтобы они как-то закрывались и карались органами ОБХСС. Наверное, не гласно в этих структурах считали, что флот должен быть обеспечен нормальными головными уборами, поэтому и не трогали их. Так что уставная фуражка, один в один похожая на армейскую, отличающуюся только цветом, не в чести. В армии её носили поголовно, на флоте же нет. Единственное что от той фуражки был применимо, так это только околыш с козырьком, для водружения над ним большого или малого аэродрома, с круто изогнутой высокой или не очень тульей. Верх обязательно ровный, а ещё лучше переламывающийся небольшим углом в районе задней части околыша и спадающий вниз, главное чтобы не было армейского седла. Со временем это оценили и армейские, то же начав носить именно шитые фуражки. Белая фуражка должна была быть обязательно перетоптанной и перешитой из той же уставной, что бы как-то отличаться от её уставного вида. Тогда ещё не было принято шить белые фуражки, так как чёрные. Чаще это залихвастский гриб. Вместо обычной меховой шапки с кожаным верхом, такая же, но каракулевая. На фуражке шитый краб, хотя его уже заменили дешёвой алюминиевой штамповкой. Особенно здорово, когда он ещё старого образца, из нормальной нити, которая со временем тускнеет, зеленеет, подчёркивая набранную за время долгих плаваний соль, медная бухта с якорем, также потемневшая от времени. Но шитые крабы уже не у всех. На погонах обязательно неуставные звёзды. У младших офицеров гранённые, латунные, у старших шитые. Теперь вот у всех гранённые, освоено и в полном масштабе шитьё. У механиков на погонах потемневшие от времени молотки старого образца из мельхиора, в отличие меньших по размерам белых алюминиевых. На тужурках и кителях медные пуговицы. Брюки по моде немного расклешены. На ногах неуставные туфли. Ослепительно белая рубашка. Чёрный шёлковый галстук, с завязывающим узлом. Да и много всего другого. Одно слово флотский шик. А у него, между прочим, оказывается, есть и изнанка, порой совсем неприглядная.

Развод суточного наряда и вахты военно-морского училища. В строю стоит и лопоухий первокурсник, совсем недавно принявший присягу. Он заступает рассыльным дежурного по училищу. Перед строем дежурный по училищу, капитан 1 ранга. Он высок, подтянут, строен, мужественен. Олицетворение красоты, величия и мощи флота. Вид его роскошен и вызывает у того первокурсника только немой восторг, невероятную гордость оттого, что и он принадлежит по большому счёту к этой касте, в перспективе, уже меньше чем через пять лет, сможет стать блестящим офицером флота, если конечно не выгонят раньше. Через пять лет станет только лейтенантом, а ещё через полтора-два десятка лет может быть и таким же шикарным капитаном 1 ранга.

Пока у него только мечты о курсантском шике. Скорей бы перейти на второй курс и носить уже на голове нормальную канадку, а не детский полубокс с выстриженным затылком как сейчас. Можно будет купить брюки на три-четыре размера больше и перешить их в училищной швальне, чтобы пояс был исключительно на бёдрах, брюки нормальным образом обтягивали задницу, были расклешены, если будет вдруг мало после перешивания, то дотянуть их на фанерной торпеде, обязательно со скосом. Можно будет уже нормально ушить суконку, а то в рукавах той, что на нём, можно спрятать не только обычную бутылку, но и «бомбу» с шампанским или вермутом, пришить на неё и погончики с белым нейлоновым кантом. Можно будет обрезать ранты на хромовых ботинках, набить каблук повыше, превращая обычные хромачи в модные корочки. Удлинить ленточки бескозырки, чтобы играли и вились они на ветру. Беску шитую себе завести. Наконец выпороть гюйс из белой форменки и носить его. Белая подкладка гюйса это классно. Пришить три маленькие пуговицы на шлиц шинели, как это на офицерских шинелях. Вышить на сопливчике, галстуке то есть, руками конечно любимой девушки, какого-нибудь цыплёнка или ещё что-нибудь. А пока флотского шика всего-то прямая бляха на ремне, да и то командир отделения всё норовит прихватить и своими руками согнуть её армейской дугой.

У капитана 1 ранга грудь колесом. Небольшие бакенбарды с лихим скосом, выбрит до синевы, под носом изящнейшая ниточка усов. На волосах, выглядывающих из-под околыша фуражки, благородная проседь. Безупречно отглажен. Брюки немного расклешены. Неуставные туфли сверкают солнечным блеском. На голове шикарная фуражка с золотистым шитым крабом. На руках ослепительно белые перчатки. Лучики солнца играют на надраенных медных пуговицах тёмно-синего кителя, золотистой командирской лодочке на груди, когда она, уставная, должна быть серебристой. По краю ворота кителя тонкая белая полоска подворотничка. Из-под рукавов выглядывают ослепительно белые манжеты рубашки с золотистыми запонками. Судя по цвету, запонки и лодочка на груди должны быть обязательно золотыми. Другими, в великолепии вида капитан 1 ранга, они быть просто не могут. Первокурсник восторженно ел, нет, с зверским аппетитом пожирал глазами этого капраза, олицетворяющего великолепие высшего флотского шика.

Прошёл развод, все занялись делами, предписанными дежурной службе. В рубке дежурного по училищу и рассыльный, выполняет поручения, даёт команды по трансляции. День закончился. Наступило и время отбоя. Собрался почивать и дежурный по училищу. И каково было изумление восторженного совсем недавно первокурсника, когда под снятым капитаном 1 ранга кителем, он увидел застиранную тельняшку, к тому же заштопанную на левом плече. А ослепительно белые манжеты сорочки, выглядывавшие из-под края рукавов кителя, оказались частью обычных нарукавников на резинках, точно такие же какие видел на руках своей матушки, рядового бухгалтера, своих одноклассниц по школе в первой половине 60-х. Только у них они были чёрные, а здесь вот белые, с запонками из жёлтого металла на манжетах. Появилось и сомнение в том, что они золотые. И капитан 1 ранга показался рассыльному уже совсем не тем орлом, который недавно совсем стоял на плацу развода. Тут же он заметил и блестящую лысину капитана 1 ранга, маскируемую зачёсом, да ещё с применением обыкновенных женских шпилек, и его очки. И пропала его выпуклая грудь. Опустилась она и превратилась в обыкновенный живот, вернее брюхо. Позже он узнает, что брюхо это и есть военно-морская грудь. И вообще он стал похожим на обычного земного пожилого мужика. Вспомнилось детство в средней полосе России. И случай, когда на его глазах где- то в начале 60-х годов произошла драка молодых парней. Один из них был высок, красив, в ослепительно белой рубашке, из-под раскрытого ворота которой светилась полосками тельняшка. В драке на нём порвали рубаху. На разодранном вороте висел пришитый небольшой треугольный лоскуток тельняшки.

Вот какая она оказывается изнанка флотского шика…

ПАТРУЛЬ

Ближний пригород Питера. Пушкин. В прошлом Царское село. Суббота. Зима. Нормальные, белые люди с традиционными напутствиями водки не жрать, вина не пить, покинули стены училища, иногда именуемого старожилами пароходной школой, и ушли в увольнение. Ненормальные, чёрные – сидят. Причины у всех разные. У одних хвостов по учёбе, несданных зачётов выше крыши, когда сессия вот уже на носу. У других назначенные начальниками всех степеней, начиная с командира отделения, старшины всего лищь курсом старше, сроки отсидки без берега, при старом ещё уставе от минимума – неделя до максимума – месяц. У третьих просто нет денег, а без них в городе зимой делать нечего, если только сопли морозить. У некоторых же причин сидения сразу несколько из перечисленных, в общем, всё в одном стакане. Безденежные это все неместные, папы с мамами которых живут далеко от Питера. Среди сидящих и Шура Поляков. Человек – скала: высокий, под 190, с необъятно широкой грудью, здоровый как буйвол, жизнерадостный до остервенения. И возраст будьте на те. Года на четыре старше своих однокурсников. До училища успел и поработать на Малой Земле, там же и в стройбате послужить и даже дослужиться аж до младшего сержанта. Лыки, заработанные в армии, в училище в первые месяцы первого курса быстро так быстро с его погон слетели, и больше до самого выпуска не возвращалась. В прочем, он и не расстраивался, исповедуя железный принцип: чем чище погон, тем чище совесть. По возрасту он должен был бы уже по второму году на действующем флоте корабельную службу править, управляя братией машинистов котельных и турбинных какого-нибудь парохода, готовиться дырявить погон под старлейскую звезду, да и существовать не на скудное курсантское жалованье, а на полнокровное офицерское, большее раз в двадцать, а он до сих пор штаны протирает в училищных аудиториях и ещё до сих пор не сменил бескозырку на мицу, фуражку то есть. Шура с высоты своего роста и возраста, опыта жизненного смотрел на военное существование и суету весело, скептически и пренебрежительно, частенько в прямом смысле слова издевался над начальниками и службой военной вообще. За это был и не любим ротными и факультетскими начальниками.

Позже, по выпуску он, естественно, был распределён куда подальше. Конечно на Тихий океан, потому как дальше вроде бы и некуда. Не помогло и то, что к тому времени он стал зятем армейского генерала с овощной фамилией Огурцов. На флоте кадровики, внимательно изучившие его личные дело с животрепещущим описанием его «способностей и достоинств», сослали его с генеральскими дочкой и двумя внучками, одна из которых была на руках, а вторая в утробе матери, в самый дальний угол военно-морского Приморья. А там почти совсем не было признаков хоть какой-нибудь цивилизации, не избалован был он, тот угол, и льготной выслугой, и большими надбавками. Он, определённый кочегарным начальником на паровой сторожевой корабль, с которым по возрасту был годком, очень скоро стал также нелюбим за те же прегрешения своими командирами кораблей, старпомами, замами и всеми прочими вышестоящими начальниками. В конце концов, его и оттуда сослали в консервацию на один остров, носящий наименование титульной нации нашей Родины. Ну это всё будет ещё потом.

В общем, числился он редкостным раздолбаем, не смотря на свой возраст. Обретя за какую-то очередную выходку месяц без берега от командира роты, Шура сидел, как и все остальные бедолаги. Между прочим, он был местным. В Питере жили его родители, кстати папа был отставным флотским полковником. Сидеть ему, как и всем остальным, скучно и не радостно. Мало в стенах системы развлечений. Пожалуй, единственное, определённое двумя днями в неделю, развлечение это танцы в клубе по субботам и воскресеньям. По времени достаточно давно прошёл штурм клубной кассы страждущими и жаждущими девицами. Он проходит часа за два до начала танцев. Обычно при этом в лучшем случае кому-то отдавят ноги, повредят маникюр, разлохматят причёску, порвут пакет, в котором лежат туфли, в худшем порвут одежду и расцарапают лицо. Уже как почти час народ отплясывает на клубном паркете под утверждённый училищным политотделом в духовом исполнении репертуар, в котором самое «крамольное» поспели вишни в саду у дяди Вани да эх Одесса. Танцы уже изрядно надоели, репертуар «трубадуров» из училищного оркестра, вечером сбрасывающих с себя форму и одевающих красные пиджаки, давно приелся. Контингент девиц, определённая часть его доходящая чуть ли не до половины, тоже, как и репертуар оркестра, не сильно меняется. Он постоянен, давно знаком и опробован, для некоторых орлов с «летальным исходом» и последующей госпитальной койкой в соответствующем отделении питерского морского госпиталя. Налицо упущения командования, так как не был народ теоретически научен должным образом использовать одно из средств индивидуальной защиты, ставшее в нынешние времена чуть ли не основным, не было проведено и практических тренировок по его использованию. Есть и отличницы, которые на эти танцы ходят уже лет так по 10, сделав те же 10 выпусков офицеров флота, и всё-таки продолжающих ходить в ожидании чего-то неведомого и кого-то невообразимого в понимании нормального человека. Видит бог, они достойны увековечивания на мемориальной доске, конечно из лучшего мрамора, которую нужно повесить на стене того клуба, где было бы написано: «Здесь были и плодотворно трудились на благо укрепления обороноспособности страны в целом, или только части его, военно-морского флота, такие-то и такие, с …, по …, от благодарных и удовлетворённых почитателей, а может быть и жертв». Или опять же на доске, но внутри клуба, на его втором этаже, где увековечены имена золотых медалистов. В общем, достойное место для мемориальной доски найти можно. Есть и такие, которые отметились на танцах чуть ли не во всех морских и армейских учебных заведениях Питера и пригородов. Девицы местные, из Питера, ближних пригородов, ну эти ладно. Но есть ещё из дальних пригородов, которым потом до дома добираться чуть ли не три часа, но едут всё равно. Здесь студентки и пэтэушницы, маляры и штукатуры, колхозницы из местного совхоза, в общем, кого только среди них нет. И точно основная масса из них «уколота». Стоит уточнить: в те времена наркотики были не в ходу, спиртным кололись. В общем, есть девицы пьяные совсем, не очень и так слегка. После танцев традиционно из женского гальюна выгребается большая пребольшая куча пустой тары от шкаликов из-под водки до бомб из-под вермута, некоторые аксессуары женского белья, разных там пробок, затычек, горы окурков от сигарет с фильтром до сигарет без него, типа «Астры». Дежурная служба потом убирает всё это хозяйство чуть ли не в противогазах, так как запах от всего этого, да ещё дополненного выползшей наружу не переваренной закуски, просто невыносим. В мужском же гальюне всё гораздо скромнее и чище, окурков и тех гораздо меньше. Появляются, конечно, и нормальные девушки, но они точно в меньшинстве. Так что не очень то училищное начальство озабочено досугом курсантов. Телевизор ещё в ленинской комнате есть. К нему не тянет, да и он еле дышит. Расплывчатое чёрно-белое изображение появляется только после увесистого удара кулаком по крышке или по боку ящика. Можно, конечно, с тоски и на танцы сходить, попрыгать, покривляться, в крокодила поиграть, но для этого точно надо хоть как-то разогреться. А чем разогреешься, если в карманах пусто. Курс уже третий, жалованье по максимуму, 15 рублей с 80-ю табачными копейками в придачу, но этого не хватает на нормальное существование в течение месяца даже с подброшенными родителями червонцами, одним или двумя.

Страждущих и жаждущих в роте собралось, в общем-то, не мало, полтора десятка точно. Всем хочется своё сидение хоть как-то скрасить какими-нибудь развлечениями, а фантазии, увы, не хватает. Сидят, обсуждают, ищут способы развлечений. Придумать не могут. Тянутся к Шуре, как к старшему и опытному товарищу. Больше не к кому. На его широкой груди всегда можно найти успокоение и сочувствие и все знают, что кто, кто, а он уж может устроить всё, включая и развлечения.

– Всё, идём на танцы, – подняв свою здоровенную ладонь, бросил Шура, – только не сразу. Через час-полтора. Мне нужны два человека. Сначала мы …

Через минут пятнадцать забор у недавно построенного бассейна при тусклом свете фонарей перемахнули три тела. Одно было одето в офицерскую форму, два других в обычную курсантскую. На рукавах красные повязки. Офицер был высок ростом, курсанты гораздо ниже. Офицером был, конечно, Шура Поляков. На нём шинель с каплейскими погонами, позаимствованная у командира роты. Шинель, явно, маловата, хоть командир роты по объёму своему мужик не совсем слабый. Полы её не прикрывали его коленей, рукава не доходили даже до его запястий, да и застегнули её с превеликим трудом. Шинель подпоясана ремнём с висящей на пассиках пустой кобурой. Шапка командира роты на голову Шуры не налезла. На свою шапку с суконным верхом вместо капусты он посадил офицерского краба. В прочем, если присмотреться, то можно было бы узреть на нём и обыкновенные матросские суконные брюки, по тогдашней моде растянутые на фанерной «торпеде» до неимоверной ширины, хромовые ботинки совсем не офицерского кроя, из-под кашне же предательски светилась голая шея, не стянутая стоячим воротником кителя. Ну ничего, не страшно, темно же на улице, а потому и незаметно. Под шинелью же была обыкновенная форменка с голыми погонами, тельняшкой, и можно на все сто быть уверенным, что на левом плече под форменкой лежал по привычке аккуратно сложенный на четыре части по проглаженным складкам, пополам и ещё две половинки пополам, гюйс. Отряхнулись, оправились и заправились. Шура сделал суровое и озадаченное службой лицо и стал просто неузнаваем. Обычно загадочно ухмыляющееся неизвестно чему его лицо, стало серьёзным, величественным и важным, уголки рта презрительно опустились, на лицо легла печать опытного, повидавшего многое в жизни, уставшего от службы корабельного офицера. Все трое двинулись вниз по бывшей и будущей Стесселевской улице, тогда ещё улице Красной Звезды. Впереди неспешно широко шагал начальник патруля, за ним в разнобой семенили подпрыгивая патрульные. Патрульные весело галдели, обсуждая предстоящую операцию. Их «начальник» оглянулся, грозно сверкнул глазами, прикрикнул на них, чтобы замолчали и вели себя подобающим обстоятельствам образом. Патрульные смолкли, как и их начальник сделали серьёзные физиономии, про себя начали вести счёт и взяли по направляющему ногу. Всё стало чинно, благородно, почти красиво. Почти, так как начальник, точно, орёл, а не какой-нибудь там сморчок, патрульные же несколько портили общую картину своим совсем невысоким ростом и худосочными телами. И всё как положено: корабельный строй клина, впереди, в вершине угла, в качестве уравнителя флагман – офицер с красной повязкой на левом рукаве шинели, за ним на соответствующих углах равнения, приотстав на шаг-полтора в качестве задних правого и левого мателота – два курсанта, с такими же красными повязками на рукавах. Одним словом, нормальный гарнизонный патруль. Неторопливая, важная поступь, величественно заложенные за спину руки начальника. Тут сходу «патрулю» и работа подвернулась: только миновали угол корпуса научно-исследовательского института, как чуть ли не на голову патрулю через забор в районе училищных ворот перемахнули два второкурсника. Самоходчики не растерялись и не опешили. Лихо козырнули, тут же дружно и стремительно на пятках развернулись, показав патрулю свои задницы, отчаянно рванули в направлении движения патруля, для ускорения подхватив полы своих шинелей, и скрылись за углом. Начальник патруля и его патрульные снисходительно заулыбались. Кричать и улюлюкать вслед убегающим не стали. Пусть живут. Патруль пересёк бывший и будущий Кадетский бульвар, в описываемые времена носивший имя легендарного начдива времён гражданской войны с грузинской фамилией, и продолжил своё неспешное движение дальше вниз по улице. По дороге попадались служивые. Они непременно приветствовали патруль, прикладывая руку к головному убору. Начальник и патрульные нехотя отвечали небрежным взмахом руки на их приветствие. Попался по дороге и курсант 5-го курса. Точно не их факультета, а то бы знали его, а может быть и просто случайно залетевший в город из других питерских систем. Кроме своей родной, в Питере их ещё четыре. Видно было, что тот пятикурсник как-то мнётся, но тем не менее решил он не искушать судьбу и не искать на собственный зад приключений, всё-таки небрежно козырнул. Так же небрежно поприветствовал его и патруль. Конечно, он приветствовал этого громадного начальника патруля. Но вот знал бы он, кому вот так запросто отдаёт «свою воинскую честь», какому-то в его понимании карасю, ряженому, под шинелью которого форменка с курсовкой на два угла меньше чем у него, то, точно бы, изошёл на дерьмо, истоптал бы свою шапку, а потом бы её съел и не поперхнулся. Начальник патруля знал куда идти. Это могло бы быть не ведомо так сказать настоящим начальникам патруля, а этому все пристрастия бойцов срочной службы и курсантов были известны и понятны. В радиусе двухсот метров от угла училища располагались два или три гастронома. Через несколько минут патруль остановился у угла дома, в котором находился один из ближайших гастрономов, наиболее популярный в военных кругах местного гарнизона. Расположились тактически грамотно: один из патрульных встал не вдалеке от входа в магазин, предусмотрительно сняв с рукава повязку. Начальник же и другой патрульный скрылись за углом. Всё. По местам стоять, нелёгкую службу править начинать.

Ждать долго не пришлось. В гастроном нырнул армейский курсант выпускного четвёртого курса с портфелем в руках. Судя по петлицам из училища радиоэлектроники, что по бульвару чуть дальше своего морского. Через минуту-другую дверь гастронома раскрылась. Оба-на! Перед вышедшим курсантом стоял, заложив руки за спину и покачиваясь с носков на пятки, высоченный и здоровенный начальник патруля. По обе стороны двери в гастроном, отрезая пути к бегству, стояли патрульные.

– Начальник патруля капитан-лейтенант, – приняв строевую стойку и приложив руку к шапке, строгим голосом начал представляться Шура, но запнулся, – э-э-э, – из него лезла дальше его фамилия. Шура быстро сориентировался, вспомнил штабс-капитана из известного фильма, – Овечкин, – по киношному, совсем как Джигарханян, потянул в сторону шею и дальше также строго, но уже с добавленным обычным для него ехидством задал вопрос, – Ну-с, товарищ курсант! Что Вы делали в гастрономе?

У опешившего от радости такой встречи курсанта пропал дар речи. Он как-то съёжился, потух и обессилено шевелил губами, хватая воздух.

– Предъявите документы, товарищ курсант, – не давал опомниться бедолаге уже вошедший в роль начальника гарнизонного патруля и освоившийся в ней Шура.

Курсант предъявил свой военный и увольнительный билеты. Начальник патруля приступил к их внимательному изучению.

– Хорошо, товарищ курсант, документы в порядке, – сказал Шура, величественно закладывая руки за спину и начав снова покачиваться на ногах, – предъявите содержимое Вашего портфеля.

Всё ясно. В раскрытом портфеле лежали две бутылки шампанского и плитка шоколада. Не густо. Внутри шевельнулось сочувствие и чувство мужской солидарности: похоже, к девице парень намылился, а то так бы взял что-нибудь посущественнее. Но раз уж игра началась, то пришлось все эти возникшие сомнения в себе подавить.

– Не-хо-ро-шо, товарищ курсант, – негромко, с угрожающими нотками в голосе, начал воспитательный процесс начальник патруля Шура Поляков.

Курсант бледен, отвечая на вопросы начал заикаться, заикаясь клялся и божился, что это недоразумение, что он больше так не будет. Один из патрульных тем временем изъял шампанское вино. Внимательно изучив этикетку, неудовлетворённо хмыкнул. Сухое. Не мог взять что-нибудь если не более существеннее, так хоть бы полусладкого.

– Так, что мне с Вами делать, товарищ курсант, – вопрошал Шура и продолжал морально гноить несчастного залётчика, – выпускной курс, почти офицер, как Вы можете так грубо нарушать воинскую дисциплину, какой пример Вы будете подавать своим будущим подчинённым. И что мне с Вами делать? Препроводить в комендатуру, а?

– Товарищ капитан, простите, ну, пожалуйста, простите. Больше не повториться, – молил о пощаде, чуть ли не плача, будущий офицер Армии.

Ещё бы до выпуска не так много осталось. Залетишь, вот так и распределят куда-нибудь вместо места цивилизованного куда-нибудь на Памир или Чукотку.

– Товарищ курсант, Вы что, устава не знаете, не капитан, а ка-пи-тан –лей-те-нант, – обиженно и угрожающе начал тянуть начальник патруля.

– Извините, товарищ капитан-лейтенант. Простите, честное слово больше не повторится, – стенал курсант.

– Ладно, товарищ курсант, – смягчил тон начальник патруля Шура Поляков, – будем всё это считать недоразумением. В комендатуру я Вас не заберу. Но, доложите своему командованию, что Вам начальником гарнизонного патруля капитаном-лейтенантом Овечкиным сделано замечание за неотдание чести. Это же я доложу коменданту гарнизона. А спиртное я у Вас изымаю.

– Спасибо, товарищ капитан-лейтенант, большое Вам спасибо, – начал рассыпаться в благодарности курсант.

Шура не поленился достать из кармана клочок бумаги, переписать все данные курсанта для «последующего доклада коменданту гарнизона».

– Всё, товарищ курсант, вы свободны. Да, и крючочек на шинели застегните. Не надо форму одежды нарушать, не надо. Идите, – приложив руку к шапке, отдал команду начальник патруля.

Курсант принял строевую стойку, застегнул крючок на шинели.

– Есть! Спасибо, товарищ капитан-лейтенант, – оглушая всех, браво ответил курсант, приложил руку к шапке, чётко исполнил поворот кругом и с места рубанул строевым шагом, шагов через несколько, опасаясь того, что начальник патруля может передумать, перешёл на бег и скрылся за углом. За углом две бутылки шампанского перекочевали в заблаговременно припасённую и взятую с собой сумку из болоньевой ткани.

– Да, брызги, мать их. Галс учебным получился, – пробурчал Шура, обращаясь к своим подручным, – Козёл. Сапог хренов, мог бы и водки взять. Придётся нам, мужики, ещё немного послужить, помогая коменданту по наведению порядка в гарнизоне.

Патруль занял места согласно прежней диспозиции. Патрульный без повязки недалеко от дверей гастронома. Второй со своим начальником за углом. Долго ждать не пришлось. Нарисовались два солдата-авиатора. Их проверили. Сволочи. Оказались дисциплинированными. Купили только сигареты и лимонад. Пришлось отпустить с миром, только эпизод с ними был доигран до конца: придрался начальник патруля до их формы одежды, вместо кальсон на них было спортивное трико. Было сделано замечание, оно же было написано на обороте увольнительных записок, поставлена и витиеватая подпись – Овечкин. Внимание подписавшего записки майора обращалось на необходимость более тщательного осмотра личного состава перед увольнением в город. Зато появившиеся за ними солдаты-артиллеристы, после недолгого разбирательства и наставления на путь истинный грозным начальником патруля, пополнили авоську тремя бутылками 77-го портвейна. Почти тут же нарисовались курсанты-строители, опять же выпускного третьего курса, завтрашние офицеры. Вот тоже недоразумение. Морским пять лет до офицерских погон идти, а тут три года и всё готово, и козыряй потом ещё ему, салаге. Строители к делу подошли серьёзно, обрадовав уловом на пару бутылок больше того же портвейна. По наглому, кроме портвейна изъяли ещё совсем не запретные батон и свёрток тонко нарезанной руками продавщицы гастронома докторской колбасы. Они и не препятствовали, и не возмущались. Все единодушно были благодарны начальнику патруля, правда, по холопски рук и ног не лобзали, за то, что он, проявляя великодушие, снисходительно прощал их правонарушения со спиртным и не тащил в комендатуру, что грозило серьёзными неприятностями, а обещал доложить только о неотдании воинской чести или нарушении формы одежды. Наверное, восторгались добротой начальника патруля – флотского офицера. Другой, армейский, без разговоров бы в комендатуру их отволок. А там, у Лёлика, капитана Логинова, начальника гарнизонной гауптвахты, не очень-то разбалуешься. Начальник, можно сказать, исторической гауптвахты. На ней, говорят, гусары в былые времена отдыхали, да ещё какие, корнет Лермонтов М.Ю. там сидел и творил свои стихи. Любит Лёлик курсантов и солдат страстно и регулярно, стройбатовцев особенно, те постоянные клиенты гауптвахты. Он на месте сейчас. Имеет Лёлик одно замечательное свойство: на горе военному люду гарнизона появляться в ненужных местах и в ненужное время со всеми вытекающими из этого последствиями. Раз в год он исчезает из города, в отпуск уходит. Всегда в одно и то же время, традиция своего рода у него. Исчезает он в отпуск в конце июня ближе к выпуску морского училища, с расчётом своего появления после выпуска двух армейских училищ в июле. Причина проста: есть добрая традиция у новоиспечённых офицеров флота и армии этого предместья Питера не только надраивать до сияющего золотистого блеска крайнюю плоть стоящего на высоте у лестницы Камероновой галерии бронзового Геракла, но ещё и Лёлика бить. Кстати о Геракле: плоть его крайняя не такая уж и геракловская, так недоразумение какое-то, совсем не соответствующее габаритам фигуры, обыкновенный кончик. Может быть, раньше и больше была, да стёрли за годы, а если процесс не прекратиться, так совсем ничего не останется.

В гастроном заглядывали жаждущие и страждущие и из своих, курсантов того же училища. Их не трогали, соблюдая суровые законы флотского товарищества. Даже не трогали народ младших курсов с соседнего факультета. Пусть живут и радуются жизни. Не тронули и

заглянувших в гастроном двух лейтенантов-авиаторов в компании со старшим лейтенантом. Да те и повода не дали, лихо откозыряв начальнику патруля. Тот снисходительно и небрежно махнул рукой. Лезть же в портфели офицеров уж точно было бы проявлением сверхнаглости. Минут через сорок служба гарнизонного патруля завершилась. Два отличника – стройбатовца, одетые в свои зелёные бушлаты и сапоги, измазанные раствором, мелочиться не стали. Из гастронома вышли с вещевым мешком полным портвейна. К тому же оказались в самоволке. Играя до конца, пришлось позволить им, к их же радости, сбежать. Правда, поизображали для достоверности погони топот бегущих ног. Изъятое даже не влезло в достаточно объёмную сумку, пришлось рассовывать по карманам и рукавам шинелей.

В училище вернулись тем же способом, через забор. Начали с шампанского, продолжили вином. Его слишком уж много оказалось, всё никак оторваться не могли. Хватило всем сидящим. Возглавил безобразие, разумеется, Шура Поляков, он же, конечно, был и тамадой. Про танцы как-то и забыли совсем. Как тут о них помнить. Богатый, изысканный стол с волшебными напитками. Сведущие помнят изумительные, незабываемые и неповторимые вкусы военно-морской юности: сладковатый портвейн, закусываемый бутербродом из мягкого батона и тонко порезанной в гастрономе свежайшей докторской колбасой по 2 рубля 20 копеек. Это что-то такое неописуемое. Отвлекусь: вот сказал, всё вспомнилось, потекли слюнки, непроизвольно причмокнул, захотелось облизать свои пальчики, так как точно ничего вкуснее в жизни не пробовал. Молодость не знает норм и пределов, нужно всё и сразу, до последней капли, в общем, накушались по самое некуда, да ещё до такой степени, что молодые, неиспорченные организмы, способные ещё бороться с алкоголем, отметали вместе с харчами лишнее в ротном гальюне. Позже их организмы, уже на действующем флоте такую способность и волю к борьбе утратят. Дежурный по роте из командиров отделения со старшего курса был в панике и ужасе. Он метался, гремя палашом, кричал и угрожал, но учинённое безобразие прекратить не смог. Привлёк и обеспечивающего старшину, замкомвзвода, тоже с старшего курса. Не получилось и у двоих. Оба они были посланы народом, вошедшим в хмельной кураж, далеко и надолго. Потом, позже, уже на действующем флоте эти старшины узнают и поймут одну из заповедей флотских начальников: если начальник не может предотвратить какое-либо мероприятие, то он непременно должен его возглавить и провести организованно на высоком методическом уровне. Рекомендации народа старшины исполнили. Чтобы не видеть происходящего они закрылись в канцелярии роты, моля бога только о том, чтобы не забрёл к ним на этаж дежурный по факультету. Старшины долго мучались в поисках решения, думали, как же им поступить. Утром же появившимся командиру и старшине роты они, воспитанные системой, строго соблюли неписаные правила флотской жизни и этикета, стучать не стали. Новые сроки отсидки без берега назначены не были.

ТОТ БЫЛ С УСАМИ

Шура Мазалов, проявив недюжинную смекалку, имея в преддверии летней сессии кучу хвостов по зачётам, не сданным курсовым и разным там расчётно-графическим работам, грозящих не допуском к экзаменам и перспективой остаться в академии, когда народ будет оттягиваться в отпуске, оказался за стенами училища. По существующим правилам его хвосты предполагали безвылазное сидение за учебниками и конспектами в классе в выходные дни. Кроме того, он имел и объявленный замкомвзвода со старшего курса двухнедельный срок без берега. Ну вот извернулся как-то. В главных корпусах этого училища в прошлом, по отношению к описываемым временам, был Александровский кадетский корпус, среди воспитанников которого и известные флотоводцы – адмиралы, писатели, художники, а ещё на территории училища квартировал лейб-гвардии гусарский полк, в котором служил известный на всю Россию корнет, да и другие известные люди. Шура, возможно тоже будущий известный или адмирал, или писатель, или поэт, или художник, по замашкам уже точно гусар, за стенами вполне официально, то есть с увольнительным билетом в кармане, а не каком-нибудь там самоходе. В прочем слинял бы и без увольнительного билета, уж до такой степени прижало, что сидение было подобно смерти. Правда, пришлось всё равно как самоходчику через забор прыгать, так как все организованно были выведены за пределы училища раньше, чем он сподобился добыть свой увольнительный, а через КПП, который сторожили училищные мичмана, третьекурснику пока ещё не прорваться. Погода совсем не располагала к сидению в стенах училища. Самое начало лета, но как-то нестандартно для Питера тепло, даже жарко. При чём до такой степени, что введена форма два. Тем и интересно питерское морское начальство, что в отличие от флотов, где форму одежды вводят угрюмо по-армейски раз и навсегда на определённый период времени, свободно меняют форму одежды в зависимости от температуры. Сегодня форма два, а завтра, если похолодает вдруг, пожалуйста, проезжая форму три сразу четвёртую введут. Только с головой всё в унисон со всеми: с 1 октября – чёрный верх, с 1 мая – белый.

Шура в городе. Стоит среди вековых лип на бульваре ещё имени легендарного красного начдива с грузинской фамилией. Бескозырка с фирменным грибом на затылке. С удовольствием, зажмурив глаза, облизывая, как кот, подкову своих роскошных, чёрных усов, опускавшихся по тогдашней моде своими длинными кончиками по подбородку, вдыхает, раздувая свои ноздри, полной грудью воздух города и свободы. Проблемы забыты, если и вспомнит он о них, то уж только в понедельник. Всё хорошо и радостно. Небо безоблачно, солнце светит ярко, заливая своим светом дома, улицы, деревья. Женщины открылись, сбросив со своих прелестей совсем недавнюю весеннюю, глухую и непроницаемую защиту. Светятся они формами гитарной деки сквозь свои лёгкие, почти прозрачные, до весеннего умопомрачения короткие платья, радуя всегда ищущий, оценивающий, всегда смотрящий с вожделением мужской глаз. Всё красиво, близко и безумно соблазнительно. И ослепительно белая форменка в такт летней красоте. Смертный грех в такую погоду сидеть в классе и зубрить что-либо. Шура повёл плечами от вдруг прошедшей по всему телу дрожи, снял бескозырку, потряс ею, натянул на её самые брови, хищно ухмыльнулся и решительно двинулся по бульвару в сторону парка. План действий, наслаждения свободой уже созрел. Через каких-то десять минут он уже открывал дверь закусочной в красном здании когда-то императорской пекарни, что на выходе из парка. Полный стакан номерного портвейна и нехитрый бутерброд с докторской колбасой уже в руках. С наслаждением выпил и закусил. Поверьте, лучший вкус на земле для определённой категории людей, находящихся в закрытых флотских образовательных учреждениях прошлого века, это вкус сладковатого, совсем недорогого портвейна, который закусывается бутербродом из свежайшего батона с тончайшим кусочком свежей докторской колбасы по 2 рубля 20 копеек за килограмм, порезанной руками продавщицы гастронома. Не описать этого. Слаще и вкуснее в жизни не пробовал я, да и не один я, таких было множество. Не верьте тем, кто говорит, что тот портвейн обычная бормотуха. Они не знают и ничего не понимают в жизни. Кстати, как-то со старым училищным приятелем уже в новом веке решили вспомнить вкусы молодости: взяли появившийся снова в магазинах недорогой портвейн, со старой нумерацией, купили колбасы, опять же со старым наименованием – докторская, правда нам её не порезали. Праздника не получилось Выпили, закусили. Помолчали, плюнули, портвейн вылили в унитаз. Не то. Утрачены навыки, нет уже тех мастеров виноделия.

Выйдя, Шура постоял, подумал, да ещё разок повторил тот же галс с портвейном и бутербродом. Часть дела Шурой было сделана. Настроение портвейном было поднято ещё выше. Для полного счастья оставалось только охмурить какую-нибудь красотку, если повезёт так и сотворить с ней что-нибудь и большее чем читать ей любовную лирику Пушкина или Лермонтова, когда-то тоже гулявших по этим паркам. Жорево и порево – это очень здорово, расхожая формулировка флотских потребностей. В парке для этого всё есть, даже в город выходить не надо. Подвернувшаяся на одной из аллей пассия Шуру озадачила. Любвеобилен Шура был до умопомрачения. Умудрялся за не так уж продолжительное по времени увольнение в город встретиться ни с одной красавицей, предварительно назначив свидание по телефону-автомату с неизменным пятаком на верёвочке, ещё и познакомиться с новыми. К третьему курсу Шура уже совсем запутался в своих беспорядочных связях, частенько путал имена, звонил и договаривался о свидании вроде бы с одной, как он сам думал, а на свидание появлялась совсем другая. Самое интересное происходило тогда, когда он начинал знакомиться и подбивать клинья к какой-нибудь старой знакомой. Он рассыпался в комплиментах, нежно касался локотка, а ему говорили о том, что они уже давно знакомо. Здесь произошло то же самое. Пришлось Шуре ссылаться на некоторое ухудшение зрения от недостатка витаминов после длинной холодной зимы и затяжной весны, слишком яркое солнце, обилие жизненных проблем. Понят и прощён не был. Разошлись по разным аллеям парка. Но Шура, уже привыкший к подобным регулярно повторяющимся форс-мажорным ситуациям, совсем не унывал и не огорчался. Гуляя среди вековых лип, клёнов, вязов, античных скульптур, дворцов, он продолжал радоваться жизни, пробавляясь пивом. Радовался и пил пиво до определённого времени. Летняя жара, портвейн в количестве двух стаканов, последовавшее за ним пиво своё дело сделали, догнали молодой организм, развозя его. Не следовало бы так форсировать события. Что поделаешь, молодость, она не знает ни границ, ни меры. Уже через два часа с того времени, как Шура перемахнул забор, он дошёл до состояния полной готовности. Опыт говорил ему, что пора вернуться в стены, пока не нарвался на патруль со всеми вытекающими последствиями этой встречи. Шура двинулся по аллеям парка в сторону училища. Выходя из ворот парка, он увидел стоящего на противоположной стороне улицы у угла училищных стен дежурного по своему факультету. Выдержки не хватило. Задёргался, заметался, выдавая себя. В затуманенной портвейном и пивом голове решение на действия безнадёжно запаздывали. Их глаза встретились. Дежурный всё сразу понял.

– Товарищ курсант! Ко мне! – требовательно скомандовал дежурный по факультету.

