Sapienti Sat
L’appel du Vide

«Много есть чудес на свете, Человек – их всех чудесней»

– Софокл, «Антигона»

1 2 3 5 7 14

«Реальность – это просто устойчивая иллюзия»

– Карло Ровелли, «Семь этюдов по физике»

ЧАСТЬ I – Уровень меланхолии – 1 «С миром что-то не так»

…Every Night & every Morn

Some to Misery are Born

Every Morn and every Night

Some are Born to sweet delight

Some are Born to sweet delight

Some are Born to Endless Night…

William Blake, «Auguries of Innocence»

…В час вечерний, в час дневной

Люди входят в мир земной.

Кто рожден для горькой доли,

Кто для радости одной;

Кто для радости беспечной,

Кто для ночи бесконечной…

Уильям Блейк, «Прорицания Невинности»

Прелюдия

Близилась полночь. Пустынный морской берег, казалось, замер в ожидании таинства. Лишь шум прибоя, из века в век мерно отбивающий неторопливый ритм, невозмутимо нёс свою повинность, а свежий ветерок тихо шелестел в кронах прибрежных деревьев. Те из вас, кто бывал на ночном побережье, с лёгкостью опишут то чувство умиротворения, которое охватывает человеческое существо вблизи безбрежной водной глади, отражающей мириады полночных светил.

Море… Подле него мне довелось родиться, и оно же всегда маячило на горизонте моего микрокосма, не оставляя надолго в одиночестве. Впервые мне удалось почувствовать нашу духовную близость ещё в раннем детстве, и с тех пор я с гордостью несу её с собой, каждый раз в тяжёлую минуту обращаясь, словно к старшему товарищу, за советом и успокоением. Порой за годы, проведённые на побережье, считанные разы я окунался в приветливую морскую стихию, но и этого вполне было достаточно, чтобы поддерживать нашу незримую связь и хранить эту давнюю дружбу. Однако физическая разлука ощущалась сразу: вдали от водной глади я неизменно впадал в угрюмость.

Я аккуратно брёл по узкой полосе каменистого пляжа, в основном состоящего из крупных булыжников, когда-то бывших частью нависающей по правую руку кручи, и размышлял о том, зачем сюда прибыл. Ради чего глубокой ночью стоило проделать длительное автомобильное путешествие горными дорогами и перевалами и, рискуя вывихнуть лодыжку, прогуливаться в кромешной тьме в этом богом забытом месте? Если овчинка стоит выделки, моё своеобразное паломничество просто обязано стоить всех испытанных неудобств.

Почему ночью? Ничего сложного. Это время таинств, а я задумал не что иное, как Таинство – остаться наедине с морской стихией и тёмным небом, заглянуть в себя. Не позволяя ни одному отблеску искусственного света или постороннему матушке-природе звуку нарушить эту прекрасную иллюзию начала времён. Солнце для подобных затей – враг, из тех могучих, с чьим существованием, не в силах совладать, приходится мириться.

Никто уже и не вспомнит, почему место, к которому я так стремлюсь, по народному поверью обладает силой. Мне же остаётся лишь надеяться на правдивость ходящих в народе историй. Хотя… чего я жду? Что появится крёстная фея и по мановению волшебной палочки исправит все былые ошибки, последствия которых, словно жуки-древоточцы, гложут моё естество? И правда, смешно…

 Предаваясь размышлениям, я не заметил, как практически пришёл. Из воды неторопливо поднималась громада скалы, молча наблюдавшей за окрестностями на протяжении бесчисленных тысячелетий. Энтузиасты даже предполагали, что именно здесь когда-то был прикован тот самый Прометей – мятежный титан. Как точно сказано о нём и ему подобных у Гессе:

«…в отступниках есть что-то, внушающее мне уважение, как есть что-то великое в ангеле-отщепенце Люцифере. Они, может быть, поступили неверно; они, даже вне всяких сомнений, поступили неверно, и всё же: они как-то поступили, они что-то совершили, они отважились сделать прыжок. Для этого нужна храбрость. У нас же было прилежание, было терпение, был разум, но мы ничего не сделали, прыжка мы не совершили!..»

На созерцание не пришлось тратить много времени, да и не хотелось. Сбросив тот минимум одежды, который на мне был, я нетерпеливо, но аккуратно приблизился к водной глади. В каком-то безумном порыве я даже подумывал попытаться принять у самой воды позу лотоса, но, понимая, что эта затея при моих навыках явно неудачна, быстро одумался и просто вошёл в воду. Благо, не так давно вступившая в свои права осень ещё не набрала достаточно сил, чтобы лишить море скоплённого за лето тепла.

На ум не к месту пришла пара дзэнских мантр, которые я в последние годы полюбил вспоминать в минутные порывы, воображая себя буддистом. Выждав ещё несколько долгих мгновений, стоя по щиколотку и аккуратно ступая по каменистому дну, я вошёл в воду по пояс. Остановившись, тут же принял удобную стойку и с несколько наигранным благоговением обратился лицом к каменному исполину, а затем, словно следуя какому-то наитию, закрыл глаза и сосредоточился на внутренних ощущениях.

Медленно, шаг за шагом, заставляя себя воспринимать любой импульс, каждый чувственный опыт, слушая удары сердца, я положил начало своему долгожданному маленькому ритуалу. Неторопливо поднимая фокус внимания всё выше, начиная от точки соприкосновения с каменистым дном, я изо всех сил старался отгородиться от хаотично роящихся мыслей. Сосредоточенно визуализируя то, что, по моим представлениям, чувствовал, я тщательно, палец за пальцем, конечность за конечностью, сохраняя свои ощущения, составлял своего рода ментальную карту того, что метафорично называют сосудом для естества, а затем присовокупил и всё, что ощущал извне – от дуновения ветра до шершавого прикосновения морских водорослей.

Воображая себя своего рода проводником, связывающим посредством тела три стихии (как вплести сюда огонь, я, к сожалению, не догадался), а затем объединяющим их в нечто уникальное, я тем самым стремился пробудить в себе ощущение единства с окружающей природой.

Долго ли продолжался мой мистический опыт, сказать не берусь, но неожиданно разум прояснился, и я живо ощутил себя последним глупцом, к тому же разыскивающим ответы совсем не там, где стоило бы. Мои изыскания, всего несколько минут назад выглядевшие панацеей, вдруг оказались донельзя глупыми и полными наивного ребячества.

Словно навеянное шепотом волн, пришло осознание того, какой должна быть следующая часть моего импровизированного священнодейства, и я, не раздумывая, бросился вперёд. Сделав несколько мощных гребков под водой, порождая тем самым немыслимой красоты картины, нарисованные сверкающим бесчисленными огнями планктоном, я вынырнул и, отплыв ещё немного в сторону от берега, принял горизонтальное положение.

Здесь, на ложе из ласковых волн, созерцая бесчисленное множество извечных светил и прислушиваясь к голосу водной стихии вкупе с холодным шёпотом звёзд, я бесспорно получил наиболее яркий сакральный опыт в своей жизни. Это ощущение, близкое к экстазу, стало тем, к чему я волей-неволей буду стремиться весь отпущенный век.

Вам знакомо то – с годами всё более частое, но оттого не менее пугающее обывателя – переживание, при котором, выныривая из мирской суеты, ты на мгновение оказываешься в странной и неуютной точке своего бытия? Этот своеобразный Остров Мёртвых среди бурления потока человеческого существования служит своего рода точкой равновесия между прошлым и будущим.

Эта, казалось бы, тихая гавань весьма обманчива: её кажущееся спокойствие – лишь катализатор будущих тревог. Стоит вам выглянуть за пределы кратковременного убежища, как сознание не замедлит породить немало тревог. Стоит окинуть взглядом вероятное будущее – и сей желаемо-счастливый мысленный конструкт окажется всё таким же туманным, как и прежде, но после всех уже пройденных невзгод – заметно менее обнадёживающим.

Оглянувшись, осознаёшь, что оставил позади слишком много. И мало того: течение времени зачем-то неуклонно принимает всё более ужасающее ускорение. Словно стремительно нарастающий снежный ком, скрадывая своим набирающим инерцию бегом всё больше и больше драгоценных снежинок-минут, снежков-часов, сугробов-дней, – тем самым, кстати, беспрестанно повышая ценность оставшихся. И в довесок порождая яркий калейдоскоп картин того, каким прошлое могло бы быть при ином развитии событий.

Время для меня застыло. Осознание того, что моя аудиенция с вечностью подошла к концу, пришло неожиданно и как-то очень просто. Когда торжественность момента схлынула, а гостеприимные стихии-проводники перестали меня оберегать, я почувствовал холод. Стоит ли говорить, что после этого весь мой пыл улетучился, словно дым, и я в смятении направился к суше?

На берегу я не задержался долго, поспешно оделся и, погружённый в раздумья, побрёл прочь. Вскоре я выбрался с пляжа на уютную аллею, по обеим сторонам уставленную закрытыми на ночь кафе и сувенирными лавками. В её конце, на небольшой стоянке, я оставил свой транспорт совсем недавно.

Неожиданно я скорее почувствовал, чем увидел, движение чуть поодаль. Вглядевшись в темноту, я разглядел человека, небрежно развалившегося за одним из погружённых во мрак столиков. Незнакомец был, судя по всему, высокого роста и широкоплечий – ему даже пришлось слегка сгорбиться, чтобы край зонта, днём укрывавшего посетителей от солнца, не мешал.

Минуту спустя, при тусклом свете уличного фонаря, я смог рассмотреть его чуть лучше. На нём был малиновый пиджак и брюки, чёрная рубашка со стоячим воротником и простые кеды, какие можно найти на любой барахолке. Казалось бы, они не должны сочетаться с таким нарядом, но на нём смотрелись вполне органично. Головного убора не было, но вот что показалось странным: возле правой руки, упираясь в столешницу, стоял длинный зонт-трость. Его присутствие выглядело столь же неуместным, как если бы незнакомец надел плащ в солнечную погоду.

На вид ему было лет тридцать-сорок – точнее определить мешало освещение. Острые скулы, чисто выбритое лицо, тёмно-каштановые волосы. Глаза тоже были тёмными, но разглядеть оттенок не удалось. В целом – своеобразный типаж, но, с другой стороны, кого только не встретишь на курорте в бархатный сезон.

– Осадки обещали, – заявил он.

– Что-что? – переспросил я в надежде выиграть немного времени.

– По прогнозу дождь передавали, – сказал он, указывая на зонт. – Вижу ваше недоумение, вот и решил его развеять. Довольно самобытная вещь, скажу я вам. Вяз. Блажь, конечно. Нынче редко кто блюдёт древние традиции. Но, взглянув на календарь, я не удержался от крохотного реверанса полуистлевшим условностям.

– Я не совсем понимаю.

– Не берите в голову. Это я скорее сам с собой. Брюзжать на убегающий, словно телега с понёсшими лошадьми, калейдоскоп времён и нравов – мой давнишний конёк.

Готов поклясться, что от меня всё же не ускользнула глубоко погребённая под ответом усмешка.

Тут он поднялся и, используя свой аксессуар в качестве трости, шагнул навстречу. Мне ничего не оставалось, как протянуть руку. Я представился.

– Володя, – не заставил себя ждать он и продолжил, – рад знакомству. Может, подскажешь, чем заняться в этой унылой деревушке? Честно, отправляясь сюда, надеялся, что развлечений будет несколько больше.

Собеседник производил приятное впечатление. Казалось, что в большей степени он был обязан этому эффекту не столько эксцентричной внешностью и туманным речам, сколько неуловимому на первый взгляд шарму. Он определённо обладал странного рода магнетизмом, заставляющим меня всё больше и больше им интересоваться. Так гравитационный колодец звезды неспешно затягивает осмелившееся приблизиться небесное тело. Стоит ли говорить, что отказывать себе в удовольствии немного потрепать языком я не стал?

– За развлечениями стоит отправляться в город. В дневное время здесь максимум, на что можно рассчитывать, – лёгкий флирт с какой-нибудь искательницей приключений и водные процедуры на забитом пляже, в народе называемые «уринотерапией», – сказал я, делая неопределённый жест в сторону моря.

– Печально, что уж скажешь. У тебя папиросы случайно не будет? – осведомился мой новый знакомый, немного смутив архаичным эпитетом, и сразу добавил: – Отдыхаешь здесь?

Выудив из кармана пачку и протянув сигарету, я произнёс:

– Угощайся. И да, и нет. Из города я, но вообще к друзьям выбрался на пару дней. – Я опустил глаза, старательно прикуривая.

– Прими мои извинения, сначала подумал, что ты из этих… Как я их называю, «паломников», – сказал он.

– Паломников? – взглянул я искоса.

– Ага, сбегаются сюда в надежде, что мистические силы, о которых они начитались где попало, явятся под светом звёзд и одарят их вечной благодатью. На большее у подобного люда фантазии обычно не хватает, – хмыкнул мой полуночный знакомый.

– Занятно. И много тут таких? – сказал я, затянувшись. – Помнится, в детстве я серьёзно фанател по подобным штукам, но на слухи о джиннах в здешних местах как-то не натыкался.

Я надеялся, что интерес в моём голосе звучал достаточно нейтрально, не выдав во мне одного из так называемых «паломников».

– Я думал, здесь эта легенда известна каждому, по крайней мере такое создалось впечатление, когда мне её давеча местные рассказывали, – он сделал глубокую затяжку и медленно, со смаком, выдохнул. – Поговаривают, будто неподалёку обитает какой-то дух, или бог, или что он там ещё, и к тому же обожает вмешиваться в дела тех, кто его заинтересует. Моё мнение – ему просто невыносимо скучно. Только подумай, каково это – быть бессмертным? Я бы непрерывно искал развлечений.