На приказание Шура отреагировал сразу. Рванул, что было сил, но не обратно в парк, а наискосок через дорогу к КПП училища. Завизжали тормоза, едущих по дороге машин. Вдоль корпуса затрусил и дежурный по факультету. На повороте за угол к спасительному КПП Шуру занесло, и он врезался в кучу недавно привезённой земли для клумб. Он упал, пропахав кучу своим телом, превратив свою совсем недавно ослепительно белую форменку в чёрную тряпку. Шура тут же вскочил и ринулся к дверям КПП. Вихрем пролетел незакрытую на запор дежурным мичманом калитку и по длинным коридорам ринулся к помещению своей роты. Бежал к своему укрытию отчаянно, уже не соображая, что на его пути кабинеты факультетского начальства, пугая редких курсантов, попадавших ему на пути, заставляя их прижиматься к стенам, освобождая ему дорогу. Взбежав по трапу на второй этаж, он влетел в роту, поразив своей чёрной, вымазанной в земле форменкой, дневального, тоскующего в полном одиночестве у дежурного станка. Сидящий в этот выходной день безденежный, погрязший в учебных задолженностях и наказанный сроками без берега за всякие прегрешения люд, включая и дежурного по роте, на спортивных площадках и в зарослях кустов грелся на солнышке. Пролетая мимо опешившего дневального, Шура истошно крикнул: « Миша, бритву давай! Быстрее бритву!!! И ножницы давай!», – и скрылся в кубрике. Дневальный, не уточняя причин вдруг возникшего аврала, ринулся к своей тумбочке, достал бритвенный станок и стал судорожно заправлять в него лезвие. В углу, у своего раскрытого рундука Шура с треском, обрывая пуговицы сбрасывал с себя форму, запихивал её в рундук, судорожно, не попадая в штанины ногами, матерясь, натягивал на себя робу. Дневальный сунул ему в руки станок. Ножниц не нашлось. Шура, схватив станок, уже переодетый в робу, босой бросился в умывальник. Дневальный за ним. Без мыла, только смочив холодной водой лицо и станок, Шура нервно и спешно начал сбривать свои роскошные усы. Из умывальника он вышел уже без усов. От них осталась только окровавленная верхняя губа и стекающая по подбородку кровь, в точности копировавшие форму Шуриных усов. Голова его была мокрой. Видно держал её нещадно под струями холодной водой, пытаясь как-то привести себя в более или менее рабочее состояние. Благоухал ещё и вылитым одеколоном, полфлакона на это дело пустил, не меньше, стремясь таким образом скрыть своё портвейно-пивной факел изо рта. С надеждой, что пронесло на сей раз, Шура направился в кубрик залечивать свои порезы. С момента его старта прошло чуть больше пяти минут.

В дверях роты появился вспотевший, с раскрасневшимся лицом, запыхавшийся дежурный по факультету.

– Смирно! – подал команду дневальный и, приложив руку к головному убору, двинулся с докладом к дежурному, – Товарищ капитан 3 ранга, за время моего дежурства происшествий не случилось. За дежурного по 23-й Аз-роте дневальный курсант Янов.

Не дав команды вольно, ничего не сказа и не спросив, дежурный по факультету устремился в кубрики роты. В последнем, по пути его следования, кубрике, в углу у рундуков сидел на корточках, повернувшись задом к проходу, Шура.

– Товарищ курсант, – окликнул его дежурный по факультету.

Шура медленно и обречённо выпрямился в полный свой рост, медленно повернулся и застыл с опущенной головой.

– Вот он! Я узнал его! – радостно и удовлетворённо прокричал капитан 3 ранга.

У Шуры забегали глаза. Потом вдруг он как-то чуть-чуть присел, удивлённо округлил глаза, открыл рот, верхняя губа которого была заклеена кусочками окровавленной газетной бумаги, расстелился «шлангом» и возмущённо закричал дежурному по факультету: «Нет, это не я! Тот был с усами!!!»

В общем, не спасли Шуру сбритые усы. В своей объяснительной он написал, что, будучи в увольнении, ему очень хотелось пить, от жажды прямо таки умирал, ведь, сами знаете, какая жаркая погода была. А воды под рукой не было, не простой, не какой-нибудь там газировки. Ну и чтобы не умереть от жажды он выпил кружечку пива, маленькую такую, даже не допил её, так только горло промочил, но ввиду того, что было очень уж жарко, сами знаете на сколько жарко, его развезло. Да ещё съел порцию мороженого и, кажется, отравился. Поэтому вот и было похоже на то, что он вроде бы как пьяным стал. Не поверили Шуре. Был он ущемлён и уязвлён, поражён в правах объявлением месяца без берега, для верности изъятием увольнительного билета, нашедшим своё место в сейфе командира роты до лучших времён. Пока сидел безвылазно, снова отрасли усы, такие же какие были и раньше, роскошные, чёрные, по моде той прежней. Так и стал Шура Мазалов снова тем самым, который был с усами.

ВОРОТА СКОРБИ ИЛИ СЛЁЗЫ В КУСТАХ ВИНОГРАДА.

Первая часть заголовка так звучит в переводе на русский язык с арабского, вторая с португальского. Как по-аглицки не знаю, за спиной только немецкий, по анкетному со словарём, да и то с большим трудом. Наверное, сказалось тяжёлое послевоенное детство, так как родился через неполные одиннадцать лет после её окончания, породившее нелюбовь к немецкому языку, в прочем всем остальным, не нашим, тоже. Первая, арабская часть заголовка по-своему звучит как Баб-эль-Мандеб – Ворота скорби или Ворота слёз. Почему или от чего арабы здесь скорбят и плачут, убей, не знаю. Вторая, португальская – Саргассо, куст винограда. Значит Баб-эль Мандеб в Саргассо. В лоциях, на картах есть арабский Баб-эль-Мандебский пролив и португальское – Саргассово море. Пролив находится между юго-западной оконечностью Аравийского полуострова и Африкой, соединяющий моря Индийского океана, Аравийское, его Аденский залив, и Красное. Пролив разделён располагающимся здесь ближе к берегам Аравии островом Перим на два прохода, Большой и Малый. Пролив перекрывается со стороны Африки территориальными водами Эфиопии и Джибути, со стороны Аравии – когда-то двух, теперь единого Йемена. Кстати в Джибути заморская военно-морская база Франции, где длина причальной стенки будьте на те, хоть крейсера ставь, ну и всё остальное для нормального базирования, пополнения запасов и ремонта. Недалеко от порта и аэродром приличный есть, опять же с французскими боевыми самолётами. Так что пролив под французским колпаком. В относительно недавнем прошлом в этих районах и наша 8-я оперативная эскадра флаг держала. Конечно не с таким комфортом как французы. Выброшенные из сомалийской Берберы, корабли, если не шарахались по округе, то стояли на якорях на рейде Йеменского острова Сокотра. Да на эфиопском острове Дахлак был ещё наш пункт базирования, правда всего с одним плавучим пирсом, у которого стояла плавмастерская, с доком на рейде. Ну как бы там ни было мы здесь были. Пролив – путь мирового экономического и стратегического значения. Ещё бы самый короткий путь из Европы в юго-восточную Азию и Австралию, ведь за ним Суэцкий канал, построенный ещё в 19-м веке неугомонным французом Фединандом Лессепсом, числящимся великим авантюристом. Кстати, Панамский канал начинал строить он же. Пролив открыт для всех, ходи не хочу, только правила движения соблюдай.

Саргассово море принадлежит Атлантическому океану, находится оно в его северо-западной части. Обозвал его так сам Колумб, Христофор который. Шарахаясь в здешних водах на своей «Санта-Марии» в поисках новых путей в далёкую Индию, узрел он скопление жёлтовато-бурых водорослей с шаровидными воздушными поплавками, а они, так похожие на саргассо, кусты винограда то бишь, напомнили ему о покинутых берегах родного Средиземноморья. Море это безбрежно, то есть без берегов. Вместо берегов границы всяческих местных течений, от Гольфстрима до Канарского. Относительно недалеко от берега Северной Америки и островов Вест-Индийского архипелага, располагающихся южнее. Именно в Саргассовом море находится гиблое и злосчастное место – Бермудский треугольник.

Устали? Скажете, зачем вам такая подробная географическая справка? Надеюсь, поймёте ниже. Это важно для нынешней флотской молодёжи, теперь почти совсем не читающей. А вот прочитают они, глядишь, и не будет у них случая, когда им придётся погружаться в скорбь и проливать слёзы, мучаться от жгучего стыда и душевных неудобств, не сумев исполнить экстренный маневр уклонения от неожиданно выпущенной в их ворота, стоящие положим в кустах винограда, язвительной словесной торпеды.

Митьке Кулакову, будущему корабельному механику, иногда за неимоверно широкие плечи и грудь при не очень высоком росте и коротких ногах именуемого просто «Шкафом», завидовали и белой, и чёрной завистью чуть ли не все в классе. На правой стороне его голландки блестел новенький, ещё не потускневший знак «За дальний поход». Изумительно эстетичный и красивый: развевающийся военно-морской флаг, белый с синей полосой внизу, красными звездой, перекрещёнными серпом и молотом на белом поле, под флагом на голубом фоне золотистый силуэт крейсера, на красной полосе золотистыми буквами начертано – За дальний поход. Такой знак – мечта каждого молодого моремана. Он подчёркивает, что моряк плавал, извиняюсь, ходил, мир видел, а не только траншеи рыл, шуршал приборку большую и малую, обивал ржавчину и беспрестанно суричил корпус. Он отличает обладателя от салаг разных и шушеры всякой. И это не просто значок, а именно знак, его не дают, им награждают. Награждают как медалями и орденами, не всех поголовно то есть. Его заслужить надо, моря хлебнуть по самые ноздри и выше. И никакая-нибудь там штамповка из алюминия, а из достойного металла, даже на руке ощущается его, чуть ли ни орденская, тяжесть, ну фоллеристы знают и понимают что это такое. Ни у кого такого нет. Даже двое из класса, пришедших в систему с срочной службы, такого знака не имели. Один из них ладно, сапог, сторожил границу в кавказских горах. Другой флота хлебнул, отбарабанив полгода в Пинской учебке, обретая специальность химика, потом химиком же год на корабле в Полярном. Добыть такой знак в Питере очень даже просто. Вон на Московском проспекте у метро «Электросила» в любое время с раннего утра до позднего вечера можно его за трояк прибрести, за пятёрку даже с подвеской «Океан» подгонят. Можно то можно, но как-то не принято было в описываемые времена в курсантской среде цеплять на грудь не заслуженные знаки. Скромны курсанты были в большинстве своём. Тем и отличались при одинаковой, в целом, форме с матросами срочной службы, стремившимися цеплять на грудь весь набор знаков от классных до отличников. У курсантов была своя эстетика и понимание красоты. В основном висели комсомольские значки, у меньшей части ещё значки ВСК (Военно-спортивного комплекс), разных ступеней, а некоторые, вообще, ничего не носили. У совсем малого количества народа, одного-двух бойцов из класса, на груди были питонские, с профилем Нахимова, и у единиц, без сожаления променявших армейские сапоги на флотскую бескозырку, кадетские, с профилем Суворова, знаки. Обладатели этих знаков за окончание Нахимовского и Суворовских училищ называли их не иначе как орденами утраченного или украденного детства. Митька знак не купил, а заработал честно, носит его официально: в соответствующе разделе военного билета с его же лысой физиономией на фотографии есть соответствующая запись – награждён тем-то, приказ, номер, дата. Он горд. Ещё бы, мореман абсолютный, признанный. Он снисходителен к своим одноклассникам, в его понимании совсем не мореманам.

Митька в числе других курсантов роты на летней практике ходил на учебном корабле «Бородино», совершив переход из Севастополя в Кронштадт, когда весь остальной народ его класса осваивал десантные корабли в Балтийске. Такой переход числится походом совсем не близким, а значит дальним. Следует заметить, что по знаку был статус, по которому определялись заслуги и по которому, к примеру, переход из Североморска в Кронштадт дальним походом совсем не числился. Весь дальний поход уложился в срок чуть менее месяца. Митька в числе других ротных счастливцев увидел славный Севастополь и Чёрное море, прошёл Босфор, любовался с борта корабля экзотическим Стамбулом. Видел Мраморное море, Дарданеллы, Эгейское море, мифические греческие острова, просторы Средиземного моря, зацепил краешек Ионического и Тирренского морей. По правому борту Европа, и её Италия с Сицилией и Сардинией, лазурный берег Франции, Испания. По левому – Африка, и её Египет с пирамидами и фараонами, Ливия, Тунис, Алжир, в Аннабу которого был единственный за весь поход заход, хоть и скромно, но всё-таки как не крути, а всё же заграница, удалось вот постоять на африканской земле, вдохнуть экзотики, Марокко. Дальше Гибралтар, просторы Атлантики, покачался на волнах вечно неспокойного Бискайского залива, проливы Ла- Манш, Па-де-Кале он же Дуврский, по левому борту Великобритания, по правому – Франция, Бельгия, Нидерланды с Амстердамом, Северное море. Вот и балтийские проливы, Скагеррак, Каттегат, Зунд. И конечная точка: Маркизова лужа, Кронштадт. Столько географических наименований, поэма, песня для любого моряка. И Митька мог её петь с полным на это правом в отличие от других своих одноклассников. Какая-то колониальная безделушка у него появилась, приобретённая в экзотической Африке, а ещё и никем до сих пор невиданные деньги, именуемые бонами, на которые в «Альбатросе», что в питерском порту, можно приобрести много интересного и дефицитного, джинсы к примеру. Это в других, будем так говорить, строевых училищах, ну у которых нет в наименовании слова инженерное, и в которых готовятся люди в перспективе поднимающиеся на командирский мостик корабля, таким знаком никого не удивишь. Учебные корабли, с их учебными, дальними походами, в основном предназначены для штурманской подготовки. Поэтому их на борту пару сотен, а будущих механиков всего класс один, два с половиной десятка человек. Всё это предельно ясно и понятно: секстанов на борту корабля сотни, карт тоже за глаза, а в машинном отделении всего четыре главных дизеля, да столько же вспомогательных, на них сотню человек не разместить. Вот поэтому так ценен знак на груди у Митьки, совсем не многие его имеют.

Ещё весной на факультете объявили о предстоящем походе и то, что пойдёт лучший класс 2 курса. Народ загорелся, за учёбу взялся рьяно, хулиганить прекратил, опасаясь залётов. Конкурирующая рота вылетела из борьбы сразу же. Три класса оставшейся в борьбе роты всячески цеплялись за свой шанс. В одном из классов как-то совсем без повода в массовом порядке употребили в больших количествах портвейн, нарисовались на глаза тому, кому не следовало бы, в общем из числа конкурентов он вылетел. Вопрос решался между классом, в котором был Митька, и другим, который в конечном итоге и пошёл на «Бородино». Результаты сессии были по сути одинаковы, количество незначительных дисциплинарных проступков то же, но командир роты отдал предпочтение не Митькиному классу. Двоих из класса, назначенного в поход, забраковали, признав их не готовыми к длительному плаванию. Они оба были здоровы как быки, даже не курили. Не подходили они для похода за границу по другим причинам. Морально-политические качества у них не очень, так себе. Ненадёжны совсем, а потому не было к ним доверия. А вдруг сбегут, в проливах за борт прыгнут, со схода на берег не вернутся, в общем, Родину продадут за стакан виски, упаковку жвачки или там джинсы какие-нибудь. К слову, да и к некоторым превратностям судьбы: те оба по своим же морально-политическим качествам, которые не очень и так себе, не надёжные, ни как не подходившие для похода за границу, вполне подходили для будущей офицерской службы на флоте, что потом и доказали. Один из них со временем стал первым командиром БЧ-5 единственного на Северном флоте десантного «крокодила» 1-го ранга, закончил военную карьеру в Главном управлении кораблестроения в Москве при погонах капитана 1 ранга, коих на класс оказалось всего два. Другой всю службу провёл на действующем флоте, уйдя в запас с должности флагмеха Сахалинской бригады ОВРа, надо заметить высшей механической должности в плавсоставе, которую из роты в конечном итоге занимали на флоте всего человек несколько, а из его класса он один. Уволился при двух больших звёздах на погонах и плавсоставовских нашивках, как говорят, до локтя. Опять же, с такими же погонами службу завершили далеко не все его однокашники. И он, коренной питерец, так к Сахалину присох, что там так и остался. Во всяком случае, в Питере до сих пор не всплыл. Ну это всё будет в будущем. На тот момент ну никак не подходили они для похода за границу. Их места на «Бородино» отдали лучшим из лучших других классов. Таковым был Митька Кулаков. Круглый отличник. До училища он был обычным троечником нижегородского интерната, правда, физико-математического, куда был отправлен за исключительные математические способности из одной Медоваренной деревни, что недалеко от Вачи. В училище же волок начертательную геометрию, математику, теоретическую механику, физику как никто другой. Вчерашним отличникам и хорошистам обычных школ что-то тот же матанализ давался совсем не просто. И раздолбаем Митька не был. Дисциплинирован, тактичен. Так что отличник абсолютный. Позже, после этого «награждения», на старших курсах, когда перестали читать общенаучные дисциплины, пошли специальные, он стал таким же как и все, не выделяясь, особенно, по учёбе, научился пить портвейн, бегать в самоходы, творить всяческие дисциплинарные недоразумения, а потом и вовсе был исключен начальниками из числа ротной элиты.

Участникам предстоящего похода выдали в дополнение к белым форменкам белые брюки. Форма раз, виденная только на картинках. Выдали и синие куртки с короткими рукавами, кажущиеся легкомысленными шорты, пилотки с длинными, как потом мы узнаем бейсбольными, козырьками, доселе народом невиданные. А ещё кожаные тапочки с дырочками. Тропической формой всё это, оказывается, называется. Они всё это барахло в кубриках роты примеряли, красовались перед зеркалами, возбуждая зависть всей остальной массы ротных неудачников. Юпитеры, одно слово, вокруг же быки, которым не дозволено многого.

Ноябрьские праздники, их второй день. Митька в числе нескольких других своих одноклассников сидел вечером в баре на Разъезжей, одной из улиц, образующих в Питере известные пять углов. Был такой бар, а может быть и сейчас есть, коктейль-бар, кажется, «Корветом» именовался. Разъезжая, дом 10, если память не изменяет, совсем недалеко от этих самых углов. Место хорошее, тихое, похоже, не вошедшее в маршруты гарнизонных патрулей. На противоположной стороне улице ещё шашлычная имелась, позже народ и туда дорогу протоптал. Тепло и хорошо. На улице сыро, грязно, холодно, ветрено. Народ на западный манер прожигает жизнь: сидят в сизом табачном дыму, курят сами, так не спеша, вальяжно затягиваются и, наклонив голову, стряхивают пепел. Курят сигареты с фильтром. На столе лежат пачки болгарского «Опала». Традиционный и обычный для курсантов ВМУЗов того времени Беломор, ещё той табачной фабрики пламенного революционера и председателя питерской ЧКа Михал Соломоныча Урицкого, что с красным фирменным знаком на обороте пачки в виде ростральной колонны Стрелки Васильевского острова, а не объединения его же имени с трёхлистным знаком, в карманах шинелей, сданных в гардероб. В таком заведении курить вульгарные папиросы как-то не прилично. Перед ними высокие стаканы с коктейлем, конечно, самым дешёвым. Поразил бармен: так изящно, как-то играючи бутылками с невиданными доселе этикетками, подобно жонглёру, смешал он напитки. Между делом открыли и новое для себя: оказывается смесь всяких напитков в одном сосуде коктейлем называется. Помешивают соломинкой содержимое стаканов, потягивают его через соломинку, в коктейле не привычно постукивает о стекло лёд. Из колонок, разнесённых по залу, несётся густой тенор Демиса Русоса, точно пласт дефицитный, аппаратура совсем не простая, стереофоническая, ещё редкая и дефицитная в те времена. Неспешно ведут беседу. Народ курсантский чувствует себя принадлежащей к элите общества, золотой молодёжи, благо обстановка к этому располагает. Правда, всего пару часов назад в подворотне на Загородном проспекте так запросто задавили пару бутылок портвейна даже без стакана, так из горла, и даже без обычной докторской колбасы, нарезанной руками продавщицы в гастрономе, плавленым сырком заели. Хорошо, тепло. Вчера они были подняты ни свет, ни заря, строем дошли до вокзала, ехали на электричке до Питера, с Витебского вокзала опять же строём дошли до пивбара «Висла», что на тогда ещё улице Дзержинского, потом Гороховой. Там заняли исходные позиции в ожидании окончания военного парада и своего выхода на Дворцовую изображать линейных во время демонстрации, между делом обписав все близлежащие подворотни. Замёрзли на смерть, даже форма гвоздь, шинель с бескозыркой, не спасала, шапка была бы совсем кстати. Митька со своим корешем потом, вернувшись в свой родной пригород, отогревался совсем не по интеллигентному и не по элитному: в обычной пельменной, что в парке, ершом, то есть водкой с пивом в одном стакане. Получается, что вчерашнее тоже коктейлем было, своеобразным, конечно, но тем не менее. Пошло хорошо, да догнало быстро. Позже ещё в драку попали. Моряк Митька к народу начал приставать, те долго не думали. Состояние морякам, нагрузившимся выше ватерлинии водкой с пивом, противостоять не позволило. Быстро были положены на грунт, дальше их катали ногами. Ума хватило обоим закрыться: закрыть лицо руками и своими бесками, подтянув локти к груди, к ней же подтянуть колени. Физиономия чистая, зато всё тело синее. Ну, это вчера было. Сегодня совсем другое дело, всё чинно и благородно. Раньше подобные заведения обходили чаще стороной. Время изменилось. Давно уже прошёл без вины виноватый 1-й курс, исполнен приказ о выживании на 2-м. Теперь всё, давно не караси, курс 3-й, а он уже определяет народ никак иначе, как весёлые ребята. Новое качество подчёркнуто и формой. Брюки, взятые на кучу размеров больше, давно перешиты, сидят обязательно на бёдрах, расклешены. Если по паче чаяния их ширина казалась недостаточной после перешивания, то натянутые мокрыми на фанерные торпеды брюки доходили в своей ширине до нужного их обладателю размера. Погоны на плечах форменок с ослепительно белым нейлоновым кантом, галун на курсовке шире, чем обычно, и она уже по своей длине соизмерима с курсовкой пятикурсника. Гюйс с белой подкладкой, выпоротый из белой форменки, застиранный, нежно голубого цвета, а не тёмно-синего как бывает у только что выданного. Ленточки на бескозырке уже не стандартной длины, доходящей всего лишь до лопаток, а склеенные из двух, доходящие чуть ли не до пояса. Шинель обрезана так, что уже вылезла за уставной сорокасантиметровый командирский крест, которым проверялась длина шинели, бляха абсолютно прямая, а не по-армейски овальная. Так что необходимо даже вынуждено соответствовать своему положению, надо и должно веселиться, потом может и не удастся. Тем более, впереди 4-й этап жизни – этап женихов и невест, наконец, 5-й – отцов и детей. Но это на всех не распространялось. Некоторые в состоянии весёлых ребят продолжали жить и дальше вплоть до глубокой старости.

В зале нарисовались две девицы. Они взяли свои коктейли у стойки, встали и начали осматривать зал, пытаясь отыскать свободное место. Мест не было. Митька встал, подошёл к ним и пригласил за свой столик. Отказываться они не стали. Он же где-то раздобыл и приволок и стулья для них. Познакомились. Девчонки из тряпочного, ну, это, института лёгкой промышленности. Одна из девчонок особенно выделялась. Она была достаточно высока, шикарные распущенные по плечам волосы, и всё остальное очень даже симпатичное, как говорится, всё при всём. В общем, красивая. Митька именно её стал обрабатывать. Интеллигентно, на Вы, по другому в таком заведении совсем нельзя. А кому ещё из сидящих за столом этим заняться. Конечно, Митьке, герой, моряк со знаком «За дальний поход» на груди. Митька развернул грудь, правую её половину, на которой висел знак выпятил как-то вперёд. Знак свой так между делом, вроде бы как невзначай пару раз теранул рукавом форменки, придавая ему дополнительный блеск. И после этого Митька первым делом внимание девушки на знак обратил. Объяснил ей, что это такое, то, что не всем его дают, его надо заработать в долгих и далёких морских походах. Народ, сидящий за столом скромно молчал, сказать им нечего, Митьке они совсем не конкуренты.

– Плавает только…, – снисходительно начал Митька поправлять девушку, задавшей ему какой-то вопрос, чуть замявшись, не став уточнять, что же в конечном итоге плавает, – ну, сами понимаете что. А корабли ходят.

Понятное дело, Митьке виднее. Подогретый портвейном и уже вторым по счёту стакан коктейля он, обычно немногословный, впал в полное словесное недержание. В общем, его, как сказали бы классики, несло.

– А знаете, Вы?… – Митька резкими щелчками сбрасывал пепел сигареты в пепельницу, также резко поворачивал голову к сидящим рядом с ним девушкам, спрашивал он у них, и не дожидаясь ответа, что, конечно, она не знает, как-то снисходительно и покровительственно говорил ей о тяжести и суровости жизни моряка, всегда сопряжённой с опасностями, о штормах и тайфунах, кораблекрушениях, при этом периодически поглядывал на свой знак…Вспомнил случай, когда он в жесточайший шторм был смыт за борт, но выжил, то ли три дня, то ли четыре держался на воде, потом всё стихло, его нашли и подняли, а ещё до этого он отбивался от акул, выжил только чудом. В общем, как в известной песне раз пятнадцать он тонул, при этом погибал среди акул, но всё это ему, моряку было не страшно совсем, даже глазом не моргнул. У Митьки горели глаза, он жестикулировал своими руками, и говорил, и говорил…

– А знаете, Вы?… – и нёс дальше об экзотики далёких южных морей и океанов, о чудищах морских, заморской жизни, о пирамидах Египта, храмах Греции. Везде он был и всё он видел.

– А знаете, Вы?… – и дальше словами воинских уставов о полной тягот и лишений морской жизни, которые моряки переносят стойко, о том, что чаще в жизни моряк находит приют в корабельная каюте чем на берегу дома, о том что моряк годами не видит родную землю, в общем, говоря словами известного писателя-мариниста, дом мой – корабль.

Начал Митька приближаться и к главной цели своего красноречия. Начал говорить о том, что как важно, чтобы моряка любили и ждали на берегу, о том, что не каждой девушке под силу вот так долго и верно ждать.

Народ балдел. Врёт же собака, но, тем не менее, скромно молчал.

– Да, да, – говаривали девицы, с любовью и уважением глядя на Митьку, – ах-ах. Надо же, как интересно – качали головой, восторгаясь им.

Митька покорил их. Всё можно брать, обоих сразу, тёплых и расслабленных, конкурентов нет. И вот он уже танцует с самой красивой из них, крепко прижав её к себе, и всё что-то говорит ей и говорит на ухо. Она томно положила ему голову на плечо. И вот она уже у него на коленях, и руки Митькины в очень даже интересных местах… И опять его рассказы о море и жизни моряков.

– А Вы не скажете, где находится Баб-эль-Мандебский пролив? – неожиданно спросила та девица, которая на колени посажена не была. То ли ревность у неё взыграла к собственной же подруге, то ли на самом деле просто проявила интерес. Об-она! Вот она, та самая язвительная торпеда, пущенная острым язычком девицы в Митьку. У него раскрылся рот, отвисла челюсть, он беспомощно захлопал глазами, лицо и уши загорелись жаром и густо покраснели. Его географических познаний не хватило на маневр уклонения. Не знал он, где находится Баб-эль-Мандебский пролив. Торпеда достигла своей цели, влетев в Митьку аккурат ниже его ватерлинии. Пробоина, вода пошла в отсеки, уменьшая запас Митькиных душевных плавучести и остойчивости, приводя последнюю к отрицательному значению с последующим опрокидыванием от мучительного стыда. «Осадка» Митькина начала расти. Он как-то сжался, стал медленно погружаться в свой стул. Появился и крен с дифферентом в придачу. От совсем недавней гордой Митькиной посадки, исключительно прямо и на ровном киле, ничего не осталось. Весь словесный пар его вылетел в один прощальный гудок. Мореман хренов! Надо же так влететь. Не преподают географии в пароходной механической школе, в физико-математическом интернате же география предмет, можно сказать, совсем не основной. Молчание затянулось. Митькины приятели с трудом сдерживали смех, вместе с тем радовались, что вопрос был задан не им, они тоже ничего не знали о том проливе, пузыри бы пустили так же, как и он. Девица, сидящая у него на коленях, как-то отстранилась у него и начала всматриваться в него с каким-то ожиданием. Митька молчал.

– А Саргассово море, Вы не скажете, где находится? – пустила свою вторую язвительную торпеду та же девица, не давая Митьке опомниться.

И тут Митька уклониться не сумел. Второе попадание. Она добила его окончательно. Всё, Митька тонет, позорно спуская флаг. Погибает, и увы, сдаётся. Его челюсть отвисла ещё больше, глаза захлопали ещё быстрее, на них навернулись то ли от обиды, то ли от смущения слёзы, лицо и уши загорелись уже нестерпимым жаром и из красных стали бурыми. Показалось, что знак «За дальний поход» на его груди потускнел, и Митька как-то непроизвольно прикрыл его рукавом форменки. Всё рухнуло в одно мгновение. Девица освободила Митькины колени, села на свой стул. Молча все допили свои коктейли. Девицы собрались уходить. На просьбу проводить той, что совсем недавно сидела на его коленях, Митька ответил гробовым молчанием и сопением. Они ушли, язвительно поблагодарив за приятно проведённое время. Народ за столом безмолствовал.

На следующий день Митька, в тайне от всех, пошёл в читальный зал училищной библиотеки. Взял Большую Советскую энциклопедию, наиболее подробный географический атлас. Нашёл злосчастные пролив и море, прочитал всё, что было о них написано в статьях энциклопедии. Все остальные, при инциденте так же присутствовавшие, то же библиотеку посетили. И тоже тайно. Видит бог, полученную информацию они запомнили на всю свою оставшуюся жизнь. Но ни у Митьки, ни у его приятелей больше о Баб-эль-Мандебском проливе, Саргассовом море никто и никогда не спрашивал.

Выпуск разбросал приятелей по разным флотам. После выпуска Митька Кулаков и ещё один из той компании оказались на Тихоокеанском флоте. Митьку к третьему году службы на кораблях доконала язва желудка, списался он с плавсостава и ушёл командиром роты в одну из гражданских мореходок, потом там же стал преподавателем военно-морского цикла. А приятель его увидел Баб-эль-Мандебский пролив, и ни один раз к тому же. Неоднократно на корабле он проходил его, стоял на якоре у острова Перим, делящего пролив на два прохода. До Саргассова же моря он не дошёл. Другой Митькин приятель попал на Север, тот Саргассово море увидел. Свои знаки «За дальний поход» они, да и многие другие их сокурсники, обрели уже на флоте. Те походы были гораздо длительнее по времени, порой чуть ли не до года, районы плавания гораздо удалённее, чем переход из Севастополя в Кронштадт. Нацепили они те знаки на свои тужурки под училищные поплавки, и носили их с гордостью. Наверное, и до сих пор они висят на старых тужурках, висящих в платяных шкафах рассадниками моли, у моих однокурсников, теперь поголовно отставников. И цена их знаков была выше чем того, Митькиного, уже потому, что ходили они в море не курсантами-практикантами по большому счёту без непосредственных обязанностей по заведованию и корабельному расписанию, что подчёркивалось нулём в их боевых номерах и позволяло спать беспробудно, числи почти пассажирами, а ходили, исполняя обязанности командиров боевых частей, групп, и были они ответственны за десятки людей и механизмы, и каждый час похода требовал от них решения и действий. А это ох как не просто.

Вот и всё. Читать надо больше, чтобы потом, вдруг не погружаться в скорбь, не проливать слёзы, не хлопать глазами, не сидеть с открытым ртом, не мучаться от стыда, а нормально и грамотно исполнить маневр и уклониться от идущей на тебя или в твои ворота, стоящие в кустах винограда, подобной язвительной торпеды.

БАЛЕТОМАН.

У Димы Башарова не с того, не с сего, как-то вдруг, обнаружилась страсть к опере и балету. Раньше никогда этого в нём не наблюдалось. А тут после более чем двухмесячной стажировки на флоте с началом дипломного проектирования, за два месяца до выпуска эта самая страсть проявилась. Страсть патологическая можно сказать, проявляющаяся практически ежедневно, перерывы только на время несения дежурно-вахтенной службы у ротного станка. Обстановка для ежедневного удовлетворения страсти вполне располагала. Если совсем недавно на увольнение строился весь факультет с пятым курсом на правом фланге, да ещё за всякие там нарушения формы одежды пятикурсника позорно выводили из строя. То теперь выход из системы уже свободный, местным и женатым, если жена под боком, добро до утра, не тем и не другим такое не дозволено, но всё равно и таковым зависнуть где-нибудь на ночь непроблематично, только дежурного по роте предупредить надо, чтобы не ждал и не нервничал. Народ по поводу такой Диминой страсти теряется в догадках: откуда что взялось. Надо заметить, что этот вид искусства в курсантских кругах никогда не почитался. Ну что делать, не доросли ещё до высокого искусства. В театр музкомедии, что на Ракова, ещё как-то ходили. Некоторые абонементы приобретали в филармонию, капеллу. Но после одного, от силы двух разового посещения больше туда не ходили. Что там делать. Буфеты никудышные, пива и вина нет. Не понимает народ Диму, потомка тракториста одной из деревень Среднего Поволжья. Попытки приблизиться к высокому и изысканному искусству у народа были на 1-м ещё курсе. Как правило, мало, что из этого получалось. «Ночь над Днепром» Куинджи в Русском музее или там «Даная» Рубенса в Эрмитаже были им понятны. Восторгало искусство художников уже потому, что сами не способны так же положить на холст краски. А вот Пикассо и иже с ним, всякие абстракционисты в том же Эрмитаже, нет. Казалось, дай мне кисть в руки, краски, и я сам наляпаю на куске холста какой-нибудь абстрактный хаос. Тот же чёрный квадрат Малевича в одно мгновение изображу даже без помощи линейки или рейсшины, транспортира, треугольника и разных там других чертёжных инструментов. Чего, чего, а уж чертить в училище научили, все пять лет без передыха за кульманом. А тут даже не по себе становилось, когда толпящиеся около их картин люди вздыхали, томно наклоняя голову и глядя на картину с разных ракурсов, -ах-ах-ах, -ох-ох-ох! Да, они что-то видят тебе неведомое, улавливают смысл, а ты нет. Ну что, значит с головой у тебя не всё в порядке, не понять тебе всего этого. Вот и с оперой, и балетом к нему в придачу, примерно тоже самое. А, может быть, решил Дима напоследок, перед выпуском и распределением в какую-нибудь флотскую дыру, приблизиться как-то к прекрасному, высокому. Тогда понятно это. Потом после выпуска он окажется на Тихоокеанском флоте, в Советской гавани, будет командиром моторной группы на старушке-лодке 13-го проекта, которая к тому же ещё будет старше его по возрасту лет на несколько. Но ничего лодка ещё будет ходить в автономки, доберётся даже до Южно-Китайского моря. В Совгавани театра оперы и балета точно не было. Справедливости ради надо сказать, что театр всё-таки там был, но драматический, флотский театр. Правда удивительно было, почему единственный флотский театр располагался не в главной базе – Владивостоке, а именно в Совгавани. Ну со временем будет понятно и это. Оклад то в Совгавани полуторный.

– Дима, ты куда? – задают ему вопросы сразу за КПП, – пойдём пиво что ли попьём.

– Нет, ребята, я в Малый оперный, там сегодня «Лебединое озеро» дают, – отмахивался от соблазнительных предложений Дима, ранее никогда от подобных предложений не отказывавшийся, и устремлялся на местный железнодорожный вокзал на электричку до Питера.

Есть такой театр на Литейном. Малый театр оперы и балета. В общем, любопытство, а может быть и зависть от появившейся тяги в человеке к высокому, народ замучили. Обратили внимание на одну тонкость: из театра Дима возвращался, как правило, далеко за полночь на последней электричке из Питера, при этом основательно кренился и рыскал по курсу, или же утром, но тогда уже припухший и с метровым перегарным выхлопом из своего газохода. Здоровья в нём было на семерых. Портвейна, не смотря на вроде бы ещё неокрепший организм, мог выпить немереное количество. Сказывалось детство, проводимое летом на каникулах в битвах за урожай на тракторах и комбайнах среди людей стойких и закалённых.

Некоторые решили тоже, как и Дима, в последние месяцы пребывания в Питере приобщиться к высокому искусству, научиться оценивать и восторгаться разными там па, фуэте, тенорами, сопрано колотурными и обычными. А то придёшь на флот серым, как штаны пожарника в области искусства, вроде как и не совсем удобно будет. Один из Диминых приятелей напросился в театр вместе с ним. Поехали. На вопрос по приобретению билетов Дима ответил коротко, что не надо их брать так пройдём. На вопрос, а что дают в театре, так же коротко – тебе не всё ли равно, раз увязался, балет сегодня. Прошли так. Через служебный ход. Оказывается, вахта Диму знает, принимает за своего. Попытки приятеля сразу же проверить театральный буфет, Дима пресёк сразу, сказав, что ещё не время. Так что по сухому пришлось фланировать в фойе среди прочей публики. Слышались разговоры о каких-то артистах, премьерах, всякие восторги по поводу кем-то взятой высокой ноте и всяком другом совсем непонятном. Прозвучали звонки, приглашающие публику в зал. Знающий здесь всё Дима в зал совсем не торопился. Вот и третий звонок.

– Дима, пошли, где там наши места. – нетерпеливо дёрнул его за рукав напросившийся в театр приятель.

– А мы туда не пойдём, – просто ответил Дима, – Мы теперь с тобой пойдём в буфет.

В буфете публики уже не наблюдалось. За стойкой стояла довольно-таки крупная по габаритам девица, от которой веяло какой-то перезрелостью.

– Наталья, привет, – бодро помахал ей рукой Дима, подойдя, чмокнул её в щёчку, – знакомься, мой приятель…

Наталья, чуть смущённая от поцелуя в присутствии незнакомого ей человека жеманно протянула руку. Дима занял место за столом, знаком показал приятелю, что пора и ему присесть.

– Дима, что вы будете? – спросила из-за стойки буфетчица Наталья.

– Наташа, что ты спрашиваешь, как всегда, – бросил ей в ответ Дима.

Через пару минут стол был накрыт. Стояло марочное вино, пиво, бутерброды. «Балет начался». И продолжался он до антракта. В антракте Дима с приятелем опять фланировали в фойе, уже подмоченные. После третьего звонка второй акт балета для них продолжился в том же буфете. Жаль, балет был всего двухактным.

После окончания спектакля Дима с буфетчицей Натальей поехал к ней домой, явно отрабатывать бесплатное прикосновение к высокому искусству. Его приятель, значительно повысивший свой культурный уровень, так близко прикоснувшийся к высокому искусству, на последней электричке покинул Питер. Кренясь и рыская по курсу, добрался он до стен своей системы. На вопросы приятелей о впечатлениях о балете ответить толком не смог, только мычал, окал, беспрестанно икал, наконец, поднял большой палец вверх и пробормотал что-то наподобие – во-о-о. После чего бездыханным, не раздеваясь, рухнул в свою койку. Дима появился утром, привычно уже для всех припухший, с перегарным факелом. До обеда спал в дипломантской на стульях. После обеда что-то считал по диплому, ширкая логарифмической линейкой, пытался за кульманом что-то чертить. А вечером Дима Башаров снова поехал в Малый театр оперы и балета, кажется, там давали оперу.

ЗА КОМПАНИЮ.

В заголовке точно ошибки нет. На флоте есть кампания и компания. Вещи, надо заметить совершенно разные. Первая – это и этап войны на суше и на море, обусловленный календарными сроками и сезонным периодом года, это и период плавания кораблей флота в мирное время, правда, это понятие уже как-то отжило, но сохранилось в том виде, что современный корабль может быть в кампании и вне её. В кампании – значит, корабль исправен, способен выйти и выполнять задачи в море, отработал задачу по своему приготовлению к бою и походу. На стеньге у него и днём, и ночью, в море и на якоре, у стенки, в любую погоду весело полощется, спускаемый только по приказу командующего флотом, когда корабль «убит» и не на что не способен, длинный узкий красный флаг, именуемый вымпелом. Он денег стоит. Поэтому его ещё на флоте зовут длинным рублём. Из расчёта 30-ти % от оклада матроса с его табачными копейками, в описываемые времена, как раз получается рубль морского денежного довольствия. Кампанией на флоте можно обозвать и работу какого-то агрегата или механизма в течении какого-то времени. Ну, того же ядерного реактора, к примеру, его работу до выгрузки активной зоны. Компания же – это предприятие или их объединения, наконец, просто группа людей, проводящих вместе время. Вот о ней и речь пойдёт. За кампанию в былые времена даже награждали, вот 20 кампаний, при другом раскладе и 18, и 8, будь добр, получи на грудь 4-й степени орден, при чём совсем не слабый, Георгий целый. Да и сейчас за «кампанию» можно схлопотать и орден, и медаль За компанию же, чаще была кара чем награда. Потому как за компанию – это значит заодно, за кампанию же так толковать невозможно. За компанию, говорят и жид удавился, что тут говорить о всех прочих, в крови это у нашего народа. В компании, как и на холяву, и уксус не только приятен, но и сладок. Видит бог, все войны за компанию выиграны. Вот встаёт народ в атаку, вокруг пули свистят, снаряды и мины рвутся, страшно. А вот встаёт в соседнем окопе орёл какой-нибудь, тут же мысль – а я что, хуже что ли, – ну и вперёд, а там победа.

Мой училищный приятель, совсем не хулиган и не разгильдяй, пожизненно страдал за компанию. Похоже, всегда считал, что он не хуже других. Вот идёт он со своим корешком в родную систему. Умно идут, часа так за два до окончания увольнения, чтобы не нарваться на неприятности, исходящие от начальства, потому как портвейна поднабрались по самую завязку. Сконцентрировавшись, что бы по курсу не рыскать, свой крен и дифферент не демонстрировать, благополучно преодолели калитку КПП. Одного из них на горшок потянуло жидкий балласт продуть, так как он с курса сошёл и отвлёкся на несколько минут. Другой тем временем вышел уже во двор училища. Тот, с продутым балластом, значительно облегчившись, можно сказать всплывшим уже в позиционное положение, ту же дверь открыл, да прикрыл сразу. Там за дверью, на улице корешок его стоит перед замом начальника факультета по учёбе, капитаном 1 ранга. Всё ясно, залетел, взят на лету или на взлёте. Последствия будут страшными. И вот тут то кульминация, потому как все мы за компанию горой стоим! Видел же, всё предельно понял, давай малым ходом, вдоль стеночки двигай по коридорам до своей роты. Нет, ну что вы? Кореша взяли, а его нет. Нет, так не пойдёт, надо с этим разобраться. И он решительно открыл дверь, отпустил её, не придерживая, как будто желал, чтобы она обязательно хлопнула настолько громко, чтобы начальник сразу же обратил внимание на него, и двинулся к заму начфака. Ну и разобрался, получив тот же месяц без берега от командира роты, что и корешок его. За компанию.

Через некоторое время он в числе других оказался на практике в Таллинне. Практика не корабельная, заводская на местном СРЗ. Народ живёт во флотском экипаже, контроля по сути ни какого, увольнение хоть каждый день. Невиданной доселе экзотики вдыхают. Эстония это же совсем как заграница. Попивают глинтвейн в баре не далеко от Толстой Маргариты. Кайфа не понимают, долго ждут, когда глинтвейн остынет и можно будет проглотить его залпом, а ускоряя процесс даже дуют на него как на горячий чай. Знаменитый ликёр «Ванна Таллинн» попробовали. Вкуса по началу не оценили, потому, как пили его чуть ли не полными кружками и если не залпом, то в два глотка точно. Пивные автоматы в забегаловке, что недалеко от железнодорожного вокзала, впервые увидели. Конечно, попробовали. Ощутили и некоторую неприветливость со стороны местного коренного населения. Наладить связи с местными, коренными так сказать, девицами не получилось. Чурались они нашего брата почему-то, зато с некоренными контакт был налажен полный. Деньги, как всегда быстро кончились, так что пришлось перейти на напитки попроще. Практика подходила к своему концу, компания, в которую входил и мой приятель, решила устроить отвальную. На оставшиеся деньги купили портвейна, плавленый сырок на закуску и отправились в знаменитый парк Кадриорг. Посидели, попили, поговорили. Да и наладились на танцы в другом парке. Пустые бутылки не выбросили, а аккуратно уложили в портфель, чтобы утром сдать и побаловаться пивком.

На танцах оторвались по полной программе. Но вот по их завершению один из их компании не понравился начальнику патруля. При выяснении, понятное дело, он уловил соответствующие ароматы, оценил посадку, прямой она не была, крен и дифферент в наличии. Всё, уже патрульные вяжут орёлика. Его вяжут, а моего приятеля нет. Всё слепилось уже, что тут прыгать, попал в дерьмо, так что тут чирикать. Стоишь в отдалении, в темноте, кусты рядом, так и стой себе, не дёргаясь. Мой приятель решил всё по-другому, вернее, как всегда: так дело не пойдёт, надо разобраться, а может быть подумал о том, что это он опять из компании вылетел, и двинулся к начальнику патруля. Понятное дело, был взят тоже, загружен в кузов 66-го ГАЗа вместе с портфелем, набитым пустыми бутылками. Ночь оба провели на голых нарах в одиночных камерах Таллиннской комендатуры. При приёме их в опись сдаваемого барахла: документов, ремня, шнурков, – были вписаны и пустые бутылки из портфеля, их количество и ёмкость. Утром, когда пришёл забирать их старший практики, старый и больной капитан 1 ранга, в числе прочего по описи ему вернули и пустые бутылки. Стыдно было страшно, за бутылки особенно. По возвращению с практики от суток ареста и отсидки на губе у Лёлика, спасло только то, что старший практики, возможно опасаясь каких-то неприятностей, которые будут у него за то, что не обеспечил нормальной дисциплины в вверенной ему команде, историю эту выносить не стал. Сидеть на гауптвахте пришлось бы точно. Но командира роты всё же в это дело посвятил, месяц без берега нарисовался тут же. Компания увидела «свет», вышла то есть за стены системы когда не только поменяли верх с белого на чёрный, но и форму гвоздь ввели, то есть через пару месяцев.

Весной опять компания образовалась. Глухой ночью возвращались в систему через парк. До того опять посидели, кушая всё тот же портвейн. Тут на пути мотоцикл с коляской. Жёлтый такой. Милицейский, в общем. Корешок моего приятеля, заявил, что он устал, ему тяжело идти. Оседлал мотоцикл, взялся за руль, крутит им, при этом ещё испускает звуки типа «фр-р-р-р-р», в общем, едет. Так что приятель мой? Вместо того, чтобы этого идиота с мотоцикла стащить и доволочь до училища, запрыгнул на заднее сидение и тоже «фр-р-р-р-р». Ехали, пока хозяева не подошли. Повезло. Милиционеры не злобливыми оказались. Посмеялись от души, довезли до выхода из парка. Могло всё получится совсем по другому, сдали бы в комендатуру и все дела.

На стажировке пятого курса, в Североморске опять компания, опять за компанию. В тамошнем доме офицеров нарисовались. По наглому завалились в кафе и шампанского там напузырились, наложив его на принятый до этого ром «Гавана клуб» под треску горячего копчения и маринованные огурцы. Одного из компании патруль взял. Приятеля же моего опять же нет. Ну что опять дело сделано, что тут из штанов выпрыгивать. Нет, обиделся на начальника патруля, кореша взяли, а его опять не берут. Попёрся в комендатуру сам. Пришёл, добился аудиенции у дежурного помощника коменданта. Долго уговаривал его отпустить кореша, в противном случае, взять и его. Тот от предложения отказывался, в конце концов, просто выгнал его чуть ли не пинками. Ушёл обиженный, не получилось на сей раз за компанию выступить. Ну что ж, бывают срывы.

А потом, на флоте, уже при офицерских погонах влезал он в дела разные за компанию регулярно. Но один раз не повезло. Аккурат после парада по случаю дня Военно-морского флота загнали их корабли в чужую базу. С друзьями, обретёнными на флоте, собрались оторваться в городе. Так приятель мой тоже добро на сход у помощника выклянчил, благо командира не было. Да вот командир дивизиона прямо с катера, идущего в город, снял. И что в итоге? Друзья после бурно проведённого вечера в ресторане попали в крупную драку, потом в милицию, затем и в комендатуру, где и провели ночь на нарах. И вот трагедия у него, что он туда не попал, что морда у него цела, на нарах не полежал. Даже обиделся на комдива за то, что он ему сход зарубил.

Что делать такие мы, совсем не хуже того жида, что за компанию может запросто и удавиться.

ГЕРОЙ.

Москва. Ленинградский вокзал. Если войти в него через центральный вход со стороны площади трёх вокзалов, и пройти вестибюль, то попадаешь в зал, где находятся билетные кассы. Слева по пути движения, крайней кассой была касса воинская. Для военнослужащих рядового и сержантского состава. Это было местом встреч возвращавшихся из отпусков курсантов питерских военных учебных заведений, которым приходилось добираться до Питера через Москву. Ну вот как-то летом в районе тех касс встретилось человек шесть курсантов одного из военно-морских училищ. Почти все из одного класса, все из одной роты. В общем, свои. Радостные объятия, обмен впечатлениями.

Народу не мерено. Очередь огромна. К тому же еле движется. Это была первая половина 70-х годов, когда ещё не существовало автоматизированной системы продажи билетов. Всё делалось вручную, места запрашивались по телефону у соответствующего диспетчера. Жара неимоверная. Народ обливается потом. Курсантам, одетым в форму, тяжко. Тяжёлые, чёрные суконные брюки, тёмно-синие суконки. Армейским ещё тяжелее: зелёные тужурки, такого же цвета рубашки, да ещё галстуками удавлены. Одетым в гражданку легче, но не намного. Были бы закомпостированы билеты, так можно было бы и послоняться по Москве до вечера. А тут стоять приходится. Что делать? Народ смотрит на Володю Рогова. Самого опытного, самого старшего. Вова, не поступив в училище после школы, перед своим вторым заходом успел на флоте послужить. Полгода в Пинске в учебном отряде, полгода на корабле химиком. На флоте даже до старшего матроса успел дослужиться. Правда, потом, уже в училище, с него эту заслуженную лыку сняли за прегрешения разные.

– Вова, может придумаешь что-нибудь? Стоять тут надоело, – обратился народ к Володе.

Они знали. Вова может всё. Невысокий, крепко сбитый, с светлыми волосами, бурно курчавившимися по всей голове, с огромными, на поллица, бездонными глазами чистейшей синевы, он никогда не прибегал к каким-либо ухищрениям. Был прост и незатейлив, а потому был любим и почитаем людьми его окружающими. Он просто подходил и просил разрешения. Народ, посмотрев на него, тут же утопал в синеве его глаз и никак не мог ему в чём-либо отказать. Вовины приятели этим пользовался во всю. Вова билеты в кино добывал без очереди, прорывался в пивной или какой-нибудь другой бар, брал такси, проходил в баню. И всегда ни один. За собой тащил всю наличествующую на этот момент команду.

– Ладно, попробую закомпостировать. Давайте билеты свои, – задумчиво проговорил Вова, – только, наверное, ругаться будут. Так что на всякий случай вы свалите отсюда, ждите меня на улице.

Народ отдал Вове билеты свои и, исполняя его команду, покинул зал. Один из них остался для поддержки. Он, как и Вова, в гражданском, чтобы больно уж не светиться.

Вова начал прорываться ближе к кассовому окну, повсеместно принося свои извинения и говоря, что ему нужно только спросить. И вот он уже у кассы. Вова дождался, когда занимавший кассовую амбразуру солдатик стал забирать оформленный билет, негромко спросил у очередного сержанта: «Извините, товарищи, Герои Советского Союза есть?» Сержант, а вместе с ним и очередь, до которой донеслись эти слова, молчали.

– Тогда разрешите, – сказал Вова сержанту и очереди и просунул голову в окошко билетной кассы, и уже кассиру, протягивая билеты – пожалуйста, закомпостируйте на любой вечерний. И общие сойдут.

Никто не сделал Вове замечаний. Все понимающе молчали. Имеет право. Минут через пять кассирша оформила билеты. Вова отошёл от кассы с билетами в руках.

– А, Вы, Герой Советского Союза, – робко спросил один из солдат, стоящих в очереди.

Володя немного отошёл в сторону, повернулся к спрашивавшему, просто и честно ответил: « Да нет, я просто спросил», – развернулся и быстрым шагом удалился из зала. Угрожающее и возмущённое – у-у-уу, – Вова уже не слышал.

Время до поезда народ провёл в Сокольниках, в парке, благо совсем недалеко. Не Герой Советского Союза Володя Рогов стал героем дня. Правда, потом он больше таким образом не представлялся. Опасался, некоторые могут это и не понять.

ПОРТФЕЛЬ

Никелированную калитку КПП училища часиков так в восемнадцать преодолевал курсант 3 курса Четверяков с портфелем в руках. Делал это он это бодро, деловито, решительно. Решительность его была подчёркнута сдвинутой на самые брови бескозыркой. Как положено, сунул в нос мичману, дежурному по КПП, свой увольнительный билет с собственной лысой физиономией. Так бывает в жизни, когда при входе в собственный дом необходимо кому-то предъявлять документ, удостоверяющий твою прописку и право на проживание. Пройдя калитку, он направился к двери, открывающей путь в училищные коридоры и внутреннюю территорию. В дверях чуть ли не лоб в лоб курсант столкнулся со старшим помощником дежурного по училищу, капитаном 2 ранга Селивановым, преподавателем кафедры морской пехоты, маленьким, быстрым, с ещё более быстрой речью, в которой совсем нет места знакам препинания, решительным, наконец, известным матерщинником и неиссякаемым источником флотского фольклора и юмора. Он неизменно провожал курсантов в увольнение резкой фразой – водку не жрать, вина не пить, пиво не нюхать. Именно от него будущие офицеры флота узнали о толщине своего в чужих руках, о потребительских качествах собственной жены в чужом тёмном сарае, о прелестях проживания в чужой каюте, да многое чего ещё и другого. И за эту неординарность этот капитан 2 ранга, в отличие от некоторых других училищных офицеров, был в курсантской среде уважаем и почитаем.

– Так, стоять, орёлик, – как всегда веселым возгласом капитан 2 ранга остановил курсанта.

Надо заметить, что до того как стать преподавателем, он достаточно длительное время командовал курсантской ротой, а потому чувствовал курсантов на интуитивном уровне, знал насквозь все их запретные с точки зрения уставов потребности и ухищрения в их достижении. Появлялся всегда в ненужное совсем для курсантов время и место. Провести его хоть как-то было абсолютно невозможно, во всяком случае, так казалось. Одно слово был он зубром в деле воспитания и обучения курсантов – будущих офицеров Флота.

– Тащ капитан 2 ранга, курсант Четверяков из отпуска прибыл, за время отпуска замечаний не имел, – лихо подняв руку к несуществующему козырьку бескозырки, браво отрапортовал курсант.

Курсант Четверяков, надо заметить то же был по большому счёту личностью незаурядной. Последней выходкой его был небольшой фурор в Дзержинке, где он был взят на танцах в совсем непотребном виде. Проник он туда очень даже запросто: поменялся бескозыркой с кем-то из местных, превратившись в курсанта-дзержинца, ну и был пропущен дежурной службой как свой. После разбирательств и выяснения личности, определения его как курсанта совсем другой системы, Четверяков был препровождён в рубку дежурного по училищу. Оставшись без внимания, устав от ожидания, когда прибудут за ним из комендатуры, заберут его и отвезут на Садовую, он взял микрофон громкоговорящей системы и начал передавать привет подводникам Дзержинки от подводников его родного другого училища и от него, Четверякова, лично. Передача поклонов коллегам-дзержинцам была оценена семью сутками ареста. Сидеть пришлось в Питере, на Садовой, а не на своей родной гауптвахте, что на Огородной в Пушкине, где он был давно известен. Буквально вчера вот освободился, не отсидев до окончания срока двух суток. На гауптвахте по случаю очередной годовщины Великой Октябрьской революции была амнистия. Вот именно из-за таких раздолбаев как Четверяков, так за семнадцать с лишним лет и не появилось на ленточках бескозырок курсантов его родной системы славное имя вождя мирового пролетариата, которое носило училище. И правильно. А то как же, большая лужа, к примеру, а в ней плавающее тело в бескозырке со славным именем на ленточке. Разные там Фрунзе, Дзержинские, Кировы, Поповы, Нахимовы, Макаровы, Комсомолы плавать могут свободно в любой луже, а вот этот нет. Так и носили они старые ленточки свои без имени.

– Без замечаниев, Четверяков, говоришь, – улыбаясь, начал задавать вопросы старпом дежурного по училищу, – а что так рано?

– Да, товарищ капитан 2 ранга, что там болтаться без денег, да и холодновато уже, – улыбаясь, бодро отвечал курсант, – вон лучше на танцы в клуб пойду.

– Танцы это хорошо. Товарищ курсант, а что у тебя в портфеле, родной ты мой? – с ехидной улыбкой, нак-лонив голову, произнёс Селиванов, – А? Ну-ка, ну-ка.

– Тащ капитан 2 ранга! Да что там может быть, – так же, расплываясь в улыбке, бодро ответствовал курсант Четверяков, демонстрируя свою готовность открыть портфель и предъявить его содержимое, – всё как положено: портвейн, батон, колбаса, «Беломор».

Селиванов буквально на секунду опешил от ответа курсанта, но тут же, как человек, обладающий недюжинной мерой чувства юмора, громко захохотал.

– Ну ты, орёл! Вот пошутил, так пошутил, – одобрительно похлопывая курсанта по плечу одной рукой, другой вытирая выступившие слёзы, и всё ещё давясь смехом, сказал старпом дежурного по училищу весёлому курсанту, – ну давай, иди. Ну орёл, ну рассмешил.

Четверяков тут же исполнил приказание капитана 2 ранга и направился в свою роту, бодро помахивая своим портфелем. В дверях своего корпуса столкнулся он опять с дежурной службой, теперь уже в лице дежурного по факультету. Дежурный всего на всего каплей, адъюнкт одной из ведущих факультетских кафедр, совсем недавно появившейся с флота. Ему даже честь не отдавали. И как тут отдавать, когда на всё училище таких каплеев если с десяток наберётся, то хорошо, сплошь и рядом одни капитаны 2-х да 1-х рангов. К тому же каплей тот, будущий учёный, интеллигентен до безобразия, с теми же курсантами исключительно на вы, в голове одна наука, как будто совсем не с флота в училище пришёл, в общем, совсем не похож на нынешнего старпома дежурного по училищу. Дежурный по факультету курсанта Четверякова тормознул, спрашивать у него о содержимом портфеля не стал, а просто угрюмо и интеллигентно заставил его открыть и посмотрел на всё в нём находящееся. В портфеле было пять бутылок 13-го портвейна в таре по 0,7 литра, батон, граммов триста докторской колбасы, аккуратно порезанной руками продавщицы гастронома, и три пачки «Беломора». Не врал Четверяков старшему помощнику дежурного по училищу. Вот ведь как бывает, говоришь чистую правду, а тебе ещё и не верят.

Курсант Четверяков за содержимое портфеля получил своё по полной программе. Свои сутки ареста отсидел он сполна, даже больше, так как капитан Логинов Лёлик, директор, так сказать, местной гауптвахты, добавил к основному сроку ещё суток так несколько. Вышел он на волю за пару недель до очередной амнистии по случаю дня Конституции. Капитан 2 ранга Селиванов ещё долго переживал от того, что его, старого зубра, провели вот так просто и незатейливо. И с тех пор проверял курсантские портфели регулярно, ни кого не пропускал. Но былой нюх был уже окончательно и безвозвратно утрачен, удача отвернулась. Не попадалось недозволенного в портфелях. Курсант Четверяков до выпуска не дожил, не довелось ему на флоте ещё покуролесить. Устали от него, и он был отчислен в конце концов. Публично перед строем под барабанную дробь спороли курсантские погоны, вытащили с бескозырки училищную ленточку. И уже с погонами СФ, ленточкой Северного флота отправили в экипаж на Красную горку, а оттуда, как только собралась команда подобных ему, отправили уже на Север.

СИСТЕМА

В училище экзаменационная сессия. Время ответственное. От результатов сдачи экзаменов в прямой зависимости благополучие каждого. Ведь после сессии отпуск. А полученные на каком-нибудь экзамене два шара тут же дают высокое учёное звание академика. Радостного в этом совсем ничего нет. Звание предполагает оставаться в стенах училища, как говорится в академии, когда народ уже вовсю без обычных забот отрывается в отпуске, и зубрить заваленный предмет, готовясь к его пересдаче. Так что в период сессии ставки на кону очень высокие. И потому так расхоже в курсантской среде золотое правило: на хрен нам высокий балл, лишь бы отпуск не пропал. Да, кроме учебной академии в те времена существовала ещё академия политическая. Суть та же, сидение, но уже за прегрешения дисциплинарного характера. Она опасна, может быть бессрочной, так как полностью зависит от воли начальника.

Надо готовиться к экзаменам. Надо! Но как тут усидеть в душном классе и заставить себя долбить предмет, когда за окном солнце в полный рост светит, да и жара неимоверная. Народ, одуревший и отяжелевший от жары, раздет, до почти нулевой формы, остаётся сбросить только набедренные повязки в виде тёмно-синих флотских трусов. Не спасает. Капли пота падают на страницы конспектов и учебников. В общем, энтальпия с энтропией, графики процессов с паром в разных там координатах, длиннющие математические выкладки формул и уравнений, разные там числа Фурье, Фруда, Рейнольдса, Нуссельта в голове укладываться совсем не хотят. И на хрена всё это надо. Вон иногда заглядывающие в систему бывшие выпускники, хлебнувшие уже флотского лиха, говорят, что на флоте следует забыть всё то, чему учили, а интеграл нужен только в качестве шаблона для изготовления из проволоки крючка для прочистки забитой фановой системы. Так то оно так, а экзамен сдавать всё-таки надо. Особенно тяжко Мише Звереву, можно сказать штатному академику. Он, будущий кочегарный начальник, как и его будущие подчинённые, в основном пришедшие на флот из горных, степных и пустынных кишлаков и аулов Средней Азии, отличался крайней простотой и наивностью, можно сказать, патологической способностью не поддаваться обучению. Один бог уж ведает, как он оказался на престижном в те времена факультете и носил белую робу, ту престижность подчеркивающую. Да и другим не в жилу этот экзамен. Первым не выдержал старшина класса. Он был из тех, кто до училища уже успел вкусить флотской службы в кочегарке одного из эсминцев, а потому был не очень то способным к учёбе, и только его должность не позволяла преподавателям ставить ему неприличные оценки. Если почти нуль, тогда извольте 4, если что-то пролепетал, то пожалте 5. Старшина поднял над головой стопку конспектов и учебников и с грохотом бросил их на стол: «Всё, хорош! Мужики давайте что-то думать». Народ всё понял сходу, поднял головы, отодвинул от себя подальше лежащие на столах учебники и конспекты. Всё, пошла в ход курсантская фантазия и предприимчивость. И вместо того чтобы зубрить экзаменационные вопросы, народ дружно предался изысканиям способов проскочить экзамен, не напрягая свои мозги.

Самое простое дело шпоры написать. Если всё писать самому, то вспотеешь. Лучше распределить между народом и сделать их, шпоры, общим достоянием. Кому-то и повезёт, но и велика вероятность, что кто-нибудь нарвётся на недремлющее око преподавателя, тогда скандала не избежать, и два шара гарантированы со всеми вытекающими из этого академическими последствиями. Были и другие предложения. К примеру, налить в графин вместо воды коньяк или его же, но в бутылки вместо лимонада. Преподаватели попьют его, приведут себя в состояние алкогольной эйфории, подобреют, глядишь, проскочат и шпоры, пожалеют и валить не будут. Опасно, могут и неправильно понять. Некоторые предложили совсем уж кардинальный способ: насыпать в воду слабительного, – ну чтобы под преподавателями расстроить их «стулья», и чтобы больше внимания уделяли унитазу в гальюне, чем непосредственно самому экзамену. Тоже опасно, всё будет понято в одночасье, и тогда все будут растерзаны и растоптаны. Можно процесс «радиофицировать»: по щелям паркета пропустить провода, под столами, за которыми народ готовится к ответу, поставить металлическую блямбу контакта, такой же контакт на подошве ботинка, по телу провода к наушнику, который запрятать под браслет или ремешок часов, а можно и под манжет форменки, но обязательно левой руки, потому как правой надо писать, за дверями класса совсем не мощный усилитель и микрофон. И все дела. Сел на место, замкнул цепь, процесс пошёл: по микрофону из-за дверей зачитывают содержание вопроса, экзаменуемый в раздумье чешет свою репу, приложив к уху замаскированный микрофон, услышанное кладёт на бумагу. Грамотно, но времени на это уже нет. Вот построить такую бы систему, чтобы каждый отвечал на свой билет. Вот это было бы здорово. Пустить первую партию смертников, а потом выкрасть со стола билет. У заходящего билет за пазухой. Берёт он любой билет, а преподавателю громогласно объявляет номер билета пришхеренного под форменкой. При подготовке взятый билет незаметно передаётся дежурному, тот выносит его за двери. Очередной готовится отвечать именно по этому билету. Опять опасно, вдруг накроют. Да и времени очередному на подготовку маловато получается. Самое оптимальное и безопасное это знание расположения билетов на столе или пометить их как-то…

В общем, накануне экзамена вечером классные медвежатники воровским образом взяли кафедру, вскрыли сейф, заготовленных отмычек не понадобилось, подошёл один из собранных со всей округи ключей. В сейфе нашли вожделенный конверт с билетами. Порядка не было, билеты по номерам лежали в пачке в разнобой. Переписали содержание вопросов. Крапить билеты не стали, разумно рассудив, что преподаватель игрок старый и опытный, шулерский крап сможет элементарно заметить. А вот порядок их расположения в конверте аккуратно переписали. Определились с очерёдностью сдачи экзамена. На первый заход назначили без жребия отличников своих, которым было всё равно какой билет тащить, так как по любому они могли что-то говорить. Вызвались и добровольцы из числа нервных и нетерпеливых, не способных к долгому ожиданию своей судьбы. Остальные между собой кинули, как обычно, на морского, распределяя очерёдность. Мише Звереву, к его глубочайшему огорчению, выпало идти первым после добровольцев. Он любил ходить на экзамены последним. Это давало возможность при печальном исходе без посторонних глаз пасть перед преподавателем на колени и вымолить спасительный трояк. Каждый выбрал себе билет. Ночь прошла за зазубриванием своих вопросов. Миша Зверев тоже зубрил. Свой билет он учил как стихотворение, даже поймал себя на мысли, что не бубнит монотонно, а читает с выражением, при этом даже жестикулирует как настоящий мастер художественного слова.

Момент истины настал. Утром все уже в классе. В ближайшем умывальнике стол, дублёр экзаменационного стола, с пачкой листов бумаги, на которые нанесены номера билетов, дублёрами билетов. Вот все построены в классе. Появился преподаватель со своим ассистентом. Старшина доложил ему о готовности к сдаче экзамена. Преподаватель достал из портфеля конверт, из него извлёк колоду билетов. Народ напрягся в ожидании его дальнейших действий. Преподаватель, к великой радости стоящих в строю курсантов, тасовать их не стал, а взял и просто по порядку разложил в два ряда на столе. Оставалось только надеяться, что он не перетасовал эту колоду ещё у себя на кафедре. Назначенные, из числа народа с наиболее развитой зрительной памятью, внимательно следили за манипуляцией рук преподавателя и фиксировали порядок положения билетов на столе. Преподаватель дал команду первым брать билеты. Взяли, как было условлено, крайние в рядах билеты, озвучили их номера. Публику преподаватель попросил удалиться. За дверями класса назначенные, опять же из самых наблюдательных, разложили на столе свой дубликат билетов в порядке, котором раскладывал преподаватель. Изъяли крайние. Всё совпало. Значит, не мешал преподаватель билетов. Всё по плану, система налажена. Все довольны. Средний балл по сдаче экзаменов обещал быть небывало высоким. Старшина класса уже удовлетворённо потирал руки. Тут же начали практические тренировки по изъятию своих билетов со стола. Первые вышедшие из класса были довольны результатами, сплошные пятёрки и четвёрки. Вопросы отлетали от зубов, если преподаватель не принимал вправо или влево, задавая уточняющие и дополнительные вопросы. По мере взятия билетов в классе на дублирующем столе те же билеты изымались. Перед заходом каждый проходил ещё и контрольную тренировку. Дошла очередь и Миши Зверева. Зашёл в класс, доложил о своём прибытии для сдачи экзамена. Преподаватель предложил взять билет. Миша приступил к операции изъятия своего билета. Он склонился над столом, выставил указательный палец и начал им отсчитывать с края, бормочя себе под нос: «Раз, два, три, …» Волновался Миша. От волнения сбивался со счёта.

– Раз, два, три, …, фу ты сбился, – всё не мог он добраться до своего билета.

И так раз пять. Не мог всё Миша добраться до своего билета. Терпению преподавателя приходил конец.

– Зверев, давайте быстрее, – торопил он Мишу.

– Сейчас, сейчас, – отвечал Миша, не поднимая головы и продолжая свой счёт, – раз, два, три, …, фу ты опять сбился.

– Зверев, какой билет тебе нужен, – зарычал потерявший терпение преподаватель.

Миша поднял голову, посмотрел на него и машинально выпалил: «Семнадцатый», – тут же опустил голову и снова начал свой очередной счёт, – раз, два, три, …

Преподаватель подошёл к столу и начал беспорядочно переворачивать билеты в поисках необходимого Мише Звереву 17-го. Прежний порядок расположения билетов был окончательно нарушен. Нашёл. Всучил его Мише: «Вот он, держите и идите готовьтесь». С таким трудом налаженная система безнадёжно рухнула. Народ потускнел, помрачнел, вспотел и побледнел.

Миша свой заученный в муках билет с трудом ответил. Так что свои очередные три балла получил. Оставшийся без своих билетов, надеявшийся на халяву народ бессильно плавал по билетам, вымучивая свои три балла. Некоторым не повезло. Они обрели соответствующее учёное звание академика на период отпуска. Мишу Зверева хотели бить, потом раздумали. Не со зла же он, просто он такой вот. Ну а в будущем на сдачу экзаменов вплоть до самого окончания училища Мишу во избежание недоразумений запускали исключительно последним корпусом.

Н А Ч А Л О.

Последний день июня 1978 года. Ближний пригород Питера. Производство в офицеры в одном из военно-морских училищ. Плац в окружении лип и аккуратно подстриженного кустарника между стволами. Трибуна с навешенным на неё из красного кумача транспарантом. На нём надпись – счастливого плавания. Солнце светит в полный рост. Под звуки оркестра строем на плац выходят выпускные роты. И не только здесь происходило это. То же в остальных четырёх питерских училищах: во Фрунзе и Дзержинке, в Ленкоме и Попова. Ещё в Калининграде, в Баку, в двух училищах Севастополя, в Голландии и Нахимова. А во Владивостоке в Макарова всё уже произошло и лейтенанты, произведённые в офицеры флота, уже в ресторанах города во всю обмывают свои звёзды. Роты заняли свои места на плацу. Стоят в ожидании начала действа по производству в офицеры. Идёт гул переговаривающихся между собой, шутки, смех.

Несколько дней назад им были вручены дипломы, все уже дипломированные специалисты, инженеры разных мастей и специализаций. Свидетельством тому на груди курсантов выданные вместе с дипломами ромбики, если удобно поплавки, знаки об окончании училища на груди. Вернее не те знаки, а другие. Выданные общесоюзного образца. А тут белые, академические так сказать, ещё шесть лет назад выдаваемые выпускникам флотских училищ официально. Сделаны они руками умельцев в подпольных Питерских цехах. Флот есть флот, его служители считают, что они должны отличаться от других военных хотя бы в этом. На знаках герб, под знаком стальная нашлёпка с выгравированным на нём наименованием училища. Уже флотские инженеры, но ещё не офицеры флота. Все одеты в обычную матросскую форму. Такие же тяжёлые суконные брюки с лацбантом, то есть клапаном вместо вульгарной ширинки, суконные тёмно-синие форменки, на юге форменки белые, хромовые ботинки. Отличия от матросских форменок только в том, что на их плечах погончики обрамлены белым кантом и с золотистыми якорями, вместо обычных чёрных матросских с буквами аббревиатуры флота, на предплечье левого рукава золотистая шитая звёздочка и пять уголков курсовки из галуна, от локтя и чуть ли не до плеча, вместо красного круга корабельного штата, на головах фуражки вместо бескозырок. И ещё белые перчатки, и белые поясные ремни с матросской же бляхой. Форма, ставшая им привычной за пять лет, для некоторых, успевших хлебнуть срочной матросской службы и обучения в «Питонии», Нахимовском училище, и больше, давно уже не стесняла: и ботинки давно не жмут, тяжесть брюк и форменок не ощущается, их сукно давно не трёт и не раздражает кожу, тот же лацбант (клапан) на брюках давно привычен и совсем не кажется неудобным, управляются им давно без каких-либо затруднений при исполнении простых человеческих потребностей, и постоянно покрытая голова фуражкой, даже в жаркое время, неудобств не приносила. Все в сущности одинаковы в этот момент, различия только в погонах. Одни совершенно чистые, отличающие их обладателей от всех остальных по училищным понятиям абсолютной «чистотой их совести». «Запачканные» погоны различаются количеством и шириной лычек, широких – их расположением, вдоль или поперёк. Но точно одно: сегодня уже все равны между собой, когда ещё вчера одни из них были какими-то начальниками, другие подчинёнными. Сегодня утром некоторых забывших, что наступило полное равенство, решивших вдруг проявить начальствующий раж, покрикивавших и чего-то требовавших, открытым семафором просто послали далеко. На лицах выпускников радостные улыбки, сопряжённые с некоторым нетерпением ожидания своего превращения из гадких утят, нет не правильно, уже селезней, в абсолютно белых, нет, не везде, если только в жарких Баку и Севастополе, белых наполовину, белый верх – чёрный низ, это ещё где-то, здесь же точно по назначенной на сегодняшний день форме три, в чёрных, лебедей. Ещё не выбита полностью из их душ большинства романтика дальних морских странствий. Нет ещё и полного понимания расхожего курсантского четверостишия. Оно звучало примерно так: кто видел в море корабли, а не на конфетных фантиках, кого … ли, как нас …ли, тому не до романтики. Небольшая часть поняла это сразу, как только надела на себя матросскую робу и тяжёлые рабочие ботинки, гады, их остриженные наголо головы покрыли бескозырки без ленточек, или почти сразу, если ещё не на первой крейсерской практике, то на последующих корабельных. Поняла, что может быть совсем другая жизнь. И только бог один знает, они умнее или просто слабее. Были и другие, которым другая жизнь не нужна была, но начальники решили, что они этой жизни не нужны. И тех, и других в строю нет. Они ушли гораздо раньше, поменяв на бескозырке ленточку с наименованием училища на обычную, флотскую, и перешив погоны, на которых вместо якоря были буквы, обозначающие тот или иной флот. Для питерских училищ было строго: Северный флот. Одних отчислили за череду дисциплинарных залётов, связанных с чрезмерным потреблением алкогольных ядов, самовольные отлучки, драки, нежелание подчиняться, а может быть и неспособность к подчинению, неразборчивость в половых связях, а вернее за не использование при этом средств индивидуальной защиты, приводящих к венерическим заболеваниям, неожиданность перспективы отцовства и нежелание таковым становится, патологическую неуспеваемость, неспособность хоть как-то вникнуть в даваемые предметы. Другие решение уйти приняли сами, поняв, что предстоящая жизнь не для них. Зачем молодому, здоровому парню запирать себя в маленькой каюте на железной коробке в глухих приморских дырах, где нет мест развлечений и удовольствий, продолжать жизнь по разрешению начальников, с их добра, как говорится на флоте, даже на встречу с собственной женой, когда можно жить иначе, быть свободным в своих решениях и поступках. Парадокс того времени: не желавших быть отчисленными отчисляли, желавших же этого держали до последней возможности. Желавшие поменять свою жизнь сначала честно писали соответствующие рапорта. Уйти просто так, если за душой нет грехов, было сложно. Тогда для прекращения уговоров не спешить с решением, ускорения процесса отчисления творились всякого рода хулиганские выходки: публичное пьянство, самовольные отлучки, если одного раза было мало, то это повторялось, писались рапорта о разрешении поступить в духовную семинарию и тому подобное, всё в прямой зависимости от развитости фантазии. Были и такие, которые ушли буквально недавно, имея уже написанный ими диплом, который оставалось только защитить, готовую, сшитую именно для них офицерскую форму, лежащую теперь не востребованной на вещевом складе. После всего этого ритуальная военно-морская «казнь» при скоплении народа, построенного в ротные коробки, на плацу: команда – курсант такой-то выйти из строя, чтение приказа об отчислении, спарывание под барабанную дробь курсантских погон, замена ленточки на бескозырке, команда – уже матрос такой-то в экипаж шагом марш, и последний парад под ту же барабанную дробь перед строем всего училища. Некоторые воспринимали это безразлично, некоторые с радостью, некоторым это было не в жилу, так как произошедшее шло в разрез с их желанием. Закон один для всех. Вместо мицы с крабом беска с капустой, и дорога на флот, дослуживать в матросской шкуре, когда за плечами уже срок службы, превышающей срок трёхлетней, срочной порой почти на два года.

И ни кому тогда было не ведомо ещё, что не всем им, ушедшим, повезёт в жизни, не у всех сложится жизнь вне флота и без него так, как они бы сами того хотели и представляли. Некоторых смог бы удержать флот, его суровые рамки, без него же они опустятся до паёл и ниже, ниже это уже на самое дно жизни. Некоторые из тех, которые могли бы быть сегодня в строю, но были отчислены не по своей воле, ещё вернутся, восстановятся, или уже вернулись, восстановились, стоят в других строях здесь же на плацу. Волею судьбы сегодня не их день. Они всё-таки придут на флот, но уже позже на год. И такой один точно есть на этом плацу. На флоте он не будет хуже других.