– Кто-то вроде дьявола, что ли? Ты ему утром душу, а он тебе вечером стулья? – спросил я.

– Да никто толком и не знает, понимай как хочешь. Одни говорят – древний языческий бог, другие – прислужник дьявола, третьи – ангел, посланный Господом испытывать падших духом. Все сходятся в одном: могущества ему не занимать, и считается, что после встречи с ним никто уже не останется таким, как прежде.

– Сделав короткую паузу, он продолжил: – Впрочем, вся эта муть – для охочих до таинственных историй обывателей, но мы-то с тобой на такие сказки не поведёмся. Люди обожают выдумывать подобные чудеса и надеяться на них, лишь бы не решать проблемы самостоятельно. Что за дела, говоришь, тебя сюда привели?

– Выбрался на пару деньков из города. Не спится. Гуляю. Дышу, – не моргнув глазом, выдал я.

– Что ж, дельный способ нагнать сон, – с хитрым прищуром констатировал мой странный товарищ. – Эх, если бы такой вот дух-исполнитель желаний существовал, я бы как пить дать выпросил бесконечную пачку сигарет – уж очень курить люблю. А ты? Чего хотел бы ты?

– Даже не знаю… Наверное… Да, уйму всего. Один только список нуждающихся в исправлении моментов прошлого – соберись я его огласить, легко усыпил бы таинственного благодетеля, – разоткровенничался я, сам от себя не ожидая.

– Это действительно интересно. Ты полагаешь, что всё так плохо? И действительно веришь, что изменить прошлое – это правильный путь? Ты остался бы нынешним? – удивился мой собеседник. – Почему просто не попытаться принять всё так, как есть? Может, стоит попробовать насладиться жизнью, отринув груз несбыточных надежд и пустых ожиданий? Избавиться от бесполезных сожалений? Обуздать ураган оценочного восприятия? – всё больше распалялся он и, глядя на меня с неподдельным интересом, добавил: – Прости мою навязчивость, но твоё высказывание производит впечатление нешибко обдуманного. Это очень важно! Ведь, кажется мне, мечтая переписать прошлое, а значит, изменить настоящее, ты не осознаёшь, что счастливым тебя это всё равно не сделает. Поверь мне.

– Я трезво оцениваю свою жизнь и желания, – натянув кривую улыбку, ответил я. – Предпочел бы наслаждаться настоящим, избежав некоторых неприятностей в прошлом.

Откинувшись на спинку стула, он, глядя куда-то в сторону, произнес:

– Вот видишь, о чем я и говорю. Ты не живешь в нынешнем моменте, и к тому же надеешься, что кто-то другой решит твои проблемы.

– К сожалению, а может быть, и к счастью, наш воображаемый дух-благодетель вряд ли обратит внимание на мой случай. Так что проверить не удастся, – отрезал я.

– Интересно, – пробурчал себе под нос собеседник, слегка нахмурившись.

Что-то в нем переменилось: он весь подобрался и, одарив меня пристальным взглядом, произнес:

– А как бы ты отреагировал, окажись все эти слухи правдой?

– Упал бы в ноги вашему щедрому джинну и попросил бы миллиард долларов с Меган Маркл в качестве прислуги. Что же еще? – усмехнулся я.

– Ну-ну… Сдается мне, это не то, о чем ты мечтал, отправляясь сюда, – сказал он, пальцами выстукивая на рукоятке зонта какой-то замысловатый ритм.

– Что ты имеешь в виду? – этот разговор начал меня утомлять.

Он встал, посмотрел на меня с невесть откуда взявшейся вселенской усталостью и мягко сказал:

– Шутки шутками, но именно невовлеченность в «сейчас» и является корнем твоих проблем. В этом мире никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, но я видел достаточно подобных случаев, чтобы их узнавать. Мне продолжать?

– Валяй, – отмахнулся я, стараясь скрыть раздражение.

– Подозреваю, ты воспринимаешь мир исключительно как нечто, происходящее по отношению к тебе. Вашему поколению с детства вбили в голову, что жизнь прекрасна и человек рожден для счастья, что добро всегда побеждает зло и якобы каждому воздастся. Потом ты повзрослел и, столкнувшись с суровыми реалиями, тут же убедил себя, что здесь закралась какая-то чудовищная ошибка и она скоро будет исправлена. К сожалению, лучший выход, который ты нашел, – бессильно выпрашивать у доброжелательного прежде мира скорейшего решения всех проблем.

– А не маловато ли ты обо мне знаешь для такого вывода? – с усмешкой спросил я.

Он продолжил без тени улыбки:

– Не буду настаивать, но прими дружеский совет: подумай над нашим разговором. Всё существует просто потому, что оно есть, и никто в этом мире не является твоим должником и не строит на тебя великие планы. Перестань толочь воду в ступе, бесконечно требуя у всех, кроме себя самого, и обижаться, когда не получаешь желаемого. Научись брать нужное сам.

Я считаю, что людей с детства следует готовить к тому, что рано или поздно чудовищная и, казалось бы, мечтающая сжить их со свету реальность обрушится на каждого. Тогда они были бы готовы к осознанию простой истины: вся глубина их отчаяния и все неизбывные страдания для мира не важнее легкого дуновения ветерка, и сие осознание не делало бы их несчастными. Иллюзия избранности – вот настоящий бич современного человека.

– И как же я связался с тобой, психолог недоделанный, – мелькнуло в голове, а вслух я произнес: – Один вопрос. Чем ты зарабатываешь на жизнь? Уж больно интересно.

– Скажем так, – он на секунду задумался, – я помогаю людям решать различные внутренние проблемы. Единственная достойная помощь – это освобождение от нужды в ней в дальнейшем. Всё остальное – лишь бессмысленная трата времени.

С этими словами он достал небольшие карманные часы и, взглянув на них, произнёс:

– Жутко рад нашему знакомству, но, к сожалению, время неумолимо. И, как бы я ни любил поболтать, мне пора. На прощание скажу, что уверен: скоро у тебя будет шанс понять то, о чём я тут толковал. И как ты им воспользуешься – уже всецело на твоей совести. Рад был побеседовать. Прощание с отжившим – лучшее, чему ты сможешь посвятить такой день, как сегодня. Удачи в этом. И подумай на досуге над небольшой загадкой: что было вчера и будет завтра? Поверь, в этом вопросе скрыто куда больше смысла, чем кажется на первый взгляд.

После короткого рукопожатия он подхватил зонт под мышку и широким шагом направился к трассе. Я же молча, словно забыв, что нам по пути, провожал его взглядом.

Где-то над головой, пытаясь имитировать шёпот, шумел ветер.

ЧАСТЬ II – Уровень меланхолии – 2 «Со мной что-то не так»

Snow falling and night falling fast, oh, fast

In a field I looked into going past,

And the ground almost covered smooth in snow,

But a few weeds and stubble showing last.

The woods around it have it – it is theirs.

All animals are smothered in their lairs.

I am too absent-spirited to count;

The loneliness includes me unawares.

And lonely as it is that loneliness

Will be more lonely ere it will be less –

A blanker whiteness of benighted snow

With no expression, nothing to express.

They cannot scare me with their empty spaces

Between stars – on stars where no human race is.

I have it in me so much nearer home

To scare myself with my own desert places.

Robert Frost, «Desert Places»

Над этим миром, мрачен и высок,

Поднялся лес. Средь ледяных дорог

Лишь он царит. Забились звери в норы,

А я – не в счет. Я слишком одинок.

От одиночества и пустоты

Спасенья нет. И мертвые кусты

Стоят над мертвой белизною снега.

Вокруг – поля. Безмолвны и пусты.

Мне не страшны ни звезд холодный свет,

Ни пустота безжизненных планет.

Во мне самом такие есть пустыни,

Что ничего страшнее в мире нет.

Роберт Фрост, «Пустынные Места»

(перевод А. Казарновского)

Пролог

Неспешно прогуливаясь по Летнему саду мимо копий античных скульптур, которые веками равнодушно взирали на этот вдохновляющий ландшафт, я лавировал среди многочисленных посетителей. Скрупулёзно фотографируя всё вокруг – особенно волшебные фонтаны, в которые так и хочется бросить монетку, – я замечал, как легко на их фоне вообразить себя оставившим след в вечности. Ну а чем ещё, на самом деле, занимается среднестатистический турист?

У очередной развилки я взглянул на часы:

19:30

Вечер обещал быть волнующим. Времени до назначенной встречи оставалось немного, а нужно было ещё добраться до указанного адреса. Что ж, пора прервать прогулку и попрощаться с этим полюбившимся мне царством зелени и скульптур. Сегодня важно быть свежим и полным энергии – совсем не хотелось произвести плохое впечатление на людей, благодаря которым я вскоре мог стать обеспеченным человеком.

Полный надежд и в прекрасном расположении духа, я шагнул к выходу.

Мягкая, обволакивающая атмосфера парка резко контрастировала с ярким светом оживлённой улицы, казавшимся грубым и искусственным. Он не выдерживал никакого сравнения с едва уловимой игрой солнечных лучей в глубине зелёного лабиринта, словно расписываясь в своей несостоятельности. Прохладный влажный воздух, наполненный особым ароматом, дарил ощущение уникальности. Трудно описать этот знакомый каждому, кто бывал в «Северной Венеции», волшебный запах, в котором причудливо переплетались ноты старины и свежесть морского бриза. Казалось, любой парк, канал или здание в этом величественном городе обладают своим неповторимым ароматом, и любой старожил с закрытыми глазами безошибочно определит, в каком районе находится.

Я стоял спиной к великолепному ансамблю Летнего сада и задумчиво взирал на Михайловский замок, размышляя о том, что, возможно, сегодня единственная монетка, пришедшая к нам из той же эпохи, откуда явилась и вся окружавшая меня архитектура, может перевернуть мою жизнь. Какова её ценность в сравнении с подобным сооружением? Ничтожна. Но даже этого будет достаточно, чтобы обеспечить мне безбедное существование до конца дней. Отряхнувшись от наваждения, я прогулочным шагом отправился в сторону Марсова поля.

Я взглянул на небо, простирающееся над величественными дворцами и вычурными, но роскошными особняками, которые уже давно не служат своему прежнему назначению С мягкой улыбкой заметил, что в этот вечер обычно хмурому Питеру повезло с погодой. Нынешний день наделил всё вокруг новой красочностью, словно мои личные, никому больше не важные ожидания придавали миру немного яркости.

Например, три молодые девушки на Марсовом поле не курят и не потягивают алкоголь, как можно было бы ожидать, а с широкими улыбками почти синхронно исполняют на фоне древнего памятника замысловатый танец. Их спутник в цветастой одежде увлечённо снимает происходящее на видео. А чуть дальше, у парапета, ограждающего Мойку, двое парней, аккомпанируя себе с помощью барабана и губной гармошки, исполняют жизнеутверждающую мелодию.

Я всегда любил прогулки: они успокаивали, давали возможность обдумать своё бытие и приносили немалое удовольствие. Гулять по Петербургу стало моим излюбленным времяпровождением. Этот город нельзя не любить; даже простая ходьба награждает ощущением неповторимости текущего момента и уникальности твоих переживаний. Неспешно шествуя по улочкам и дворикам, остро чувствуешь, как город смотрит на тебя, наполняет собой и делает причастным к своей истории, великим деяниям и событиям прошлого.

Еще несколько лет назад, до знакомства с этой степенной по духу и непредсказуемой по характеру некогда столицей целой империи, услышь я от кого-либо подобные слова – ни за что не поверил бы. А ныне я сам рассыпаюсь в комплиментах и признаниях. Пал ли я жертвой синдрома Стендаля? Вполне возможно, но даже если и так, я от исцеления отказываюсь.

Чуть впереди, прислонившись к чёрной чугунной ограде набережной, стоял один из тех, кого одно время называли хипстерами. Несмотря на довольно тёплую погоду, он был одет в чёрное зимнее пальто и громоздкие туфли. Из-под расстёгнутого воротника выглядывал тёплый свитер с изображением рождественских оленей, а густая борода резко контрастировала с короткой и явно дорогой стрижкой. В руках у парня, как и следовало ожидать в наш век высоких технологий, был планшет. От таких индивидов, сочетающих странности с, казалось бы, нормальными вещами, мне всякий раз становилось не по себе. Со временем, конечно, привыкаешь к подобному, и даже зелёные волосы вкупе с покрытым татуировками телом уже вызывают не стойкую неприязнь, а лишь лёгкое недоумение. Вероятно, я навсегда останусь провинциалом и, прожив здесь хоть десятилетие, буду неодобрительно провожать взглядом тех, кто, по моему мнению, излишне вызывающе себя преподносит. В крупных городах нельзя сделать и шага, чтобы не наткнуться на кого-то, выглядящего совершенно удивительно. При встрече с такими людьми неизменно возникает вопрос: что же послужило причиной столь кардинального преображения?

Сегодня всё выглядело иначе: бородач в зимнем пальто, с энтузиазмом тыкающий пальцем в экран планшета и явно ведущий с кем-то переписку, казался интересным. На мгновение даже захотелось завести с ним разговор на какую-нибудь пустяковую тему. Вздохнув, я в последний раз полюбовался гладью Мойки, поднял взгляд к вечернему небу и помахал рукой проезжающему такси. Сегодня – день моего триумфа, «Анна с цепью» совсем близко.