У стоящих в строю ещё нет осознания того, что это день начала новой и, в основном для большинства, долгой жизни. Необычной, совсем нелёгкой, порой каторжной и мучительной. Сегодня, вот совсем скоро, через минуты произойдёт не только обретение профессии, а обретении образа жизни. Служба на флоте это даже не работа, это образ жизни, это сама жизнь. И никто не знает, что их ждёт впереди. Все одинаковы и равны, но всё-таки различия ещё есть. Они не только в количестве лык на погонах и их ширине, но ещё в цвете полученных несколькими днями раньше дипломов. Но, не взирая на цвет дипломов, синий он или красный, и курсантские погоны, блестящие лыками и абсолютно чистые, одним предстоит взлёт, другим падение, падение сразу, постепенное и плавное, и после головокружительного взлёта тоже. Одни упадут не очень низко, сумеют встать и распрямиться, другие нет, сломаются и останутся там, на низу, другие улетят на уровень ниже нижнего и уже никогда оттуда не выберутся, одним радость и удовлетворение, другим одно разочарование. Красный диплом давал только преимущество в выборе флота и близость к начальству тоже, синий же сопряжённый с удалённостью от начальников получал в основном то, что оставалось. Остатки не всегда были сладкими. Они ещё не знают и не понимают, что флот совсем не интересует цвет диплома и былая карьера. Главное чтобы обладатель диплома делал дело. В итоге, распоследний троечник и порядочный раздолбай, на которого не только начальники, а ещё и свои же однокурсники посматривали порой свысока, а иногда и с некоторым презрением, но, несколько перефразируя слова известного флотского писателя, «начисто лишённый изнеженности и впечатлительности, крепкий троечник, только что из училища и сразу же сдавший на самостоятельное управление, которого не жрал с хвоста комплекс не полноценности, с избытком награждённый решительностью, влюблённый в железо и море», сможет сделать на флоте головокружительную карьеру, вплоть до обретения на погоны адмиральских звёзд, на которую окажется не способным иной отличник. И это произойдёт не по причине наличия мохнатой руки на флоте и около него, а исключительно по причине того, что человек должным образом делает дело и исправно правит службу. И ещё, обладатели синих дипломов всегда готовы к тому, что они постоянно в чём-то виноваты, готовы переносить всякие лишения типа сроков без берега, им не свойственны капризы, совсем не уместные на флоте, . И может быть это оттого, что синий цвет диплома схож с цветом морской воды, что лишний раз подтверждает старую флотскую истину, что лучше иметь красную морду и синий диплом, чем наоборот. Не исключено, и то, что вот такой обладатель синего диплома окажется без всякой там спонсорской помощи в академии, к примеру, раньше чем обладатель красного, обойдя на вступительных экзаменах опять же обладателя красного диплома. И некоторые порядочные раздолбаи по училищным меркам, беспрестанно пререкающиеся с начальниками, залетающими по всяким разным случаям, в карточках взысканий и поощрений которых штук так с десяток, а то и с несколько десятков неснятых взысканий и ни одной благодарности, окажутся вдруг для службы на действующем флоте вполне пригодными и полезными, в отличии от исключительно дисциплинированных, беспрекословно подчинявшихся и никогда не залетавших. Увы, голая флотская статистика достаточно часто всё это просто подтверждает. Знаю точно, в этот день стоял в строю на набережной Невы один из производящихся в офицеры, отчисленный в прошлом году буквально за месяц до выпуска. Сочли его не достойным для службы на флоте. Год он искупал грехи свои, отца и деда перед тогдашним Главкомом на Севере в Видяево, восстановился, вот защитил диплом и ждёт своего производства. Службу он закончит капитаном 1 ранга, начальником оперативного отдела одной из военно-морских баз, пройдёт по сути все флотские ступени от корабельного минёра до командира корабля, пройдёт кучу боевых служб, будет командиром дивизиона и начальником штаба бригады. Флот потерял бы только, если бы вдруг он восстановлен не был. Точно один из стоящих в строю на этом плацу даже не обладатель красного диплома, берите выше, обладатель золотой медали, бессменный старшина, член партии чуть ли не с 1-го курса, по заслугам распределившийся в Кронштадт, но там флоте окажется не понятым и уже лейтенантом покинет флот. При чём без скандалов и криков, как это почти всегда бывало. Его отпустят сразу, и, может быть, при этом начальники ещё и вздохнули облегчённо, считая, что избавились от бесполезного балласта. В будущей жизни он сменит кучу профессий, даже ещё порулит и большим прачечным комбинатом в одном большом приморском городе. В строю соседней роты другой, обладатель уже красного диплома, не медалист, не дотянул, но опять же старшина, старшина класса и член партии. На флоте он, до того по большому счёту чуравшийся алкоголя, вдруг к нему пристрастится. От чего неведомо. Может быть оттого, что его флот как-то не захотел принимать, дело и служба у него не пошли. А может быть от того, что ощутил свободу, самостоятельность, наконец, свою взрослость, да увлёкся в этом. Всё у него пошло наперекосяк, в итоге ни должностей высоких, ни званий. Увольнение. И бездарная гибель в одном из Питерских пригородов. Был забит ногами. Возможно к этому он со своим пристрастием пришёл сам. Справедливости ради надо сказать, что бывало, когда успешность в училище продолжалась и на флоте. Для этого было необходимо не так уж много. Просто надо было занимать своё место в строю и не выпрыгивать вперёд, подчёркивая свою исключительность. И училищное раздолбайство у некоторых на флоте не прекращалось, а развивалось, «совершенствовалось» и «оттачивалось» дальше. Оно могло в какой-то мере прощаться, если человек делал дело. Если же дела не было, то тут тебе и суд чести, и прочие военные кары, наконец, увольнение в запас по самой хреновской статье.

Зазвучавшие трубы, считай фанфары, прекращают шевеление и разговоры. Курсанты подтягиваются, расправляют плечи, начинают выравниваться.

– Училище! – после некоторой паузы, – Равняйсь! Смирно!!!

Заместитель начальника училища в последний раз становит, равняет, заставляет замереть в положении смирно выпускные роты.

– Равнение направо!

Под звуки встречного марша начинается встреча адмирала, начальника училища.

– Товарищ адмирал! Ленинградское Высшее Военно-морское инженерное училище имени Ленина по случаю производства курсантов выпуска 1978 года в офицеры флота построено…

Адмирал в сопровождении своего заместителя обходит строй, здоровается. Почти тысяча училищных глоток желают своему адмиралу здравия. И снова «Смирно». Поплыло по плацу, затрепыхалось на слабом ветру алое полотнище училищного знамени с маленьким военно-морским флагом посередине, с цифрой 2 перед наименованием училища.

На трибуне адмиралы, старшие офицеры. Перед строем курсантов выпускных рот уже стоят столы, с разложенными на них офицерскими погонами и кортиками. Зачитывается приказ Министра Обороны о производстве более чем двухсот курсантов в офицеры флота. Общие фразы, наконец, последняя из общих: закончившим…, присвоить воинское звание лейтенант – а потом каждого индивидуально, по фамильно, подчёркнута не суть цвета диплома и прочих заслуг, по алфавиту. И вот названные выходят из строя, представляются уже офицерами ещё в курсантских погонах: «Лейтенант … представляюсь по случаю производства меня в офицеры», – получают из рук того или иного начальника новенькие золотые лейтенантские погоны и главный флотский атрибут, кортик с клинком из златоустовского булата. Первые по алфавиту опережают остальных. Они уже офицеры, остальные ещё нет. Но вот проходит минута, другая и они тоже уже офицеры флота. Всё, состоялось. Погоны с двумя маленькими звёздочками при одном просвете ещё не плечах, но уже в руках. Украдкой рассматривают врученные погоны и кортики. Может быть, кто-то из них через пару десятков лет, вручит те же самые лейтенантские погоны своим сыновьям в наследство. Знаю точно у одного из них так и будет: старший сын получит через более чем четверть века в дополнение к своим из полученных в это день погон правого плеча, младший – через тридцать с лишним левого. На обоих будет надпись – наследнику в наследство. Кортики. Опять же их рассматривают, не обнажая полностью клинки. Они ещё не знают, что в жизни не так уж и часто придётся его носить. Так, иногда на торжественных подъёмах флага, построениях, которые не так уж часты. Годами они будут валяться в каютных рундуках, сейфах, среди стопки белья в платяных шкафах без дела, если конечно ретивый начальник не заставит с ним нести вахту и дежурство. И в последний раз кортик, перекрёщённый с ножнами, прикрепят друзья к крышке гроба. Они ещё не знают, что сталь клинка хрупка. И если кортик метать в дверь, то запросто можно его сломать. Кортиком нельзя ничего порезать, а вот вскрывать консервные банки очень даже удобно. Они ещё не знают, что клинок имеет свойство ржаветь, если не смазать его тонким слоем масла, что защёлка слаба и кортик запросто вылетает из ножен, что стоит он всего тридцать рублей, можно купить, если потеряешь или украдут, но уже по цене кратной десяти, то есть за триста рублей. Они ещё не знают, что наступят времена, когда этот кортик можно будет и свободно продать за зелёные вражеские рубли. У коллег с иностранных флотов, если их можно так назвать, наши кортики очень даже популярны, что найдутся и те, которые сочтут, что в наступивших временах понятие чести, совести совсем не к чему, всё это порождение бывшего режима, и продадут их. Многого они ещё не знают. Но узнают и поймут. И вот уже последний курсант произведён в офицеры. Под звуки оркестра, строем, покидают плац новоиспечённые офицеры флота, кортики и погоны ещё несут в руках. В кубриках, наконец, произойдёт долгожданное превращение. И оно происходит…

Сброшена привычная одежда. Вместо тельняшек цивильные белые майки. Некоторые ну никак не могут смириться с превращением, не могут расстаться с морской душой. На них остаются тельняшки. Новые, сшитые индивидуально на каждого, а не просто выданные со склада, как в прочем и всё остальное, включая шинели и кители, чёрные парадные тужурки с золотыми погонами, двумя длинными золотыми нашивками плавсостава из узкого и несколько пошире галуна. Белые рубашки, в основном неуставные. Ещё в чести непочтение устава. Неуставные же чёрные шёлковые галстуки, завязывающиеся широким узлом. Брюки, специально шитые на заказ, конечно, расклешённые по тогдашней моде. Неуставные туфли вместо выданных ботинок, у некоторых лакированные. Золотые парадные пояса с кортиками. Недоумение оттого, что почему-то заставили их располагать пояса между вторым и третьим снизу рядам пуговиц на тужурке, когда между первым и вторым рядом удобнее и смотрится эстетичнее. Фуражки те же, с теми же легкомысленными курсантскими грибами. Они ещё не знают, что с возрастом стремление как-то уйти от уставных требований в ношении формы у большинства исчезнет. Единицы же сохранят это до седых волос. Один из переодевающихся, знаю точно, будет подобный гриб носить вплоть до увольнения в запас. А в запас он уйдёт в звании капитана 1 ранга с должности по сути 3-го механического лица в иерархии одного из флотов. Белые перчатки. Всё красиво, все красивы, чёрт возьми. Но они ещё не знают, что парадная тужурка может служить вечно и будет всегда как новой, если не суждено будет на флоте располнеть, не сгорит она при пожаре, не облить её маслом или соляром. И это только потому, что не придётся одевать её часто, от силы два-три раза в год, а то и ни разу. А выданные белые брюки и тужурки некоторым так и не придётся когда-нибудь на флоте одеть вообще. Не приемлема эта форма для Севера западного и восточного. Более привычен в холодное время будет китель с жёстким стоячим воротом, и жёсткость его будет совсем не заметной, и оттого, что привыкнешь к нему, и оттого, что он станет просто несколько мягче. Вместо шинели чаще будет носиться канадка или даже обычная телогрейка, в тёплое время куртка на голое тело или на тельняшку, или на футболку. Не знают они, что их модные широкие штаны сущее наказание, обыкновенный пылесборник. В «деревнях», в которых им придётся жить, нет асфальта, а слой пыли на дорогах во все пять пальцев, и бороться с пыльными пятнами, севшими на масло и топливо, упавших на брюки раньше пыли, бесполезно, тут же после чистки или стирки они проявятся вновь. Многим больше не придётся одевать в жизни белых перчаток. Чаще на руках будут рабочие перчатки, а иногда и обычные рукавицы, именуемые на флоте верхонками. И вообще вся эта сегодняшняя позолота слетит, восторг улетучится в один момент, как только их ноги ступят на палубу кораблей. На груди знаки об окончании училища, переместившиеся с уже сброшенных форменок на парадные тужурки. Орденов и медалей ещё нет. Они появятся со временем. Ордена совсем не у многих, медали боевого достоинства тоже. Некоторые к тем к орденам и медалям будут представлены за большие и малые боевые дела и заслуги. Но где-то наверху сочтут некоторых к награждению не достойными, и те ордена и медали не всегда будут находить своих героев. Медали юбилейные и «песочные», за выслугу лет то есть, появятся у всех. Первая, если не случится особых заслуг перед Родиной, появится уже через пять лет. И название у неё есть, песочная, за 10 лет безупречной службы. Только у некоторых на груди в дополнение к поплавкам знаки «За дальний поход», их из общей массы не так уж и много. Знаки на груди тех, кому повезло в период практики такой поход совершить или тех, кто до училищной скамьи успел постоять на палубах кораблей и познать, что такое боевая служба на флоте. Опять же со временем они появятся у многих, уже на флоте. И цена этих знаков будет выше тех, что на груди их однокурсников, уже потому, что будут ходить они в море не курсантами-практикантами по большому счёту без непосредственных обязанностей по заведованию и корабельному расписанию, что подчёркивалось нулём в их боевых номерах и позволяло спать беспробудно, числи почти пассажирами, а ходить, исполняя обязанности командиров боевых частей, групп, и были они ответственны за десятки людей и механизмы, и каждый час тех походов будет требовать от них постоянного напряжения, решений и действий. Их походы, автономки будут гораздо длительнее по времени, порой чуть ли не до года, районы плавания гораздо удалённее, чем положим, переход из Севастополя в Кронштадт. Одни не будут вылезать по сути из Средиземного моря, другие из районов Атлантики и Индийского океана, третьим предстоит регулярно торчать у Гавайских островов к примеру, четвёртые обойдут весь мир, увидят все океаны, все материки, включая Антарктиду, но никогда и нигде у них не будет заходов. У каждого будет своя дорога в море.

Под звуки маршей на плац выходят совершенно преобразившиеся роты. Блеск золота погон, нашивок, парадных поясов кортиков, шнуров на фуражках. На плечах настоящие погоны, вместо тех, на которых после получения известия о том, что Министр обороны уже в офицеры их произвёл и только настоящее производство состоится через несколько дней, обычной шариковой ручкой был начертан один просвет и нарисованы две маленькие звёздочки. Восторженные крики присутствующих на торжестве, аплодисменты. Радостные улыбки на лицах идущих в строю лейтенантов, совсем «по взрослому» придерживающих левой рукой, облачённой в перчатку самый настоящий кортик, атрибут флотского офицера. Всё, превращение состоялось, абсолютное и полное. Организованные стада, хотите стаи, потому как все строго в колоннах по шесть с выдерживаемым равнением, полноценных чёрных, где-то на юге белых лебедей. Все другие, на себя вчерашних вроде бы и не похожие. Офицеры флота, японский бог. Им кажется всё просто. Некоторым же изрядно пожившим и много повидавшим, это превращение будет оценено более чем высоко. Одному новоиспечённому лейтенанту флота, затерявшемуся где-то на шкентеле одной из рот, его 86-летний дед, родившийся ещё при предпоследнем императоре, прошедший фронты 1-й мировой войны, крестьянин, так и не научившийся читать и писать, скажет при виде своего внука в блеске и золоте флотского мундира: «Епона мать, я даже и думать не мог, что мой внук станет благородием». Вот высочайшая степень оценки происходящего. И благородие, и переход в дворянство, да ещё какое, не только в личное, но и в потомственное. И это важно, так как подавляющая масса стоящих в строю совсем не голубых по рождению кровей. Их социальный статус совсем не просматривался в социальном составе кадетов, юнкеров, наконец гардемаринов прошлого. Стоят в строю, красавцы, все как на подбор. А ещё буквально вчера это была орава, по большому счёту, пацанов, хотя у некоторых уже были и дети, задорно пускавшими в пропеллерное вращение своими задницами печати от секретных чемоданов на длинных шнурках, привязанных к шлевкам штанов робы, при этом исполняя и увеличение оборотов от минимально устойчивых до полных, и реверсируя направление вращения ступнёй ноги или тем же задом. Было такое у них развлечение. Они ещё не знают, да и не задумываются, что большинство из них в душе теми же пацанами и останутся. Нет, на службе они будут серьёзны и сосредоточены, появится у них и начальствующая спесь с надувание щёк и подобное тому. Но вот оторвавшись от дел служебных, встречаясь со своим старыми друзьями, они тут же будут превращаться в тех же бесшабашных в своём веселье и кураже пацанов. Помнится, как одному убелённому сединой капитану 1 ранга, отрывающемуся на встречу с друзьями, его жена бросила в спину сакраментальную фразу: «Когда повзрослеешь, пацан пятидесятилетний!» Может быть эта вечная молодость от того, что они общаются в основном с людьми своего круга, что они зажатые рамками службы, растрачивая свой ум, энергию, силы исключительно на службу они, постоянно несут груз ответственности за кого-то и что-то, вплоть до увольнения своего в запас, так не увидят и не поймут обычной жизни, а потому и сохранят в себе нерастраченную молодость.

Стоит в строю новая, только что произведённая в офицеры флотская смена. Перед ними трибуна, со стоящими на ней адмиралами и офицерами, рядом, по обе стороны от трибуны, приглашённые на праздник родители, друзья, жёны, дети, невесты, просто знакомые. Начинается митинг с речами и напутствиями. Стоящие в строю лейтенанты периодически подёргивают шеями, не привыкли они ещё к жёстким воротникам рубашек и галстучным удавкам. Ничего привыкнут, после неоднократной стирки воротники рубашек утратят свою былую жёсткость. Офицеры. Офицеры флота. Настоящие. Так они думают о себе. Они ещё не знают, что здесь, сегодня они офицеры. После отпусков, через месяц-полтора уже на флотах, на кораблях, их поправят, поставят на место, объяснят и с ходу их начнут обижать тем, что они, лейтенанты, ещё совсем не офицеры, и даже не люди совсем. И надо будет ещё доказывать состоятельность в деле, в общении. Выстоят в этом, быстрее освоятся хваткие, решительные, настойчивые, порой наглые, авантюрные, злые. Тяжелее будет мягким, нерешительным, вежливым, добрым. Они поймут в полной мере, что скрывается за расхожим флотским выражением, что на флоте лучше иметь «твёрдый шанкр», чем мягкий характер. Офицерами, но ещё не полноценными людьми, они станут только с обретением только звёзд старших лейтенантов, офицерами же и людьми, с обретением звания капитан – лейтенант, настоящего флотского звания. Так что ещё ни один раз они услышат обидное о том, что офицеры и лейтенанты приглашаются в кают – компанию. Зачем это уже не важно.

Все одинаковы абсолютно, все в равном положении. Сегодня. Сегодня только старт, начало новой долгой жизни. И та жизнь разнесёт их по разным уровням и положениям. Уже через два года между ними обозначатся различия в количестве звёзд на погонах, позже и по должностям, занимаемым на флоте. Военная служба, увы, это предусматривает. Так что суждено одним так и остаться «благородием», другим же стать «благородием высоким», третьим, и их будет немного, стать «превосходительством», «высокопревосходитель-ством» станут только единицы. Но всё-таки будут.

И здесь опять уместно упоминание «твёрдого шанкра». Им предстоит ещё узнать и понять, что воспитывались они, будущие морские офицеры, в большей степени под влиянием английских морских традиций, у них негласно вырабатывались джентльменские качества. А в тех качествах имеют место быть причисляемые к хорошему тону недостаток настойчивости, твёрдости и добродушная уступчивость. Поэтом на флоте более чем достаточно блестящих во многих отношениях офицеров, но мало поистине хороших организаторов, руководителей, наконец, настоящих, боевых командиров. И некоторые станут блестящими офицерами, совсем немногие настоящими, боевыми командирами. Но пока никто ещё не знает свою судьбу.

Стоят в строю будущие вечные лейтенанты, старшие, капитаны всяких разных рангов, адмиралы разного достоинства. Всё это они узнают гораздо позже, в будущем. Из будущего: точно не здесь, на плацу совсем другой системы, стоит будущий Главком. Сегодня он полный адмирал, начальник главного штаба ВМФ, до того командующий флотом. В более близком будущем один, из стоящих в строю здесь, как-то схватится с ним, и оттаскают они друг друга на хренах, они тогда будут ещё только капитанами 3 ранга. На этом плацу, вон там на правом фланге общего строя, в строю роты 1-го факультета училища, один будущий адмирал стоит точно. И будущие капитаны 1 ранга тоже, их будет не так уж много. Зато капитанов 2 и 3 ранга, похоже, большинство. Так вот уж устроен флот и служба на нём. Они ещё не допонимают в полной мере того, что воинское звание должно соответствовать должности. А должности может и не быть. Они ещё не знают, что не все обретут следующую звезду на погон. Будут и рекордсмены, которые в лейтенантах будут ходить лет так по семь-восемь. Будут и те, кто уже лейтенантами уйдут сами, не выдержав нравов и устоев новой для них жизни. Уйти будет сложно, флоту нужны любые кадры, в том числе ему и ненужные совсем. Сначала куча рапортов на увольнение в запас. Но стену бумагой пробить трудно, если невозможно вообще. Тогда в ход пойдёт беспробудное или пробудное временами пьянство, загулы на берегу, но, как правило, не более 72 часов, чтобы не загреметь под статью воинских преступлений, посылы начальников далеко на и глубоко в, антисоветские разговоры и анекдоты, да много ещё чего другого. Других же вопреки их желаниям выбросят за ненадобностью. Но таких будет очень мало. Флоту нужны всякие кадры, тупые, ленивые, совсем никчемные в том числе, без них никуда. Некоторые получат очередное звание, но потом эту звезду снимут за разные прегрешения: личные – пьянство и разврат, служебные – раздолбайство, аварии. Некоторые выправятся и позже займут высокие должности на флоте. В полной мере все поймут и расхожий анекдот о том, что капитан 3 ранга это ещё совсем не старший офицер. Вот капитан 2 ранга да, настоящий старший офицер. А всё потому, что звёзды с погон могут и слететь запросто. У одного из стоящих в строю, вон там в первой шеренге, примерно так и сложится: в преддверии дня флота, когда его годки будут получать звёзды первого именно военно-морского звания, таковым является звание капитана – лейтенанта, он, старший лейтенант, станет снова лейтенантом, как это было аж пять лет назад. Окажется, что можно быть разжалованным и командиром корабля. За потерю хода в штормовом море, к примеру, можно из старшего лейтенанта превратиться опять в лейтенанта. При этом остаться на командирском мостике, продолжая командовать совсем не простым кораблём, в составе экипажа которого почти 180 человек, и старшими по званию всеми корабельными офицерами без исключения практически, если не считать корабельного комсомольца, секретаря комсомольской организации, только что выпустившегося из училища. Другой командир корабля попал под Главкомовский каток. Поставили его корабль в дежурство по ПВО, а на борту зенитно-ракетный комплекс неисправен. Все об этом знают. Всем командир об этом докладывал. А тут раз главкомовские опричники нарисовались, раскопали, ущучили, порядок навели. Командира разжаловать. Он готовился дубы на козырёк цеплять, представление было подписано, отправлено, возможно, уже и в Москве оно возвращения Главкома дожидалось. А тут раз и во второй раз старшим лейтенантом оказался. Разжалование совсем не означал конца карьеры, те оба стали капитанами 1 ранга, один был комбригом, последней должностью другого была должность главного противолодочника одного из флотов. Всё на флоте не предсказуемо. Можно сохранить звёзды, но быть снятым с должности. Так что можно сегодня быть командиром корабля, командиром боевой части, а завтра в одночасье стать старпомом, командиром группы, быть усланным куда-нибудь в тьму-таракань. Порой за совсем несерьёзные проступки свои и подчинённых. Всё зависит от настроения высшего начальника, его реакция на увиденное или произошедшее всегда не предсказуема. Захочет он, помилует, нет, покарает. И снятие это тоже не конец. Упорные, настырные, после всего этого, снова становятся на ноги. Они ещё узнают всё это и поймут. Да, а нацепить на козырёк фуражки и дубы старшего офицера, не всем суждено будет. Одних выбросят или уйдут они сами ещё до срока выслуги этих самых дубов, другие так и не смогут обрести соответствующей должности. дадут их и опять же выбросят с флота. Да, они ещё узнают, что выслуженные по сроку, вроде бы уже положенные звёзды на флоте даются нелегко. На положено на флоте ещё много чего наложено. Задерживают звёзды на месяцы, на годы. Можно старшим лейтенантом занимать майорскую должность, а промежуточное капитанское звание, давным-давно выслуженное, могут держать годами. Можно получить от Верховного Совета, положим, орден или медаль, совсем не песочную или юбилейную, а боевую, как лучшему из лучших, отличившемуся в боевой обстановке, а выслуженные давно звёзды от сидящего гораздо ниже Командующего флотом получить лет только через несколько. Причиной тому может быть и прихоть начальника, и шалопайство собственное и подчинённых, заваленные стрельбы, сотворённые аварии, неисправная материальная часть. А могут и просто так, вот не хотят давать и не дают. В море идти, боевую службу править в далёком океане, с одной службы на другую идти, всегда пожалуйста, доверие безграничное, уверенность полная, что на корабле всё сделает, что там за кордоном Родину не продаст. И всё крутится и вертится у человека в заведовании. А звезду не дают. А некоторые получат свои звёзды до срока их выслуги. И здесь будут шутки, когда человека представляют к досрочному присвоению звания, а в итоге он его получает гораздо позже, если оно бы, звание, присваивалось обычным порядком. Одни выскочат вперёд в продвижении по службе. Будут отдельные «отличники», которые уже старшими лейтенантами займут должности капитанов 2 ранга. Другие же отстанут и, не назначаемые на более высокие должности, будут одни и те же звёзды носить долго и нудно. Но ничего к увольнению в запас в основном выровняются в званиях и должностях. Уйдут же в запас все опять станут равными, с одним для всех равным званием пенсионера. Всё познается со временем. Если бы знали и понимали всё это, то, наверное, лица их были бы более серьёзны и напряжены.

Стоят в строю и люди, уже осознавшие и понявшие, что это начало. Их пока немного. Они поняли, что флот, корабли не для них, и им уже совсем не до романтики, плюнули они на неё, на земле то стоять надёжнее и сподручнее. И уходили подальше от флота, готовые всунуть ноги в сапоги и облачиться в армейское галифе, на космодромы, ракетные полигоны, в бескрайние степи и глухие леса. На их счастье предложения такие были. И совсем скоро они сбросят эту флотскую красоту. Со временем они привыкнут и к армейским сапогам, и будут они для них также комфортны, как и ботинки. Другая часть уже на флоте, на кораблях, то же быстро поймёт, что и как, где и почём, осознает, что можно жить иначе, не корабельной, беспросветной жизнью, а спокойной и размеренной, с нормированным рабочим днём, железными выходными и даже отгулами за проведённое на дежурстве время. При этом ещё как-то вознестись над людьми и решать их судьбы. И через год-два эта часть уйдёт в особые отделы, в политработники, правдами и неправдами спишется с плавсостава и займёт должности на берегу при всяких мастерских, в учебных отрядах, гражданских мореходках. Другая же часть, большая или нет ещё не ведомо, будет тянуть лямку корабельной службы достаточно долго, и только подпираемые выслуженными сроками очередных званий, сойдут с кораблей и займут должности в штабах, отделах, во флотских управлениях, но до конца будут на флоте, до конца рядом с кораблями, если на удалении, то совсем близком, точно будут озадачены опять теми же кораблями. Некоторые переведутся в большие и малые города. Опять же будут работать на флот в военных представительствах, строя для него корабли, выпуская оружие, вооружение, механизмы. Другие станут преподавателями и займутся тем, что будут готовить флоту новые кадры, будут пытаться как-то двигать флотскую науку. И будут и единицы «отличников», которые всю свою более чем 20-ти летнюю службу проведут на одной всего подводной лодке и всего две записи у них будет в разделе изменений служебного положения в удостоверении личности. На ту лодку он придёт командиром моторной группы, молодым, сильным и ловким, с копной роскошных волос, полным ртом здоровых зубов, полным честолюбивых планов, а уйдёт в запас командиром боевой части, уже полысевшим, поседевшим, совсем не проворным как прежде, сгорбленным от нажитого радикулита, ничего не видящим без очков и без всяких планов на будущее. Будут и такие, у которых к увольнению в запас по возрасту, в 45 лет положим, выслуги лет на флоте у них окажется лет так на пять-шесть больше, чем они прожили. На них бушлат флотский, оказывается, сострочили ещё задолго до их проектирования, не говоря уж о времени, когда соответствующие родительские органы сосредотачивались на зачатие.

Напутствия адмиралов и старых офицеров с трибуны семи футов под килем, пожелания удачи, счастливого и безаварийного плавания лейтенанты пропускают мимо своих ушей. Не знают они ещё ничего толком и не понимают. Не находят те напутствия и пожелания в их душах, в их головах благодарного отклика. А говорящие это с трибуны люди знают и понимают о чём они говорят. Они прошли и видели многое. Многое страшное и трагичное. Они уже теряли своих боевых друзей и товарищей, видели гибель кораблей. И вот в своих пожеланиях, своим опытом они стремятся хоть как-то оградить молодых лейтенантов от страшного. А их не слышат. Ой зря, ой как зря… Они ещё не понимают, что удача может демонстрировать свои самые срамные места и тогда недостающие футы под килем рушат корабли, плавания не всегда счастливыми бывают, иногда они тяжелые и морально, и физически, иногда просто трагические. Они ещё видели пожара на корабле, не осознали, что это страшно, что больше страшен не огонь, а дым, хочется сбежать, спрятаться, но нельзя, потому что на них смотрят подчинённые им матросы. Они ещё не познали силу морской стихии, когда корабли, вдруг потерявшие ход, как щепки выбрасывает на камни, разбивает у пирсов, смывает людей за борт. Ещё в большинстве своём не видели оборванных шатунов, сожжённых котлов, турбин, не знают душевных мук от того, что это можно было предотвратить, но они этого не сделали. Скоро увидят и узнают. Они ещё не знают, сколько может принести радости, удовлетворения ими самими найденная неисправность и устранённая потом, удачно исполненный маневр, швартовка в сложных условиях, успешно проведённая стрельба. Прочувствуют и это. И никто из них не знает ещё своей судьбы, судьбы, стоящих с ним рядом в строю. А впереди будут потери среди них, среди их подчинённых, новых друзей и знакомых из среды офицеров и мичманов, увы, не боевых, что было бы понятно и принято относительно спокойно. От ожогов при порывах паропроводов, систем охлаждения, несанкционированных пусков ракет и глубинных бомб, случайных выстрелов. От ядов, принятых за спирт, от того же спирта, принятого в неимоверных количествах. От угарных газов при пожарах. От падений с мачт на палубы, с бортов кораблей на стапель-палубы доков. От электротравм. От свистящих оборванных швартовов, отсекающих как ножом ноги и головы. От сорвавшихся грузов. От нелепого падения с сопки. Вон там один стоит. Через пару лет, выйдя из ресторана одного из приморских городов, сорвётся с сопки. И будет неведомо ни кому, сорвался ли он сам или же ему помогли. Он уже ничего не скажет. А иногда потери будут и в сделанных своими руками петлях или от выстрелов себе в сердце, в висок, решив таким вот образом уйти от проблем, от унижений. Гораздо реже от обычных болезней. Некоторые найдут себе приют на дне морей, будучи смытыми в шторм за борт, некоторые там же, но вместе со своим кораблём в результате попадания в него учебной ракеты. Они, родившиеся после войны, ещё совсем не знают своей судьбы. А между тем их судьба уже высшими силами начертана и определена, место и час назначены. И не у всех судьбе той уготовано быть светлой, долгой и счастливой. Их ещё не было на свете, когда в 52-м году бесследно исчезла Щ-117 со всем своим экипажем в Татарском проливе. Некоторые уже родились или точно были зачаты, когда в октябре 55-го рванул «Новороссийск» в Севастополе и лёг опрокинувшись на грунт, унося с собой более чем шесть сотен жизней моряков. Они уже абсолютно все родились и начали познавать мир, когда в ноябре 56-го на Балтике не сумела разойтись с эсминцем М-200, получившая удар в дизельный отсек и лёгшая на грунт почти со всем своим экипажем, когда на Чёрном море в августе 57-го экипаж М-351, затонувшей при погружении, отчаянно сражался за свою жизнь и победил, чуть более чем через месяц опять же на Балтике всплыла с горящим отсеком и потом затонула М-256, отдав пожару и штормовому морю большую часть своего экипажа. Они все уже самостоятельно ходили и говорили, первые из них, их были единицы всего, уже пошли в школу, когда в 61-м бесследно исчезла на Севере со всем экипажем С-80, найдут и поднимут её только ещё восемь с лишним лет, когда менее чем через полгода потёк 1-й контур на К-19, а ещё менее чем через год в Полярном на проворачивании рванули в базе торпеды на борту Б-37. Они всего этого не знали, не думали об этом. Они ходили уже в школу, у некоторых уже зародились мечты о море, когда в сентябре 67-го полыхнул 1-й отсек на К-3, заставивший лодку всплыть, опять же забирая жизни моряков, когда в Международный женский день 68-го не вышла на очередной сеанс связи и пропала в Тихом океане со всем своим экипажем К-129, когда в апреле 70-го в Бискайском заливе всплыла с горящим 3-м отсеком и потом затонула К-8, унося с собой часть экипажа, когда в феврале 72-го невезучая К-19 всплыла с горящим 9-м отсеком. Стоящим сегодня на плацах и набережных повезло, тогда их не было на флоте. А другие, стоявшие в этих строях раньше, там были. Отчаянно боролись за жизни кораблей и свои собственные, принимая мученическую смерть. Везло и позже, когда они выпускались из школ и окончательное решение идти на флот ими было принято, некоторые уже служили срочную. Их не было на борту К-56 в июне 73-го, не сумевшей разойтись с «Академиком Бергом» у Поворотного в Японском море. Время шло. И они приблизились уже близко к флотским трагедиям. Они все были в училище, проходили первую свою корабельную практику на крейсерах, когда в августе 74-го затонул на Чёрном море «Отважный». На его борту были четверо противолодочных минёров-фрунзаков немного совсем старше их, стоящих сегодня на плацу, по возрасту, так и не одевшим офицерских погон. Они оказались там на практике и погибли вместе с кораблём. И конечно там были люди, раньше стоявшие на всех этих плацах и набережных. Эти же ещё не знают своей судьбы. Чуть менее чем через полтора месяца, в августе 78-го произойдёт при артиллерийских стрельбах страшный пожар в 1-й башне «Сенявина», сжигая заживо 37 моряков, весь расчёт башни. Они в это время уже будут на флоте, уже ступят на палубы своих кораблей, кто-то в это время будет и на борту «Сенявина», только бы не в той башне. Появится на флоте ещё одна братская могила и памятный мемориал. И плавают уже на флоте и ждут их: вот уже третий десяток лет С-178, осталось ждать не очень-то и долго, октябрь 81-го не за горами совсем, и К-429 ждёт, перешедшая уже с Севера на Камчатку, чтобы быть совсем близко к месту своего затопления в июня 83-го. Несколько месяцев назад заложена К-278, она будет спущена на воду и войдёт в состав флота через 5 лет. Только ещё собираются закладывать МРК «Муссон», но некоторые секции его корпуса уже готовы и ждут своего часа. Его спустят на воду ещё только через три года, роковая ракета поразит его и отправит на дно через неполные девять. К-141 будет заложена только через 14 лет, через 17 войдёт в строй. И пока никто не знает, встретятся ли они с выпускающимися сегодня. Кто-то обязательно встретится и останется с ними неразлучными навсегда. Может быть встретятся, но встречи их будут непродолжительны и закончатся до срока их трагедий. Сегодня никто этого ещё не знает. А корабли ждут, когда на их борту соберутся те, которым там быть предписано. Ждут, когда они родятся, вырастут, выучатся.

Они ещё не знают, что некоторые из их жён, настояших, вот здесь на плацу у трибуны они, восторженные и радостные, и будущих, не выдержат унылости отдалённых баз, вечного холода и сырости, коммунальных, порой съёмных квартир, одиночества, бросят их, просто уйдут, отняв у них их же детей, уедут в более цивилизованные асфальтированные места, где если нет метро, то есть трамваи, и можно свободно ходить в туфлях на высоких каблуках, не опасаясь провалиться в грязь или зацепиться за камень. Они ещё не знают меры радости и женского тепла, ласки после возвращения из дальних морей или просто после долгого отсутствия. Многого они ещё не знают и не понимают. И жёны, настоящие и будущие ещё не знают своей судьбы. А ведь некоторым выпадет до срока и вдовья карта. Всё впереди, сегодня только начало всего этого.

И вот последние поздравления, и понёсшееся волной с правого фланга на левый троекратное, громовое и радостное «Ура», волной проплывшее с фланга на фланг.

– К торжественному маршу! По ротно! На одного линейного дистанции! Первая рота прямо! Остальные направо!

Всё. Последний торжественный марш под звуки училищного оркестра. У каждого привычное за пять лет место в строю роты. Рядом плечо давно ставшее родным.

Команда «Прямо!». Рота начала движение и послышалась её нелёгкая поступь по асфальту плаца. Непривычная отмашка только одной правой рукой, левая придерживает кортик. Привычнее наоборот, когда на груди автомат. У каждого давно привычное место в строю роты, справа, слева давно знакомые, числи ставшие родными, плечи, впереди привычный затылок. Это последний их общий строй. Они ещё не осознают, что они в последний раз вместе. Где-то впереди привычный за пять лет и не меняющийся звонкий выкрик «Счёт» под левую ногу, протяжное, негромкое в начале, звонкое, чуть ли не истеричное в конце «И-и-и», отрывистое, оглушающее «раз», опять же под левую ногу. Тут же резко повёрнуты направо головы и прижата правая рука к бедру. И рота в последнем своём торжественном марше под аплодисменты и улыбки присутствующих плывёт, нет, летит по асфальту плаца и цветам, брошенным им под ноги. Бросаемых в воздух чепчиков не наблюдалось.

Уже вялый «счёт», после трибуны, совсем недружное «и-и-и раз». Совсем недавнее молчание в строю нарушилось, послышались голоса и смех. Всё кончилось. Производство состоялось. Опостылевшая за пять лет система теперь в прошлом. Теперь положение другое. Не надо будет по утрам вскакивать по команде «Подъём», бегать на зарядку, вечно стоять в строю, передвигаться опять же строем, шхериться где-то, чтобы поспать, выстаивать вечернюю поверку. Они уже знают, что на флоте нет армейской команды «Подъём», та команда звучит помягче: «Команде вставать», – но требования её также жестки и категоричны. Вот для них вроде бы не будет такой команды, но всё равно надо будет вставать и быть уже умытым и выбритым к началу утренней приборки. В противном случае удостаиваться гнева старпома и командира. Порой придётся и вставать раньше своих подчинённых, отбиваться однозначно и всегда позже. Бессонных ночей будет гораздо больше. И в строю стоять придётся гораздо больше по всяким разным корабельным сборам. Преимущество одно: фланг будет правый для одних ставших сразу командирами боевых частей, строй общий для командиров групп. И по базе некоторым опять же придётся передвигаться в строю. А днём поспать можно будет только после обеда. Дело святое, никто не тронет, но в другое время для сна нужно будет шхериться как обычному карасю. И на вечерней поверке придётся стоять почти ежедневно, хоть и не проверяют вроде бы тебя лично. «Периодически» корабельного устава начальники как-то не понимают. Так что потом всю жизнь они будут вспоминать и говорить о том, что время, проведённое в училище, по сравнению с действующим флотом, было самым прекрасным временем, весёлым и беззаботным.