Уже и не вспомнить, когда во мне впервые проснулась любовь к коллекционированию, но позже именно она стала главной страстью всей моей жизни. Результаты налицо: к тридцати годам я собрал вполне приличную нумизматическую коллекцию, покупая драгоценные кругляши по мере скромных возможностей. Может, её начало положило собирание пробок от газировки? Или всё началось с комиксов? Так или иначе, сегодняшний вечер обещал стать кульминацией этого увлечения. На тематическом форуме мне посчастливилось наткнуться на человека, интересовавшегося оценочной стоимостью одной-единственной монеты. Но какой!

Наконец я добрался. До наступления темноты оставалось совсем немного времени. Я погорячился, выбрав такси, – нужный адрес находился далеко за городом, и сумма, выложенная за поездку, могла бы обеспечить меня на пару-тройку дней. У тяжелых металлических ворот, состоящих из толстых вертикальных прутьев, хаотично скреплённых горизонтальными деревянными планками, помимо чёткой таблички с надписью «Посторонним вход воспрещён», обнаружился домофон. Немного помедлив, я решительно нажал кнопку вызова. Пару минут ничего не происходило, и я уже собрался позвонить снова, как динамик наконец отозвался слегка искажённым женским голосом:

– Слушаю.

– Мы договаривались, я по поводу… – начал я.

– Входите.

Замок на неприметной калитке правее щелкнул.

– Благодарю, – промямлил я под нос, не будучи уверен, что меня услышали. Войдя, я осторожно притворил за собой дверь и осмотрелся

Учитывая район, в котором было назначено свидание, я частично подготовился к встрече с весьма состоятельной особой, но то, что предстало перед моими глазами по прибытии, превосходило все мои ожидания. Видневшееся впереди здание внушало трепет. Стилизованный под старину трехэтажный особняк больше напоминал дворец для крупных мероприятий, чем жилое здание. Именно такие показывают в новостях и светских хрониках, когда речь заходит о сильных мира сего. Кажется, именно так бы выглядела одна из летних резиденций монарха, сохранись монархия до наших дней или пожелай самодержец отстроить дом для кого-то из членов своей семьи. На притязательный монарший взгляд ничего особенного, но простых смертных в этом доме завораживало многое: белоснежные стены, плавные изгибы, невыразимая торжественность и в то же время простота. Самым необычным казалось, что он как будто был мне смутно знаком. Я бы не удивился, если бы эта постройка часто появлялась в телепередачах или кинофильмах. Вслед за легким уколом зависти пришло понимание, что хотелось бы надеяться, что владеют всем этим великолепием не типичные напыщенные представители российской элиты родом из лихих девяностых, а кто-то более достойный. Окружающего особняк участка с лихвой хватило бы на несколько футбольных полей. К счастью, ландшафтный дизайнер использовал предоставленные ему просторы намного уместнее.

Я двинулся в сторону дома. Всё здесь создавало ощущение, что парк был задуман с размахом, словно для великанов. Широкая плитчатая дорожка желтого оттенка соревновалась за внимание с множеством раскидистых деревьев, а причудливые формы неизвестных мне кустарников задавали ландшафту общий тон и настроение. Время от времени попадались и скульптуры – все как на подбор монументальные, из камня разного рода, тяготеющего к тёмным тонам По обе стороны пути каждые пару метров стояли невысокие столбики с холодными фонарями. Таинственности добавляла и очерчивающая тропу диодная лента. Её холодный свет как нельзя лучше подчеркивал торжественность общего ансамбля. По мере приближения перед моим взором величественной громадой разрастался дом. Царившая тишина ничем не выдавала присутствие людей или животных.

Я у крыльца. Ступенька, вторая, третья – наконец, дверь, выполненная так, что почти не отличается от обычной стены. Кнопки звонка нигде не оказалось.

Пролетает миг, и монолит передо мной раскалывается. Нехотя подчиняясь неведомой хозяйке, вход словно не желает открывать тайны доверенного ему жилища кому бы то ни было со стороны. Еще спустя мгновение в проеме появляется девушка. Из тех, кто, обладая редким, но узнаваемым природным очарованием, порой сами того не осознавая, используют его на полную катушку. Уверен, вам встречалась такая красота – из разряда тонких материй, гораздо выше сугубо эстетических предпочтений; её особенность – льющееся изнутри тепло. Словно сама вселенная проецирует на меня что-то родное, наполняя к тому же новой нежностью.

Пристально и, как будто с ожиданием, она посмотрела мне в глаза, словно проверяя, узнал ли я её. Высокая, стройная, на первый взгляд – лет двадцати пяти. На ней строгие деловые брюки, светлая блузка из невесомого материала, довольно вольготно расстегнутая на пару верхних пуговиц, и безликие «лодочки». Тёмные волосы стянуты в строгий, так называемый, «конский» хвост. Лицо практически без макияжа, лишь алые губы подчёркивают его естественность. Из нагрудного кармана выглядывают очки в матовой чёрной оправе. В левой руке она держит небольшой брелок – судя по единственной кнопке, именно он открыл для меня ворота. Кожа чистая и гладкая, слегка бледная, с тем аристократическим оттенком, который украшает людей. Интересно, какая кровь течёт в её жилах? Я угадывал в ней если не высокое происхождение, то уж точно прекрасное воспитание. Она явно из тех, кто выбирает занятие по духу – не из денежной нужды, а из собственных стремлений, исключительно ради самореализации, хотя могла бы бездумно прожигать жизнь на бесконечных вечеринках. А быть может, подумалось мне, она – единственная наследница какого-нибудь древнего и весьма могущественного рода… И вот уже мерещатся масоны, аристократические династии, олигархи.

Воцарившийся в воздухе при её появлении ненавязчивый, но стойкий аромат – с едва уловимыми нотками цитруса и выраженным аккордом сандалового дерева – струился и трансформировался ежесекундно, будто намекая то ли на изменчивость её натуры, то ли на врождённую способность к метаморфозам.

И наконец – финальный штрих: на шее красовалась цепочка из белого металла с небольшим круглым амулетом, чем-то похожим на экзотическую монету какого-нибудь вымышленного государства. В центре диска мастер изобразил сидящую в горделивой позе лисицу, окружённую девятью симметрично расположенными хвостами. Что бы это ни значило, амулет выглядел завораживающе. Хотелось верить, что мой взгляд так быстро ухватился за столь неординарную вещь благодаря увлечению нумизматикой, а не из-за её расположения.

Как часто бывает среди подобных мне неудачников, чьи желания не соответствуют возможностям, прямое столкновение с воплощением роскоши, успеха и достатка незамедлительно всколыхнуло целый ворох неуместных переживаний. Что ни говори, а одно из самых тяжёлых духовных страданий – это чувство собственной негодности. В осознании своего ничтожества таится величайшее и неизлечимое горе, от которого нет ни спасения, ни утешения. Сколько ни глуши его, как ни пытайся упрятать в самые потаённые уголки сознания – покончить с ним не так-то просто. А то, что я явился сюда с целью обмана и наживы за счёт этого прекрасного создания, лишь усугубляло мои мучения.

Я знаю эти чувства: если дать им волю, они немедленно превратятся в самобичевание и вину, а следом я тут же размякну. А это последнее, что сейчас нужно.

С сжимающимся в комок сердцем я наблюдал, как её рука плавно, будто в замедленной видеосъёмке, поднялась ко лбу и мягко поправила выбившуюся прядь волос. Таящие в себе немалое искушение губы пришли в движение:

– Добрый вечер. Уже заждалась. Очень приятно, Алиса.

Уверен, она чувствовала мою сконфуженность. Сколько себя помнил, я не любил своего имени. Особенно его уменьшительную форму. Оно казалось мне глупым, абсолютно пустым и каким-то ужасно плоским. Да и не только мне. Как любить своё имя, если всё детство сверстники использовали его как минимум в качестве насмешки, а зачастую – как ругательство?

Оно стало сначала для них, а потом и для меня ассоциироваться с кем-то малозначительным, слабым, недалёким. Кем-то, кого без труда можно игнорировать, ни в коей мере не считаясь с мнением несчастного Алёшеньки. Где я свернул не туда – для меня загадка. Но стоило мне совершить какую-нибудь оплошность, как, будучи замеченной кем-то из моего круга общения, она тут же отмечалась злорадным возгласом:

– И что ты наделал? Ты что, Алёша?

Или того хуже: обвиняющий взгляд вдруг принимал сочувствующий – такой, каким смотрят на сирых и убогих – оттенок и сопровождался укоризненной констатацией:

– Ну, ты всё-таки и Алёша…

Далее в моей жизни следовала череда кличек и никнеймов, но, как вы можете видеть, проблема так и не была решена. И оттого я всеми фибрами души ненавидел ритуал знакомства. Человеческий социум, явно издеваясь, не собирался отправлять эту затхлую церемонию в Лету ради моих хотелок.

– Алексей, – ответил я нехотя, уже понимая, что от волнения сбилось дыхание. Это всегда служило побочным признаком того, что на меня снова обрушился целый каскад не самых приятных переживаний и воспоминаний, от которых я годами тщетно мечтал избавиться. – Не люблю это имя, – с вызовом добавил я и затаил дыхание в ожидании ответа.

Насмешливого взгляда, которого я всегда ждал, в очередной раз не последовало (и я, хоть убей, не помню, дождался ли я его хоть единожды, но всё равно исправно играл роль Хатико), и это принесло мне некоторое облегчение.

Вместо этого она коротко пожала плечами:

– Замётано. Благо, русский язык обладает достаточным инструментарием на такой случай.

Я украдкой вздохнул с облегчением. Обстановка, ситуация и – не в последнюю очередь – её уравновешенная реакция сделали своё дело. Стресс наконец отпустил меня. Ещё будет время поразмышлять над собственной несовершенностью, высмеять идиотские страхи и приписать себе какое-нибудь психическое заболевание, но не сейчас.

– Рад познакомиться. Сожалею, что заставил ждать.

– Сомневаюсь в наличии вашей вины. Вы пришли вовремя; проблема лишь в моей врождённой нетерпеливости. Проходите, не стойте.

– Я постарался приехать сразу, как смог разобрать документы, – начал я, желая произвести впечатление делового человека, что, по правде говоря, было далеко от истины.

Одарив меня ещё одним протяжным взглядом, она жестом пригласила следовать за собой и, шагнув в глубину дома, произнесла:

– Надеюсь, из-за нашего пустячного вопроса вы не отложили что-нибудь важное.

– Ничего такого, что не могло бы подождать, – тут же отозвался я.

Я ступил через порог. Паркет помещения, куда более просторного чем полагается для прихожей, холодно принял меня – так принимают напросившегося в гости дальнего родственника. Характерная для больших помещений прохлада лишь усугубляла и без того отчетливое ощущение собственной ненужности. В довершение ко всему, каждый мой шаг отзывался хлестким звуком, который на фоне почти бесшумно порхающей впереди Алисы заставлял чувствовать себя совершенно лишним под сводами этого дома – неуклюжим громилой.

Мягкий теплый свет, льющийся из множества точечных светильников, раскиданных по потолку в странном несимметричном узоре, не оставлял ни сантиметра укрытия для любителей тьмы или хотя бы полумрака. Интересно, свидетелем каких событий могли стать эти скрытые деревянными панелями стены?

В глаза бросился минимум мебели: белоснежная тумба и пара кресел, подобранных в тон, а также необычная вешалка в форме древесного ствола с несколькими ответвлениями создавали странное сочетание минимализма и экстравагантности. Складывалось ощущение, что хозяин был не прочь обставить это место эксцентрично, но то ли не нашел подходящих предметов, то ли не имел такой возможности. Если отбросить преклонение простого смертного перед масштабами увиденного, то я совсем не уверен, комфортно ли на самом деле жить в подобном доме. По крайней мере, сейчас уютно мне не было – а разве не ощущение уюта должно возникать при входе в чье-то жилище? Все это скорее напоминало резиденцию для приемов.

Я мог бы предположить, что хозяином этой причудливой прихожей стал человек, воспитанный без излишеств и дорвавшийся до богатства, а теперь заполняющий свое убежище гипертрофированными, под стать своему эго, вещами. Но тогда странно, почему отсутствует огромная хрустальная люстра ценой в небольшую квартиру? И как это соотносится с образом встретившей меня хозяйки? А может, она вовсе и не хозяйка?

Немалых размеров дверь на противоположной стороне зала явно вела в нечто напоминающее гостиную. А чуть поодаль воздушная и далеко не самая практичная винтовая лестница позволяла подняться на второй этаж. К счастью, чуть правее этого неуместного пережитка прошлого виднелся небольшой лифт, к которому мы и направились.

После непродолжительной поездки двери открылись в дугообразный коридор, который, судя по всему, также служил неким подобием картинной галереи – с одной интересной деталью: все размещённые здесь рамы были абсолютно пустыми. Не знаю, дизайнерский ли это ход или у отсутствия полотен есть другая причина, но смотрелось всё это донельзя уместно.

Она приглашающе махнула рукой, и я поспешил следом. Наблюдая за Алисой, я не мог не заметить, что в её фигуре сочетались естественная элегантность и приобретённая упругость походки. Судя по всему, она не чужда спорту.

Шествуя по освещённому тёплым искусственным светом коридору, внешней стеной которого служило толстое стекло, отделявшее нас от внутреннего двора, я, чтобы немного расслабиться и отвлечься от созерцания манящей до дрожи в коленях фигуры, принялся разглядывать окружающий интерьер. Она резко остановилась, взяла меня за кисть и подвела к стеклу.

«Эксцентричная особа», – подумалось мне. «Хотя, кто, живя в подобном антураже, таким бы не стал?»

Окинув взглядом открывающийся пейзаж, она вновь повернулась ко мне. Сквозь неведомые вентиляционные шахты, вызывая у меня чувство спокойствия, проникал еле уловимый аромат садовых цветов.

– Неплохо, да?

– Прекрасно. Но я не понимаю… – начал было я.

– Просто захотелось дать полюбоваться, пока есть такая возможность, – перебила она меня. – Всё здесь лишь кажется вечным.

Я искоса взглянул на неё. В изумрудного цвета глазах легко читался живой и подвижный ум. На лице же мерцала мечтательная полуулыбка. Её странные выходки тревожили и забавляли: ставя меня в неловкие ситуации, она будто пыталась прочитать меня, словно книгу.

– Я надеюсь, вы не против, если мы расположимся в библиотеке, а не в гостиной? Мне кажется, там атмосфера куда больше подходит для непринуждённых бесед.

– Как угодно. Уверен, вам виднее, – улыбнувшись, ответил я, и через мгновение мы продолжили путь.

Наконец, после долгого пути через множество комнат, мы добрались до просторной библиотеки. Окон здесь не было, пол отделан ещё более дорогим паркетом, а стены во всю высоту скрыты массивными ореховыми полками, практически полностью заполненными сотнями всевозможных томов. В центре зала на небольшом возвышении, спрятанном под мягким ковром, располагались пара удобных кожаных кресел и миниатюрный журнальный столик из стекла. Над входом я заметил проектор и, проследив за его направлением, разглядел прикреплённый к потолку в противоположном конце помещения экран, ныне свёрнутый. В дальнем углу виднелся ещё один небольшой столик, судя по красующемуся на нём сервизу и электрочайнику, использовавшийся в качестве буфета. И, конечно, какая библиотека без живописного резного камина? На нём красовалась стопка толстых энциклопедий и справочников – по суперобложкам некоторых несложно было угадать их тематику: искусство.

Ещё одна любопытная деталь заключалась в том, что здесь, как и во всех прочих помещениях на моём пути, царила практически идеальная чистота. Поддерживать её явно требовало целого штата прислуги, хотя присутствия кого-либо из них я пока не обнаружил.

– Вот и пришли, располагайтесь, где удобно. Может быть, чай или кофе? – поинтересовалась она. – Чуточку позже к нам присоединится моя сестра.

– Спасибо за предложение, но, пожалуй, нет, – ответил я, усаживаясь в просторное кресло, следуя старой привычке сидеть лицом ко входу.

Новость о сестре стала приятной неожиданностью: мне предстояло провести вечер в компании сразу двух девушек, и я почему-то ни на минуту не сомневался, что сестра Алисы не менее очаровательна.

На столике беспорядочно лежали несколько открытых книг: Эко, Бэнкс, Гессе – и небольшой блокнот с корявым почерком.

Странное чувство: я должен что-то сказать, как-то поддержать разговор и не выглядеть свалившимся с луны, но, увы, в ее присутствии красноречие покинуло меня. В изумрудных глазах читались интерес, лукавство и веселый задор. Я же лихорадочно пытался соотнести ее внешний вид, это здание, ее литературные пристрастия с ее личностью, представить, какая она, – но у меня не получалось.

– Могу я попросить об услуге? – неожиданно обратилась Алиса.

– Да, конечно, сделаю всё, что в моих силах, – отозвался я, втайне радуясь шансу быть полезным.

– Прошу прощения, но перед тем как мы приступим к обсуждению причины нашей встречи, могу я попросить вас немного поболтать?

– К сожалению, я не совсем понял, что именно вы имеете в виду, – произнёс я, надеясь скрыть своё замешательство.

– Именно то, что и сказала. На секунду на её лице мелькнула усмешка. – Просто притворимся добрыми друзьями и немного непринуждённо поболтаем. Или вы торопитесь?

– Неплохое начало, – подумал я, а вслух произнёс: – Ну уж нет, этим вечером я всецело ваш.

Недоумение от столь необычной просьбы, мелькнувшее было, тут же сменилось чувством радости. Последнее, что мне сейчас хотелось, – это быстро с ней расстаться, особенно учитывая ничтожно малую вероятность новой встречи.

– Отлично, я рада. Думаю, нам стоит перейти на «ты». С этими словами она встала и, пройдя к бару, лёгким движением руки открыла его. Спустя несколько секунд она уже шла назад с парой стаканов и бутылкой превосходного «Стратайла».

– Чистый или с содовой? – не оставляя шансов отвертеться, спросила она.

Я замялся. – Мне казалось, традиция распития спиртного с деловыми партнёрами давно канула в Лету.

– В таком случае как «деловой партнёр» я настаиваю, а ты просто не можешь отказать. А вообще, мы же друзья, помнишь? Капля моего любимого скотча поможет разрядить обстановку и придаст тонус нашей беседе. Она с невозмутимым видом наполнила оба рокса на два пальца и слегка сдвинула один в мою сторону.

Расслабленно откинувшись в кресле, Алиса неторопливо подняла стакан, демонстрируя нехитрый матовый маникюр неизвестного мне тёмно-красного оттенка. С улыбкой пригубила напиток и, приподняв одну бровь, изучающе посмотрела на меня.

– Давай условимся: если что-то в моём поведении покажется тебе выходящим за рамки, немедленно сообщи. Договорились?

– Заметано. Я не из самых стеснительных, – солгал я столь неумело, что тут же засомневался: а был ли в таком вранье смысл?

Я взялся за бокал. Янтарная жидкость переливалась яркими бликами, предлагая мне и всему миру неведомую игру. Поднеся его к носу, я сделал лёгкий вдох. Явственно чувствовались сырое дерево с нотками ванили, жареные семечки и фруктовые кондитерско-карамельные мотивы на заднем плане. Со временем медово-цветочные оттенки выдвинулись вперёд, наполняя аромат сладкими и солнечными интонациями. Что уж тут сказать – вступление многообещающее.

Я осторожно пригубил, и по рецепторам ударил плотный сладко-масляный вкус, где сначала сменяли друг друга, а затем словно объединялись изюм, дуб, тропические фрукты, имбирь и апельсиновая корка. Чудо, а не напиток! Где ещё мне довелось бы попробовать нечто подобное?

Сделав глоток побольше, я немного выждал, чтобы в полной мере оценить богатое послевкусие, наполненное имбирными цукатами, вареньем с апельсиновыми корками и мягким, пряным дубом. Поразительно, как с каждым глотком этот напиток раскрывался передо мной, демонстрируя всё новые и новые грани.

– Зачем ты здесь?

– Мне казалось, мы догово…

– Я не об этом спросила, – перебила она.

– Тогда о чём же?

– У каждого есть цель – что-то, к чему он идёт всю жизнь, и все поступки определяются лишь тем, насколько они продвигают вперёд. В какой мере сегодняшний вечер приближает к цели тебя?

Наш разговор становился страннее с каждой минутой, что не могло меня не беспокоить.

– Сказать по правде, я прибыл, чтобы обманом выкупить за бесценок настоящее сокровище, перепродать его и, наконец, разбогатеть, – выпалил я про себя так, как ответила бы моя уже всё провернувшая и просто потешающаяся версия из другой вселенной. Вслух же, несколько более чистосердечно, чем планировал изначально, произнёс:

– Я связываю с нынешним вечером достаточно серьёзные надежды.

– Отлично. Уверена, скоро ты оценишь иронию ситуации. Любишь литературу?

Её неожиданные и немного загадочные вопросы слегка смущали и всколыхнули целый пласт воспоминаний. Я едва сдержался, чтобы не похвастаться списком своих литературных достижений. К стыду, вспомнилось, что сейчас, когда число прочитанных произведений перевалило за несколько сотен, я тщетно пытаюсь восстановить в памяти, о чём же были некоторые из них.

О части таких книг я отчётливо помню, что читал их даже несколько раз, но мозг всё равно предательски отказывается предоставить какую-либо информацию. Кстати, порой единственное, что я помню из целого произведения, – это некая небольшая деталь, отчётливо впившаяся мне в память, заслоняющая все события, сцены и персонажей. Что-то смешно малозначительное, вроде формы носа второстепенного героя или описания интерьера побочной сцены.

Вот такие странности порой творит память. Как ни странно, в большинстве случаев я точно помню только две вещи: читал ли я книгу и понравилась ли она мне.

– Всегда любил. Одно время больше, в другое – меньше, но в последние годы практически перестал читать. Думаю, в этом антураже бессмысленно задавать тот же вопрос? – скороговоркой ответил я, словно желая нагнать упущенное в задумчивости время.

– Ты будешь удивлен, но я просто не уверена, любила ли я когда-нибудь читать, – сказала она и тут же, словно опомнившись, быстро закончила: – Но это не мешает мне живо интересоваться темой. Что может быть заманчивей, чем пожить чужой жизнью, пусть и таким, на первый взгляд, неочевидным путем?

Мысленно добавив ее слова к списку странностей, я тем не менее решил не заострять на них внимание и с какой-то непостижимой грустью произнес:

– Были времена, когда я бы душу продал лишь за то, чтобы повстречать литературного единомышленника, с которым мог бы часами обсуждать прочитанное. Кажется, еще Юнг, перефразировав Гоголя, говаривал, что человеческое одиночество произрастает исключительно из нашей неспособности в огромной толпе знакомых и полузнакомых найти тех, кто считал бы приемлемыми и существенными те же вещи или взгляды.

– Что-то изменилось? – Она заинтересованно смотрела мне в глаза.

– Те времена давно прошли, и сейчас я гораздо меньше нуждаюсь в ком-то подобном. – Я постарался сказать это максимально убедительно, но, если честно, и сам себе не поверил.

– Занятное собрание, – кивнул я на полки, надеясь скрыть своё замешательство.

– Ты и не подозреваешь, насколько, – в её голосе явственно проскальзывало предвкушение чего-то, доступного лишь ей. – Например, на той полке, что вдали, хранится утерянный текст Свифта о путешествиях Люмиэля Гулливера. Здесь, после посещения страны йеху, он попадает в плен к племени Раш-и-Тик. Будучи бесплодными во всех смыслах этого слова, они тем не менее возводят в культ бездумное потребление.

– Это впечатляет, – отозвался я, не особенно поверив. – Чего только не найдётся на полках старых библиотек.

– А видишь синенькую обложку вон там? – она явно не была удовлетворена моей невозмутимостью.

В направлении, куда она качнула рукой со стаканом, и правда выделялась лазурного цвета обложка.

– Это второй том "Мастера и Маргариты", – легко, будто представляла новый продукт Донцовой, сказала она.

– Шутишь, конечно же? – улыбнулся я.

– Не-а, – искорки, танцующие в её глазах, придавали её взгляду оттенок лукавства.

– Тогда, может быть, поделишься сюжетом? – на сей раз в моём голосе звенело уже нескрываемое недоверие. – Уверен, ты не прошла мимо.

– Конечно, – пожала плечами Алиса, слегка поджав губы. – После событий первой книги, где Мастер при интенсивной поддержке сил тьмы (а кто, ты думаешь, подкинул ему лотерейный билет?) и новоиспечённой ведьмы написал-таки "Евангелие от Воланда", представив Иешуа простым смертным, в мир приходит предвещающий конец света Антихрист.

– Ты сейчас серьёзно? – Мой мозг лихорадочно обрабатывал услышанное. С одной стороны, того, о чём она говорила, не могло быть, но с другой – она так легко и без всяких раздумий выдала ответ, что не могла не заставить меня усомниться в своём недоверии.

Секунду она с полной серьёзностью смотрела мне в глаза, будто замеряя глубину удивления, и наконец рассмеялась. – Да, шучу я, шучу. Расколол ты меня. А то, если продолжу и дальше плести свои небылицы, ты начнёшь думать, что я кто-то вроде Нимуэ, феи Морганы и прочих чудесных дев.

– Я и без твоих россказней начинаю так подумывать, – вздохнул я с нотками облегчения. Если честно, принимать её шутки было эмоционально куда более комфортно, чем пытаться отреагировать на подобное, окажись оно правдой.

Разговор с ней доставлял почти ощутимое удовольствие. Сидя посреди множества томов в самом сердце роскошного здания и потягивая затуманивающий разум сингл-молт с прелестным солодовым ароматом, я чувствовал себя как дома. Виски сглаживал углы, успокаивал взбудораженное сознание. Правду говорит молва: алкоголь, хоть и не помогает найти ответы, зато даёт забыть вопросы.

Беседуя на отвлечённые темы с юной красавицей, я чувствовал, что готов на всё, лишь бы вечер не заканчивался. Возможно, обстановка или поведение собеседницы располагали к тому, что я ощущал себя особенным. Моё «я» теперь вознеслось на недосягаемую высоту, затмив бледную массу простых смертных – тех самых, чьи ряды покинул, едва переступив этот порог.

Что бы ни говорили, идея равенства людей – придуманная власть имущими ложь, помогающая им сохранять статус-кво. Всегда есть избранная доля лучших: тех, чьи идеи, ресурсы или энергия двигают вперёд общество, состоящее по большей части из аморфной серой массы. И в эту минуту я поддался абсолютной иллюзии принадлежности к их числу.

– Можно, я буду называть тебя Лёша? – поинтересовалась она и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Знаком с теорией, что каждый из нас – всего лишь средство для постижения самого себя некой высшей сущностью?

– Отдаёт «Пелевинщиной». Мы все – отражения чьего-то сознания, бла-бла-бла? – неряшливо переспросил я, слегка бравируя тем, как легко уловил суть и нашёлся с ответом.