В конце плаца рота рассыпалась. Обоюдные поздравления, поздравления подбегающих родственников, жён, невест, друзей. Звук вылетающих пробок от шампанского. Только радость на лицах. Малый плац для разводов. Вся рота ещё вместе, последняя фотография. Они ещё не знают, что большинству из них сегодня пришлось в последний раз пройтись торжественным маршем под звуки оркестра, потому что в местах, где совсем скоро они окажутся, по штату нет оркестров. Марши звучат только в записи по корабельной трансляции. На крейсерах, где оркестры наличествуют, окажутся совсем немногие. Не осознают, что они уже никогда не встанут вместе в один строй. Они ещё не чувствуют тяжести погон. Совсем скоро, после отпусков и с первых дней корабельной жизни, им уже не будут ничего прощать, не будут выслушивать их объяснений. Им будут задавать бесконечные и риторические вопросы, которые начинаются с двух слов буквально, к которым добавится масса других слов с отрицательной частицей не: почему – не устранил, не предусмотрел, не принёс, не донёс, …, и когда, – устранишь, донесёшь, исправишь…. И не возможно на флоте найти ответа, удовлетворяющего начальника, на эти вопросы. И тут же возмездие в том или ином виде. Ответственность за всё, начиная с матросских сапог и ботинок. Ответственность, постоянное осознание её мучительны. Со временем они все узнают и поймут, что утрата ответственности, порой даже на мгновение неминуемо приводят к авариям, порой гибели людей и кораблей. Они узнают и поймут суть крылатого на флоте выражения о том, что грамотные моряки справятся с любой аварией, ответственные её не допустят. Узнают они и поймут, что на флоте исполненное что-то хорошо, даже блестяще, прекрасно организованное, сделанное на совесть, быстро и грамотно, как чем-то исключительным не числится, как правило, даже не замечается начальниками, а если вдруг будет замечено, то будет воспринято как должное, положенное каждому. Всякое же недоразумение, типа завалившегося окурка в какой-нибудь корабельный очкур, ветоши в трюме, не надраенной медяшки, грязного борта, будет обязательно не только замечено, но ещё чаще будет воспринято не иначе как всемирный потоп с концом света в одном обрезе, величайшее преступление, за которым неминуемая кара в виде крика с извечным почему, топота, фонтана слюней. Такая вот жизнь. Они ещё не понимают, что повезёт тем, которые придут на корабли в качестве командиров групп. Есть, кто будет стоять над ними, вовремя поправит, направит, подскажет, научит. Тяжелее будет тем, кто сразу займёт должности командиров боевых частей. В море подсказывать им будет некому. Тогда они поймут насколько тяжело принимать решение, какие муки могут быть в его поиске, тем более, когда ты толком сам ничего не знаешь и ещё не умеешь. И не у кого спросить совета, дождаться подсказки, когда вылетел из меридиана гирокомпас и не хочет в тот меридиан становиться, потухла локация, сдохла связь, обесточен или потерял ход корабль. И не можешь ты запустить машины, найти и устранить неисправность, позволяющие их запустить в конце концов, когда хода нет, а видимость нулевая, волны и ветер несут корабль на прибрежные скалы. Крик командира и вопросы, начинающиеся с почему и когда всё будет введено в строй. И тут судорожное перелистывание инструкций, описаний, в которых всё не можешь найти необходимую тебе истину и подсказку. И пожаловаться не кому, и той жилетки, в которую выплакаться можно тоже не будет. И не будет нм скидок на молодость, отсутствие опыта. Если обозначен в должности, то значит должен и обязан сделать. Совсем скоро, после отпуска, который пролетит как один день, за их спинами с лязгом закроются непроницаемые корабельные двери, рубочные и межотсечные люки, стукнут задрайки, входя в свои пазы, провернутся кремальерные затворы. Некоторым скажут, что сход будет представлен только после сдачи зачётов на самостоятельное управление. Так начнётся у них первая в жизни «автономка». Они ещё в полной мере не понимают и не осознают, что придётся им жить в лучшем случае один раз через два, как правило, если повезёт, случатся накладки раз через один. В море вахта четыре через восемь, если не четыре через четыре. В базе у пирса то же. Определённый корабельным уставом сход офицеров с корабля в размере двух третей, перебиваемых дежурствами и вахтами, даёт жизни в размере одного раза через два. Но, если вахта незыблема в своём чередовании, то сход нет. И будет под ногами у них гораздо чаще и дольше зыбкая палуба кораблей, чем земная твердь. И сход, предоставленный поздним вечером, после поверки до подъёма флага, минус оговорённые уставом полчаса, уже как радость, как подарок судьбы. Это маленький сход. Побольше, когда с вечера субботы до подъёма флага в понедельник. Это уже выходной, и это уже редко. И совсем почти никогда с вечера пятницы до подъёма флага в тот же понедельник. От такой жизни можно завыть волком. Некоторые завоют, всё это подвинет их к мысли, что необходимо свои отношения с флотом надо завязывать. Другие же смирятся с этим и будут стойко переносить все эти дрязги. Первые проклянут такую жизнь и флот. Другие, так всю жизнь проведут в подобном состоянии, и в конце скажут, что это был лучший период их жизни, когда он ощущали собственную значимость, интерес, и что если бы предложили начать всё сначала, то без раздумий повторили бы весь путь заново. Только захотят они соблюдения одного условия: начать всё с этими, нынешними, мозгами, чтобы не допустить аварий, потерь людей. Первые сделают всё, ляжут костьми, но не позволят своим сыновьям повторить их путь. Другие своим сыновьям в этом препятствовать не будут. Только точно некоторые механики, осознавшие всю тяжесть механической службы на корабле, меру её ответственности и степень неблагодарности, будут настоятельно рекомендовать сыновьям идти на флоте куда угодно, но только не в механики. Они ещё не знают, что некоторым, а может быть и многим, уже через пару недель проведённых в отпуске, когда всех кого хотел и что хотел уже увидел, на диване повалялся, водки попил и поплясал, когда вроде бы надо только радоваться такой жизни, так как не давят на мозг звонки, команды, бесконечные большие и малые сборы, вдруг станет тоскливо и безудержно потянет обратно на свои корабли, к той неупорядоченной, совсем не простой жизни, появится парадоксальное желание скорейшего окончания отпуска и возвращения на свой корабль, к прежней, уже более привычной жизни. Точно в строю одной из рот стоит будущий командир боевой части одного из авианесущих крейсеров, который будет проводить отпуска на борту корабля, при этом не отлёживаясь в каюте, а бесконечно пропадая в недрах своих машинно-котельных отделений, строя, ровняя и нещадно выдирая своих бойцов. Его сочтут странным, если не более чем странным. Но так будет.

Команда прибыть все в роту. Начался обмен с командиром роты. Ему кортик в руки, он новенькое удостоверение личности. Главный флотский атрибут, кортик, от греха подальше изымается. Пять лет назад такой вот кортик унёс жизнь одного из выпускников. Повздорили два однокурсника, почему-то так не полюбившие друг друга с первого курса, в драке пошёл в ход кортик. К тому же обезумевшие от свободы лейтенанты могли запросто его, кортик, и потерять. Удостоверение новое, хрустящее. Ещё не затасканное, не пропотевшее, не залитое водой или по недоразумению спиртом. Потом оно когда-нибудь рассыпется в прах и будет заменено. В разделе воинского звания и занимаемой должности только звание. Должность появится позже, уже на флоте. Кому какая, ещё неведомо. Денег не дали. Ещё один признак тех времён. Всё потом. Чтобы не спустили всё в одночасье. Вечером выпускной банкет. Тогда казалось это обидным, с позиции же прожитых уже лет маневр начальников с деньгами представляется более чем грамотным. Лейтенанты начали разбредаться, разделившись на группы большие и малые, готовясь к вечернему мероприятию, шампанское уже выпито, в ход полегоньку пошли напитки покрепче. Здорово не разбежаться, денег пока нормальных офицерских ещё в кармане нет.

И вот уже первому отдавшему тебе честь как офицеру вручен традиционный, заранее припасённый металлический рубль. Несколько предприимчивых солдат из стройбата, прослышав об этом, заняли пост совсем рядом с КПП училища и беспрестанно козыряли выходящим лейтенантам и собирали рубли. Городской автобус. Влезли, поехали в новом обличье. Голос водителя напоминает о том, что всё, ребята, лафа кончилась, пора бы и проезд начинать оплачивать. Смущённо полезли за медью по карманам. Напоминание водителя согрело радостью того, что ты уже другой. Билеты на электричку до Питера брали уже без напоминаний. Хватит, пять лет катались на халяву, пора и честь знать.

К утру, несмотря на усиленные наряды милиции и военные патрули, а если не получится то несколькими днями позже, когда у тех притупится бдительность, на набережной Шмидта бронзовый мореплаватель и адмирал Иван Крузенштерн, когда-то бывший и директором этого корпуса, с помощью только что выпустившихся лейтенантов оденет на свой адмиральский мундир с эполетами специально для него сшитую тельняшку, скроенную из доброй дюжины распоротых обычных. У бронзового же Геракла, стоящего у Камероновой галереи в одном из пригородных питерских парков и так непредусмотрительно обнажившего своё тело, заблестит на солнце, пуская во все стороны солнечные зайчики, надраенный детородный орган. Заблестит кое-что и у медного всадника на ещё площади Декабристов. Нет не у него самого. Всё-таки великий император, а не какой-нибудь античный героический грек, да у него там всё надёжно скрыто штанами, не добраться. Заблестит у жеребца, на котором тот всадник восседает.

Ресторан «Невский». Изысканно накрыт банкетный стол. Для некоторых ресторан первый в жизни, для многих, точно, такой обильно накрытый стол не обычен. Они ещё не знают, что совсем скоро их главным развлечением станут рестораны морских окраин страны. Там они будут завсегдатаями. Блеск золота чёрных парадных тужурок в обрамлении красивых платьев жён, невест, просто подруг. Первые тосты. Всеобщее веселье, танцы и песни до закрытия ресторана. Прощания ещё нет. Завтра утром все должны быть в стенах системы, чтобы, наконец, получить всё им причитающееся: деньги, аттестаты, предписания, проездные документы. Группами лейтенанты разбрелись по Питеру, любуясь, если были ещё в состоянии, красотами белых ночей. Они ещё не думают о том, что для некоторых из них это последние белые ночи. Там где они окажутся, их просто нет, да и не приведёт больше их судьба в Питер, а может быть и приведёт, но в другое, не летнее время. Другие же те белые ночи, но называемые полярным днём будут наблюдать ещё долго, а может быть и всегда.

В первой электричке с Витебского вокзала кроме немногих дачников неприкаянные и не пригретые на ночь лейтенанты. Одни тяжелы и очень, у других хватило ума и выдержки за столом не форсировать события. И вот они уже в стенах училища, ставших за пять лет совсем родными, рухнули на неубранные ещё матрацы, пытаясь урвать хоть немного сна. Со временем начали появляться и остальные. Шум, гам, смех, воспоминания о проведённой ночи. У ближайшей пивной точки за пределами училища столпотворение. Лейтенанты, уже не прячась и не озираясь как прежде в поисках гарнизонного патруля или просто офицера, могущего прихватить, открыто пьют пиво, гася пожар в колосниках после бурно проведённой ночи. Уже почти не видно парадных тужурок, как знак того, что праздник уже кончился. Большинство в обычных кремовых рубашках, совсем ещё новых, жёстких, ни разу не стиранных. Появился командир роты. Начался окончательный расчёт. На руках появились первые большие, в их понимании, деньги. За два месяца из расчёта должностного оклада в 130 рублей, плюс 90 рублей за лейтенантские звёзды, 20 рублей пайковых, минус подоходный налог, с некоторых ещё налог за бездетность. Куча бумаг. Аттестаты, справки, отпускной билет, проездные документы. Главное – предписание к новому месту службы. Здесь у одних ожидаемое, у других вовсе нет. А значит радость и разочарование. Разочарование у одних глубокое: родился и вырос под Мурманском, там мать, родной брат, родители жены, а тут Камчатка выпала, – у других мимолётное: плевок под ноги, да и хрен с ним, не пропадём. Работать назад уже поздно, всё свершилось, вот оно назначенное место службы и проездные документы к нему. Потом они узнают, что флот можно было купить, ещё не за деньги, а за ящик коньяка, за облицовочную плитку на гальюн и ванную. Об этом знают пока немногие, позже поймут и узнают все. Одним всё предельно ясно, потому как были там на стажировке, ясен даже корабль, на который он будет назначен. Другим пункт назначения совсем ничего не говорит, не слышали, не знали, понятно только общее географическое направление. Особенно по Тихоокеанскому флоту. Есть Камчатка, есть Магадан, есть Сахалин, есть Приморье. Потом узнают и ощутят разницу. Наказание – перевод с Камчатки в Приморье. От двойных окладов и выслуги лет в сущности к одинарному. Так что посёлок Тихоокеанский, войсковая часть 20885 в предписании некоторых, совсем ничего им не говорит. Если о других флотах имели хоть какое-то представление, потому как бывали там на практиках, то на Дальний Восток их не возили, да и не информировали толком. А туда, на ТОФ, шла почти треть роты, в основном холостая, беспартийная, не очень благонадёжная своим отношением к воинской жизни и службе. Чуть больше уходило на Север. Надо полагать это была лучшая часть роты, самая достойная. Ещё бы, выслуга год за полтора, полуторный оклад, 240 рублей полярных надбавок, при этом полтора часа лёта до Питера, два до Москвы. Это тогда, когда на верстовом столбе железной дороги во Владивостоке 9288 километров от Москвы. И нет железной дороги до Камчатки, Магадана, Сахалина и Курил. Остальные шли на Чёрное море и Балтику. Пять человек в армию. Ещё не ведают, что происходит крутой поворот и в месте дальнейшей жизни. Все ещё тешат себя мыслями, что вернутся в Питер, в свои родные города. Жизнь же распорядится совсем по другому. Останутся они навсегда в тех районах после увольнения в запас. Одни решат это сами. Один из получивших на руки документы, коренной питерец, вращавшийся в кругах поклонников и исполнителей рока, ставших потом известными и очень популярными звёздами, присохнет душой к Сахалину, да там и останется. Во всяком случае, уже после увольнения в запас он там живёт по второму десятку лет. Других не пустят жёны, родившиеся и выросшие в этих местах, и не хватит сил сломить их упорство. Третьих не пустят их же дети, родившиеся опять же в этих местах, у которых всё здесь, и друзья, и привязанности. Вернее пустят, езжайте, но мы останемся здесь. Такое условие окажется для них не приемлемым и не выполнимым.

Команда очистить роту. Начальники спешат, боятся недоразумений от уже не их подчинённых. Всё теперь уже это не их дом. А он был домом все эти пять лет. Не отличался он изысками мебели, так металлические кровати, обыкновенные тумбочки, рундуки с барахлом. Но всё- таки как-то он согревал, давал ночлег, нехитро совсем развлекал. Дал уроки жизни, привил правила общения в суровом мужском коллективе, переживать и унижения, и оскорбления, стоять за свою честь, за своё достоинство. Привил привычки. Видит бог, большинство теперь уже до гробовой доски будут совершать ежедневно один и тот же ритуал, исполнять его автоматически, даже не задумываясь: мыть перед отбоем ноги и стирать свои носки. Потом появятся и другие привычки: покидая каюту последним, задраивать иллюминаторы, выключать электроприборы, освещение. Ещё будут ловить себя на мысли, что при умывании даже дома они периодически закрывают кран: намочил руки к примеру, кран закрыл, намылил их, потёр, открыл кран, смыл. Под коркой будет всегда мысль о том, что воду надо экономить, бачок воды в каюте заполняется только на день, больше не будет.

Прощание, объятия и рукопожатия, обещания не терять друг друга из виду, обязательно общаться, признания в любви и вечной дружбе, пожелания всего самого доброго в жизни. На белой подкладке гюйса, вырезанного из белой форменки, пишутся пожелания, ставятся на память автографы. И всё легко, без слёз, с улыбками на лицах. Они знают, что с одними прощаются совсем не надолго, скоро встретятся, так как распределены на один флот, в одни и те же географически расположенные места. Не попав на одно и тоже соединение, встречи их будут чаще происходить у стенок судоремонтных заводов, в доковых ремонтах. Они ещё не знают и не понимают, что входят они в особый, можно сказать даже интимный, флотский мир общения и встреч. Он тесен. Точно знаю, что тихоокеанец и североморец вот так просто встретятся на улицах совсем им не родной Лиепаи. Не будут для них какими-то удивительными, не обычными из ряда вон выходящими встречи где-нибудь в Средиземноморье, на Дахлаке в Красном море или улицах Адена, в Кам-Рани, на Кубе, в Анголе. Опять же точно знаю что трое из них встретятся на Дахлаке, один с них с другими двумя в Кам-Рани. И будет так, что эти встречи для них будут последними. Но ещё не знают они, что некоторым из них уже не суждено больше встретиться в этой жизни. Одни уйдут из жизни ещё до своих тридцати лет, и до сорока тоже, трагически, сами, от болезней, в авариях, к их ремеслу совсем не относящихся, и никто из однокашников не сможет проводить их в последний путь. Другим такие встречи будут в жизни просто не нужны, и они даже не будут появляться на юбилейных встречах по случаю очередных, общих для всех, круглых дат, проживая даже совсем рядом, чуть ли не в нескольких автобусных остановках от места встречи. Не знают они всего этого, потому что это только начало. Лейтенанты с пожитками начали покидать родные стены без слёз, весело. Опять же группы, группки и местные рестораны заполнены ими. Смех, радость. Не понимают ещё, что, по сути, беззаботная жизнь, когда по большому счёту отвечали только за самих себя, кончилась почти. Отпуск всегда короток. Они ещё не подозревают, что следующий раз летом отпуск выпадет ой как не скоро, возможно только с погонами старших офицеров. Уже в январе-феврале некоторых будут выпихивать в отпуска, чтобы другая, более достойная часть офицерского корпуса шла в отпуск в более достойное время. Они ещё узнают расхожую фразу по отпускам в –бре: октябре, ноябре, декабре. Некоторые, угодив в долгие моря, в отпуск с флота попадут только через пару лет.

Отпуска пролетели, как им и положено, в одно мгновение. Успели только чуть-чуть покрасоваться в мундирах перед родственниками, многочисленными и не очень, друзьями и подругами детства. Некоторые от избытка чувств даже умудрились переночевать в медицинских вытрезвителях. В нечернозёмных и чернозёмных провинциях, где чаще и гораздо наблюдаются зелёные армейские мундиры, подлинный фурор и восторг. И вот уже последние дни отпуска, билеты в кармане. Деньги давно спущены, дорога спонсирована как обычно родителями и родственниками. Остаётся всем надеяться, что это в последний раз. В угаре прощания ещё нет мыслей о завтрашнем дне, начале новой жизни. А может быть и есть, но гонятся они прочь. Потом будем разбираться. Понимают это родители, а потому пускают слёзы. И вот вокзалы, аэропорты, отправления и взлёты в сторону нового. Здоровенные чемоданы, определяемые не иначе как мечтой оккупанта, забитые исключительно обмундированием, нет там места для гражданских тряпок. Холостякам легче, они одни. Женатым сложнее: чемоданов несколько, жёны, у некоторых совсем малые дети, а поэтому ещё и горшки, соски, бутылочки, пелёнки. Одни уезжают раньше, в надежде прибыть первым и обрести более достойное место. Другие гуляют до конца, более того, экономя сутки, отведённые на следование поездом, доплачивая и приобретая билеты на самолёт. Тогда это было возможно.

Вагоны поездов, теперь уже не плацкартные, купейные, салоны самолётов. Движение в неведомое, в места, которые скоро покинут перелётные птицы. Появляются мысли о том, что всё начало уже. Готов ли ты к этому? Покопавшись в себе, как-то обнаруживается, что ничего толком не знаешь и не умеешь. Появляется злость на себя, что бездарно спал на корабельных практиках, не стремился вникать в дело. Спал на лекциях, зачёты и экзамены сваливал по шпорам. Со злостью появляется и некоторая дрожь, больше от напряжения, чем от испуга. Смогу ли я? Справлюсь ли я? И что меня ждёт? Они ещё не знают, что их неумение, незнание, просто неопытность не будет прощаться. Они будут ответственны за всё, без всяких скидок. И не будут их больше никогда уговаривать. И прощать не будут. Жалеть тоже. Их будут просто драть и топтать. Жёстко и жестоко. За всё.

В одном из самолётов в начале августа вылетел впервые в своей жизни за Уральский хребет один из тех, кто чуть больше месяца назад вместе со всеми обрёл лейтенантские звёзды и топтал цветы на плаце. Сомнения, опасения. Там, на Дальнем Востоке, ни друзей, ни родных, ни знакомых. Не подозревает ещё о том, что не пропадёт там. Появятся друзья, знакомые, всё там станет родным и близким, не только ему, но и его будущей жене и сыновьям. Билет только до Хабаровска. Уже Дальний Восток, уже флот. Здесь флотская дивизия речных кораблей. И где-то уже здесь должны быть двое приятелей, выпустившиеся вместе с ним. Осознание разницы во времени. Там, на западе только скоро придёт рассвет, здесь жизнь уже кипит полным ходом. Семь часов разницы во времени. Жара неимоверная, плавится асфальт, подтверждая нахождение на одной широте с Крымом, и не дающая осязать долготу Колымы. Солнце в полный рост, яркое, слепит и заставляет жмуриться. Оказывается не так страшно здесь. Тепло. И люди здесь такие же, как и на Западе. Аэропорт забит. Тогда ещё он и другие, такие же, не знали, что ещё нет прямых рейсов на Камчатку, на Сахалин, во Владивосток. Все долетают до Хабаровска, перевалочного пункта, а уже оттуда в нужных направлениях. Билетов до Владивостока нет. Опыта по добыче билетов то же ещё нет. Так и протолкался весь световой день в аэропорту. Порекомендовали ехать дальше поездом. Троллейбус, железнодорожный вокзал. Устал волочить тяжеленный чемодан. Бдительная кассирша наотрез отказывается давать билет до Владивостока, так как в предписании стоит посёлок Тихоокеанский. И невдомёк ещё лейтенанту хитрая дальневосточная география пограничных зон. Можно было брать билет до Угловой на любой поезд, это открытая зона, а там Владивосток совсем рядом. И не обязательно вовсе выходить там из вагона, можно ехать и дальше до самого города. На руки билет до станции Тихоокеанская, нормальных мест нет, изволь в общий вагон и почти сутки хода. Что это и как это ещё неведомо. Вокзальный ресторан. Скромный ужин под 150 в графинчике. 150 уже без оглядки и опаски. За столом сосед, представившийся флотским авиатором. От него первого начал познавать географию Дальнего Востока. Оказалось, что станция Тихоокеанская это ещё не пункт назначения, а славная Находка, где масса прелестей вольного портового города рыбаков и моряков. И от неё ещё нужно часа полтора добираться до Тихоокеанского автобусом. Переполненный общий вагон, с трудом найденный уголок лавки. В неимоверной духоте, сидя, лейтенант поехал дальше, к морю, к месту, указанному в предписании. Не спалось, хоть и очень устал, в прочем сидя на краю лавочки не очень-то и поспишь. Так и ночь пролетела. Днём стал созерцать открывшийся за окном рельеф местности. Горбатый, как и на Севере. Сопки и сопки. Только всё залито необычайно ярким солнцем, буйной зеленью растительности на склонах сопок, густой травой и диковинными цветами вдоль насыпи. Ближе к полуночи поезд прибыл на станцию Тихоокеанская. Он ещё не знает, что это и есть самый вольный город Дальнего Востока, единственный открытый порт, что совсем рядом морской вокзал и там долго стоят рейсовые теплоходы с именами великих актрис театра и кино перед тем как начать своё движение дальше на север, где суждено будет ему оказаться и провести совсем нелёгкие семь лет, или на юг во Владивосток. Тяжелый чемодан брошен в камеру хранения. Такси, ближайшая гостиница. К счастью есть свободные номера. На предложение новых знакомых, артистов гастролирующего здесь цирка на сцене, посидеть за стопкой отказался. Принял горизонтальное положение и забылся усталым сном. Утром быстро поднялся, привёл себя в порядок, выяснил у администратора как добраться до Тихоокеанского. Объяснения администратора были несколько не понятны, так как она оперировала в своей речи каким-то Техасом и Промысловкой. Смущаясь от своего незнания, всё-таки переспросил и уточнил. Оказалось, что это одно и тоже. Снова такси, вокзал, камера хранения, опять такси и уже автовокзал. Город, стоит на сопках, то вверх, то вниз. Внизу море. Ещё незнакомое. Большой красный «Икарус» с табличкой Владивосток – Находка начал своё движение к месту назначения лейтенанта. Автобус, натужено гудя своим мотором, поднимался на самый большой перевал на своём пути. За окном автобуса все красоты лета в Приморье. Буйная зелень, омытая прошедшим ночью дождём. Справа достаточно глубокое ущелье. Альпийские горы и только. На вершине перевала стоит на мёртвом якоре, на земной тверди парусник. Ресторан это. Красиво, чёрт возьми, романтично. Дикостью и не пахнет. Здесь можно нормально жить. И это уже радостно. Всю дорогу лейтенант крутил головой, набираясь впечатлений и изучая новый для себя маршрут и ландшафт. Дорога периодически выходила к самому морю и шла некоторое время вдоль него. Синь и чистота, до того не виденная на Севере и Балтике. Вот и длинная полоса песчаного пляжа. Масса загорающих и купающихся женщин мужчин, детей. Разноцветными пятнами мелькают палатки отдыхающих здесь дикарей, точно приехавших издалека. А в отдалении от берега стоит то ли на якоре, то ли в дрейфе чёрная туша подводного атомного стратега с характерным горбом за ограждением рубки, вылетающий плевок из этого горба, даже отсюда, из этой бухты, свободно достигает недружественного совсем соседа на той стороне побережья Тихого океана. Это напомнило лейтенанту, совсем отвлекшегося от главных мыслей о цели его следования созерцанием местных прелестей, о том, что он уже на Флоте. Да, картина на все времена: пляж, беззаботно купающиеся и загорающие люди на фоне ракетного подводного крейсера стратегического назначения. Потом он узнает, что раньше проехал главную базу атомного подводного флота Приморья. Дальше уже ехал лейтенант с мыслями о предстоящем. Долго думать не пришлось, автобус въехал в посёлок, в прочем даже в город, так как наблюдались сплошь и рядом каменные строения и совсем немалой этажности, до девяти точно. Автобус встал у будки. Тогда это был местный автовокзал. Новый построят ещё не скоро. Всё на месте. Вылез со своим тяжеленным чемоданом. Тут же у автобуса у попавшей на глаза первой же кремовой рубашки с капитанскими погонами спросил, протягивая своё предписание, куда ему идти. Получил исчерпывающий ответ с указанием маршрута. Слава богу, что рядом совсем. Тут впервые услышал слова – Стрелок, база. Напрягся от слов каплея, который в конце беседы рассмеялся и сказал: «Ну, ты и попал!» Лейтенант бросил чемодан в одном из близлежайших бараков. Постучался, зашёл, поздоровался с вышедшей женщиной, объяснил ей суть дела, попросил принять на хранение вещи. Отказа не получил. И уже налегке пошёл в указанном направлении вдоль берега протекающей речушки. Перешёл по мостику через речушку, поднялся по ступеням лестницы на сопочку, увидел забор, металлические ворота и здание КПП, совсем рядом небольшая беседка. Там достаточное количество кремовых рубашек. Подошёл. Одни лейтенанты. Стало веселее, свои, хоть и не видно знакомых лиц. Они сказали, куда надо идти. За КПП двухэтажное здание штаба. Вот и двери отдела кадров. Здесь уже знакомые лица трёх сокурсников, двое из них с соседнего факультета, один свой, хоть и из параллельного класса. Тут же и просветили. Это штаб военно-морской базы Стрелок. Корабли базы разбросаны по всему Приморью. Есть Владивосток, есть Русский остров, можно тут же остаться, одна бригада здесь, другая неподалёку в Разбойнике, а есть ещё самое удалённое место, залив Владимира, деревня Тимофеевка. Там ОВРа. Вот туда попадать не надо, цивилизацией там не пахнет вовсе, здесь, хоть какая-то, до Владивостока чуть больше сотни километров, до Находки шестьдесят. Ещё в училище преподаватели пугали своих подопечных ОВРой во Владимире на Севере, Ракушкой на Дальнем Востоке, и Русским островом тоже. И тут Владимир, и тут ОВРа. Потом станет известно лейтенанту, что местный Владимир и Ракушка здесь в одном месте, только разделены бухтой, так и называемой – Средней. Самое страшное, и всё, можно сказать, в одном стакане. Тут и красотами королевского Чёрного флота повеет. Но нет там сказочного вида Севастополя. Сравнение только в том, что там есть Северная и Южная сторона, и там есть бухта Северная и бухта Южная. К слову, тот лейтенант никогда не увидит в своей жизни Чёрного моря и Севастополя. Вот в Средиземном море, Индийском океане он будет, а там никогда. Со временем он узнает и поймёт, что можно там жить, на Русском острове тоже. Знакомые уже ответили согласием на предложенные должности, остаются здесь, теперь вот ждут получения на руки уже «местных» предписаний и готовы следовать на свои корабли, а некоторые, прибывшие раньше уже при деле на кораблях. И все не в ОВРе. Потом станет ясно, что служба на малых кораблях, пусть в противолодочной бригаде и бригаде траления, мало отличается от службы в бригаде ОВРа. Лейтенант перед очами начальника отдела кадров базы. На плечах его всего погоны капитана 3 ранга. В прежней жизни совсем не человек, так как там, в училище, больше капитанов 1 и 2 рангов чем 3-го. А здесь капитан 3 ранга большущий начальник, в руках которого целиком и полностью вся твоя дальнейшая судьба. Ну а уж капитан 2 ранга это что-то совсем большое и великое. Про капитана 1 ранга говорить уже нечего: бог и царь. Ну это в надводном флоте, да и то в малом. У подводников-атомщиков ситуация по числу и величине звёзд к училищной несколько ближе. Суточное опоздание, проведённое в поезде вроде бы и не замечено, во всяком случае претензий не было. Усталый голос, явно уже не первый раз за этот день и все предыдущие, монотонно и заученно рассказал о базе, её соединениях, их месторасположении. И резюме – предлагается тебе, лейтенант, базовый тральщик с тактическим номером 75 в бригаде ОВРа, дислоцирующейся в заливе Владимира. Уже подготовленный к неприятностям лейтенант с ходу закапризничал: не хочу, не буду, – и поспешил отказаться от предложения. Потом он узнает и поймёт, что на флоте капризных не любят, никогда те капризы к удовлетворению не принимаются, они плохо заканчиваются. Желания офицера не всегда совпадают с потребностями службы. Потребности службы всегда превыше потребностей собственных. Базовый тральщик видел, но на борту ни разу не был, даже и представления нет, что это такое. Других предложений типа командования взводом караульных собак или взводом связи, состоящим сплошь из одних женщин, не последовало. Отправили его думать до утра. Он и не предполагал тогда, что его будущие друзья, с которыми будет связана вся его дальнейшая жизнь, уже там, во Владимире, принимают дела и несут уже корабельную службу. Они были более решительны, дали согласие сразу, отрекаясь от благ цивилизации. Думать пришлось в местной гостинице, на одной из многочисленных раскладушек в коридоре среди таких же, как и он. Ночь прерывалась криками младенцев, спящих со своими родителями так же на раскладушках, в том же коридоре.

Так вот началась жизнь на флоте. Утром у дверей начальника отдела кадров базы, предложения того же базового тральщика во Владимире, отказ, предложение думать дальше и команда прибыть завтра. Образовалась уже чуть ли не целая «Владимирская» диаспора. К лейтенанту этому присоединился ещё один, которому предложили опять же ту же деревню только корабль другой, а чуть позже нарисовался сокурсник и ему та же карта. И все не хотели Владимира. Выяснили, что есть места и на других соединениях базы, но начальник кадровый упёрся. Утром у дверей только эта троица, больше никого, все остальные при деле. Кадровик иногда пытался уговаривать, рассказывая о том, что тот район льготный, надбавки дальневосточные быстрее набегают, и они на 50 рублей больше чем здесь и во Владивостоке, соблазнял тёмно-синими шерстяными куртками, которые там выдают вместо синих хэбэшных, а здесь именно хэбэшные. Ещё говорил о праве перевода через пять лет, когда здесь такое право появляется только через десять. Позже они узнают, что точно такое право есть на бумаге. Более того, оно реально, но почему-то для армии, а не для флота. У них строго, выслужил установленный ценз, флаг тебе в руки на перемещение. Воины ПВО в том районе не задерживались, через пять лет, не смотря на их политико-моральное состояние, будь оно совсем уж никудышным по причине полного раздолбайства и беспробудного пьянства, изволь, убыть в какой-нибудь западный округ. На флоте нет. Переводились, конечно, но не через пять лет, а через десять – пятнадцать куда-нибудь в Баку. Но это были единицы. И в большинстве своём народ как-то со временем забывал о своём праве перевода, рапортов больше не писал, всецело отдавался обстоятельствам и случайностям и служил в льготных районах с правом перевода до скончания срока своей службы. И если переводился, то переводился в другой льготный район. Камчатка в этом случае числилась абсолютной удачей. Не хотел флот отдавать кадры свои и не отдавал.

Появились свободные номера в гостинице уже, лейтенанты оставшиеся переехали в нормальные номера. Покатались они, наивно надеясь отбиться от злосчастного Владимира, самостоятельно по Приморью, посетили Владивосток, предлагая свои услуги на разных соединениях. Везде нужны, везде обещали помочь, позвонить в кадры, выдернуть к себе, но, увы, ничего не менялось. Добрался даже до Русского острова, точно не слаще редьки, но всё же не страшный Владимир. Был принят начальником штаба бригады, капитаном 2 ранга, только что принявшим после окончания академии дела и обязанности. Тот мило так и ласково побеседовал с лейтенантом, обнадёжил, сказав, что есть у него вакансии, но не сдержал своего слова, даже не позвонил начальнику отдела кадров. И оба они ещё не знали о том, что тот капитан 2 ранга и этот лейтенант в будущем столкнуться в жизни, будут общаться, конечно не близко, а так по служебным вопросам. Тот капитан 2 ранга через 17 лет станет адмиралом флота, вторым постсоветским Главкомом и будет занимать эту должность девять лет. А лейтенант через девять лет примет дела флагманского механика на этой бригаде, и проживёт на этом острове долгих 14 лет вплоть до своего увольнения в запас, так и не получив достойного жилья в городе. Его сыновья пойдут здесь в школу, старший успеет её здесь же и закончить. Отчаявшись, лейтенант пошёл и к главному механику базы, начальник техотдела. Невысокий, быстрый, говорливый капитан 3 ранга, недавний командир электромеханической боевой части ракетного крейсера, слушал жалобы и просьбы, всего десять секунд. Слёз лейтенантских вытирать не стал, соплей тоже, сказал, что корабль, боевую часть которого ему предстоит принять, хреновый, гнилой совсем и обрадовал тем, что он, лейтенант, будет обязательно там, и он, начальник, это проконтролирует лично и, в дальнейшем, при даже самых мелких упущениях в службе будет драть его самым нещадным образом. И оба они ещё не знали о том, что со временем будут они в очень даже хороших отношениях, уважение лейтенанта к этому капитану 3 ранга будет бесспорным и бесконечным, в свою очередь и тот проникнется уважением к тому лейтенанту. Тот капитан 3 ранга через 17 лет станет главным механиком всего Военно-морского флота, возглавив Главное техническое управление ВМФ, и на его плечах будут две адмиральские звезды. А лейтенанту через 15 лет предложат должность начальника технического отдела уже не базы, а флотилии, вместе с должностью и этот кабинет, где его драл начальник техотдела, но он от предложения откажется. И снова утро, предложение, отказ, традиционное – иди, думай. Они ещё не знали, что есть установка посылать во Владимир народ исключительно холостой. Потом стало ясно, что из девяти человек, прибывших на корабли бригады, все холостяки, и партбилет всего один, да и то у политработника. Все путешествия по Приморью в поисках места давали познание географии, обретение новых знакомых, наконец, улетучивание отдалённости от основных центров страны. Здесь можно жить, здесь есть знакомые, даже впервые попавший сюда наблюдает из окна Владивостокского трамвая знакомые лица, выпустившихся из училища годом или несколькими раньше. Этому лейтенанту, и всем остальным, ещё предстоит узнать, что флот этот, не взирая на его расстояния, да и любой другой флот тесен как трамвайный вагон в час пик. Друзей, приятелей, просто знакомых, знакомых его знакомых будет море. Окажись в любом месте, даже не своего флота положим, так обязательно столкнёшься со знакомыми или со знакомыми своих знакомых. Потом узнают и особенности Дальнего Востока. Например то, что это территория, если хотите, страна мужиков. Здесь не увидишь мужиков официантов, продавцов. В Питере, Москве они в изобилии, даже в вокзальных ресторанах. Здесь нет. Мужики заняты своим делом: ходят в море, ловят рыбу, водят машины, добывают руду, валят лес, служат. И не распространена здесь ещё в отличии от Питера и Москвы продажная любовь. Без денег здесь ещё любят. Поражал посёлок, где зависли лейтенанты, обилием детей и детских колясок, обилием кремовых рубашек, особенно по утрам на пятачке неподалёку от будки автовокзала, когда грузились в свои автобусы и «коломбины» подводники.

Утренние хождения в отдел кадров базы продолжались. Лейтенант проявлял настойчивость, упрямство и надеялся сломать не сговорчивого кадровика. Заблуждался и ошибался. Кадровик был более настойчив, более упрям и сломать его не удавалось. Кадровик упорно предлагал тот же Владимир, должностями типа начальника гарнизонной бани обязательно с женским отделением или коменданта какого-нибудь санатория или дома отдыха и не пахло. Отказ. Иди думай. Лейтенанты были нужны на кораблях. Они тогда и представить себе не могли, что наступят времена, когда лейтенанты на корабли уже будут не нужны. Не будет хватать на них офицерских должностей на кораблях и ими будут укомплектовывать старшинские должности. Офицеры будут служить на должностях старшин команд и командиров отделений. Но до этого времени на флоте они не доживут. К этому времени они будут уже в запасе. Позже кадровик после своего дежурного предложения начал говорить о том, что лейтенант совсем не любит Родину, которая в его лице посылает его на самый горячий участок её охраны и обороны, и он, кадровик, его любить Родину заставит, горячо и искренне. Ещё и то, что лейтенант ни когда не станет старшим лейтенантом, про прочие звания, дубы на фуражку, как у него, и говорить нечего, что он сгниет во Владимире и именно на этом корабле.