– Можно сказать и так. Мне всё чаще кажется, что мы – просто способ, которым Вселенная познаёт саму себя, – продолжила Алиса. – И, вполне возможно, далеко не единственный.

– Я давно перестал серьёзно задумываться над этими высокими материями. Конечно, приятно иногда порассуждать для разминки ума, но только пока есть возможность. Реальная жизнь не терпит мечтателей – ей нужны те, кто действует, – заявил я с видом человека, повидавшего многое.

– Ты прав, не знаю, насколько бы меня подобная метафизика интересовала в реальном мире, а не в этих декорациях, – она вертела в руках стакан со скотчем.

– Я всё же немного не это имел в виду, но ты права. Такая точка зрения тоже имеет право на существование, – собравшись с мыслями, я продолжил. – Мне кажется, у каждого из нас есть какие-то таланты, которые нужно развивать. Деяния, которые стоит совершить. Грёзы, заслуживающие исполнения. В конечном итоге это единственный шанс приблизиться к идеальному варианту себя. Можно либо жить, воплощая мечту о настоящем Себе, либо плыть по течению.

Помнится, я где-то слышал историю о старике, который всю жизнь отказывал себе в желании посещать театр. Он никак не мог выделить то времени, то денег, и только на старости лет начал навёрстывать упущенное, сидя каждый день даже на самых непопулярных спектаклях. На одном из таких представлений он и скончался, подарив театру красивую легенду о Призраке-Театрале – именно так называли его при жизни сотрудники сцены.

Дошло даже до того, что через много лет один из молодых режиссёров носился с инициативой поставить в его честь спектакль, но в итоге так и не реализовал её. Эта несбывшаяся постановка запомнилась мне благодаря необычному названию: «Татарская пустошь: гид по выживанию для тех, кто всё ещё ждёт финишную прямую». Вот таким оригинальным способом мечты старика оставили о нём след в вечности.

Конечно, необязательно самореализовываться через искусство. Кто-то делает это с помощью труда, некоторые вкладывают всю энергию в семью, есть и другие способы. – Я почувствовал, что слишком углубился в больную для себя тему.

– А какой твой? – Я выдержал её прямой взгляд.

– Мне бы хотелось поведать что-нибудь вроде возвышенной и вдохновляющей чуши, которой так полны "истории успешного успеха" из социальных сетей, но, кажется, я и сам еще не знаю, – я чувствовал вину перед собой за излишнюю прямоту. Будучи человеком, который к своим годам так и не нашел призвание, произнося все эти выспренние речи о самореализации, я являлся никем иным, как лжецом, полой куклой, пытающейся выглядеть лучше, чем есть.

– Поэтому ты и здесь, – словно прочитав мои мысли, сказала она.

Мне страшно захотелось выговориться, взять и выложить ей самые тайные стремления и сожаления. Рассказать, что уже долгие годы свое бытие я считаю скорее существованием, чем жизнью. Поведать о мечте встретить кого-то подобного ей. Разделить с ней тайны, открыть душу. Вместо этого я вздохнул и, залпом осушив стакан, потянулся к стоящей напротив бутылке.

– Можно?

– Нужно, – с полуулыбкой произнесла она и добавила: – Ты не ответил.

– Ты просила сказать, если что-то выйдет за рамки.

– Тогда забудем. Хотя отказом ты объяснил гораздо больше, чем если бы ответил, – глядя куда-то в сторону, сказала Алиса и тоже наполнила стакан.

– Нравится дом? Я бы многое переделала, будь моя воля.

Я огляделся. – Честно говоря, пока видел лишь малую часть, но уверен: твои таланты вполне могут сравниться с красотой, и, возьмись ты за него, он стал бы еще прекраснее. – Под действием хмеля и дружеской обстановки я заметно осмелел.

– Уж не льстишь ли ты мне? Хотя даже если так, стоит отдать должное – комплимент получился изысканный, – произнесла она без уничижительной ехидной улыбки, которой обычно сопровождаются подобные замечания. Серьезное выражение лица не оставляло сомнений: она не шутит.

Из глубины дома раздались два продолжительных звонка. Не дожидаясь новых трелей, которые, естественно, вскоре последовали, хозяйка встала.

– Я на несколько минут, смотри не заскучай, – сказала она и тут же исчезла за одной из массивных дверей.

Коротая время в ожидании, я принялся разглядывать комнату. На секунду я попытался представить, сколько же непрочитанных историй таится на полках вокруг, сколько часов, дней, месяцев можно посвятить изучению здешних фолиантов и сколько сотен лет кропотливого труда авторы вложили в создание этого великолепия.

Прошло пять минут, десять… Алиса всё не появлялась. Я уже подумывал отправиться на поиски, но тут хозяйка вернулась – и причина её долгого отсутствия сразу стала ясна.

За время отлучки она успела кардинально сменить наряд. Тёмные тона, прежде доминировавшие в её облике, словно по мановению волшебной палочки уступили место светлым. Теперь Алиса предстала передо мной в невесомом белом платье с оголённым левым плечом, опоясанном золотым шнурком. Его крой, вдохновлённый античностью, дополняли лёгкие сандалии, перекликавшиеся с тонким поясом и ненавязчиво намекавшие, что сегодня их хозяйка решила примерить образ греческой богини.

Для пущей убедительности она распустила волосы, которые теперь казались светлее, позволив им свободно ниспадать на точеную спину, и обновила помаду, отчего выглядела ещё моложе. Даже бросившуюся в глаза при первой встрече цепочку она заменила на простой шнурок с болтающимся на нём кожаным мешочком.

С одной стороны, передо мной была та же девушка, с которой мы беседовали пятнадцать минут назад. С другой – в ней что-то неуловимо изменилось. То ли походка, то ли взгляд… Может, просто показалось? Наваждение, да и только.

– Заждался? – улыбнулась она.

– Самую малость.

– Знала, что так скажешь, иначе и быть не могло, – произнесла она с особой интонацией, словно говорила не о гипотетическом, а о вполне определённом знании.

– Пойдём-ка. – В её поведении проглядывало неизвестно откуда взявшееся нетерпение; она словно желала поскорее закончить что-то. Или, быть может, наоборот – начать?

Я поднялся. – Решила устроить мне экскурсию?

– Почему нет? – И, не дав ответить, продолжила: – Немного пройдёмся. Иначе зачем вся эта красота, если не ради того, чтобы любоваться, пока она рядом?

Следуя за ней, я поинтересовался:

– Вы с сестрой вдвоём здесь живёте?

– Только она и я, – произнесла Алиса, глядя прямо перед собой и явно не стремясь посвящать почти незнакомого человека в подробности своей личной жизни.

Вскоре мы вышли из дома и углубились в парк, следуя по тропе, хорошо известной моей спутнице. Довольно быстро она привела нас к беседке. Вблизи, из-за того что все её поверхности были сплошь покрыты зеленью, она на мгновение даже производила впечатление нерукотворной – словно неведомый садовник-демиург умудрился вырастить её целиком. Лишь вырезанный из тёмного металла флюгер в виде стоящей на задних лапах белки, нарушая общую картину, не давал полностью увериться в этой небывалой догадке.

Моя провожатая тут же прошла внутрь, где нас ждала расположенная у небольшого фонтана пара миниатюрных лавочек с мраморными сиденьями. Здесь чистая струя, берущая начало из кувшина в руках пригнувшейся стройной фигурки, завершала свой недолгий путь, разбиваясь о камень, на котором сидела нимфа.

– Знаешь, кто это? – Она вопросительно взглянула на меня.

– Какая-то богиня.

– Я склонна верить, что муза. В разные часы я отождествляю её то с одной, то с другой из божественных сестёр. Сейчас мне кажется, что перед нами Мельпомена. – После короткой паузы она добавила: – Муза трагедии.

– Где ты её взяла?

– Где нашла, там больше нет. Идём же. – Она позвала и устремилась вперёд.

Сумерки сгущались, и мы двинулись дальше. Юркая тропка, совершив несколько извилистых виражей, вскоре терялась в обступавшей со всех сторон зелени. За очередным поворотом моему взору открылось новое, поражающее воображение зрелище, на создание которого, без сомнения, было потрачено немало времени и сил.

Передо мной лежал полукруглый водоём, устроенный так, что противоположный берег словно терялся вдали, создавая полную иллюзию бесконечной водной глади. Присмотревшись, я понял, что подобный эффект достигался системой зеркал, усугубляемой сгущающимися сумерками.

С суши к середине водоёма шла аккуратная насыпь шириной не больше тридцати сантиметров, а на её конце величественно возвышался миниатюрный маяк (мне по пояс), выполненный с потрясающей точностью. У его подножия виднелся крохотный причал, к которому малюсеньким тросиком была привязана правдоподобная вёсельная лодочка. Пляж был усыпан миниатюрной галькой, а неизвестный мне механизм откуда-то из глубины имитировал прибой. Мы замерли.

Молчание прервала Алиса:

– Хочешь посидим?

– Поразительное место. Я просто не могу найти других слов. – В последний раз такое преклонение перед замыслом и восхищение его реализацией я испытывал, когда впервые посетил Петергоф.

– И не нужно. Это мой тайник. Я часто сюда прихожу. Надеялась, что тебе понравится.

Мы сели. Теперь насыпь начиналась прямо у наших ног. Тем временем стемнело окончательно. Украдкой разглядывая Алису в отблесках фонарей, я задумался. Пришло понимание, что ни одна, даже самая точная фотокамера не сумеет запечатлеть, сохранить и передать её облик таким, каким я вижу его в эту минуту. Уж тем более она никогда не сможет выразить и заставить снова пережить хотя бы долю чувств, устроивших в это мгновение переполох в моей груди.

Её образ вобрал в себя множество мелких штрихов, каждый из которых, не имея особого веса поодиночке, в совокупности наделял её тем, что в народе зовут индивидуальностью. И каким-то непостижимым образом всё это оказалось мне невероятно близким. Вот ямочка на подбородке, вот небрежная поза, вот слегка поджатая в задумчивости губа. Всё это делало её утончённой, но такой понятной и родной, словно обещало немало счастливых дней, проведённых в познании этих мелочей.

Стало не по себе. Как представитель более низкой социальной группы, восхищающийся её достатком, умом, образованием, красотой и чертами характера, я ощущал себя неловко. И всё же с каждой минутой, проведённой здесь, я неизбежно падал в омут разрастающихся чувств. Она, к моему несчастью, стала казаться мне идеалом, перед которым меркло всё.

В воздухе витала двусмысленность – смутная, непредсказуемая, уже почти невыносимая неясность, требовавшая немедленного прояснения. Я не выдержал:

– Можно нескромный вопрос?

– Не обидишься, если я откажу? – Она словно знала, о чём я хотел спросить.

– Конечно, нет, – в моём голосе смешались облегчение и разочарование.

– Хорошо.

Глупец! Я почти признался девчонке в чувствах в первый же вечер. Будь на моём месте кто-то другой, я смеялся бы до упаду.

Шелест листвы вокруг нас, её отражение в зеркальной глади воды. Над миром царила тишина.

Алиса сидела молча, сложив руки на коленях. Внешне не проявляя интереса, она, мне казалось, всё же наблюдала втайне и чего-то ждала. Тишина была создана нами намеренно. В этом затишье прослеживались черты молчания давно знакомых людей, понимающих друг друга без слов. Это обоюдное безмолвие удивительно гармонировало с окружающей обстановкой.

Что бы ни скрывалось в её душе, таких девушек я ещё не встречал. В её поразительном взгляде, спокойном и уверенном голосе, манере держать себя я видел куда больше, чем просто желанную девушку. Она была загадкой, которая меня завораживала.

Алиса пошевелилась, вглядываясь во что-то в глубине пруда. Я украдкой рассматривал её профиль и поражался тому, как смена наряда преобразила её. Хотя, быть может, это просто игра моего сознания и восприятия. Зачем ей всё это? Издевается ли она надо мной, переживает ли схожую душевную бурю – или это просто глупый розыгрыш, и сейчас из кустов выскочит хохочущая толпа?

Со стороны дома донесся колокольчик. Прозвучало три звонка. Сигнал явно предназначался Алисе. Она поднялась.

– Нам пора. Нас уже ждут.

– Ждут? – повторил я, замешкавшись.

– Именно, – спокойно ответила она.

На середине пути к дому, уже выбравшись из окружения зелени, я заметил, как за слегка приоткрытой входной дверью, оставленной нами при выходе, кто-то промелькнул. Очевидно, таинственная сестрица, встреча с которой мне ещё предстояла, нас уже заждалась.

– Как ты? – спросила она, подходя к крыльцу.

– Соврал бы, скажи я нечто менее напыщенное, чем "великолепно", – подражая её тону, ответил я.

Неожиданно она остановилась, мягко заключила мои ладони в своих и, заглянув мне в глаза, спросила:

– Ты веришь, что я желаю добра?

– Несомненно.

– Перед тем как войдём, у меня есть две просьбы. Выполнишь их?

Я погружался в её зрачки. Стоять вот так доставляло почти сверхъестественное удовольствие.

– Всё что угодно, – отозвался я.

– Первая: ты проведёшь ночь в доме. Останешься до самого утра. Если, конечно, это тебя не пугает. – Произнося фразу, она легонько сжала мои ладони, подчёркивая тем самым важность сказанного.

– Неожиданный поворот, – от такой прямоты я даже немного опешил, настолько её образ не вязался со сладострастной обольстительницей. – Но если это так нужно…

– Отлично. А вторая: поверь в то, что узнаешь утром. Просто поверь. Обещаешь? – В её глазах засветилась надежда; она и впрямь желала того, что просила, и не могла, да и не хотела этого скрыть.