Сокурснику в конечном итоге повезло. Он был уже с женой, адмирал, командир базы после беседы с ним сжалился и дал добро служить ему на бригаде катеров. Бригада базируется на Владивосток. Счастье. Удача! Неприкаянных осталось только двое. Но не надолго. Деньги таяли. И в одно прекрасное утро после вчерашнего посещения местного кафе, именуемого «Большой рыбой», днём функционировавшего как обычная столовая, а вечером превращавшегося в питейное заведение, где оставили практически все последние деньги, они сдались, уверенные в том, что там не задержатся, если не раньше, то точно через установленные законом пять лет переведутся, и обязательно в Питер. А может в Москву. Глупые. Тут же получили на руки предписания и проездные на пароход. Сумели раздобыть кое-какие деньги в долг и в тот же день уехали в уже отчасти знакомую Находку. Опять гостиница. На морском вокзале выяснили, что пароход будет только через три дня. Решили посмотреть город да двигать в аэропорт на самолёт. С утра занялись изучением города. Делали это недолго совсем, зацепились за один из пивных баров. Там уже сидели изрядно нагрузившись пивом два флотских офицера. Один в погонах капитана 3 ранга, в не очень-то свежей рубашке без галстука, оказавшийся командиром малого противолодочного корабля, стоящего в ремонте на одном из местных судоремонтных заводов. Другой, старший лейтенант, в одетой на голое тело застиранной до слабой голубизны рабочей куртке, его замполит. Все за одним столом. Флотские зубры начали учить молодёжь жизни. В науке их больше издёвок и насмешек над их будущим на флоте. Потом они узнают о многочисленных выходках того зама, «дискредитирующего» это высокое звание на флоте, потом, несколько позже, отберут у него партийный билет и уволят в запас, да так он и останется жить в городке своей бригады. Младший сын одного из лейтенантов, который появится на свет ещё только через десять лет, будет ходить с младшей дочерью этого старшего лейтенанта в детский сад и школу. К вечеру вся компания переместилась в один из ближайших ресторанов, где всё продолжилось, но уже с напитками покрепче, танцами и глобальной дракой в конце. Только случай не вовлёк в неё лейтенантов. Утром в гостинице лейтенанты вывернули свои карманы, денег только, по сути, на билеты до аэропорта, до прихода парохода не дожить. Всё, пора заканчивать пустое время провождение, пора приступать к службе. Автобус, аэропорт. Повезло, проездные на пароход по стоимости ноль в ноль со стоимостью билета на самолёт до аэропорта Серафимовка, как объяснил местный комендант. Встретили ещё одного неприкаянного лейтенанта, с красными просветами на погонах, добирающегося туда же. Самолёт взлетел и через какие-то сорок-пятьдесят минут сел на грунтовую полосу. Отсюда улетать и сюда прилетать ещё придётся лейтенантам в своей жизни не мало. Им кажется, что забрались на самый край света, до цивилизации так далеко. Но скоро они утратят чувство расстояния. На Дальнем востоке всё рядом буквально. Сто километров не расстояние вовсе, пятьсот, тысяча тоже. У одного из лейтенантов лет через несколько, когда он по оперативным каналам связи из Владивостока, где будет стоять его корабль в доке, дозвонится до соседки и пригласит к аппарату свою жену. У телефона она упадёт в обморок, оборвав разговор на полуслове. Перепугается он. Прибежит на корабль, возьмёт у командира добро. И уже через три часа, преодолев почти шестьсот километров на такси, самолёте, в кузовах попутных машин будет рядом со своим домом. Дверь откроет абсолютно здоровая жена. Окажется, что он причинной обморока явилось её положение и через восемь месяцев он станет отцом. Утром он уедет, уже сразу после обеда появится на своём корабле во Владивостоке. И ещё, уже позже, жена, уходя утром на работу, может просто сказать находящемуся в отпуске мужу что-нибудь типа – а ты не съездишь за майонезом. А дефицитный майонез водился в одном горняцком посёлке километров за 120 от места проживания. И ехал. Выходил на улицу, голосуя поднимал руку. Первая свободная машина твоя. Вот, пожалуйста кузов грузовой машины и первый этап преодолён. Дальше ещё проще. Первый свободный лесовоз твой. И не приведи господь предложить водителю деньги, обидишь насмерть. Вот он и майонез, за ним разливное пиво. Обратно тем же порядком. Так что пропадает напрочь понятие о расстоянии. Ну это когда нормальная погода стоит. Когда задует, зальёт очередным тайфуном, большой водой смоет мосты, тогда дорога становится долгой и мучительной. Иногда в каюте возвращающегося домой корабля. И хорошо если море спокойно. Если нет, то плохо. Потом сходящие с борта жёны с позеленевшими лицами, всё ещё качающиеся, бережно поддерживаемые под руки, говорят, что всё им ясно и на морские (морское денежное довольствие в размере 30% от размера должностного оклада) мужа они больше не претендуют. Автобус потащился в посёлок с красивым наименованием Ольга. Кстати так будут звать и будущую жену одного из лейтенантов, но ни он, ни она об этом ещё не знают. Вспомнилось, что на занятиях в училище ещё на 1-м курсе как-то пришлось вести контрольную прокладку от залива Ольги до какого-то другого. Видно уже тогда всё было предопределено. А вдоль дороги сопки, лес, всё зелено и пыльно. Пыли не меряно. Асфальтом уже совсем и не пахнет. Посёлок, обычная деревня, совсем не Находка, и даже не Техас. На месте разобрались, что нужно ещё добираться до соседней деревни, там их место, до неё ещё километров с тридцать. Опять гостиница до утра. Первым автобусом выехали к месту назначения. За пыльными окнами автобуса сопки и лес, больше ничего. Сидящие мужчины в автобусе подшучивают над лейтенантами. Они то понимают, куда им угораздило попасть, они знают, что для флота есть более достойные места, чем этот богом забытый край. И слышится, как они именуют пункт назначения движения автобуса, кивая на лейтенантов, Тимофеев – гад. На самом въезде в посёлок автобус встал, водитель полез в мотор. Вышедшие покурить лейтенанты увидели столб с табличкой названия населённого пункта. Название Тимофеевка было зачёркнуто чёрной угольной чертой, под ним коряво написано – Тюкаевка. Они ещё не знали фамилии своего комбрига, бога и царя этой деревни. Узнают и поймут причину исправления названия посёлка на указателе. Тут же пасущиеся коровы и козы. Слышится хрюканье свиней, крики петухов, кудахтанье кур. Низенькие, невзрачные деревянные дома в окружающей их зелени деревьев. Лица лейтенантов угрюмы, полны разочарования. Вот попали! Заурчал мотор автобуса, выходившие заняли свои места, и полетела под колёса дальше пыльная дорога. Вот оно море, пирс, но боевых кораблей около него не видно. Вот и конечная остановка. Здесь уже каменные строения. Пара двухэтажных домов. Среди вековых деревьев большое каменное здание. Потом они узнают, что это дом офицеров и там можно достойно провести время. Там есть кафе, где очень даже хорошо, в выходные дни можно и не попасть вообще, если не успеть к открытию, по банальной причине отсутствия мест. Есть отличный биллиард, хорошая библиотека. Под сенью деревьев памятник крейсеру «Изумруд». Тому самому, который в числе совсем немногих сумевших уйти от потопления и позорной сдачи при Цусиме, не подчинившись приказу своего адмирала о сдаче, лихо прорвавшемуся, но потом как-то растерявшемуся и проскочившему Владивосток, уйдя на 180 миль севернее, севшему при входе во Владимир на камни рифа Орехова. Уже растерявшись окончательно, с перепугу, так как не было реальной опасности, подорвали и затопили корабль. А вон и ворота, домик КПП штаба бригады. Им туда. И вот уже они перед угрюмым взором командира бригады с дежурным представлением и докладом о прибытии для дальнейшего прохождения службы. Вид комбрига, суровость его голоса не даёт возможности что-либо спрашивать, уточнять, просить. Разговор и напутствия коротки. Корабль одного здесь, в Норд-Осте, другого в Ольге в доке. В Ольгу доставить машиной. И вот уже деревянная будка «УАЗика» фельдъегерской связи. Пыльная дорога в обратном направлении. Вот и бухта залива Ольги с уютным и убаюкивающим названием – Гавань Тихая Пристань. Вот и корабль, стоящий на клетках в одном из понтонов плавучего дока. Совсем неказистый, угловатый, с прямыми углами рубки, бортов, как будто собранный из разнокалиберных по размеру кубиков, в общем, без присущей боевым кораблям изящности в линиях и обводах. И где же здесь ласточка со стремительными обводами корпуса и изящными линиями надстроек? Не ту ласточки. И где же здесь, как говаривал классик, элемент прекрасного, внятно ощущаемый даже неразвитым в эстетическом отношении глазом? И где здесь подлинное произведение искусства? И где здесь поэзия, которая должна начинаться с описания этого корабля? Нет ничего. И деревянный к тому же. В общем, сарай какой-то, да и только. И имя есть этому проекту корабля. Оно простое, пренебрежительное. «Машка». Но хочет лейтенант или не хочет, а это теперь его корабль, его дом. На стапеле понтона толпа разношёрстно одетых матросов. Точно, кое-кто из них уже глотнул бормотухи местного промкомбината. Вольница, отчасти обусловленная отрывом корабля от бригады и отсутствием начальников. Издевательски посмеиваются, показывают пальцем. Совсем не спешат помочь тащить тяжеленный чемодан. И обращение на ты, намёки, что тебе, лейтенант, здорово не повезло, но ты не бойся, матрос он ребёнка не обидит. Командира с механиком нет, они где-то гуляют. На стапель спустился с корабля почти такой же новенький лейтенант. Обложил матом гогочущую толпу матросов. Представился. Минёр, он же помощник, фрунзак, на корабле уже третью неделю. Познакомились и обрели друг друга на всю оставшуюся жизнь. Вечером на корабль забрёл в несвежей рубашке без галстука, к тому же расстегнутой, как говорится до пуза, ещё один лейтенант, представился штурманом одного из тральщиков их же дивизиона, оказавшийся по делам в местной гидрографии и решивший поразвлечься в местной деревне. Он всё упорно не хотел верить, что новые знакомые совсем недавно окончили училище и вот распределены именно сюда, и допытывался, где они служили раньше и за что их сняли. Потому как считал, что сюда, в глухомань, деревенскую ОВРу, в этот флотский отстойник могут попадать только люди, ранее списанные с более достойных кораблей и соединений за всякие там прегрешения, подобные тем, что были и у него в своё время, и за что он оказался здесь. Так и не поверил. Ночью на корабле имела место быть грандиозная пьянка матросов. Имели место и попытки выяснения отношений с лейтенантами. Первый, попытавшийся войти без разрешения в каюту, успел только занести ногу и над комингсом и просунуть голову, как тут же его опущенная и выставленная вперёд голова встретилась с стремительно летящей ей навстречу дверью, после чего он успокоился и без звука лёг на палубу офицерского отсека. К радости лейтенантов не навечно. Этого оказалось не совсем достаточно. Пришлось ещё дополнительно разбить несколько матросских физиономий. В общем, выстояли. Командир с механиком появились только под утро. Утром в восемь один из корабельных лейтенантов впервые в жизни стоял на подъёме флага в новом для себя качестве. После подъёма флага он приступил к приёму обязанностей и дел.

Это было начало…

II. Ф Л О Т

О В Р а.

Есть такая аббревиатура на флоте. Охрана водного района. Структура такая. В ней и корабли, и люди. Не жалуют её вниманием на флоте, да и в жизни то же. О ней, об ОВРе, её соединениях, бригадах и дивизионах, её кораблях, не пишут книг, пьес, поэм и стихов, не снимают фильмов, как будто не существует её в природе. Всё о подводных лодках, крейсерах и кораблях близких к ним, ну хотя бы по водоизмещению, об их людях, на худой конец о катерах и катерниках. Но никогда об ОВРе. А она есть. И она это часть флота. Флот не мыслим без неё, она же без флота. С неё начинается флот. Да, внимания нет к ней, потому что это чернь флотская, быдло, рабочая сила, прислуга, призванная заниматься делами неблаговидными: дерьмо подбирать и убирать, подтирать, приносить и подавать, сторожить, сидя, порой, на цепи, вечно что-то и кого-то обеспечивать, в общем, низший сорт. Цвет кости был подчёркнут даже цветом матросской робы. На больших кораблях она была белой, на малых – тёмно-синей, можно смело числить чёрной. В словарях всяких, уставах и наставления ОВРа звучит достаточно солидно. Ну вот примерно так: соединения ОВР обеспечивают поддержание и сохранение в прибрежных районах, прилегающих к пунктам базирования флота условий для безопасности плавания и стоянки кораблей организацией и несением дозорной службы, действиями по уничтожению противника, обеспечению выхода в море и возвращение в базы своих подводных лодок, надводных кораблей и судов, поддержанию фарватеров, полигонов и мест стоянки кораблей в безопасном от мин состоянии. Да кроме этого много чего ещё другого: от регулирования движения по рейду до швейцарских функций по открытию и закрытию дверей, калиток и ворот, только чаевых вот никто не подаёт. Так что задач и обязанностей у ОВРы на флоте выше крыши, точно больше чем у других.

Если произносить эту аббревиатуру грассируя и усиливая букву Р, то появляется что-то устрашающее и страшное в этом. ОВР-Р-Р-Ра!!! Да и слова, рифмующиеся с ОВРой, обозначают не самое лучшее, что может иметь место в жизни, всяких разных неприятных тварей. Кобра – что-то угрожающее, шипящее, ядовитое, холодное и неприятное. Укус её точно смертелен. Зебра – полосатая тельняшка неопределённости и непостоянства жизни. Полоса белая, полоса чёрная, самое верное и полное определение всего строя овровской жизни. Кара – расплата за свои грехи прошлые, настоящие и будущие, грехи своих предков, детей уже растущих и будущих и их детей тоже. И это точно, за грехи свои люди на флоте расплачивались часто ссылкой именно в ОВРу, ведь дальше и страшнее на флоте просто некуда.

ОВРой пугают молодёжь, готовящуюся в офицерском или мичманском обличье прийти на флот, как малых детей милиционером при их шалостях и непослушании, превращением в козлят, нет в полноценных козлов, ещё в училищах. Ею пугают и уже состоявшихся, в общем-то, офицеров. Вот будешь плохо служить, не подобающе себя вести, то будешь сослан в ОВРу. Оно так и было. Ссылали туда людей, разумеется бестолковых, раздолбаев и пьяниц. Куда же ещё их девать. Нормальные бойцы им самим нужны.

      ОВРу не любили, и, видит бог, не любят до сих пор. Не любили и не любят почти все поголовно. Не любили и не любят её молодые лейтенанты и мичманы, только что пришедшие на флот, но уже с заложённой в них этой нелюбовью, и вот вдруг попавшие в её жёсткие лапы. Завидовали они чёрной завистью своим однокурсникам, оказавшимся на кораблях более цивилизованных соединений, в наименовании которых не было этой неприятной аббревиатуры, живших более нормированной и определённой жизнью. А тут жизнь в одну длинную и широкую чёрную полосу той зебры. Если и выпадает белая полоса, то не надолго, узкая она, чёрт возьми, преодолевается крайне быстро, порой за одну ночь всего, то есть от добра на сход после вечернего чая к примеру до подъёма флага завтра. Жизнь без просвета. Бесконечное сидение на железе даже в базе, иногда просто потому что начальник этого захотел. Мир через круглое отверстие иллюминатора. Нудное брандвахтенное стояние на якоре на рейде, без смены, далеко за пределы автономности. Топлива хоть залейся, расходуется только на дизельгенераторы, а вот вода кончается, кончаются харчи. Привезут, а могут и к пирсу пустить, чтобы принять воду, загрузить продукты и выпнуть обратно в точку. А берег вот он, рядом, рукой подать. Бесконечные дежурства и по этому, и по тому. И если дежурство в базе, то всё равно сходам дробь. А до дома ходьбы совсем немного. Постоянные моря, к своей боевой подготовке и боевым службам ещё бесконечные обеспечения всех и всея. В море проще: всё расписано, вахта, сон, всё как-то определённо, ясно. В базе всё непредсказуемо. Сейчас одно, через минуту совсем другое, планировать что-либо не возможно, так как не ясно совсем, чем придётся заниматься через эту минуту. Непроходящее напряжение от чувства собственной крайности во всём абсолютно, ответственности за всё, необходимости принимать самому решение, не надеясь на подсказку, указания хотя бы направления движения в поисках того же решения. Осознание какой-то ущербности, которую подчёркивают уже размеры овровского корабля, когда клотик его мачты едва достигает крыла мостика кораблей 1, 2-го рангов, а то и просто среза верхней палубы, и оттуда можно и плюнуть, и просто пописать прямо в корабельную фальштрубу. Маленькие каюты, где двоим порой уже трудно развернуться, низкие подволоки и маленькие иллюминаторы, в которые если приспичит просто не пролезть даже самому худому. Стремительная и безжалостная качка во всех мыслимых и немыслимых плоскостях в штормовом море, которая, точно при тех же условиях, более плавная на большом корабле. но не у всех. Только у офицеров, мичманов.И унылое плавание некоторых типов овровских кораблей, от Гамова до Аскольда к примеру, ну дальше чуть, до Поворотного, в пределах видимости берегов. У овровских кораблей зачастую и в большинстве даже наименований, вернее имён нет. Только тактические номера. Были времена, когда и они наименования имели, но совсем какие-то неблагозвучные, лишний раз подчёркивающие овровскую ущербность. Комсомольцы автономного республиканского, краевого, областного уровня, вместо громких имён флотоводцев и полководцев имена революционных матросов, наименования несуразных птиц и зверей: Лунь, Пингвин, Ворон, Филин, Бык, Хорь и так дальше в том же духе. Было время когда у одного класса кораблей тоже имена пошли. Но какие? Так к минному делу привязанные: Трал, Параван, Заряд, Запал. Они же ещё имена невысокого уровня адмиралов носили. Ещё наименование корабельных специалистов, типа Связист, Комендор, Рулевой, Электрик, Дизелист, Моторист. Не знаю, может быть были и типа Трюмный, Кочегар.

Да ещё эти наименования числились страшно секретными. Помню при заходах не в нашенские порты таблички с наименованиями брезентом закрывали, когда на больших кораблях их наименование на бортах с обоих сторон аршинными буквами начертано было. То ли дело в большом флоте. Всякие там причастия звучат то как, слух так и ласкает. Внезапный с Возбуждённым и Напористым, Вразумительный с Сметливым и Смышлённым, Статный с Стройным, Безудержный с Безумным, Неудержимым с Неукротимым. Это же песня! В том же ресторане к примеру: «Для моряков эсминца «Блестящий» исполняется песня «По аэродрому». Здорово! А тут что сказать: «Для моряков тральщика «Кочегар» или СКР «Хорь»… Не звучит же совсем. И во всём этом абсолютное ощущение какой-то неприязни, презрительности со стороны офицеров тех же больших кораблей. Овровец как клеймо касты неприкасаемых. И отпуск, когда давно уже с деревьев облетели листья, выпал снег, замёрзли заливы и бухты. И где здесь в ОВРе сделать карьеру, когда должность командира боевой части всего на всего старлейская. Каплейская у дивизионного специалиста, а в дивизионе таких старших лейтенантов претендентов на вышестоящую должность до десятка. Вот и не любили они ОВРу, волею судеб в её рядах оказавшиеся.

Не любили жёны. Не просто не любили, а ненавидели, проливая горючие слёзы по своей загубленной молодой жизни. Вечно одни, в холодных и сырых комнатах коммунальных квартир, порой не своих даже, а в чужих, которую нужно будет освобождать с появлением хозяев из отпуска. И очень долго сохнет бельё, всё покрывается зелёной плесенью от дикой влажности. Скорая ночная любовь вдруг появившегося поздно ночью с корабля мужа, который исчезнет на рассвете и никто не знает когда появится он в очередной раз. Их дипломы программистов, переводчиков, юристов никому не нужны. Нет здесь соответствующей работы, где можно было бы применить свои знания и навыки, если, конечно, не исключать кухни. Лежат в шкафах или чемоданах туфли на высоких каблуках, праздничные платья. Не одеть их, потому как сплошь и рядом грязь и камни, асфальтом и не пахнет, где здесь ходить в таких туфлях. Картина на все времена: к катеру, идущему в город, спешат женщины в резиновых сапогах, кроссовках. На пирсе они снимают обувь, из пакетов и сумок извлекают туфли, одевают их. И вот уже величественно постукивают по пирсу их каблуки. Для полной идиллии в этой картине не хватает только босых ног, связанных и повешенных на плечо ботинок или сапог, и ручья перед городом, где будут вымыты ноги.

Не любили высокие начальники вплоть до командующего флотом. ОВРа у начальников точно как ненавистная падчерица у злой мачехи. И если не каждый день, то через день точно слышалось от них: «Опять это сраная ОВРа…». И сколько в этих словах презрения. Числили они ОВРу бестолковой и бездарной. Один из классиков маринистики как-то заметил, что в частности на тральщиках служат отчаянные и бестолковые люди. Такая она, ОВРа, и есть, сброд, хотите скопище молодых, отчаянных, бестолковых. Портила она картину своими авариями, различными происшествиями. Для адмиралов все одинаковы, командир корабля, значит командир. И им было глубоко плевать, что у того командира опыта хрен да ещё чуть-чуть, в общем, совсем маленько. На флоте он всего два-три года и в силу молодости своей, отсутствия опыта бесшабашен, не осторожен, как и его подчинённые.

Не любили враги. Главные наши враги – НАТО со своим главным организатором и вдохновителем. Как-то и они в этой всеобщей нелюбви со своими врагами, то есть нами, объединились. Они далеко, не спросить и не выяснить у них причин нелюбви к ОВРе. Нелюбовь свою они на бумаге выразили. Вот загляните в их справочник Джейна. И что вы там обнаружите? Ну, понятно среди всех прочих фотографии и кораблей наших, их тактико-технические данные. Шпионы всегда работали нормальным образом. Видит бог, что у них есть полная информация о номерах наших проектов с шифрами наименований. Но, те не менее, они свою классификацию родили, так нравящуюся нашим журналистам. То тут, то там в статьях и репортажах на флотские темы звучит дежурная фраза – …. по классификации НАТО. Приводит в восторг их, журналистов, такой оборот речи. Нет бы им просто дать номер проекта и родной шифр, тем более, что это сейчас уже секрета никакого не составляет. Но не звучит это, по их мнению, вот по классификации НАТО – звучит и очень как-то здорово. Вот в классификации вся нелюбовь натовская и проявляется в полный рост. Уважение к атомному подводному флоту полное. Даже замена порой наименований хладнокровных и живородящих обитателей глубин пресных и солёных водоёмов, типа китов, акул, барракуд, дельфинов, мурен, скатов, кальмаров, щук, на более благозвучные. Тут и звучание букв греческого алфавита – Альфа, Дельта, родные англоязычные имена – Оскар, Чарли, с первого по третий Викторы, совсем родное – Янки, совсем уважительное – Папа, грозный, сметающий всё на своём пути Тайфун. И к дизельным подводным лодкам то же со всем почтением. Опять же замена наименований хладнокровных сомов, палтусов, ленков, кефалей на иные, более благозвучные. Тут вам и искромётные ненашенские танцы – Танго, Фокстрот, романтические шекспировские имена – Ромео, Джуллиет (прочитаем как Джульетта), игра для богатых – Гольф, наконец, просто театральное выражение восторга исполнительским мастерством – Браво. Правда, тут некоторым не повезло несколько. Потому что есть Виски, но всё равно это звучит лучше, чем просто Самогон. Обижена вот только Варшавянка, почему–то обозвали её Кило. Оно многое обозначает, не ясно, что враги имели в виду. Вряд ли вес, так как весит миллиона в три больше, если кило за килограмм числится. А может быть, букву последнюю не правильно написали. Если Кила, то это уважение, грыжа значит, а это всегда не удобно, особенно если болтается она у них между ног. Большой надводный флот по большому счёту не очень обижен. Череда Балкомов, Крест, Криваков, Кар вместо Орланов, Сарычей, Ястребов, Беркутов, Буревестников. С понижением ранга кораблей уважение и почтение понижается. С начала не очень. Вся катерная рать не очень то приятных проявлений общей метеообстановки, как-то Цунами, Вихрей, Молний превратили они в противных насекомых – Ос, Тарантулов, Шершней, Слепней, Молей. Может быть это от того, что обиделись просто, что задержались несколько в развитии своего ракетного оружия, осознали только тогда, когда израильский эсминец на грунт пошёл. Но тут ещё ладно хоть так, все эти зловредные насекомые кусают и больно, им это неприятно, отсюда, наверное, и такое отношение, свидетельствующее об их назойливости, всяких там неудобств от присутствия на море. А вот малый ракетный корабль с романтическим именем Овод точно обидели. За горбом анкетное, читаю и пишу со словарём, что такое Нанучка не знаю, может быть, есть такое слово в английском языке. У меня тут сразу же возникают ассоциации связанные с младшим сыном, росшим в одном из поселений Русского острова, копившим свой словарный запас среди матросов береговой базы, гуляя лет с двух практически без сопровождения. Так вот он выражал своё неудовольствие брату, старшему его на шесть лет непременно словами – Ганё нанючее. Может быть, они вложили в наименование класса корабля тот же смысл. А вот овровские корабли обижены насмерть, никакого уважения, никакой любви, вопиющая фамильярность и сплошное уничижение. И вот вам сторожевой корабль Петя. Не Пётр даже, а так пренебрежительно, всё равно как Петька. Гордое наименование скитальца морей Альбатроса противолодочных кораблей, они поменяли на Гришу и пронумеровали их с первого по пятый. Россыпи драгоценных и полудрагоценных камней тральщиков – Аквамаринов, Рубинов, Сапфиров, Яхонтов, Топазов, Корундов, Алмазов, перекрестили в Нат, Юрок, Лид, Сонь, Андрюш, Жень, Оль. Не называли мы так свои корабли. Единственно только их Ваню мы обижали, называя просто Машкой.

Вот такая нелюбовь. Повальная. Тотальная. Но проходящая. Со временем всё становится на свои места. Конечно не у всех. У некоторых эта нелюбовь к ОВРе сохраняется на всю жизнь. Но, тем не менее, у кого-то это приходит через год, у кого-то через два-три, может быть и больше, но всё равно проходит. Как говорится, стерпится, слюбится. И вот уже со временем появляется привычка к этой неупорядоченной совсем жизни у офицеров, мичманов, их жён. Опять же не у всех, конечно, и из этой среды. Но у большинства точно. Когда молодёжь уже стоит твёрдо на палубах своих кораблей, появляется понимание того, что они, волей судьбы занесённые в ОВРу, тоже люди, они на флоте и нечего перед кем-то ломать шапку, они не хуже других, не ущербны. Они сильнее, умнее, способнее, решительнее тех, других. И это обусловлено обстоятельствами их жизни. И здесь всё предельно просто. Да, ещё лейтенанты, но уже на самостоятельных должностях. Они не командиры групп, они командиры боевых частей, помощники, читай старшие помощники командиров кораблей. Это на больших кораблях лейтенант совсем не человек ещё, а тут даже очень уважаемая личность, так как выше его только командир корабля с помощником, и нет каких-то людей и начальников между ними. Если применить терминологию гражданского флота, то строевые лейтенанты с ходу становятся чифами, механические – дедами. Иногда через год-два чифы превращаются в мастеров. Им смотрят в рот, ждут от них решения. А им не у кого просить в море совета, не получат они и подсказки что делать, в каком направлении двигаться, они должны всё решать и делать сами. И никто их там не поправит, не направит, не научит и не сделает что-то за них. В итоге формируется нормальный, самостоятельный офицер флота, в своём развитии опередивший других, оказавшихся на больших кораблях, в «элитных» соединениях. И это формирование проходит в кратчайшие сроки. Точно, на больших кораблях этот процесс затягивается на годы, иногда долгие. И это только потому, что над лейтенантом, в его деле стоит всегда кто-то направляющий, организующий. Конечно, порой случаются всякого рода ошибки и недоразумения. Но всё это только от отсутствия ещё должного опыта, ещё не выработанного чувства предвидения, интуиции. Поэтому у них ещё нет страха, нет для них и невыполнимых задач. Поставленные задачи, так или иначе, будут выполнены. Самостоятельность только ускоряет обретение бесценного опыта, который потом не пропить и не продать. И вот уже на мостике корабля появляется лейтенант, всего второго года службы. Командир корабля, пусть небольшого, но корабля. И он водит корабль со своим экипажем в море, стреляет, ставит тралы, мины, карает и милует людей, несёт за них в полной мере ответственность. Он тот корабль и в бой поведёт. А там вопрос о том или ином маневре не может быть предметом обсуждения за круглым или другой конфигурации столом и решаться большинством голосов, и никого не будет рядом, кто мог бы подсказать и поправить. Он будет решать всё самостоятельно, понимая, что всякий маневр, сделанный вот сейчас, уже нельзя будет хоть как-то исправить. Чтобы принимать подобные решения нужно уже в этом для флота ещё совсем мальчишеском возрасте обладать и смелостью и уверенностью в себе. И уже ни у кого не возникает сомнений в том, что стоит ли ему и его экипажу что-либо доверять или нет, как и то, что ему уже никто не простит молодость и отсутствие опыта. Осознание всего этого приходит, к сожалению, только со временем, когда погоны уже становятся тяжёлыми совсем или не очень, появляется седина и лысина. В общем как говорится в известном флотском четверостишии о том, что с годами тяжелее всё погоны, всё реже задираем мы подол, и там где раньше прятали, извините, гандоны, теперь мы носим валидол.

Вот как-то уходил корабль надолго, в далёкий южный океан, а на командирском мостике всего лишь старший лейтенант, его помощник тоже, старший на борту начальник штаба дивизиона при тех же звёздах, незабвенные корешки моей молодости. Командиры боевых частей наполовину лейтенанты. В общем, на корабле можно сказать сборище «карасей». И точно бы так и сказали офицеры всяких там «броненосцев», «линкоров» и крейсеров. У них там лейтенанты это ещё не офицеры и не люди, старшие лейтенанты уже офицеры, но ещё не совсем люди. Но в ОВРе всё по другому. Здесь лейтенанты и старшие что ни на есть «зубры» в своём деле, «волки морские». С самого начала и офицеры, и люди. Уже потому, что других нет, и не будет. На флоте главная фигура командир. Должностей на кораблях, наименование которых начинается со слова командир, море неразливанное. На том же корабле и командиры боевых частей, дивизионов, батареи и группы самых разных калибров и мастей. Речь, конечно о командире корабля. Так вот на флоте единственно к кому обращаются, не называя звания, и не взирая на то звание, товарищ командир, так только к командиру корабля. Не знаю, откуда это повелось, документов и особых указаний на сей счёт за долгую жизнь на флоте не слышал, но блюдется это на свято. Традиция. Есть ещё комэски, комбриги, комдивы большие, дивизийные, и малые, дивизионные, они выше по должности командиров кораблей. Их так и зовут, к ним так и обращаются, товарищ комдив, товарищ комбриг. Так что на флоте есть только один командир. Тут конечно надо исключить катерников, которые по сути своей и состоянию души от ОВРы далеко не ушли и вполне подходят к приведённому выше и применённому к ОВРЕ определению классика, у которых все командиры, начиная от командира отделения и выше, званий они не признают. Да ещё таксистов исключить надо. В ОВРе, в отличии от других, уже лейтенант может называться командиром. Настоящим командиром. Вот так. Так вот уходил тот корабль с моими корешками во главе, и у командования не возникало и мыслей в голове о том, что корабль-то, по сути, зелен, кого мы посылаем, справится ли он с задачами в море, не посадить ли на борт старого командира дивизиона или начальника штаба. И корабль там, в океане, прекрасно выполнил все задачи, никого не потерял, ничего по большому счёту не угробил. Вернулся он через 8 месяцев. В чужую базу, до своей же так и не дошли. За три дня собрали, да и отправили к Монерону на выполнение другого дела, искать и поднимать злополучный чёрный ящик и обломки сбитого корейского самолёта. Не успели ни вздохнуть, ни водки вволю попить. Пошли им навстречу, дав жён и детей своих повидать. Дали добро по дороге, завернуть в родной залив. К пирсу не пустили, встали на рейде. Жёны и дети пришли на буксире. Полчаса им дали. Вновь увидели они их только через два месяца, отработав в полной мере поставленную задачу. И это ОВРа, её молодёжь зелёная. И всё это без помпы, какого-либо изумления. Так, обычная работа всего лишь. Орденов и медалей не было.

На памяти как-то один из овровских кораблей встал с деловым заходом на внутреннем рейде порта Ходейда. Это Йемен, тогда ещё северный, а не единый. Корабль не в составе отряда, один. Последний день пребывания, на следующий день должны сниматься и уходить. Командир проявил слабину. Не всегда при каплейских погонах на плечах уже выработана жёсткость, способность не «понимать» чаяний народа. Устал он от бесконечных просьб офицеров и матросов ещё раз сойти на берег и вкусить местной экзотики. Плюнул на всё, нарушая всё и всея, добро вам. С корабля сошли все офицеры за исключением помощника командира и пары мичманов. Матросы – наполовину, если не больше. Самого командира куда-то увёз помощник военного атташе.

Надо заметить, что порт Ходейда место коварное. Порой ни с того ни с сего, откуда не возьмись налетает сильнейший шквалистый ветер выбрасывающий корабли на отмель. Буквально год назад один из наших кораблей при таких обстоятельствах оказался на отмели. Повезло. Грунт песчаный, только даванули чуть выступающее за основную линию яйцо подъёмно-опускного устройства. Стащили потом корабль с отмели буксирами. Конечно, скандал после этого был. У командира того корабля на кителе уже и дырка была под орден проколота. Все задачи боевой службы выполнялись безукоризненно, даже с некоторым блеском. Тот шквал и орден накрыл медным тазом, и дырку под него заштопал намертво. Представление завернули.

Часть экипажа, вернувшаяся ближе к вечеру со схода, корабля на прежнем месте не увидела. Подвёз и помощник атташе командира к этому времени. Его чуть не хватил инфаркт вместе с кондрашкой. Через час ожиданий, сомнений, версий: от захвата врагами до угона оставшимся экипажем, – попыток выяснить суть дела у местных арабов увидели заходящий на внутренний рейд порта свой корабль. Он встал на прежнее место якорной стоянки. Разобрались… История прошлого года повторилась чуть ли не один в один. Шквал, якорь пополз по песчаному грунту, корабль потащило на отмель. Помощник немедленно сыграл аврал. Запустили машины, подрабатывая ими на ветер, выбрали якорь и помощник командира, старший лейтенант, с остатками экипажа ушёл, спасая корабль, на внешний рейд. Вот она ОВРа, плоды её воспитания, способность принять решение. Не могу себе представить, что это мог бы сделать человек в подобном возрасте и звании, но воспитанной в других флотских структурах и организациях.

В ОВРе раньше чем где-либо воспитывается и способность брать на себя ответственность. При этом никто не видит в этом что-то сверхъестественное, относится к этому как к чему-то обыденному. Только с возрастом приходит осознание этого. Корабельный штурман, третий год на флоте, был в экипаже как-то не очень почитаем. Многим казался он странным. Вспыльчив он был, порой по пустякам, иногда и просто так без всякого на это повода. И обидчив он был. В своей обидчивости совсем непредсказуем, так как причиной обиды могло быть что-то такое мелкое и совсем незначительное. Таким он и остался в памяти многих. Вместе с тем ему можно было поручить любое дело, даже к штурмании совсем не относящееся, и быть уверенным, что он его исполнит в самом лучшем виде. Точно было ещё одно: штурман он классный, к делу своему относился с трепетом и любовью, это уже было видно и понятно в искусно отточенных карандашах, отточенных именно лезвием, а не разными там точилками или ножами, вымоченных особым способом резинках, всегда под рукой находящейся мелкой шлифовальной шкуркой. Как-то столкнулся с ним уже во времена его пребывания в запасе. Понадобилась какая-то карта, и он, пенсионер, работник флотской гидрографии её разыскал. Вынес он карту, свёрнутую в рулон. В моих руках был небольшой кейс и надо было карту просто сложить. Он всё понял и сказал сакраментальную фразу, характеризующую его от и до: « Извини, карту сложить не могу. Рука не поднимается». Корабль стоит на Дахлаке. Тут же и многоцелевая атомная лодка с Северного флота, прибывшая в район послужить, между делом америкосов на вшивость проверить, обогнув мыс Доброй Надежды. Под вечер выходить обоим. Корабль идёт в сопровождение лодки до места погружения и начала её очередной автономки. Корабль впереди, за ней в кильватер лодка. Надо заметить, что район плавания в районе Дахлака совсем не прост: до чистой воды множество мелких островков и песчаных отмелей. Недавно кто-то из подводников грунта уже касался. Командир с помощником и замом на шлюпке ушли к подводникам согласовывать план совместных действий. Вернулись за час до назначенного времени съёмки. Никакие. Всё согласовали, при этом, похоже, сил своих не рассчитали, не сделали поправки на 40-ка градусную и более в тени жару и перебрали. Из шлюпки всех троих выгружали в прямом смысле слова. Зам ладно, можно обойтись. Но вот допущенные к управлению кораблём командир с помощником это круто, когда уже сыграно приготовление и меньше чем через час надо сниматься. Начальники в койках. Что там на лодке неизвестно. Ну там разберутся. Вон наблюдали их швартовку. Так что на носу, что на корме в швартовых командах на пилотках матросских капуст не наблюдали, одни крабы, то есть офицеры и мичмана. Так что начальников там как собак нерезаных, одних майоров точно с десяток наберётся. В ходовой рубке корабля «военный совет». Штурман, минёр и механик. Первые два ровесники, третий год на флоте, последний же только второй, ещё лейтенант. Вопрос один – что делать? Уже совсем скоро начнут дёргать по поводу задержки со съёмкой. Доложить, что корабль вести некому, значит подвести своих командиров под снятие. Здесь, на боевой службе, чикаться не будут. Механик предложил резко поломаться, что и как поломать он найдёт, потом будет долго устранять возникшую неисправность, глядишь и командир отойдёт. Старшие товарищи сходу отвергли предложение. За лодкой Москва присматривает. Через час-полтора точно кого-нибудь из местных начальников пришлют разбираться, а командир никакой. Надо сниматься и идти. Только это может спасти командира и помощника, зама в прочем тоже. Минёр с механиком вопросительно посмотрели на штурмана. Тот всё понял. Думал минуту, махнул рукой: «Снимаемся и идём». Снялись и пошли. Корабль вёл штурман, прокладку минёр. И всё по уму, соответствующие команды, своевременные радиодонесения, штурман умудрялся подводникам давать рекомендации, предупреждал об опасностях, и никому невдомёк было, что командования корабля в ходовой рубке нет. Под утро в рубку поднялся командир. Осмотрелся. Открытое море, корабль идёт, в кильватере лодка, всё нормально. Глянул на карту, посмотрел место корабля на ней и курс. Всё понял командир. Крепко пожал штурману руку, сказал спасибо и пообещал по гроб жизни поить водкой. Вот такая она, ОВРа, всеми нелюбимая, порой даже презираемая. Вот её бестолковая, бездарная, наконец, просто сраная суть.

ЧЕСТЬ.

Вот что-то в военном просторечии часто звучит совсем некорректная фраза: отдал честь, отдание чести, когда в уставе внутренней службы говорится о воинском приветствии. Помнится военные патрули тормозили и хватали народ, при этом начальник того патруля задавал вопрос почему-то тот или иной служивый патрулю честь не отдал. Нет бы говорил, почему не поприветствовал. В общем, вписывали в увольнительные записки замечание за не отдание той самой чести. Да я бы за такой поступок наоборот бы людей поощрял. А как же, человек насмерть стоял, а честь свою так и не отдал. Ну, вот о той самой чести………..

Начало июля. Раннее утро. Железнодорожный вокзал одного из уездных городков Нечерноземья. Перрон забит народом, ожидающим электричку. Здесь и празднично одетые люди, явно собирающиеся ехать куда-то в гости, железнодорожные рабочие с инструментом и приборами, выезжающими для выполнения работ на путях, просто одетые люди, приезжавшие из ближайших по ходу электрички деревень и посёлков на местный рынок и успевшие уже продать своё молоко, ягоду и всякое другое разное, приобрести кое-что из сельскохозяйственного инвентаря и всего такого прочего. Среди ожидающих электричку на перроне блестит, ослепляя всех вокруг золотом погон, пуговиц с якорями, плавсоставовских нашивок и всеми другими прочими атрибутами парадной чёрной тужурки, белизной рубашки и чехла фуражки флотский лейтенант. На него оглядываются, им засматриваются, им восхищаются. Армейский офицер здесь достаточно привычен, флотский же редок, потому как из этих мест до моря пилить и пилить. И видит бог многие из всего этого простого люда море то и в глаза никогда не видели. А тут ещё из-под полы тужурки высовываются золотистые пасики парадного пояса, на которых висит самый настоящий флотский кортик. Орёл! Красавец! Буквально неделю назад произведённый в офицеры флота, ещё совсем новенький, ещё не помятый, ещё гордый своим отличием от всех других его окружающих. Конечно, совсем скоро, с прибытием на действующий флот, он обломается, потускнеет и помнётся, слетит с него вся эта позолота. И эту красивую, блестящую золотом парадную тужурку будет он одевать крайне редко. Раз так несколько в год и не более. Всё остальное время будет он висеть в рундуке его каюты, покрываясь зеленью плесени и времени службы на флоте. Постоянно на нём будет китель или обычный комбинезон, а если угодит в дальние тропические моря, так и вовсе одни трусы, при чём выцветшие от солнца и многократных стирок и расползающиеся от пота. И не будет он уж таким орлом и красавцем. Будет он так себе, всего лишь одним из многих. На него не будут засматриваться. В приморских городах и посёлках таких хоть пруд пруди, если удобно как собак не резанных, в общем, куда не плюнь так точно угодишь тем плевком в подобного. И тем более им не будут уже восхищаться. А будут жёстко нагибать и жестоко драть. Потому как лейтенант это ещё не совсем офицер и человек. И часто он будет иметь виноватый вид и склонённую понуро голову. Это будет потом. Но сегодня пока он точно орёл и красавец для местного народа.