Я притворно возмутился:

– Глупости! Чего такого я могу узнать?

– Обещай, – потребовала она.

– Хорошо, я обещаю, – произнёс я с тайной надеждой, что моя столь быстрая капитуляция вызовет на её лице уже полюбившуюся мне улыбку, и не прогадал.

– Спасибо, – встав на цыпочки, она легонько коснулась губами моего лба и тут же, словно смущённая, отпрянула. – Скоро сам всё поймёшь.

– Надеюсь, – я улыбнулся. – Уже не впервые за вечер мне кажется, что происходящее не может быть загадочней, но ты с завидным постоянством умудряешься меня в этом разубеждать.

Ответом была ободряющая улыбка. И после мы наконец вошли.

За время нашего отсутствия прихожая не изменилась. Лишь дверь в гостиную, ранее открытая, на сей раз была притворена, а в воздухе почти неуловимо витал уже знакомый аромат. До меня наконец дошло, что ещё показалось таким странным в недавней метаморфозе моей спутницы – запах. Вместе с нарядом она непостижимым образом сменила и парфюм, на этот раз выбрав сладковатый аромат с нотками корицы. Странности добавляло и то, что какой бы дорогой и стойкой ни была та туалетная вода, которую Алиса использовала, встречая меня, она никак не могла сохраниться здесь в течение такого продолжительного времени.

На сей раз долго искать нужное помещение не пришлось. Пройдя через холл и остановившись у двери гостиной, моя спутница сделала приглашающий жест, пропуская меня вперёд. Я не заставил себя ждать и, повернув ручку, вошёл внутрь. Позади накрытого к ужину массивного круглого стола, который занимал центральную часть комнаты, на диване, стоящем у противоположной стены, сидела Алиса.

Всё стало на свои места: предупреждение о том, что скоро к нам присоединится сестра, неожиданная метаморфоза и резкая перемена парфюма. Всё оказалось до нелепости просто – отлучившись, вернулась уже не Алиса, а та самая сестра. Должен признаться, мне стало немного стыдно за то, что, растворившись в чувствах, я так легко позволил себя обмануть и не смог распознать подмену, хотя они даже особо не скрывались.

Я обернулся: «светлая» Алиса по-прежнему стояла позади, молча потупив взор. «Тёмная» же Алиса никуда не исчезла и теперь улыбалась, с первого взгляда поняв причину моего замешательства.

– Ах, вот оно что! Значит, шутка зашла довольно далеко. Думаю, нам стоит попросить у тебя прощения… – начала она.

– Похоже, и у меня есть повод для извинений. Представляю, как обидно девушке, когда её путают с кем-то, пусть даже и с сестрой. Не разглядеть очевидное – стыдно, – ответил я, немного переживая, что это и правда могло сойти за повод для обиды.

– Мы не хотели ничего плохого. Сначала собирались подшутить и проверить твою наблюдательность, но ты так легко купился в библиотеке, что я решила немного поимпровизировать, – поддержала сестру «светлая».

Я чувствовал себя идиотом. Ведь в чём я мог их винить? В том, что, увидев красивую богатую девушку, не придумал ничего лучше, чем якобы влюбиться? В том, что весь вечер тонул в иллюзиях, возводя эту встречу в ранг подарка судьбы? О чём я думал, настолько увлёкшись и напрочь позабыв о цели моего здесь появления? Надеялся, что между нами вспыхнет неутолимый любовный пожар? Тем временем я даже не заметил очевидную подмену. Они просто развлекались, водя меня за нос. Как бы это ни было прискорбно, я был лишь жертвой собственного воображения…

– И кто из вас Алиса? – пытаясь не растерять остатки самообладания, спросил я.

– Я, конечно, – с лёгким удивлением человека, произносящего очевидную истину, ответила «тёмная».

Втайне порадовавшись, что масштаб обмана не так велик, как можно было представить, я вопросительно взглянул на Алису. – Уже хорошо. А она?

– Марго. Мы считаем себя сестрами, хотя это довольно запутанная история, – с ухмылкой пояснила Алиса.

Марго, прикрыв за нами дверь, лёгкой походкой подошла к сестре. Теперь их идентичность уже не казалась такой очевидной. Где же были мои глаза раньше?

– Прошу, присаживайся, выпей, – с этими словами Алиса встала, наполнила бокал скотчем из стоящего неподалёку стеклянного графина и добавила пару кубиков льда. Всучив приготовленный напиток, она мягко взяла меня под руку и потянула к столу.

Я с жаждой осушил предложенную порцию. От сладкого жжения в горле на секунду перехватило дыхание, рот наполнился терпким послевкусием дорогого напитка, разум на мгновение прояснился, чтобы немедленно снова начать затуманиваться. Я, уже внутренне принимая всё происходящее, присел на предложенное место. Девушки тут же сели рядом: Алиса – по левую руку, Марго – по правую.

– Кажется, в воздухе повисла некоторая недосказанность, – тщательно подбирая слова, заговорила Марго.

– Да уж, мастерски подмечено, – отметила её тёмная половинка и немедленно наполнила мой опустевший стакан.

– Уж простите, но я слегка в шоке. Стыдно за собственную слепоту, да и всё происходящее далеко не то, чего я ожидал от сегодняшнего вечера, – постарался обрисовать своё самочувствие я, умалчивая, впрочем, о том, что успел влюбиться в созданный ими образ.

– Это ты прости, я переборщила. Стоило признаться намного раньше. Алисе нужно было ненадолго отлучиться, а раз я направлялась к вам, вот и решила притвориться ей. А то, как ты легко это принял, меня только подзадорило… – обезоруживающе и с нотками грусти сказала Марго.

– Нечего прощать. Пошутили, и ладно, – давая понять, что нисколько не злюсь, произнёс я с улыбкой.

– Теперь я чувствую себя виноватой, и придётся как-то заглаживать вину. Давай просто хорошо проведём остаток вечера? – Марго кивнула на стоящие перед нами блюда. – Тем более что, по версии Алисы, ты – интересный собеседник.

Её вкрадчивый голос, умелая лесть и алкоголь сделали своё дело. Я чувствовал, как с каждой секундой и с каждым глотком барьеры между нами рушатся, а возникшая было неловкость плавно перетекает в совершенно иной уровень доверия. Пошутили? Да, но не более.

Стол был накрыт поистине по-королевски. Главным блюдом служили ещё горячие свиные рёбрышки с гарниром из воздушного картофельного пюре и нехитрым, но как нельзя более уместным овощным салатом. Посреди стола на деревянной сервировочной доске, в окружении пиалок с мёдом, красовалось ассорти из не менее чем десятка сыров, украшенное виноградом и орехами. И, конечно, куда без корзинки тёплого хлеба, запах которого будоражил рассудок похлёще любого наркотика. Из напитков присутствовали прохладная негазированная вода и мой любимый скотч.

– Ну, в общем-то, ваше чувство вины несколько преувеличено. Да и, как говорил один выдуманный еврей, мысль, что не ты платишь за обед – лучший соус к обеду, – сказал я примирительным тоном. – А если еда хоть вполовину так вкусна, как выглядит, то готов простить вам всё.

– Вот и отлично. Не стесняйся и не обращай внимания на Марго. Она у нас непьющая и травоядная, – улыбнулась Алиса и тут же с ловкостью заправского официанта принялась сервировать для меня тарелку. Быстро наполнив мой стакан в третий раз, она спросила: – Быть может, музыку? Фильм? Новости?

– Спасибо. Один я предпочитаю есть в тишине, но уверен, что мы легко украсим вечер интересной беседой.

Сама мысль разбавлять эту великолепную атмосферу потоком информационного шума показалась мне кощунственной.

– Не представляешь, как я рада это слышать! – включилась в разговор Марго. – По-моему, уставиться в зомбоящик в компании – не только проявление полного отсутствия интереса к собеседникам, но и прямое неуважение. Почетное второе место в моем антирейтинге занимает смартфон – второе, потому что иногда там действительно может быть что-то важное или срочное.

– Согласен! Меня удивляет, что связывает людей, которые собираются в одной компании ради совместного времяпрепровождения и тут же хватаются за гаджет-похититель времени, – поддержал я.

– Никогда не задавался вопросом: почему людям вообще так нужен весь этот информационный шум? Музыка, телевидение, социальные сети… Все это не дает им остаться наедине с собой? – спросила она.

– Это может прозвучать как ложь или бахвальство, но я действительно задумывался, – медленно начал я. – Я думаю, им просто страшно.

– Чего уж тут бояться? – вмешалась Алиса.

– Тишины, – отозвался я, стараясь сформулировать свои мысли доступнее.

– Теперь моя очередь соглашаться! – начала Марго и тут же продолжила: – Не помню, кому принадлежит эта мысль, но позвольте процитировать своими словами: «Остановись на секунду и взгляни внутрь себя. Весь тщательно возведенный вокруг витраж из лжи рухнет и распадется на тысячу осколков. А что останется? Пшик…»

Я сделал паузу, собираясь с мыслями:

– Уверен, не все обладают уровнем осознанности и восприятия, необходимыми для размышлений о чём-то подобном.

Убедившись, что завладел вниманием собеседников, я продолжил:

– Внутрь себя? А где это? Обычный человек не задумывается ни о чём, кроме насущных проблем; в остальное время он расслабляется и впускает в своё сознание бессмысленный поток информации. Представь себе: смогла бы ты объяснить среднестатистическому зрителю «зомбоящика» или прихожанину церкви, что у него внутри – не просто мифическая «душа», а явление гораздо более сложное?

– Логично! А как по-твоему выглядит это загадочное «то, что внутри»? – спросила Марго.

– Если упростить… Мне кажется, что «Я» – это не механизм с чёткими правилами, а скорее многоступенчатый симбиоз мириад переменных. Это многомерная хаотичная вселенная: от простых инстинктов и сигналов органов чувств до сложных построений человеческого сознания на основе всего жизненного опыта. По сути, я уже не тот человек, который недавно вошёл в эту комнату.

Я даже придумал для этого явления название – «психический плюрализм». Согласно ему, в формировании человеческой индивидуальности со всеми её особенностями участвует множество равноправных, независимых друг от друга факторов из огромного количества никак не связанных между собой областей: генетика, воспитание, жизненный опыт, биохимия тела и мозга…

– Так-так! Ребята, я вижу, вы нашли общий язык! – с хитрой улыбкой вмешалась Алиса, до этого внимательно слушавшая нас. – Вам самим не надоело? Давайте немного отвлечёмся и поболтаем о чём-то более приземлённом, а то вы прямо за столом начнёте писать диссертацию по философии!

– Ну, если никто не против… – улыбнулся я и с жадностью принялся за еду.

Следующий час мы провели за неспешной трапезой, беззаботно беседуя на множество тем, которые возникали так же внезапно, как кролики из шляпы опытного фокусника, и так же незаметно исчезали. Мы обсудили литературу, кинематограф, оперу и даже комиксы; затронули религию и политику, весело шутили и смеялись. К финалу ужина мне стало трудно представить, что хотя бы одна из девушек могла бы здесь не оказаться.

Первой поднялась Алиса:

– Может, отправимся подышать свежим воздухом? Никто не против?

Мы встали. Выпитый алкоголь давал о себе знать: голова немного кружилась, а походка потеряла всякую твердость. Вместо того чтобы спуститься в парк, мы направились на крыльцо, где и уселись. Завершение вечера на этой импровизированной смотровой площадке с видом на сверкающий огнями сад казалось естественным и логичным.

Полной грудью вдыхая насыщенный ночными ароматами воздух, я чувствовал себя впервые взошедшим на триумфальные подмостки ученым, который после многолетних трудов наконец получает долгожданное признание. И пусть вся моя липовая гордость возникла лишь благодаря приведшей меня в этот дом случайности – сегодня я ставил себе в заслугу каждый сделанный на жизненном пути шаг. Ведь, если подумать, каждый из них вел не куда-нибудь, а именно в это счастливое мгновение.

Не осмеливаясь прервать молчание, я потягивал напиток и с непривычным теплом внутри разглядывал своих спутниц. В эту минуту они казались такими близкими и родными, словно уже долгое время были частью моей жизни; на секунду даже подумалось, что именно так выглядит истинная семья.

– Я хотела бы выразить наше общее мнение: всё прошло прекрасно! – заявила Алиса после нескольких минут тишины. – Мы рады тому, как всё начинается.

– Начинается что? – проговорил я, стараясь контролировать заплетающийся язык.

– Твоё приключение, я подозреваю.

– И что заставляет тебя так думать?

– Иначе тебя бы здесь не было, – улыбнулась она.

– Мой пьяный разум отказывается понимать, что ты имеешь в виду; но, если честно, я тоже не остался к вам равнодушен, – сказал я.

– Хорошо. Начало положено! – задумчиво произнесла Марго.

– Хоть вы обе вечно говорите загадками, мне кажется, будто мы знакомы уже тысячу лет.

– Так и есть, – с неожиданной печалью улыбнулась Марго. – Так и есть.

Первая интерлюдия

Я стою посреди глухой чащи, созерцая расстилающееся насколько хватает взора зелёное царство, и наслаждаюсь неповторимым звучанием величественной матери-природы. Лес столь дремуч и стар, а дебри непролазны, что уже через несколько сотен метров взор упирается в сплошную стену зелени – словно сам дух-хранитель этой заповедной рощи не позволяет мне окинуть взглядом его владения.

Вдруг приходит понимание: в окружающем меня пространстве что-то резко переменилось. Я тут же соображаю – наступила гробовая тишина. Заливистые птичьи трели, равно как и все прочие звуки, утихли. Лишь шелест листвы, невозмутимо продолживший свою песню, стал мрачным, зловещим, предвещающим нечто тёмное.