Лейтенант тоже ждёт электрички. У него в плане сегодня представление по случаю производства в офицеры флота своим деду и бабке. Те живут в деревне недалеко от города, и им давно уже перевалило за 80 лет. Появиться перед ними надо, понятное дело, во всей красе. В руках у него небольшой портфель, в котором необходимая для представления бутылка водки, не весть откуда и каким способом добытые заморские сигареты для деда, конфеты для бабки. День обещает быть жарким. Форма одежды явно не по погоде. Жарко. Можно было бы и без тужурки обойтись. Кремовой рубашки было бы за глаза. Но на кремовой рубашке золота нет, а значит, и нет должного блеска. А ритуал представления надо блюсти, потому и терпит. Стоит лейтенант в кампании разношёрстно одетых уже достаточно пожилых мужиков. Одни из них в облачении достаточно парадном. Другие в рабочем, в их грязных руках чемоданчики с инструментом. Среди них и отец лейтенанта, уже давно переквалифицировавшийся из машинистов паровозных в электровозные. Он, как и сын, при параде. Даже по такому случаю в шляпе, а не в обычной кепке. Все это приятели отца лейтенанта, близкие и не очень, но все железнодорожники. И лейтенант здесь за своего. На погонах у него серебристые молотки. Такие же как и у железнодорожников. Лейтенант из флотских механиков. Смеются, говорят, расспрашивают лейтенанта о море и кораблях. И бог его знает, кто из них больше горд и больше удовлетворён своим положением, отец или сын.

По перрону неспешно прогуливались два армейских офицера. Оба майоры. По погоде они в зелёных рубашках. Не по погоде в галифе или как там их называют, и в хромовых сапогах. На них никто не смотрит. Ими никто не восторгается. Они не блестят, ослепляя всех вокруг, несмотря на великолепно начищенные до того самого ослепительного блеска сапоги. Раз прошли, второй раз прошли. Стоящий вполоборота лейтенант наблюдает их. Надо бы вроде как и уважить двух майоров, соблюсти правила воинской вежливости, поприветствовать их, да не тут то было. Поприветствовать, значит, «честь» отдать. Нет уж. Совсем недавно в училище, где капитанов рангов первых и вторых как собак нерезаных, прежде чем приветствовать капитанов 3 ранга, тех же майоров, приходилось ещё думать, махнуть ли ему небрежно рукой или обойдётся он и без того. А тут ещё и сапоги к тому же. Пошли они на хрен. Тем не менее, лейтенант довернул свой корпус, повернувшись к ним спиной, вроде бы их как совсем не видит. Не выдержали майоры наглости. Подошли.

– Товарищ лейтенант, а почему вы не отдаёте честь старшим по званию?

Замялся лейтенант, молчит, краснеет, сопит. Не скажешь же им в лоб, что я, мол, вас «сапогов» кое на чём видел и на нём же вертел. А ведь армейские майоры абсолютно правы. Как не крути, правы. Но всё разрешилось в момент. Лейтенанта заслонили широкие спины железнодорожников, явственно и многозначительно звякнули гаечные ключи в чемоданчике одного из них, в недоумении развернулись грязные ладони, по ширине соизмеримые с совсем не маленькой лопатой.

– Мужики! Чё-то мы не понимаем, по какому случаю вы к парню пристаёте?

Ничего не осталось двум майорам. Они всё поняли. Поняли, что вступать в полемику с этими работягами абсолютно бессмысленно, точно будет самим же дороже. Работяги те могут и побить запросто. В общем, маневр их не удался, галс получился учебным, а не боевым. Майоры, молча развернулись и ушли. Так что «честь» молодого флотского лейтенанта с помощью тех самых работяг была сохранена. Так что разбирайтесь уж теперь сами, кто и кому честь свою отдал.

САЛАЖАТА В ВАЛЕНКАХ

Встретились два лейтенанта. Не виделись с самого выпуска из училища. При распределении в штабе базы как-то разминулись, а потом были назначены на разные соединения кораблей. Рукопожатия, объятия, обмен впечатлениями, возникшими проблемами, новостями о себе, об однокашниках, сокурсниках, воспоминаниями о жизни в системе. Ещё почти новенькие лейтенанты, можно сказать, ещё хрустящие. Мех на шапках ещё не порыжел, кожа верха ещё хранит свой хромовый блеск, низ шапок ещё не засален, подкладка кителей ещё не разлетелась в клочья от пота. Но уже на брюках появились пыльные пятна, ни чем и ни как не выводимые. Соляр это. Стирай, не стирай, толку не будет. Микропора подошв зимних ботинок, от того же соляра, разлетелась вдрызг, образовав на носке ботинок характерную ступеньку. Всего чуть более полугода на флоте они. Тем более на этом, самом дальнем, где нет ни родственников, ни обычного за последние пять лет круга друзей и приятелей. От этого встреча ещё теплее для них, до того ни разу не переваливавших Уральский хребет и не обретших ещё близких друзей среди флотского люда. Чаще всего такие встречи происходят при стоянках кораблей в судоремонтных заводах, куда сгоняются они со всех концов необъятного Тихоокеанского театра, когда подходят сроки ремонта или когда «приспичит», с авариями и крупными поломками. Встреча лейтенантов произошла то же в заводе. Один встал в плановый ремонт буквально через месяц, после того как принял дела, другой пришёл только что на корабле, становящимся на докование, из отдалённого залива. Обо всём переговорили, всех вспомнили. Осталось только одно: правила хорошего тона предусматривали необходимость обмытия встречи в каком-нибудь Владивостокском ресторане. Решение созрело быстро, благо рабочий день уже шёл к концу. Разошлись, каждый пошёл на свой корабль просить или вымаливать добро на сход, не получится – искать повод для необходимости схода. Умудрились получить добро, погладили брюки, чисто выбрились и часов в18 встретились в назначенном месте. Вышли за проходную завода.

– Коля, я во Владивостоке первый раз, – обратился к приятелю лейтенант, только сегодня подошедший к стенке завода, – Видел только аэропорт. Оттуда сразу в Техас, в кадры. До бригады добирался на пароходе из Находки. Так что, давай веди.

Ставший уже отчасти Владивостокским аборигеном лейтенант решил выпавшее время и возможность использовать с целью более глубокого познания географии городских кабаков. За время ремонта он был практически во всех ресторанах, единственном тогда в городе пивном баре на Постышева то же. Пробел был всего один у него: судьба пока не заносила его в «Утёс», самый близкий от завода, ресторан. Всего две автобусных остановки по Черёмуховой. Что-то он среди флотских офицеров популярностью не пользовался. И причины тому были. Только лейтенантам это было ещё неведомо. Молодые ещё.

– Миша, давай тащиться далеко не будем. Тут недалеко есть один, «Утёс» называется. Как там не знаю, я сам там ни разу не был, – ответил приятелю знающий обстановку и ориентирующийся в городе лейтенант, – пока ты месяц будешь в доке стоять успеем и другие посетить. Нам же просто посидеть. День будний, по большому счёту не съёмный. Завтра рабочий день. Ну, что решаем.

– Коля, давай туда. Мне один хрен, где водку пить, – ответил он согласием.

Дождались автобуса, запрыгнули в него и поехали по назначению. Автобус, надрываясь, вполз на сопку, перевалил её. Всё, уже на месте. Действительно рядом, пешком дойти можно. Ресторан был уже открыт. Обычной страждущей и жаждущей толпы не наблюдалось. Зашли, сдали свои шинели и шапки в гардероб, прошли в зал. Посетителей было не так уж и много. Зал был заполнен в лучшем случае наполовину. Имелись свободные столики. Вечер в ресторане только начинался. Музыканты ещё расставляли кое-что из аппаратуры, настраивали свои инструменты. Подскочила администраторша зала, поздоровалась, сказала, что можете занимать любой свободный столик. Опытный и знающий лейтенант выбрал столик поближе к эстраде. Сели. Почти тут же подошла официантка и приняла заказ. Ждать долго не пришлось. Уже стоит на столе графинчик водки, кувшин с каким-то морсом, дежурные салаты и нарезка. Разлили по стопкам водку и проглотили по первой за встречу. Повели неспешный разговор о жизни, предались воспоминаниям.

Тем временем зал заполнялся. И вот уже через какой-то час все столики были заняты. Во всю грохотала музыка, перед эстрадой оркестрантов становилось всё больше и больше танцующих, явно по мере разогрева от принятого спиртного. Вился клубами сизый табачный дым. И эта атмосфера захватывала лейтенантов. Настроение их поднималось, глаза начинали бегать по лицам и фигурам женщин в поисках возможного флирта до подъёма флага. Но до подъёма из-за стола и участия в плясках они ещё не созрели.

За столиком лейтенантов появились соседи, молодой парень в водолазном свитере и совсем не молодая женщина с обветренным лицом, крупными руками, на которых просматривались надутые, как у мужчины, вены. После выпитых нескольких стопок водки начали они говорить о рыбе, её обработке, ругали какого-то мастера, какого-то чифа, не обращая никакого внимания на лейтенантов. При этом, как из уст парня, так и его дамы неслись крепкие выражения. Ну, совсем как на корабле. Из-за соседних столов несся тот же мат о палтусе, минтае, крабе. Чёрных флотских мундиров в зале не было. Костюмов и галстуков не наблюдалось то же. Если женщины были в красивых, совсем недешёвых платьях, то большинство мужчин в свитерах, полуверах, иногда мелькали тёмно-синие, однобортные тужурки с золотистыми пуговицами с якорями, вензелями из золотистого галуна на погончиках. Не уютно как-то стало лейтенантам, не смотря на то, что подобные выражения слышат они ежедневно, по много раз, да и сами говорят тем же языком. Всё стало предельно ясно и понятно, когда народ уже изрядно поднабрался. С эстрады понеслась «заказная» музыка и песни для и в честь рыбаков ещё не перевернувшейся у пирса плавбазы «Обухов» от рыбаков БМРТ «Радужный», и наоборот, другим траулерам от других баз, в честь капитанов, старпомов, стармехов, номерных помощников и механиков. «Утёс» – с незапамятных времён пристанище Владивостокских рыбаков. Вот перейти дорогу, за ней, под крутым обрывом берега бухты Золотой Рог, причальная стенка от Калининской переправы и чуть ли не до Первомайского завода с ошвартованными плабазами, большими и средними траулерами, рефрижераторами. Когда-то именно здесь базировалась и знаменитая китобойная флотилия. Народ праздновал возвращение с путины, а, может быть, прощался с берегом, уходя на неё. Несколько раз в зале возникали потасовки, но достаточно быстро, силами администрации ресторана и некоторых посетителей, они прекращались. До ушей лейтенантов иногда доносились реплики в их адрес. Не самые лестные. Сгущались тучи над ними, грозой попахивало. Ещё не набравшимся, нормально соображавшим и держащимся на ногах лейтенантам стало ясно, что они попали на чужой праздник жизни, в чужой дом, точно, незваные гости. И самое умное исчезнуть отсюда как можно скорее, не дожидаясь конца вечера.

– Миша, нам здесь, похоже, делать нечего, давай линять. Не задался вечер сегодня, – шепнул на ухо приятелю знаток местной географии и неутомимый исследователь её, – Извини, честное слово не знал, что здесь такая атмосфера.

Получил кивок согласия, встал и пошёл искать официантку, что бы рассчитаться. Минут через десять вернулся.

– Всё, рассчитался, давай сниматься. Выйдем, подумаем, что дальше делать. До закрытия кабаков ещё полтора часа. Можно ещё куда-нибудь … – перебиваемый объявлением на весь зал по микрофону с оркестровой эстрады, договорить не успел.

– В честь лейтенантов Тихоокеанского флота от рыбаков Дальнего Востока звучит песня «Салажата»

– Ну, суки потные, – чуть ли не в унисон пробормотали про себя лейтенанты.

Надо же, даже не офицеры, а подчёркнуто – лейтенанты. Вечная флотская издёвка, когда, положим, в кают-компанию приглашаются офицеры и лейтенанты. И тут за людей не считают, сволочи. Взяты первые аккорды, полилась музыка и известная песня флотских учебных отрядов, распеваемая хором в строю только что призванными на службу бойцами, ещё подчёркнуто в бескозырках без ленточек, где в припеве дважды звучит: «Салажата, салажата».

– Коля, придётся проглотить. Пошли, – потянул за рукав приятеля ошарашенный первым посещением одного из Владивостокских ресторанов лейтенант.

– Да, вот сейчас пойдём с тобой под этот марш, на смех этим козлам. Нет, подожди, – проскрипел зубами обиженный насмерть злой шуткой рыбаков другой, – Это дело нельзя так оставлять.

Завёлся. Отчасти и понятно. До поступления в систему, он успел полтора года отбарабанить мотористом на сторожевом корабле Северного флота. А тут такое. Приятель то со школьной скамьи в систему пришёл. Обсуждение действий продолжалось под звуки оскорбительной для лейтенантов песни.

– Что ты предлагаешь? Сейчас возникнем и что? Руку не успеешь поднять, как в бубен настучат, да на ногах пронесут по залу, на них же и за дверь выкинут, – трезво оценил обстановку более молодой по возрасту лейтенант, – Вон сколько их в зале. А мы с тобой одни здесь, наших нет.

Вот уже взяты последние аккорды, песня смолкла. В зале раздались оглушительные аплодисменты, одобрительный рёв и хохот.

– Так, Миша, выворачивай карманы. Все деньги, что есть, давай мне. Потом разберёмся. Сейчас я им устрою!

Заблестевшие глаза, появившаяся на губах ехидная улыбка, говорили о появившемся решении.

– Коля, что устроишь, – начал уточнять у приятеля ход дальнейших действий, впервые попавший в один из Владивостокских ресторанов лейтенант.

– Потом увидишь. Не клади в штаны, Миша. Всё будет нормально, – быстро зашептал приятелю лейтенант, определившейся с дальнейшим ходом событий, – ты давай выходи. Сразу одевайся, мою шинель и шапку держи наготове. Всё, пошёл.

Лейтенант встал из-за стола, направился к гардеробу. Взял свои вещи, вещи приятеля. Одел шинель, натянул поглубже на уши шапку и стал ждать. Другой в это время подошёл к оркестрантам и что-то шептал на ухо барабанщику. Наконец положил на барабан деньги и направился к выходу. Взял у приятеля шинель, одел её, так же глубоко натянул шапку. Помахал рукой оркестрантам, утвердительно кивнул им головой.

– В честь рыбаков Дальнего Востока от офицеров Тихоокеанского Флота звучит с наилучшими пожеланиями песня «Валенки» – прозвучало на весь зал с эстрады.

– А теперь, давай, ноги делаем, – хлопнул приятеля по плечу лейтенант, заказавший музыку, и быстро открыл дверь на выход.

За спиной, под первые аккорды песни, раздался многоголосый, обиженный рёв. Лейтенанты в это время уже стремительно брали сопку.

Всю жизнь эти лейтенанты прослужили на Тихоокеанском флоте. Но больше ресторан «Утёс» никто из них не посещал. Тех лейтенантов, ставших капитанами 1 ранга, на флоте уже нет, отдав сполна своё, ушли в запас. Существует ли «Утёс» сейчас, они не знают.

НАУКА.

После проворачивания и проведённого развода на работы на юте тральщика осталась одна электромеханическая боевая часть. Перед строем стоит её командир, целый лейтенант, и уже как минут пять воспитывает своих подопечных. Воспитательный процесс сопровождается криком, порой доходящим до истеричных нот, разбрызгиванием слюней. Уроды, козлы, вашу мать, бараны. Крику своему лейтенант помогает усиленной жестикуляцией рук и топотом ног по палубе. Из стоящих в строю матросов некоторые угрюмо, исподлобья смотрят на беснующегося начальника, некоторые совсем не смотрят, стоят, опустив голову и рассматривая палубу и собственные сапоги. Ну что там вдаваться в конкретные причины лейтенантского гнева и суть его пламенных речей. Они до остервенения банальны, слышатся на кораблях постоянно и многократно. Причин масса, они появляются ежеминутно. Жизнь такая. Везде бардак. И если его не фильтровать как-то, порой не обращать внимание на мелочи, то ровнять, строить и драть народ можно все 24 часа в сутки совсем не вынимая. Нет в мире совершенства вообще, в корабельной жизни в частности. Поэтому флот находится постоянно в состоянии организационного периода, явного, то есть объявленного вышестоящим начальником, и неявного, которые подразумевают: вечное устранение замечаний, повышение уровня организации и боевой готовности.

Со стенки наблюдал за происходящим один из начальников лейтенанта. Дивизионный механик, капитан 3 ранга, по флотским меркам совсем уже не молодой, за сорок перевалило ему. Наконец затих лейтенант, распустил народ. Дивмех, не спеша, покряхтывая, радикулитно согнувшись в пояснице, поднялся по трапу.

– Здорово, лейтенант, – протянул руку дивмех, потом хлопнул его по плечу и подтолкнул к входной двери надстройки, – пойдём, поговорим.

Прошли в каюту лейтенанта. Дивмех сел на диван, достал из пачки сигарету и стал её разминать.

– Да ты не стой, садись вон в своё кресло, – улыбаясь, сказал он, – Ну, и чего ты с утра разорался? Всех чаек и рыбу распугал.

– Да. Тут. Опять. Эти козлы… – поперхнулся лейтенант начавшими снова выползать наружу недавно прекратившимися его же воплями, забыв опуститься в своё кресло.

– Да успокойся ты. Корабль стоит, привязан к пирсу, не горит, не тонет. Значит всё ещё не так и страшно, – проговорил дивмех с не сходящей с лица улыбкой, – да сядь ты. Давай по порядку. Что там у тебя?

– Сволочи! Суки! На проворачивании опять перекачали 4-ю цистерну расходную. Все ростры в соляре. Помощник уже на дерьмо изошёл, – несколько спокойнее стал рассказывать суть дела начальнику механик, – 11-ю то же. Только там пробка на трубе фуштока отдана была, топлива в трюме чуть ли не по самый электродвигатель правого насоса ВРШ. А там ещё, суки, …

– Всё ясно, лейтенант. Не кипятись. Жизнь это, дорогой мой, жизнь. И

никуда от этого не деться, – перебил лейтенанта дивизионный механик, – Только не прав ты.

– Как это не прав? – возмутился механик, – Такую херню сморозили. Что я смотреть спокойно должен. Поубиваю всех на хрен!

– Ты меня не понял, лейтенант. Конечно, ты, по сути, прав. Но вот только не вовремя ты всё это затеял, не по уму всё, – вздохнул начальник, не переставая улыбаться.

– Ладно, – сказал дивмех, снимая фуражку и почёсывая свою лысую голову, – Карьера у меня на флоте не состоялась. Сорок три, всё ещё или уже майор. Надеялся флагмехом стать, вторую звезду получить, да вот прислали из Стрелка молодого и перспективного. Через пару месяцев слиняю в стольный город Рамбов, Ораниенбаум то есть, дослуживать. А ещё через пару лет на покой уйду, кур буду разводить, в земле шевыряться. А эти два месяца я тебя жизни поучу. Я двадцать лет на действующем флоте уже, битый и топтаный. Всё видел, надеюсь, что всё знаю и понимаю. Опыт, как говорят, не пропьёшь. Смотрю вот на вас, лейтенантов, глупых, зелёных, как три рубля, серых, как штаны пожарника, и удивляюсь, чему вас, дураков, в системах пять лет учат. Тут, на флоте наука другая совсем нужна. Да и чему там могут научить. В основном там народ, который с флота слинял ещё при каплейских, если не старлейских звёздах. Науку, они, конечно, знают, а флот понять до конца не успели, мало там пробыли, а то, что знали уже забыли, да и меняется флот. Есть там, конечно и зубры, но их мало. Так что слушай и на ус мотай. Потом сам убедишься, что не сказки я тебе тут рассказывал.

Вот примерно так начал учить своей науке старый флотский зубр лейтенанта.

– Вот с утра ты завёлся и, по сути, весь день рабочий сорвал. Ну, поорал ты, слюной своей палубу окропил. И что ты думаешь, все бросились впереди собственного визга исполнять тобой сказанное. ХВЖ! В общем, хрен в ж…, в задницу значит. Ни хрена не угадал. После всего тобой сказанного нет у них настроения на работу, разошлись они, держа сложенные фиги во всех карманах, с мыслями работать им или же послать всё куда подальше. Они сейчас вот сидят где-нибудь в шхерах и массируют свои задницы, разодранные тобой, обиду свою пережёвывают, сопли вытирают, а то и спят просто. Ну, найдёшь ты их сейчас, выдерешь, как коз сидоровых. Но, уверяю тебя, лейтенант эффекта не будет. Что-то и сделают, но без души, через силу, точно, не так как надо. Ту же прокладку раком поставят, пакет фильтров толком не обтянут, потом все вы хором встанете на уши в поисках пропавшего давления. Нельзя матросов драть… С утра! А вот вечером!!! Как задраят переборки водонепроницаемые, на вечерней поверке! Вот тут да! Отдраивай и ты свой стопорный клапан, выпускай наружу всё, что за день накопил. Самоё время, твоё время, лейтенант. Тут всех за день отличившихся нужно отодрать по полной схеме, вставить по самое некуда, да ещё провернуть с треском, чтобы там, внутри, разодрать всё к чёртовой бабушке. За всё, что было. За то, что потом будет не надо. И не хором всех отличников, херню за день напоровших. Сам должен понимать, что драть надо индивидуально, но публично, больше удовольствия. Что бы они, сволочи, сполна осознали все прелести флотской службы, что бы заснуть не могли, мучаясь от мук душевных, проклиная себя за собственную тупость и неспособность. Да, среди двоечников сплошных, нужно и отличника найти, того по попке погладить, или по голове, ну тут самому решать надо как оно лучше и сподручнее. А утром всё должно быть спокойно, по деловому. До вечерней поверки! Понял, лейтенант?

– А как же… – продолжить механик не успел, был перебит начальником.

– А как же? А так же, – продолжал свою науку дивизионный механик, – Понятно, херню твои охломоны сморозили, тут и разговоров нет. Они же, собаки, это понимают, они перед тобой стояли и мучались от своего раздолбайства, бестолковости и тупости. Стыдно им было. А как только рот свой раскрыл и орать начал, так у них тут же все створки закрылись, за ними и стыд их скрылся. Чем больше ты орал, тем меньше того стыда оставалось. Ты сегодня одно только умное сделал. Это то, что команду дал топливо из кормовой машины обрезами, через фильтр обратно в цистерну слить, а не качнуть, дождавшись ночи за борт. Пусть помучаются. Ты по тупому устав не читай, кто там чего должен и чего обязан. Жизнь она, хоть и военная, за него уходит. Ты, лейтенант, слушай, что я говорю. Я жизнь на флоте прожил. До сих пор не в конторе какой-нибудь сижу, а вот всё ещё с кораблями и вами рядом. Всё, что говорю, на себе испытал, прошёл через это, выводы для себя сделал. А ты слушай старших, что бы их ошибок ни повторять. Умнее будь.

И вот ещё что… Я понимаю, что сдерживать себя, особенно когда вот такой бардак сотворили, трудно. Но всё равно старайся держать себя спокойно, до крика не опускаться. Будь большим и великим, брось так спокойно, что бы вон тому, козлу, к примеру, отрубили голову или вздёрнули его на рее. Орущий начальник, визжащий начальник, уже не начальник, а так шавка какая-то, Моська крыловская, или какая-нибудь другая, из-за забора лающая. Спокойный голос ставит человека в тупик, особенно тогда, когда он ждёт крика и воплей, а если он ещё к тому же в чём-то виноват, то вину свою осознает ещё больше. Сегодня если бы ты оттрахал их спокойно и без крика, даже в неурочное время, то эффект был бы другой. Вот сказал бы им сегодня спокойно без крика, ну что вы, козлы, сегодня устроили, специалисты хреновы. Так они, опережая собственный визг, все сопли бы подобрали, в следующий раз нормально бы топливо перекачивали. Правда, тут смотреть надо, когда, с кем и как говорить. Если с начальниками говорить спокойно, когда он орёт, то это себе дороже. Он, точно, подумает, что ты над ним издеваешься, ещё больше заведётся и орать начнёт ещё сильнее. Лучше то же орать. И если это сделать сильнее и мощнее чем это делает он, то шансов, что он успокоится, потеряет к тебе всякий интерес и от тебя отстанет, гораздо больше. И ещё одно. Сегодня ты на дерьмо исходил и отплясывал на юте семь минут с лишним. Я специально по часам засёк. Запомни лейтенант, матрос способен слушать и вникать от силы минуты две, если даже не меньше, дальше всё бесполезно. Он теряет всякий интерес, перестаёт слушать просто. Поэтому драть его надо коротко и быстро. Этому надо учиться. Учись! Понял ты меня, лейтенант? На сегодня хватит. Надоел, наверное, я тебе уже. Как-нибудь потом ещё поговорим.

– Понял, тащ капитан 3 ранга, – ответил лейтенант, пытаясь отвязаться от оказавшегося по-стариковски многословным начальника.

После ухода дивмеха задумался. Да, всё-таки есть что-то во всём том, что он ему поведал. Вспомнил его появление после отпуска на корабле месяца полтора назад и первое знакомство. Корабль стоял в доке в соседней деревне. Командир дивизиона прислал его обеспечивать корабль, оторванной от всей основной кучи, в один из воскресных дней. Да, праздник ещё был, день победы над Японией. На корабле всего на всего два лейтенанта, недавно прибывших из училища, механик и минёр, он же помощник, командир в отпуске. В деревне той соблазнов для матросов масса, ну и вот, что бы не разбежались они по местным девицам, да не перепились, и прислали дивмеха в помощь лейтенантам, а то те по неопытности своей народ в узде удержать не смогут. Появился он поздно вечером в субботу, слегка поддатый. Объяснил лейтенантам задачу. Она проста как три рубля: не растерять народ, удержать его, что бы он не разбежался и не пришлось его потом бегать искать, да ещё что бы не нажрались, а поэтому предстоит завтра народ задолбать. Утром торжественный подъём флага и флагов расцвечивания. Лейтенант, помощник который, пытался полемизировать с дивмехом, по случаю торжественного подъёма флага. В корабельном уставе день победы над Японией днём торжественного подъёма флага не обозначен. Помощнику было указано, чтобы не учил отца делать детей, если по случаю бабского праздника есть торжественный подъём флага, то по случаю столь знаменательной даты сам бог велел. И ещё, корабль в отдельном плавании, он старший, поэтому в его воле устанавливать порядки на корабле. Утром под звуки гимна торжественно подняли флаги. Точно единственные во всём Военно-морском флоте столь торжественно начали отмечать день победы над империалистической Японией. Дивмех лично поздравил всех с праздником. Получил восторженный ответ экипажа в форме троекратного «Ура». Всем дал пять минут на переоблачение в спортивную форму, то есть тёмно-синие флотские трусы, тельняшки и сапоги. Будут спортивные состязания. Главный судья – он сам, в руке свисток, выдернутый из спасательного жилета. Приз – несколько банок сгущённого молока. Вместе с лейтенантами выгнал всех на пирс. Объявил, что будем перетягивать канат, потом играть в футбол. Участвуют все, кроме кока, ютового, дозорного по живучести и дежурного по кораблю. Освобождения для больных, хромых, косых нет. Неподалёку от дока на поляне кинули камни, обозначившие ворота. Начали. Канат тягали где-то час. Потом в футболе калечили друг друга аж до самого обеда. Дивмех умело заводил народ своими криками, шутками, подковырками. Все попытки, ссылаясь на усталость, закончить игру, тут же пресекались грозным арбитром. И так до обеда. После обеда дивмех народу отдыхать не дал. На построении громко объявил, что в этом году в тайге видимо не видимо кедрового ореха, вон на той сопке как раз хороший кедровник. Корабль оставлять нельзя, поэтому за орехами пойдут не все, оставшиеся играют в волейбол, он главный судья. Приз – опять же сгущённое молоко. Часть экипажа с одним из лейтенантов начала восхождение на не низкую совсем сопку. Часа два поднимались. Оказалось всё не так просто. Ноги скользили на старой листве, приходилось хвататься за ветки кустарников и деревьев. Порой приходилось становиться на четыре точки и штурмовать высоту в ракообразном состоянии. Мокрые от пота всё-таки поднялись на вершину сопки. Кедровник нашли. Орехов там не было. Пришлось плеваться. Но зато полюбовались красотами ландшафта и моря с высоты. Вот так и прошёл весь день. После ужина закрутили фильм, после него очередной. Спустившись в кубрик ближе к 22-м часам, лейтенанты обнаружили стрекочущий там киноаппарат, двух-трёх полусонных зрителей, остальные, умаявшись за день футболом, восхождением на сопку, спали мёртвым сном. Даже поверку проводить не стали, так по койкам пересчитали, на том и успокоились. Никого не потеряли, никто не слинял к местным девицам, не напился. Поняли тогда лейтенанты фразу начальника о необходимости задолбать народ. Итог наглядный, уставшему за день бойцу мысли дурные, устав нарушающие, в голову уже не лезут. Начальникам хорошо и спокойно. Вывод простой, чтобы матрос не отвлекался на всякие там соблазны обычной жизни, он должен быть постоянно занят делом. Если по паче чаяния вдруг дела не окажется, то его надо просто придумать. Похоже, это был первый урок для лейтенантов от человека службу познавшего и её понимавшего.

На корабле дивмех стал появляться чаще. Долгими осенними вечерами сидел с лейтенантом, философствовал, говорил, перескакивая с одного на другое, щедро делясь своим жизненным опытом и передавая свою нехитрую науку.

– Матрос ведь то же человек. Вроде бы ещё Нахимов говорил, что матрос на корабле главный движитель всего и всея. От него, лейтенант, зависит твоё относительное благополучие. И если ты его нормально обучил, нормально к делу его подвигаешь, справедлив по отношению к нему, а не устраиваешь войну по поводу и без повода, тогда будет всё в лучшем виде. Матрос то же человек, это я тебе говорю. Надо к нему относиться по-человечески. Конечно, они на корабли уже приходят в общем-то готовые, созревшие, воспитанные мамами и папами, двором и школой, ремеслухой или техникумом каким-нибудь, а то и институтом, заводом, колхозом. Приходят со своим дерьмом и понятием жизни. Иного и мёртвого бы в петлю сунул самолично или бы в тюрьме сгноил. Выбора то нет совсем. Поэтому надо работать с тем, что есть. Других не будет. Ты вот сам по возрасту ровесник годкам корабельным, ну на год старше. Старше остальных на два-три года. Тебе ведь и тётки хочется, отравы на грудь принять, а потом петь, плясать и куражиться. И им тоже хочется, они так же, как и ты, устроены. У тебя некоторая свобода в этом есть, хоть и сидишь на корабле почти безвылазно, погоны твои позволяют это. А у них этого нет. И ещё неизвестно каким бы ты сам матросом был, окажись в их шкуре. Велика вероятность, что не лучше. У молодёжи в крови делать всё вопреки правилам, пререкаться, считать себя умнее других. Вот ты знаешь, что в системе ещё в переводной аттестации мой командир роты перед уходом написал. Паталогически не способен подчиняться. Может быть, так и было. Видишь, каким бойцом я в то время был. Да, как раз с 3-го курса на 4-й переходили, бескозырки на фуражки меняли. А в выводах аттестации – не достоин перевода на очередной курс. Вся рота в фуражках, а я и ещё несколько таких же отличников в бесках, с тремя галками вместо четырёх на рукаве. Так что окажись я на срочной службе, видит бог, я был бы такой оторвой, сколько бы крови начальникам попортил. К матросам нужно относиться по-людски. Я тебе не говорю, что бы ты их по заднице и головке гладил, пойла наливал. На голову сядут в момент. Дружбы, единения душ матросских и офицерских быть не может, хоть и говорят политработники о единстве классовых интересов. Хоть офицеры в основном не из графьёв, один хрен для матросов они кадеты. Так уж повелось. Драть без сомнения надо, регулярно, что бы они не забывались, но по-людски. Смотреть надо, что бы матрос накормлен и напоен был, помыт, обут и одет. И за здоровьем его присматривать надо. Не давай ему мучаться от боли. Помоги, организуй. Отправь к врачу, сам его своди. Жевать ему нечем, не улыбается, сквозь зубы разговаривает, потому как рот стесняется раскрывать оттого, что зубов нет. И этим займись, пробей, поставь всех на уши, раком, задолбай всех рапортами, чтобы ему зубы вставили. Вон у тебя электрик, маленький такой, щупленький вечно хмурый ходит. Ведь точно без зубов передних он. Займись. Жалованье матросское отслеживай, что бы получал он всё сполна, что ему положено. Особенно за классностью смотри. Пришёл к тебе боец, веди его класс, отслеживай. Хоть какой-то навар к его трояку плюс с рублём морским. Всё это много времени не требует, да и трудов особых. Нормальный человек добро помнит. Он добром и заплатит. И работу сделает в лучшем виде, не подведёт тебя и не продаст, за тебя порвёт кого угодно. Гарантий, конечно, никаких. Иному по балде твоя доброта. Был уродом, уродом и останется. Но хоть один это поймёт и отплатит, это уже хорошо. И всё-таки, относись к ним по-людски. Все они разные матросы твои. Ты, видно, уже для себя определил нормальных и ненормальных. Нормальный, понятно, это боец управляемый, исполнительный, тебе не перечащий. А знаешь, что самое интересное в жизни? Не приведи господь, конечно, тебе это пережить, но при пожаре или при какой другой заварухе на корабле первыми в огонь пойдут именно распоследние раздолбаи твои, которым всё вроде бы на корабле по хрену. Это железно. Всякие там секретари комсомольской организации, кандидаты и члены партии могут ещё и подумать, прежде чем в огонь пойти, а эти нет. И если авария случится с тем же самым железом, так опять раздолбаи будут меньше других спать и больше вкалывать. Всю жизнь на флоте с этой странностью сталкиваюсь. Вот имей в виду и эти превратности жизни, лейтенант.

Устаёт лейтенант от этих долгих разговоров. Но вынужден терпеть, уважая и возраст начальника, и погоны его, лысину и седину тоже. Потом, гораздо позже, когда сам постукается лбом, расшибая его в кровь, сделает массу неумных вещей, он поймёт правильность, закономерность науки своего начальника. Электрик его, хмурый, своенравный, не управляемый, на самом деле без зубов ходил. Вставил он ему зубы. Всех поставил на уши, сам к начальнику госпиталя ходил. В итоге тот матрос, вдруг где-то и как-то пролетавший говорил, что делайте со мной что хотите, только лейтенанту не говорите.

– Вот они же все пацаны, по большому счёту. Ты, лейтенант, тоже не далеко ушёл. Так вот с ними играть надо. Надо дать им почувствовать, что они не последние люди на корабле, с ними считаются, к ним прислушиваются. Вот, к примеру, что-нибудь в машине произойдёт. Ну, мало ли что там, давление потеряете, закипит что-нибудь, не пускается машина, наконец. И вот тебе самому всё уже ясно, от чего, почему, что и как делать надо. Не спеши команды раздавать, если, конечно, время есть. Поиграй с пацанами. Да, начинай с карасей, хоть и не знают они ничего ещё толком. Потом с низу до годков доходи. Кто, что и как думает, где собака закопана, что делать надо, вылезая из этого дерьма. Всех послушай, поспорь с ними, если надо будет. Если правильно говорят, то молодцами назови. Если не в ту сторону идут, опять играй. Говори – а может быть вот это, да что вы думаете по этому поводу. Короче подведи их к тому, что они сами до всего допёрли, они – орлы, своё дело знают и понимают туго. Я тебе, лейтенант, точно говорю, зауважают они тебя за то, что ты их числишь не только людьми совсем не бессловесными, но ещё и специалистами. В машине, святое дело, иметь каждому своё мнение и право его высказать.

Да, вот ещё что. Старайся народ не оскорблять, сдерживайся. Тяжело, конечно, но можно. Можно матроса назвать как угодно, если это делать тоном шутливым и улыбкой на физиономии. Это будет нормально воспринято и не обидит его. И сам удовлетворение получишь, потому как скажешь всё, что внутри сидит. Но если это делать с суровой и серьёзной мордой, то это лишнее, точно обидятся. Тогда работы не будет. И азиатам своим никогда не говори, что они чурки, хотя зачастую чурки и есть, не говори. Со временем из них получаются совсем даже неплохие матросы. Лучше не бить, но всё-таки можно, особенно зарвавшихся, но это должен быть последний аргумент, и только по делу, а не так, что захотел и врезал, только лучше не по физиономии, а по заднице. Делать этого постоянно не надо, так иногда только, для приведения в чувство. Карасей никогда, они и без этого бесправны и потеряны, годков нечего жалеть. Иные только это и понимают.

Главная награда для матроса это отпуск, конечно. Ты не жмись с отпусками. К каждому празднику кого-нибудь да назначай в отпуск. Умей мелочи прощать, постарайся забывать зло. Ну и хрен с ним, что он с тобой когда-нибудь в пререкания вступал. Пусть едет. Он, если нормальный мужик, отработает это. Но самого злостного гада, сам бог велит, придержать, не хрен ему в отпуске делать.

С матросами надо говорить не только по делу, а и так о жизни. Знать ты, лейтенант, должен каждого. Где родился, где крестился, кто отец, мать, братья, сёстры. Между делом надо интересоваться как они там, что они там. Матрос при этом душой отдыхает. Да ещё скажи, что бывал в его родных краях, хотя и ни разу там не был, понравилось. Да порой назвать его по имени или по имени отчеству то же не мешает, особенно когда его дерёшь. Любит человек это дело, тает он, тогда из него можно и слепить почти всё, что тебе нужно. Вот сейчас на местное комсомольское топливо переходим. Полетела топливная аппаратура. В раз распылители форсунок дефицитом стали. Вот зашёл как-то в Диомиде я на один малый ракетный корабль. Просить у механика распылители бесполезно, даст, конечно, но только за полведра шила. Пошёл он на хрен, лучше то шило мы сами выпьем. Подошёл я к мотористу, годку, о жизни поговорил по-простому. То да сё, между делом на свою жизнь пожаловался, да и распылители те же самые попросил. Что ты думаешь, много не дал, но с полтора десятка, заметь, по-корешовски уже, притащил. Понятно, что своему механику ничего об этом не сказал. Мотай на ус, лейтенант, слово доброе, оно дела делает. Так что не выпендривайся погонами своими, будь проще, тогда к тебе, точно, потянутся люди. Ну ладно, на сегодня хватит, дорогой. Пойду козла забью в кают-компании.

Дивмех вышел из каюты и направился в кают-компанию сыграть вечернюю партию в домино. Оставшись один, лейтенант обдумывал услышанное от своего начальника. Позже попробовал добывать запчасти способом своего дивмеха. Самое интересное действовало это практически безотказно. Совершенно незнакомые матросы, которым точно не хватало нормального отношения к ним со стороны начальников, таяли и сдавались, честно говорили есть или нет того или иного, при наличии не скупились.