Краски окружающего мира поблекли, словно кто-то убавил яркость. Реальность сделалась вязкой, тягучей, будто течение времени решило сбавить извечный темп, всё больше стремясь к статичности. Моё сердце забилось быстрее, а ладони вспотели от страха. В воздухе неосязаемо засквозила угроза.

Неожиданно в затылке начало скапливаться напряжение – знакомое чувство, возникающее, когда ощущаешь чужой взгляд. Кстати, вспомнилась одна интересная теория: если ей верить, то объект наблюдения существует лишь до тех пор, пока есть наблюдатель. Ох уж эти философы… Буду честен: мысль о том, что, отведи однажды от меня взор некая надмировая сущность, и я тут же перестану существовать, не доставляет особого удовольствия.

Тем не менее, пустые размышления не могут защитить меня от реальности, и в воздухе по-прежнему витает угроза. Я оборачиваюсь, надеясь избавиться от чувства преследования.

«Да что за чушь! – думаю я. – Совсем спятил!»

И тут же понимаю: моё шестое чувство и не думало подводить. Далеко позади, почти сливаясь с лесной чащей, угадываются черты недвижно стоящей, облачённой в длинный балахон тёмной фигуры со скрытым капюшоном лицом.

Я замираю.

Проходит минута. Две. Три.

Ощущение опасности постепенно сглаживается, и меня даже смешит вся комичность парадокса: ведь мы с моим оппонентом оба наблюдаем за наблюдателем.

Очередное движение век обновляет поступающую в мозг картинку – и я снова оказываюсь один. Лихорадочный спринт моего пульса служит ярким индикатором того, как сильно я запутался в густых зарослях неопределённости и страха.

Вдруг возле меня появляется мальчик. На вид лет двенадцати. Волосы русые, одет в неброский спортивный костюм, в руках сжимает игрушечный голубой «Кадиллак». Роскошные глаза цвета крепкого чайного настоя вопросительно смотрят на меня. По ощущениям, это не мой ребенок. Скорее, сын кого-то из близких, по непонятным причинам оставшийся на моё попечение. Почему-то я чувствую заботу и нежность.

Мы о чём-то непринуждённо болтаем. Вскоре начинаем дурачиться, и я сам не замечаю, как он уже висит у меня на шее в шуточной борьбе. Доверяет мне. Приятно. Вдруг он смотрит куда-то в сторону и вздрагивает. Я тут же поворачиваюсь в направлении его взгляда. К нам целенаправленно идёт мужчина. Коренастый, плечистый, ноги немного колесом, да и походка широкая, морская. Лицо примечательное: высокий, нависающий над глубоко посаженными глазами лоб нахмурен, а на квадратном подбородке – лёгкая, немного вульгарная небритость. Стрижка короткая, наполовину отросшая – так стригутся простые работяги. Волосы грязные. И от него веет холодом.

Я инстинктивно обнимаю ребёнка левой рукой и увожу его в противоположном направлении. Вскоре он нервно оборачивается и тут же перебирается мне под правую руку. Следом пытаюсь обернуться и я – лишь для того, чтобы увидеть, что незнакомец уже идёт со мной плечом к плечу. Мы смотрим друг другу в глаза, и меня пронзает страх. Я понимаю, что у меня нет никаких шансов состязаться с ним в чём бы то ни было. Отвожу взгляд.

Тут же на левое плечо обрушивается неимоверно сильный удар. Рука отнимается. Кажется, били локтем.

– Беги! Беги быстрее ветра! – кричу я тому, кого не в состоянии защитить, и просыпаюсь.

Плечо гудит от удара.

Акт I

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века -

Все будет так. Исхода нет.

Умрешь – начнешь опять сначала

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь

Александр Блок

Пробуждение пришло мгновенно. Я лежал – или, уместнее сказать, возлежал, подобно султану из арабских сказок, на неимоверном количестве подушек посреди поистине огромной кровати. Подушки всегда были моей слабостью: мне нравилась бесконечная вариативность обустройства личного пространства, открывающаяся по мере их использования. Это позволяло создавать разные конфигурации холостяцкого лежбища, служившего мне постелью, а иногда даже превращать его в кабинет, где можно было часами валяться с книгой или ноутбуком.

Моя постель всегда пуста, и подушки немного скрашивали одиночество – я мог просто обнять одну из них. Но была у меня и совсем уж странная, посторонним непонятная особенность – или, если угодно, защитный ритуал. Пока рядом со мной нет подушек, всё идет своим чередом. Но если они рядом, мне тут же становится неуютно – ровно до тех пор, пока мой живот не окажется скрыт за одной из них. Только тогда ко мне возвращались спокойствие и умиротворение.

Но сегодня было не до моих обычных бзиков. На самом краю кровати, дожидаясь моего пробуждения, сидела Марго. Она сменила вчерашнее экстравагантное облачение на потертые синие джинсы и простую белую футболку с невесомыми кедами. Этот контраст с её привычным образом придавал ей нотки обыденности и даже слегка разочаровывал: вчерашняя сказочная нимфа сегодня выглядела тепло и по-домашнему, но оказалась всего лишь человеком – Золушкой, вновь ставшей обыкновенной девушкой.

Выпитое давало о себе знать: голова гудела после вчерашнего веселья. Судя по свету, проникавшему сквозь шторы, день уже был в разгаре. Я резко сел и огляделся. Комната оказалась просторной, но без излишеств: помимо кровати, напротив дверного проема стоял туалетный столик, а неподалеку возвышался платяной шкаф. По левую сторону, у широкого окна с тяжелыми шторами, располагался немаленький письменный стол с просторным офисным креслом; справа была еще одна дверь – вероятно, в ванную.

Я задумался о вчерашнем вечере. На относительно трезвую голову образы девушек сбивали с толку ещё сильнее. Взять, к примеру, Алису. В какие-то моменты её эксцентричное поведение вызывало желание снисходительно рассмеяться, а в другие – искреннее удовольствие от того, как органично она вплетала в свою речь лёгкие нотки иронии и сарказма. Но больше всего меня поражала её удивительная способность не только держать в голове весь ход разговора, но и с лёгкостью возвращать собеседников к мысли, от которой нить обсуждения потерялась.

Я завидовал такой памяти – или дело было не в ней? Возможно, весь фокус заключался в непопулярной нынче способности сосредотачиваться на словах собеседника, а не на собственных мыслях по их поводу? В природной внимательности?

Так или иначе, как всякому излишне серьёзно относящемуся к себе обывателю, такое отношение к нашему диалогу льстило моему эго.

И что особенно удивительно: всё вышеописанное никак не сочеталось с бокалом виски, который она держала с непринуждённой грацией. Алкоголь по каким-то таинственным причинам не влиял на её когнитивные способности и не притуплял остроту мыслей и суждений.

Что Марго? В ней я встретил симбиоз, казалось бы, невозможных качеств, за которые Еврипид – известный своим пристрастием к женским персонажам – не погнушался бы воспеть её в одной из своих поэм.

С одной стороны, она и правда выглядела как сошедшая с полотен древних мастеров античная богиня; с другой – поражала глубиной восприятия и теплотой почти осязаемого сочувствия, которого у сущности такого масштаба быть не могло.

Подобно сестре, она явно обладала мистическими способностями: безошибочно читала чужие эмоции и понимала скрытые за ними стремления и желания. Её умение сглаживать острые углы и обходить некомфортные темы казалось почти магическим. И ещё одно – её взгляд внушал уверенность в том, что ты важен здесь и сейчас; это дорогого стоит.

Вспомнилась радость Алисы по поводу начала того, что она назвала моим приключением. Пришла абсурдная мысль: могла ли наша встреча быть неслучайной? Возможно, даже спланированной? Прелесть этой идеи заключалась в том, что, принимая её на веру или хотя бы просто задумываясь о подобном, я на краткий миг отодвигал от себя мысль, что мне придётся встать, одеться и снова окунуться в серую жизнь за пределами этого участка – жизнь, которая властвовала надо мной до вчерашнего вечера.

Обычно я не склонен к теориям заговора, но сегодня был бы рад поверить в одну из них. Правда, по всем законам повествования такие истории редко заканчиваются хорошо для главного героя; разве что в порнофильмах – а я на роль в таком действе подхожу весьма паршиво.

– Доброе утро. Конечно, приятно видеть красивую девушку у своей постели, но сомневаюсь, что наши отношения уже дошли до этой стадии… – попытался пошутить я.

– Скорее день, а не утро. Прости, понимаю, что выглядит это страннее некуда, но я как раз собиралась разбудить тебя. Нам о многом нужно поговорить, – ответила моя утренняя гостья, проигнорировав мои упражнения в юморе.

– Мне начинать волноваться? В доме что-то пропало? – уже полушутливо спросил я.

– Просто хотела быть рядом, когда у тебя появятся вопросы, – произнесла Марго с усталостью, словно повторяла это не в первый раз.

– Не заметил вчера у вас особого рвения на них отвечать, – слегка поддел я её в надежде на объяснения.

– Сначала мы хотели показать, что нам можно доверять, заронить каплю симпатии, а лишь потом обрушивать на голову реальность. Тебе стоит привести себя в порядок – нас ждет непростой разговор. Ванная комната там. – С этими словами она кивнула на дверь, в которой я ранее опознал уборную.

Я глянул на пол: мои вещи были разбросаны по мягкому ковру у кровати. Ничего не оставалось, как быстро натянуть на себя одежду – благо у хозяйки хватило такта отвернуться. Лихорадочно размышляя о том, что может означать этот утренний визит и какие откровения меня ждут, я направился в ванную. В голову не приходило ничего путного – кроме всяческих бредней: пленение ради развлечения богатых сумасбродок, телевизионный розыгрыш с участием всех моих знакомых и родственников… Наиболее реалистичный сценарий, который я мог представить, – похищение из-за профессиональных знаний, но даже эта теория казалась шитой белыми нитками.

Вместе со стремительно сбегающими по коже (лишь для того, чтобы мгновением позже скрыться в водостоке) каплями теплой воды от меня неизбежно утекали остатки сна. Ощущение собственного нагого тела волей-неволей направило мысли в совсем иную, чем несколько минут назад, плоскость.

Так или иначе, обе они были чертовски привлекательными девушками. Я на мгновение представил, как развивались бы события, окажись одна из них – а то и обе – здесь сейчас. Кому бы я отдал предпочтение? К Марго или к Алисе прильнул бы в попытке унять предательски сковывающую сладкую истому? Плоть истосковалась по женскому теплу; скажем прямо, я не пользовался особой популярностью у девушек, а чудеса, происходящие с тех пор, как я попал сюда, давали хоть и мизерную, но надежду на взаимный интерес, а то и на большее.

Наскоро умывшись и воспользовавшись заботливо приготовленной для меня новенькой зубной щёткой, я, подобно певчей пташке, выпорхнул из ванной. Марго даже не сменила позу. Отстранённо разглядывая единственную в комнате картину, она с головой погрузилась в её переживание. Я слышал, что именно так следует вести себя на аудиенции с вечностью: отключив логику, забыв о всякой предвзятости и образованности, пропускать искусство сквозь себя. И если верблюду удастся пройти сквозь игольное ушко, вас захлестнёт тот необъяснимый экстаз, что дарят внимающему великие произведения.

Я воспользовался паузой, чтобы приглядеться к полотну чуть внимательнее.

Автор изобразил спиной к зрителю одетого по моде восемнадцатого века джентльмена. На первый взгляд ничего необычного. Силуэт человека, остановившегося полюбоваться горными красотами, не должен вызывать особенных эмоций, но не в этом случае.

Сама тональность произведения задана таким образом, что овладевает вниманием неспешно, мягко. Обволакивая спокойствием, она ненавязчиво начинает приоткрывать свои секреты. Завораживая, но без излишнего китча. Если рассматривать героя картины как ключ, то примеряя к нему различные истории намеки на которые автор расположил на полотне и распространяя полученную таким образом идею сюжета по всему произведению, мы каждый раз получаем опыт совершенно иного порядка, чем обещает банальное созерцание мастерски написанного полотна.

Представим на миг, что едва угадывающиеся в фигуре нотки торжества – мне не привиделись. И вот перед нами участник сафари попирает тушу невинно убиенного животного. Только сафари здесь длиной в существование человеческой цивилизации, а роль поверженного бедолаги зверя исполняет матушка-природа. Чем не приставленный к горлу первобытного зверя символический клинок опирается здесь в темную скалу?

Или вот еще – проделав немалый путь, герой картины не помышляет ни о чем, кроме как постичь тайные законы вселенной и овладеть знаками и символами, которые позволят понять, как на самом деле всё устроено. Но всё, что ему явлено, кажется бесполезным пейзажем. Он полон замешательства: неужто весь путь проделан зря? Но мы-то с вами понимаем, что это совсем не так. Путь и был наградой. Но поймет ли это наш герой?

А что если здесь изображены последние минуты жизни несчастного влюбленного, что позже были положены в сюжет песни одной известной панк-группы? И еще целый ворох «что если»…

К тому же, как это часто бывает, произведение вызвало из глубин памяти целый пласт давно похороненных воспоминаний. И каждое из них цеплялось за мое восприятие полотна незаметными на первый взгляд крючочками. Каждый конкретный момент моего прошлого, воскрешенный в эту минуту в памяти, послужил своего рода предтечей, кирпичиком в фундамент моего понимания этой картины.