Начальник в своей науке решил дойти до конца. В один из очередных вечеров снова появился в лейтенантской каюте.

– Слушай, лейтенант, а у тебя есть свой человек в боевой части. Да ты не фыркай. Курсантские времена прошли. Я сам во дворе воспитывался, понимаю что стучать, мягко говоря, нехорошо. Ты теперь в другом положении. Свой человек должен быть. Ты должен знать обстановку внизу. Тогда и жизнь свою облегчишь. Постарайся завести, хотя и понимаю, что это трудно, они, матросы то же это дело не жалуют, это и понятно. Не получится, ладно. Пусть не стучит, но тебя прикрывать он должен. Так что свой человек, доверенный твой быть должен. Вот хотя бы приборщик твоей каюты. Отбери надёжного. Не скупись, за то, что он тебе бельё постельное стирает, положи ему червонец где-нибудь в месяц, не убудет с твоего жалованья. У меня постоянно такие были. Надёжные. Как-то лежу по утру в койке, как раз большая приборка уже началась. Слышу звон бьющегося стекла. Отодвинул штору, смотрю. А там, мой приборщик, трюмный, расстелил на палубе газету и гаечным ключом бутылки бьёт. Спрашиваю его, что он делает. А он, так по простому и говорит, что бутылок скопилось в тумбе под раковиной слишком много и надо их выбросить, а бьёт он их затем, чтобы не видели, что он из каюты выносит. Бутылки, сам понимаешь сплошь из-под водки, коньяка, вина. Понимаешь, матрос и чтоб не видели. Печётся о нравственности своего начальника. Вот боец! Опять скопится, под покровом ночи он их заполнит водой и в иллюминатор за борт. Опять блюдет, зараза, моральный облик своего начальника. Да и ловчить помогает. Вот тот же боец регулярно по моей команде спектакли устраивал. У нас как на флоте, если корабль на ходу, значит он исправен, боеготов. И всем глубоко плевать на то, что он ничего не слышит, не видит, да и стрелять не может. Поэтому строевые всегда нас, механиков, опасаются, боятся, что бы мы какую-нибудь пакость не сотворили. Оно по большому счёту верно. Вот любой командир вместо того, что бы борта мыть, нами механиками загаженные, всегда лучше на работы в машину отправят.

Один из командиров моих любил нас воспитывать. Соберёт в кают-компании и часа по два мозги полощет и дерёт. И делал это регулярно. Надоедало это мне. Так боец мой выжидал минут так десять, и если я из кают-компании не выходил, влетал со стуком туда, делал перепуганное лицо, округлял глаза, заикаясь просил разрешения у командира обратиться ко мне и тут же говорил примерно так: «Там! Ой! Оё-ёй! А!». Разводил при этом руками, хлопал себя по бока, захлёбывался, вроде бы как от расстройства и дар речи терял. Командир тут же напрягался, давал мне команду бежать пулей и быстро разбираться с этими ой, оё-ёй, а. Я пулей вылетал, а потом на цыпочках мимо дверей в кают-компанию шёл в свою каюту. Там покуривая, занимаясь делами более важными, ждал окончания командирского совещания. Займись воспитанием подобного орла. Для жизни это полезно.

Вот ещё что. У нас вот на малых кораблях как-то принято чуть что тащить матроса на разборку сразу к командиру или к заму. Получается, что вроде бы у него и начальника пониже нет, командира боевой части то есть. Вон твой моторист на прошлой неделе нажрался, так его сразу к заму поволокли, сам видел. А тебя там и не видно было, вроде как и боец не твой совсем. Не дело это. Ты это прекрати на корабле. Со своим бойцом в первую очередь ты должен разбираться, а остальные уж потом. Показывай им, что в первую очередь ты их начальник, а все остальные уж потом, они должны это знать и понимать.

Что-то во всём это было. Плохо управляемая орда подчинённых матросов приносила больше беспокойств и неудобств лейтенанту, чем его механическое железо. А за матроса спрашивали. Спрашивали, почему он грязен и не стрижен, почему в кубрике не заправлены толком койки, почему на нём рваная роба и нет тельняшки, почему опоздали на очередное построение, да и за многое другое. И так каждый божий день. И надо что-то было делать, чтобы жить на корабле хоть как-то спокойнее. При очередной беседе дивмех начал говорить уже о том, как нужно вести себя в жизни, как и сколько водки пить, взаимоотношениях с начальниками и прочих вещах.

– Лейтенант, вот ещё какое дело. Ты сам видишь, все пьют. Одни мало совсем, другие умеренно, третьи наоборот меры не знают, всякий раз до точки, до зелёных соплей и пикированием мордой в салат. Непьющий офицер на флоте подозрение вызывает. Знаешь, мне почему то всё время кажется, что это дело у нас на флоте как-то поощряется. Не публично, конечно, а как-то тихо. Вот пока ты в это дело не втянулся ещё, слава богу. И не втягивался бы. Хотя как без этого прожить я сам не знаю и не представляю. Кто говорит, что нервные клетки не восстанавливаются? Врут они. Полстакана спирта всё на место ставят и приводят к полному восстановлению. Но только полстакана. Следующие, точно гробят. Вот вы сейчас чаще пьёте не от того что хочется, а так, самостоятельность, взрослость свою демонстрируете. Тут какую-то меру знать надо. Затягивает она, зараза, опускает человека ниже паёл, бросает в унитаз и смывает через фановую систему за борт. Тогда конец. Всё рухнет, и семья, и карьера, и служба вся. Был человек, увлёкся, ну и вот тебе пьянь подзаборная, мозги пропитые, и смерть, опять же под забором. Пьющий он всегда виноват, всегда с опущенной головой, человеком уже и не числится. Это уже не жизнь. Примеров миллион. Знавал таких. Думай над этим делом, не увлекайся. Некоторые орлы говорят, что лучше уж пить, чем курить. Не верь им, табак ясное дело наркота, курить себя гробить. По мне же лучше курить без удержу, чем водку так жрать. Табак человека в скотину не превращает, водка же да. Больше шансов, хоть и раньше срока, человеком сдохнуть. Если вообще пить не будешь то, точно, ничего в жизни не потеряешь. Да вот вряд ли это возможно на флоте, но вдруг. Знаешь, лейтенант порода разная у людей бывает. Но вот больше всего мне не нравилось никогда и не нравится, когда нажрётся какой-нибудь начальник и у него в момент служебное рвение проявляется. Начинает он народ ровнять и строить, воспитывать, учения всякие устраивать. Самое хреновое ещё здесь, если он, будучи трезвым, сидит спокойно и не трогает никого. Так что советовал бы тебе, если принял на грудь, хоть каплю буквально, но факелок то всё равно есть, то всякое отношения с матросами прекращай. Не трогай их в таком состоянии, тем более не воспитывай. Не нормально это. Займись лучше в этом случае чем-нибудь другим, если, конечно, сможешь. И в рабочее время не пей. На корабле самое время водку жрать после отбоя, когда все на корабле угомонятся. Тогда всё будет нормально. Но всё так, что бы утром нормально на подъёме флага стоять и до обеда, хоть умри что-то делать или уж, на худой конец изображать. Только так. Да и шило неразбавленное не пей. Не жги свой ливер.

А ведь прав начальник. Самому же бывает крайне не приятно, когда командир или помощник на грудь примут и рулить начинают, воспитывать тебя. Так бы и въехал в рог. Дивмех с новой сигаретой переменил тему.

– Слушай, вчера наблюдал, как на СКР по трапу новый СПНШ по ПЛО бригады поднимался. Вроде бы он БДК командовал, но кому-то то ли не ко двору пришёлся, то ли кого-то из начальников на хрен послал, в общем, сняли его, ну и сослали к нам. Ведь по сути нет никто на бригаде. Флагманский, понятное дело, директор по специальности. Тут и люди, тут и железо всяко разное. А этот так, какой-то офицер штаба. А вахтенный на юте ему команду «Смирно» подаёт, да тремя звонками о его появлении известил. Мне, майору, начальнику дивизионного механического стада, завсегда как и тебе, лейтенанту, только два дают. И смирно не орут. Начальника матрос чует. Тот только посмотрел на вахтенного, а то сразу задёргался, полные штаны наложил и растерялся. А почему? А потому что у него вид и взгляд начальствующий. Вот этому, лейтенант научиться надо. В жизни не помешает это. Вот только вчера об этом в первый раз в жизни подумал. Так что, лейтенант, держись посолидней, не забывай иногда щёки надувать, превращаться из гандона в стратостат, строй из себя большого начальника. Случай подвернётся, в выигрыше будешь от этого когда-нибудь. Такая она военная служба. И голос начальственный тренируй. Вот, как-то попал я в Стрелке на второй пирс, надо было во Владивосток до Техупра дозвониться. Прошу дать Владивостокский коммутатор, всё у них занято и занято. В очередной раз сначала представляюсь именно начальствующим голосом, обязательно усталым и негромким, мол, капитан 1 ранга Баранов я. Дальше примерно так: «Сынок, дай-ка мне нужный коммутатор». И что ты думаешь? Сразу соединил. Наука, лейтенант.

И это было проверено на практике лейтенантом. Только он представлялся не Барановым капитаном 1 ранга, а Жеребцовым. Связь добывал в кратчайшие сроки, используя не только флотские коммутаторы, но и армейские, и пограничные, и всякие другие разные.

Наука на этом не закончилась. Она продолжалась. Дивмех, похоже, вошёл во вкус. Много мыслей накопилось у него за долгие годы службы относительно организации, всяких там тонкостей жизни на флоте, а вот поделиться с ними по сути не с кем. А тут вот подвернулся слушатель. И опять вечер, разминаемая в руках дивмеха сигарета, и опять долгий разговор…

– Ты знаешь как на флоте говорят… На флоте лучше иметь твёрдый шанкр, чем мягкий характер. Я к тому, что чаще мы, механики, в жизни более покладистые, уступчивые что ли в отличие от строевых офицеров к примеру. С одной стороны понятно, когда в машине запарка тут все в робе, все одним делом заняты и больно командовать то не надо, когда всем предельно понятно что и как нужно делать. И всё же. Если ты хочешь достичь чего-то в жизни надо быть жёстким. Не жестоким, а жёстким. Умей сказать нет, когда проще сказать да. Любому, хоть матросу, хоть офицеру. Сказать нет вроде бы просто, но порой сказать это нет сил не оказывается. В общем, на флоте, если хочешь чего-то добиться в большинстве случаев нечего загружать себя проблемами других и входить в их положение, не хрена строить из себя джентльмена. Нужно через себя переступать. Знаешь, вот у меня такое мнение сложилось: хороший начальник, понятно с точки зрения более верхних начальников, это такие, которые дают команду, иногда команду в категоричной форме, сделай, принеси и подобное тому, а на то, как это будет делать подчинённый ему глубоко плевать. И если вдруг приказание выполнено не будет, выдерет его самым изощрённым способом, объяснения каких-либо не примет. У таких вот карьера почему-то складывается. А может быть и не почему, а так и быть должно. Плохой же начальник, это тот, который дав команду тут же начинает подчинённому разъяснять как ту команду нормально выполнить, да ещё позвонит куда-то, что бы его подопечного не послали куда подальше, растолкует с чего начинать и чем заканчивать. Не сделает подчинённый дело, так вникнет в то, что ему мешало, поймёт да и простит. Вот по моим наблюдениям высоко взлетают именно «хорошие» начальники. Знавал я таких, бывал под ними, ох и не радостна служба тогда была. «Плохие» же так и копошатся внизу, в дерьме в общем. Их бесконечно вроде бы уважают, при этом и подставляют. В механической корабельной жизни и вот такое дело наблюдается. Вот один механик умный и грамотный, схватывающий всё на лету, врубающийся в проблемы с ходу, способный на грамотное и часто нестандартное решение, а вот начальник из него хреновый. Не может он своё стадо подровнять и выровнять, поставить раком и отодрать от души. Вон на дивизионе у нас есть же такой. Даже отмазку себе придумал, на всех углах твердит уподобившись медику, мол курица не птица, механик не офицер. Другой тупой как пробка, серый как штаны, на железо по большому счёту просто лает, вынь для него и положь, делай как хочешь, но делай, но начальник он ещё тот. Всех способен на уши поставить и душу вытрясти, не останавливающийся ни перед чем. И вот вопрос в конечном итоге от кого же больше толку на корабле. Ты знаешь, лейтенант, тут трудно разобраться. Всё от ситуации конкретной зависит. И всё-таки по большому счёту выигрывает тот, который туп и в деле ничего не соображает, но рулить способен. Конечно, оптимальный вариант все эти качества воедино свести, да не получается. Жизнь на флоте у тебя ещё долгая предстоит, так что для себя сам решай, каким быть в конечном итоге. А вот логика в моих словах железная. Так что на флоте весь этот джентльменский набор добродетелей, как-то: благородство, порядочность, доброта, уступчивость, что там ещё, – не нужен совсем. Нужна твёрдость, настойчивость, жёсткость, чёткость. А в прочем, лейтенант, я в этом ещё сам до конца не разобрался, видно ещё послужить надо или ещё просто прожить с несколько десятков лет, чтобы понять всё до конца и правильный вывод сделать.

Со временем понял лейтенант и эту истину. Тогда лишний раз убедился в том, что в словах его дивмеха совсем не было старческого маразма, была голая правда и суть жизни. Выбрал он в будущем для себя роль плохого начальника. Уважение, иногда даже любовь со стороны подчинённых обрёл, но хоть карьера и сложилась не так уж плохо у него, но всё-таки не та, которая могла бы быть.

– Вот тут мы с тобой о карьере заговорили. К этому же… Долго сидеть в должности не рекомендуется. Сам посуди. Положим, принял ты новый корабль или корабль после ремонта. Всё вертится и крутится, хорошо, проблем никаких. И ты в почёте, и уважение к тебе полное. Как же, задачи в море выполняются, к выходу всегда готов. Но вечного же ничего нет, железо оно тоже устаёт. И наступает момент, когда корабль начинает ссыпаться то там, то тут, то одно, то другое. И вот долбят тебя, склоняют на каждом углу все кому не лень. И корабль дерьмо, и ты дерьмо. Ничего не можешь, ни на что не способен. Так и до крайности доходит, раз и сняли. Всё карьера под откос. Весь в дерьме. И бог знает, как всё повернётся, возможно ли будет как-то выправиться и выпрямиться после этого. Как правило, нет. Так что не надо задерживаться. Раз, сливки снял и слинял куда повыше.

И это понял и осознал со временем лейтенант. Пример флотилии, на которой он долго служил. На ней так примерно и было. Вот комбриги. Их дальнейшая служба после командования бригадами предполагала дальнейшее назначение на адмиральские или более к ним расположенные должности. И вот адмиралами из них становились те, кто в должности находился относительно не долго, ну от силы пару лет. Им везло с самого начала. Принимали они бригады тогда, когда корабли начинали выходить из ремонта, приходить новые. Силы есть, гарцуй, воюй, всё хорошо, отличник и передовик, на коне, в общем. И на этой волне, именно в это момент они и уходили на вышестоящие должности, а там глядишь уже он и адмирал. Те же, кто тянул эту лямку лет по 5-7, адмиралами не становились. Ушедшие после гарцевания своего по морям и океанам оставляли как правило убитые корабли. В итоге плана боевой подготовки нет, сил постоянной готовности нет, корабли в заводах, а значит всё плохо и виноват во всём этом, конечно, командир бригады. Ну вот корабли вышли из заводов, всё завертелось, закрутилось, но через пару лет они снова начинают сыпаться, история повторяется. И вот уже комбриг то ли громко снят, то ли переведён куда-нибудь преподавателем, в какое-нибудь управление начальником отдела, оперативным флота, наконец. И всем плевать, что опыта бесценного у этого комбрига за долгое время пребывания в должности накопилось столько, что девать его некуда просто, и он в конечном итоге в большей степени способен исполнять адмиральские обязанности, чем тот, кто бригадой то и не успел толком порулить. Бывали, конечно, исключения, но уж очень они редки были в те времена. Вот такая она, правда жизни.

– Вот вспомнил ещё одно, лейтенант… В молодости ещё столкнулся в ресторане с одним капитаном 2 ранга, командиром эсминца. Понятное дело познакомились. Сидели, пили, само собой о службе говорили. Вот слова его как-то в душу запали. Так вот он так сказал, что вот если вдруг он, командир, когда-нибудь выйдет на мостик и при швартовке, или при плавании при хреновской видимости, не почувствует напряжения и лёгкого мандража, то это означает одно – пора сходить с мостика. Это всё. И только потому, что появляется самоуверенность. Уверенность в себе и самоуверенность вещи разные. Мнение, что ты всё знаешь и умеешь, уже взял бога за бороду, за яйца и ещё там не знаю за что, в конечном итоге приводит к угроблению пароходов, а что ещё чего хуже так и с экипажем вместе. Замечено уже давно, что корабли гробят либо зелёная молодёжь, которая ни хрена ещё ничего не знает и толком не понимает, либо зубры, хочешь асы, которые всё знают и умеют. С обычными середняками, которые осторожны, совсем не числят себя суперспециалистами, прежде чем что-либо сделать подумают, надо и в букварь заглянут, это происходит гораздо реже. Ну нам, механикам, понятно, что никогда не дотянутся до рукояток машинного телеграфа. Потому как руки слишком грязные, да и соляркой за версту воняет. Мойся, не мойся, хоть мылом, хоть шампунью, прыскай на себя литрами одеколон, один хрен всё будет грязно и будет пахнуть. Тем не менее, переверни историю эту на нашу жизнь механическую. Знавал я и таких механиков. А, херня, подумаешь, а что тут смотреть, и так пойдёт… Кончалось это плачевно. Ты это, лейтенант, учти, если чего-то хочешь добиться. К любой машине надо подходить осторожно, с уважением, какое-то напряжение надо ощущать с ней рядом. Специалиста из себя больно не строй, старайся вникнуть во всё, до мелочей вникнуть, постарайся видеть дальше носа своего, думай, что дальше будет, не знаешь, спроси, не хрена кого-либо стесняться. Надо в букварь загляни. В общем, не отмахивайся, не думай, что пронесёт, поверь, никогда не проносит. Тогда всё будет хорошо и удача будет. Вот что ещё. Запомни, лейтенант, работать может только система. Даже никудышная система может работать, правда, уже с перебоями и остановками. Я к тому, что в твоей работе система должна быть. Она проста, много времени и сил не требует. Подчинённый тебе народ должен тебя чувствовать. Начинается система с того, что каждый день перед тобой после развода должны стоять твои дежурные с кучей журналов и докладывать о смене. Обходи корабль, заведование своё, тыкай своих носом в грязь и дерьмо. Дал команду, так обязательно проверь исполнение. Эффект будет, точно тебе говорю.

И всё это стало очевидным для лейтенанта. Полутора-двумя годами позже вот так отмахнулся, людей пожалел, посчитал, что и так сойдёт. Не сошло. Угробил машину. Знающие люди, похлопывали по плечу и говорили, что ещё повезло. Могла она и развалиться, разлететься во все стороны по машинному отделению тысячами больших и маленьких осколков, убивающих людей и приводящих к большим пожарам, гробящим корабли. Понял и речи своего начальника о системе, даже плохой, убедился, что она и плохая работает.

Так и учил старый капитан 3 ранга подчинённого ему зелёного лейтенанта долгими осенними вечерами. Много ещё чего другого было в этой вроде бы простой науке. Всего и не перескажешь. Тот, молодой, повзрослел, уже и перевалили возраст своего начальника, многое понял в жизни. Но науку ту не может до сих пор забыть.

542-я СТАТЬЯ.

В клубах пыли на пирс вылетел УАЗик. На номере очко – 00-21. Еще машина не остановилась, как на всех кораблях, ошвартованных у пирса, ютовые начали давить на кнопки звонков. Вразнобой и разноголосо звякнули они свои положенные пять раз, руша идиллию воскресного дня. Началось в колхозе утро… Появился главный колхозный бригадир. Комбриг появился.

Голос Пугачевой, выдававший из корабельных динамиков по верхней палубе на всю округу – так же как все, как все, как все …– оборвался на полуслове вдруг заевшей пластинкой, так и не успев попросить себе счастья. С верхних палуб тут же, как ветром, сдуло народ и занятый делом, и праздно шатающийся. Напряглись все, даже команды стоящих здесь же у пирса тыловских буксиров, состоящие исключительно из членов профсоюза, гражданских то есть, и не подчинённых вдруг появившемуся начальнику. По коридорам уже неслись на ют дежурные, вслед за ними одетые командиры кораблей или старшие на борту, не одетые, расслаблявшиеся в тапочках и негляже в своих каютах, экстренно одевались, вставляли ноги в башмаки и вперед, прыжками на ют, не успев даже зашнуровать ботинки и застегиваясь на ходу. Из тех же, кому по штату встречать комбрига не положено, срочно одевались, опорожняли пепельницы от окурков и прятали их, некурящего комбрига это раздражало страшно, заправляли койки, уничтожали следы случившегося ночного разгула и разврата, разминали свои физиономии после ночного бдения. На мостики вылетели дежурные сигнальщики с флагами бригадирского ранга и в спешном порядке пристопоривали их клевантами к стеньговым фалам. Вот сигнальщики уже готовы, застыли в ожидании. Как только нога комбрига ступит на палубу какого-нибудь корабля, на нем сразу до места будет вздернут его флаг. Везде беспокойство, учащенное дыхание и сердцебиение, дрожь в поджилках, стремление несуществующей матки опуститься вниз до самой палубы. У всех один вопрос: куда он направится, кого драть сегодня будет, кому так повезет… И мольба: хоть бы не к нам…

Машина встала у избушки выдачи на корабли воды. К ней подлетел дежурный по бригаде с вздернутой к козырьку ладонью, оглашая округу истошным воплем: «Смирно!». Можно было и не орать, все уже давно, после третьего звонка сразу без команды приняли положение «Смирно», включая и тех, кто глубоко в трюмах отрабатывали свои наряды на работу. Комбриг махнул рукой и, не слушая доклада, устремился к борту, стоящего у торца пирса морского тральщика с бортовым номером 719. На корабле все по боевому напряглись, на всех остальных облегченно вздохнули, расслабились без команды «Вольно».

По обыкновению своему комбриг, как молодой, не смотря на свои совсем не малые габариты и обычно некоторую медлительность, взбежал по трапу, отдавая честь флагу.. Красное полотнище с военно-морским флажком в левом крыжу и одной звездой на красном полотнище взлетело до места.

– Смирно! Товарищ комбриг, командир морск…, – попытался представиться комбригу командир корабля.

Комбриг, не говоря ни слова, обогнул командира и устремился к двери надстройки. Командир растерянно опустил руку, с недоумением развел их и, забыв дать команду «Вольно», засеменил за ним, уже то холодея, то потея, судорожно соображая что не исполнено, где и на чем прокололся, кто и как залетел… Неожиданное обстоятельство встречи комбрига вышибли из памяти доклад помощника о вчерашнем неожиданном визите его на корабль. Поэтому никак и не мог найти ответа, и от этого всё больше напрягался.

Комбриг, нигде не задерживаясь, проскочил до каюты командира. Тот за ним. Вошел, сел в командирское кресло, раздражённо снял фуражку и швырнул её на стол. Перед ним застыл навытяжку командир…

– Ну, что ко-ман-дир…– зловеще и у угрожающе начал цедить сквозь зубы комбриг.

Дальше из-за дверей начал слышаться нарастающий рев, сопровождаемый топотом ног по палубе, ударами рук по столу. Комбриг топтал… Нет, драл… В общем любил командира. Страстно и самозабвенно…

Звуки, вылетавшие из командирской каюты, начали растекаться по всему кораблю, заполняя его, доходя до самых удалённых шхер. Ещё до их появления, как только за командиром закрылась дверь каюты, помощник с механиком на цыпочках спешно покинули офицерский отсек. Зам со штурманом и минером проходить мимо командирской каюты не решились. Отсек покинули срочным порядком через люк над кладовой сухой провизии. При этом даже субординацию не соблюли: зама вперед не пропустили, – он вылез последним. В общем, в момент все трое были уже на верхней палубе. Всякий прочий люд тоже начал прятаться по постам и всяким там шхерам. Начальники офицерского и мичманского звания по корабельным понятиям вроде бы в народ не входящие, так как койки их были совсем не в кубриках, да и пищу они принимали за отдельным баком в кают-компании, тут как-то в народ влились, соединились и сплотились с ним. От греха подальше. Хоть комбриг ничего и не говорил по поводу того, что кто не спрятался, он не виноват. И разговаривали, даже в кормовых отсеках на значительном удалении от каюты командира, исключительно шепотом. Небольшое отвлечение…

Вообще на флоте прячутся все, в прятки, так сказать играют: вот здесь на корабле от комбрига порятались, комбриги тоже прячутся, правда, уже от начальников еще более высокого ранга. Начальник их начальников то же. Примерно в эти же годы два комбрига, зашхерились на сетевом заградителе, и пока флот тряс Главком со своими нукерами, они бороздили морские просторы, конечно осуществляя боевое управление своими силами, выполнявшими, конечно, боевые задачи. Никак не хотели они появиться перед очами многочисленных проверяющих. При этом на корабле периодически «выходили» из строя то машины, то связь, не позволяя исполнить приказание командного пункта флотилии подойти к пирсу. Вернулись они в базу и ошвартовались только тогда, когда Главком улетел к себе в Москву. Уместно заметить, что со временем стали они многозвездными флотоводцами в прямом смысле слова, один самым главным флотским начальником в одной стороне света, другой самым главным над всеми четырьмя сторонами света, правда, уже не советского, а российского флота. Имен называть не будем по понятным соображениям. Они должны это помнить…

Ну, это так кажется, что попрятались. На самом деле у всех в раз возникли неотложные дела, которые надо было исполнить незамедлительно, исключительно в целях поддержания, нет, существенного повышения боевой готовности корабля. И все дела ниже палубы, на которой сейчас стоит комбриг. Вразнобой залязгали закрываемые люки категории «П», задраиваемые по приказанию. На сей раз они закрылись без приказания. Даже большие и тяжёлые, ведущие в кубрики и машинные отделения, задраиваемые, исключительно, по тревоге да и то с большой неохотой. С шорохом провернулись маховики задраивающих устройств, задрайки, вошедшие в свои пазы на комингсах люков глухо стукнули…Все задраились. Наглухо. Без криков и понуканий. Сами не выйдут. Только, в соответствии с маркировкой люков, по приказанию то есть. Уйдет комбриг, тогда в нарушение корабельного устава, без приказания. В гиропосту, где место по расписанию только электрика штурманского, рулевые и сигнальщики. И не только, в гирояме вся штурманская боевая часть во главе со своим начальником. Комендоры в носовом погребе. Минеры в тральной кладовой. Мотористы, электрики, трюмные в своих машинных отделениях. В руках одних уже ветошь и инструменты. У сообразительных уже вымазаны руки, у самых сообразительных и лица то же. Другие, достав из нагрудных карманов свои дацзыбао, книжки боевой номер, повторяют про себя шевеля губами обязанности по тем или иным расписаниям. Не приведи господь, комбриг зацепит и спросит. Только коку некуда деться от кипящих бачков и шкворчащих сковородок. А ещё дежурному по кораблю, затихшему в своем дежурном очкуре и спешно заполняющему вахтенный журнал. И ютовому, стоящему у трапа. Что народ… Громкое буйство комбрига дошло и до существ мышлением человеческим не обладающим. Корабельный пес забился под стол в ПЭЖе. Если бы был способен прыгать по вертикальным трапам, наверное, тоже бы укрылся где-нибудь ниже палубы. Пёс один там. Дозорный по живучести, оставив его за себя, срочно побежал обходить помещения корабля, хоть ещё не просохли чернила записей по проведённому минут двадцать назад обходу. Кошка забилась в кранец с водяными шлангами на рострах. Крысы и тараканы, в списках экипажа не значащиеся, но с ним живущие и столующиеся, тоже затихли. Стайка корюшки, ищущая пропитание у борта, испуганно отпрянула и ушла в глубину. Сидевшие на реях мачты чайки сначала насторожились, покрутили головами, а потом, дружно взмахнув крыльями, улетели вдруг по возникшим экстренным делам.

Вот так, появился всего на всего капитан 2 ранга и наделал вот такой переполох, поставил всех по стойке смирно. Это флот. В училищах этих капитанов 2-х рангов, в прочем 1-х тоже, как собак нерезанных. Народ ещё думает при встрече с ними махнуть ли им рукой в воинском приветствии, оторвать ли задницу от баночки и привстать, когда они проходят мимо. А тут всё иначе. Тут и каплеи напрягают. Флот то флот, да и он разным бывает. В соседней бухте дивизия атомоходов. Там и капразов предостаточно, про капдва и говорить нечего. Там на них так беспокойно точно не реагируют. ОВРа тут. Тут так. На всю бригаду всего два капдва, комбриг да начпо. Правда, ещё четыре должности в наличии, да занимающие их звёзды эти ещё не выслужили или же ещё не достойны их.

Напор комбриговской любви держал один командир, брошенный своим экипажем. Он молча стоял перед комбригом, сосредоточенно следя за траекторией полета струй фонтана его слюней, мелькающим перед его лицом раскрытым корабельным уставом, чтобы во время сманеврировать и увернуться. То потел, то краснел, то бледнел.

– Ты, видишь? Ты, понимаешь… – тряс уставом комбриг, тыкая пальцем в одну из его статей.

В голове есть аргументы в оправдание свое. Есть, что сказать. Но молчал и как – то отрешенно смотрел на начальника. Опыт его более чем четырехлетней службы на действующем флоте говорил о том, что лучше молчать. Полемика здесь совсем неуместна. Его аргументы восприняты не будут, а только усугубят дело, затянут этот любовный процесс. Вздыхал, ждал конца, что бы наконец раскрыть рот и выдать комбригу дежурное: так точно, есть, виноват, исправлюсь…

– Для кого он написан? Устав писан кровью! Здесь весь опыт корабельной службы и жизни. – изрыгал яростно комбриг, – Вот, статья 542-я! Чёрным по белому…

Не более 30%. Не более!!!

– Да все уже давно и всем ясно. Последний матрос это знает. Ну, пролетел, как фанера, из-за мелочи этой. Что теперь, на рее шкертануться, – думал про себя командир, отрешенно глядя на комбрига, уже не вникая в его слова,– Чего тут рассусоливать. Исправимся. Больше не допустим.

Комбриг не унимался.

– А, ты, подумал как обеспечивать постоянное и полноценное поддержание готовности корабля? А если внезапно поставленная задача? – все больше распалялся комбриг, – А если внезапное нападение противника? Как ты будешь выводить корабль из-под удара?

– Как, как? Каком к верху, – думал про себя командир, глянув на часы, – Уже полчаса дерет, когда у него хрен только затупиться.

– А, если резкая перемена погоды? И надо будет срочно сниматься и выходить на рейд! Норд-ост задует. Ты, знаешь, что здесь стоянка при норд-осте не только опасна, вообще не возможна, – между делом продемонстрировал комбриг знание района, – и при этом личного состава не хватает.

– Я, то знаю. Ты здесь первый год, а я пятый, – про себя отметил командир,– И первая моя «Машка» в 81-м при норд-осте загнулась. В отпуске был. Лучше бы штурмана своего флагманского дрючил, чтобы прогнозом занимался, а заодно и начальника штаба своего, он тогда на мель корабль посадил. Дрова в результате… Вон, за диспетчерской остов сожженного корпуса.

– А, если пожар, поступление воды? Тогда что? Кто за живучесть бороться будет, – все никак не унимался комбриг…

Долго драл комбриг командира, похоже, сам устал. Наконец-то закончил процесс. Вытер пот со лба, явно испытал чувство глубочайшего удовлетворения. В прочем вряд ли достиг глубочайшего. Вон собрался на ту сторону бухты ехать, в Норд-ост на береговую базу, там, может быть, дойдет и до глубочайшего, отодрав командира базы. Комбриг ушёл, объявив командиру очередной то ли строгий, то ли строжайший выговор с «занесением» в соответствующую карточку, заодно оргпериод на неделю кораблю в целях организации увольнения личного состава и схода офицеров и мичманов на берег. Сходам дробь. К 22 часам план оргпериода на стол. Слава богу, еще комдив под раздачу не попал. Перед подъемом флага снялся и на 711-м и в море ушел. Жалко деда, и так его уже бригадир задрал. Дней десять квасил с тоски, по пароходам прятали. И начальник штаба дивизиона к счастью своему с одним из кораблей дивизиона в Стрелке завис.

После таких разборов наступает полная апатия, и все желания одной направленности: послать все и всея на…, в…, к…, за…, в общем в разные там места и направления, высоко вверх, глубоко вниз, только от себя подальше. А еще плеваться, материться, наконец, просто принять на грудь спирт в количестве позволяющем забыться. Командир сел в кресло, взял в руки устав, закрыл его и, с остервенением, запустил им в дверь каюты. Выудил из пачки папиросу, закурил…

– К о з з е л, – процедил сквозь зубы, подводя итог произошедшего, и глубоко затянулся.

Корабль тем временем оживал. Лязгали открываемые двери и люки, народ вылезал из своих шхер. Стали слышны голоса, они набирали силу, смех, топот идущих и бегущих. Собака и та голос подала. Вот ушел человек и столько радости, и жизнь началась, обычная, давно сложившаяся.

В дверь командирской каюты стукнули. Командир поднял глаза. Вошел зам, за ним протиснулась и кошка.

– Товарищ командир, добро кино народу закрутить? – задал вопрос зам.

В голосе зама сочувствие, других вопросов нет. Спрашивать, только травить.

– Давай, – командир кивнул заму, – Пусть помощник зайдет. Будем бригадиру план оргпериода рожать.

Да, пролетели вчера… 542-я статья корабельного устава гласит, что норма увольнения с корабля на берег матросов и старшин срочной службы не должна превышать 30% общего наличного состава. Норму вообще-то устанавливает комбриг. Ну, поскольку его указаний на сей счет не было, значит 30 % и ни грамма, ни сантиметра больше в глубь, в ширь, вправо, влево. Да, 30%, а то у некоторых с арифметикой не все ладно, считают одну треть, а одна треть это 33,3333…%. И это существенно, так и погореть можно. Вчера с борта из наличных 54-х бойцов, сошли в увольнение 17. А 30% – это 16,2 человека. 0,2 – это не человек, а только часть его, и она, часть, отдельно от целого существовать не может, тем более обслуживать боевой пост по боевой тревоге, при борьбе за живучесть корабля и его съемке с якоря и разных там бочек и швартовов. Значит норма – это 16 человек. Так комбриг растолковал. Устав то написан, но ведь как уж принято у нас в Рассее-матушке, надо толкование дать, чтобы не было разночтений, а было единое понимание сути. Да и где бойцы были то? Вон в базовом матросском клубе (БМК), что на сопочке стоит, на танцах, меньше километра до туда по пыльной дороге, нормальным шагом 10 минут. Всё по уму было: заинструктировали народ на смерть, разными карами запугали, отправили не одних, старшим мичмана определили, чтобы народ не заблудился, не усугубил чего-нибудь запретного, строем как положено… Бербазовские да тыловские матросы те да, как стадо, не управляемы и ничего.

В суточном плане бригады субботний день был определен как парко-хозяйственный, каких-нибудь там проверок назначено не было. Похоже, комбриг сам себе задачу вчера поставил проверить организацию увольнения матросов и старшин и схода на берег офицеров и мичманов. Наверное, так, живет не по плану, который сам и утверждает. В плане после 18.00 нет ничего, по логике море на замок закрывалось. У комбрига на уме одно только – служба, и плевать выходной ли день или другой, какой-нибудь проходной, и «счастливый», время вообще не наблюдает, ночь-полночь, всё ему едино. Флагмана уже на автомате в воскресенье к 8.00 появляются в штабе, кучкуются в рубке оперативного, появляется комбриг, начинается утренний доклад и, вперед, полноценный рабочий день, в лучшем варианте, по случаю выходного дня, часиков до 18-19. Вот такая жизнь у комбрига, а значит и всей его паствы. Лучше бы, как прежний комбриг, по вечерам в преферанс с флагманами играл или шило жрал, разбавленное и нет. Нет же, в карты не играет, водку не пьет.

Появился на корабле где-то после 21-го. Командир минут за двадцать до его появления сошел с борта и пошёл домой. К счастью на глаза бригадирские не попался, через болото по дощатому тротуару пошел, а не по дороге, а то точно бы тот его обратно на корабль завернул. И крутил комбриг помощнику мозги чуть ли не до нулей часов. Так корабль в ППРе. Дежурств никаких. Понятно. Где командир? На сходе… Кто добро дал? Комдив. Так, нормально, все по закону. Кто за него? Помощник. Допуск к управлению кораблем у него есть? Есть. Хорошо. И со 167-й статьёй полный порядок в части несовместимости с должным исполнением своих ответственных обязанностей частое оставление корабля помощником. Значит, помощник обязанности свои исполняет должно. А то, как же, помощник – это цепной пёс корабельной службы. Постоянное пребывание его в корабельной будке, да ещё на цепи, длина которой позволяет залезть в самую дальнюю корабельную шхеру, дойти до трапа, сойти на пирс, чтобы мог осмотреть корабль с берега, но не дальше, делает его злым, более свирепым, порвёт всех. Спустить его с цепи, на берег отпустить, так пригреется под боком у жены, расслабиться, подобреет, лаять и кусать всех перестанет и пойдёт тогда вся корабельная организация прахом. Хороший помощник – это злой помощник. Неблагодарная должность, надо заметить. Всё на нем, а если корабль ухожен, вылизан, экипаж отработан, то командир хороший, а если везде бардак, то однозначно плох помощник, а командир вроде бы и ни при чём совсем. Вот такая правда флотской жизни. К сидящему на корабле помощнику нужен ещё сидящий механик. Где механик? На борту! Сюда его. Ага, живой, к тому же трезвый. В спецовке, руки грязные. Работает, молодец. Ну что, 537, 540-я статьи исполнены. А ну-ка, расход остальных офицеров на сегодня? Из шести штатных и наличествующих по списку на корабле четверо. Две трети это сколько будет? Шесть умножаем на двойку числителя, делим на тройку знаменателя, ага, посчитал в уме комбриг, четыре человека могут сойти. А тут, на два больше. Это хорошо, точно они не лишние. Мичмана? Из живых пяти на борту четверо. Ну что. С 536-й статьей все нормально. Матросы и старшины? Так, суббота, день увольнения по недельному распорядку. Моих указаний не пущать не было. Все ясно, право имели. Когда уволились? После ужина. До скольких? До 23-х. Не нарушены 534, 544 статьи. Книгу увольняемых на стол. Так пронумерована, прошнурована и скреплена печатью, как положено – для пакетов, список увольняемых на сегодня в наличии, помощником подписан. Все честь по чести, порядок и по 546-й статье. И не ухватить их за цугундер, выскальзывают. Идем дальше…А сколько человек уволено? Вот, 17 человек. По списку у вас на корабле? Ага, 54 человека. Комбриг составил пропорцию соответствующую, как положено иксом искомое определил, составил уравнение, из которого вытащил неизвестное, столбиком помножил, в уме на сто разделил… 16,2… Еще раз проверил, 16,2… Что это такое! Бардак! Копать дальше не стал, нашел, что искал. В его руках и речах забился несчастный помощник командира, проклиная свою несчастную долю…Слава богу, что еще уволенный народ вернулся вовремя, да еще с джентльменским зазором, за 15 минут до истечения времени, в полном составе, без недоразумений типа алкогольного амбре или расквашенных физиономий, в случавшихся регулярно драках с тыловскими и бербазовскими матросами, чувствовавших себя хозяевами на берегу, во главе со старшим, строем, правда без песен.