Кажется странным, какое отношение к этому может иметь ярко вставшая перед глазами школьная столовая, в дверном проеме которой я на секунду замер, оглядывая неуютное, наполненное запахами помещение, подобно тому как персонаж картины смотрит на укрытые туманом горные пики. Но, как ни парадоксально, имело. Или почему при взгляде на этот холодный пейзаж я снова слышу голос той, кого считал своим предназначением? И из уст ее извергается тьма.

Если бы мне понадобилось осмыслить это произведение через призму единственного момента из прошлого, то яснее всего мне представляется тот далекий день, когда я впервые попробовал торт «Три шоколада». Объясню, почему. Одно дело – когда повседневность вдруг преподносит тебе шанс попробовать нечто невероятное и сохранить этот эталон на всю жизнь. Совсем другое – долго ждать встречи с чем-то таким, чего в реальном мире никогда не существовало.

Я соткал в своём воображении некий идеальный торт с абсолютно невероятным вкусом, который должен был принести незабываемый экстаз – возможно, даже исцелять больных и воскрешать мёртвых. Он сочетал в себе вкус волшебства Хогвартса, уют американского рождественского убранства и простоту рекомендаций по поеданию бутербродов от кота Матроскина. Он вбирал и шик ресторана «Грибоедов», и неприхотливый шарм сосиски из «Кавказской пленницы».

Но, попробовав-таки искомое в реальном мире, я почувствовал себя жестоко обманутым. То, что я получил после стольких поисков, было так далеко от моих ожиданий, что я испытал почти физическую боль от крушения надежд. Это обескураживало и оставляло уродливый шрам на моей картине мира.

Однако стоило мне справиться с первоначальным разочарованием, как меня осенила догадка: вероятно, мне просто попался неправильный торт. Он не был приготовлен так, как нужно. А тот идеальный торт ещё только предстояло найти и попробовать. И я снова искал его, сравнивая и сравнивая полученные ощущения с когда-то выдуманной шкалой, – каждый раз результат был далёк от желаемого. Я до сих пор его ищу и пока не оставляю надежд.

Иногда мне кажется, что всё моё восприятие реальности можно выразить в одном таком торте. Нижний слой, выполненный из твёрдого тёмного шоколада, символизирует фундамент общих знаний и единых для социума представлений о мире. Средний – лёгкий бисквитный, легко поддающийся деформации слой – это моя субъективная реальность и индивидуальный опыт. А верхний, нежный, воздушный кремовый слой, время от времени пытающийся стечь вниз, – не что иное, как обуревающие меня иллюзии, их текучесть и эфемерность.

Если хорошенько поразмыслить, то разве не к лучшему, что мои поиски пока так и не увенчались успехом? Ведь даже самые сильные наши стремления, будучи достигнутыми, тут же обращаются в прах и кажутся незначительными, маловажными. Так может быть, лучше обладать несбыточными мечтами и стремиться к ним, чем стоять на выжженном поле грёз? Или просто стоит сразу ставить новую цель? Но тогда какой толк в этих фальшивых множественных целях, если можно всю жизнь идти за одной?

Эта картина – она тоже про поиск чего-то важного, сокрытого в холодном тумане неизвестности. Чего-то, что определённо стоит найти и, возможно, стоит того, чтобы его искать. Но нет никакой гарантии, что вы не гонитесь за воздушным замком.

Наконец картина отпустила меня, и я сделал несколько шагов к столу, на поверхности которого меня ждало любопытное зрелище. Массивное пресс-папье в форме сидящего пуделя прижимало к письменному столу среднего размера коричневый томик. На обложке значилось: «Дневник Сатаны» Леонида Андреева. Соседство инфернального романа нашего соотечественника со столь милой аллюзией на Мефистофеля из всем известной поэмы слегка позабавило. Я взял книгу в руки. Издание было качественным – с хорошей обложкой, прочным переплётом и даже закладкой. Словно приветствуя книгу, я мягко провёл пальцами по корешку, затем по срезу страниц, ощущая подушечками знакомую поверхность, всегда обещавшую незабываемое приключение.

– Для начала не мог бы ты впустить в комнату немного света? – прервала мой осмотр Марго, собравшись с духом. Судя по всему, оставив картину в покое, она какое-то время наблюдала за мной.

– Без проблем, – согласился я и, сделав пару шагов к окну, резким движением раздвинул тяжёлые шторы.

Вид снаружи озадачил: перед взором расстилалась огромная водная гладь, которой здесь просто неоткуда было взяться. Судя по тому, что я видел, я находился на верхушке отвесного обрыва, нависающего над водоёмом, поразительно напоминавшим море. Небо сияло яркой голубизной, а волны переливались всеми оттенками бирюзы, ясно давая понять, что они более чем реальны. Но откуда здесь море? С минуту я смотрел затуманенным лёгким похмельем взглядом на мягко волнующиеся водные просторы, а затем повернулся к Марго.

На сей раз в моём голосе прозвучали стальные нотки:

– Что это значит?

– Я предупреждала: нам предстоит долгая беседа… – вздохнула она и жестом указала на кресло. – Я объясню. Может, присядешь?

– Ты уж постарайся, – попросил я, окинув её самым серьёзным взглядом из своего арсенала, и, одним движением руки развернув кресло к собеседнице, сел.

– В данном случае скорее вопрос в том, где ты, – произнесла она тихо, глядя в сторону, словно умышленно обменивая произнесённую глупость на последнюю попытку собраться с мыслями.

– Прости мою недогадливость, – чуть не рявкнул я, подняв взгляд к потолку. Но тут же взял себя в руки и сказал спокойнее: – Так и будешь ходить вокруг да около или наконец примешься за объяснения?

– Хорошо, но прошу: ты должен мне верить. Ты обещал! – воскликнула она, сложив на секунду руки в мольбе. – Нельзя терять время на бессмысленные споры. В конце концов, мы с Алисой такие же пленницы.

– Что это значит? У кого же мы в плену? – впал в ступор я. На моём лице ясно выразилось недоумение; многого стоило ожидать, но отнюдь не заявления о том, что я чей-то пленник.

– Тут всё есть, – с этими словами она протянула невзрачный белый конверт без каких-либо подписей или адресата. – Читай.

Я осторожно принял из её рук клочок бумаги. Он выглядел столь безупречно, что на долю секунды мне даже стало жаль нарушать целостность этой идеальной оболочки без единой складки. Секунду подержав конверт в руках, я быстрым движением вскрыл его – и уже через мгновение читал несколько исписанных корявым почерком листов. Судя по всему, их автор давно отвык писать от руки. Содержание я привожу далее без изменений…

В детстве я, как и многие, любил фэнтези. Зачитывался произведениями Толкина, Желязны и множества других авторов. Мой разум будоражили волшебные миры, созданные их воображением. Возможно, тогда я впервые попытался представить тот, что бы меня олицетворял. Я задумался: как бы он выглядел? И твёрдо решил создать своё самое сокровенное святилище.

«Детская чепуха», – скажете вы. – «Негоже взрослому человеку витать в придуманных мирах». Но задумайтесь: а почему бы и нет? Сколько прекрасных произведений было подарено нам мечтателями? С незапамятных времён сотни людей творили целые вселенные, населённые вымышленными существами и наполненные невероятными историями. Быть может, нет ничего страшного в том, чтобы иногда помечтать? Разве создание собственного мира – это не обустройство безопасного пространства для исследования собственных чувств?

Все мы живём в выдуманном нами пространстве, подчиняясь законам нашего воображения. И в нём все барьеры – плод нашего разума. Каждый из нас должен решить для себя важный вопрос: что такое реальность? Лишь пассивно наблюдаемая нами вселенная или что-то, в создании чего мы участвуем? Именно этот выбор и задаёт смысл всей затее. Красная или синяя таблетка… Предпочтёте ли вы остаться щепкой в бурном потоке или рискнёте созидать?

Шли годы: десятки набросков моего тайника появлялись и исчезали в небытие. Всё так и осталось бы очередной незавершённой идеей, если бы не одно происшествие.

Добро пожаловать в моё убежище. Если быть честным, то долгое время оно ограничивалось лишь одной постройкой на морском берегу и небольшим прилегающим к нему участком земли. Позже то, что я считал детской игрой, стало полноценной новой реальностью и выросло до соответствующих этому званию размеров.

Как всякое пространство, созданное человеческим воображением, оно представляет собой место, где хотел бы существовать его автор. Здесь я не буду оригинален, поскольку пейзаж навеян прежде всего моим детством и родными краями. И если уж совсем упрощать, то это – идеализированное черноморское побережье. Здесь, над лежащим у подножия отвесной скалы пляжем, на ее вершине, наполовину скрываясь в листве, находится мое убежище. Что в нем такого особенного? Я привел некоторые детали в соответствие своему вкусу: создал пляжную гальку удобного мне размера и формы, оборудовал небольшой грот-святилище за водопадом маленькой речушки – одно из моих любимых убежищ для раздумий и, по совместительству, тайник.

Сейчас уже не вспомнить, когда зародилось то изначальное смешение чувств, что позже получило воплощение в виде «Пустоты». Быть может, оно существовало всегда, таясь на задворках сознания, пока не накопило достаточно сил, чтобы выйти из тени. В юности мной владели наивность, сострадание, доверие. Эти чувства можно представить как чистые ручейки, впадающие в маленький водоем дружбы. Если продолжить визуализацию во времени, вскоре станет ясно: в изначальном виде он сохранился недолго, уступив место более мрачной инкарнации.

Детские годы полны обид и несправедливости; сейчас уже сложно вспомнить, какой ручей загрязнили первым – это положило начало циклу осквернения и самоочищения моего «Дружеского» озера. Но как бы ни была велика обида или загрязнение одного из ручьев, ничто не могло запятнать водоем на их пересечении – поток незамутненной воды всегда исцелял его своей чистотой. Так продолжалось какое-то время.

Позже я не раз задавался вопросом: послужила ли эта «грязь» зародышем того, что в итоге уничтожило не только вышеописанное озеро, но и положило начало разложению всего. Породило Разлом.

Закончив чтение, я еще несколько секунд в смятении пялился на текст, раздумывая, как на него реагировать, и попутно пытаясь унять желание вызвать «неотложку». Похоже, либо из-за алкогольного опьянения, либо по каким-то иным, таинственным причинам, я вчера переоценил своих новых подруг. Неужели она действительно хочет, чтобы я поверил в этот бред только потому, что за окном море и я дал ей вызванное гормональным всплеском обещание? Написано неплохо, не спорю: идея кажется интересной и детализированной, но этого явно недостаточно, чтобы допустить даже возможность подобного.

– Хороший текст, но тут какая-то ошибка. Я специалист по нумизматике, а не издатель, – перешел в наступление я, глядя на Марго.

– Никакой ошибки нет, поверь. Я понимаю, как всё это выглядит, но хотя бы на секунду допусти мысль, что я не вру, – Марго продолжала настойчиво. – По сути, мы как будто оказались в мистической клетке с эпицентром в доме. При попытке выбраться за определенные границы мы снова возвращаемся обратно. Быть может, мы участники какого-то мерзкого эксперимента или домашние зверушки в чьем-то зоопарке. Но всё же мы с сестрой склонны верить тому, что сказано в тексте.

– Да брось ты эти бредни! Прошу тебя, ну не смешно же, – заерзав на месте, взмолился я в надежде на её капитуляцию.

Она же игнорировала мои мольбы и продолжала:

– Мы уверены, что именно дом является сердцем всего происходящего и хранит гипотетическую замочную скважину, которая позволит нам выйти. Мы действительно думаем, что ты являешься к ней ключом…

– Давай так: я спокойно тебя выслушаю, а потом ты провожаешь меня к воротам, – перебил я, надеясь, что угроза моего ухода заставит её прекратить этот фарс.

– Идет, – не моргнув глазом, согласилась она, игнорируя мое желание поскорее распрощаться. – Мы даже придумали своеобразный ритуал, чтобы вводить тебя в курс дела максимально безболезненно. Поверь мне: гораздо приятнее объясняться с тобой вот так, чем в ночном лесу доказывать разъяренному мужику все то, что я успела донести сейчас. Единственное отступление от правил – это глупая выходка с притворством.

– То есть вечер был всего лишь постановкой? – я задохнулся от возмущения.

Она принялась убеждать меня с новыми силами: – Пойми, ты приходишь сюда далеко не впервые. Честно говоря, мы давно сбились со счета и не знаем точное количество твоих посещений. Каждый раз ты появляешься в новой ипостаси: то риелтор, то курьер, а теперь вот коллекционер. Но твои личности всегда имеют кое-что общее: восприятие, кругозор, проницательность. К тому же ты начитан, одинок, немного циничен и в меру скептичен. Даже города, из которых ты якобы к нам приезжаешь, постоянно чередуются – сейчас ты нумизмат из Питера, а четыре дня назад был таксистом из Москвы.

– Отлично! Теперь я ко всему прочему еще и чей-то клон. Как приятно! – уже смирившись с тем, что придется дослушать ее россказни до конца, констатировал я.

Марго бросила на меня укоризненный взгляд, словно я сморозил жуткую глупость. Немного переведя дыхание, она продолжила рассказ:

– Сначала мы были просто невольными наблюдательницами твоих появлений, затем – единственными собеседницами; постепенно подружились. Хоть сейчас ты этого не осознаешь, но пусть даже с новой личностью ты остаёшься тем же самым человеком, к которому мы обе успели привязаться.

Шаг за шагом, день за днём мы пытались найти силу, заставляющую нас участвовать в этом странном представлении. Вместе мы заметили: каждый раз, проводя отведённое тебе здесь время за исследованием дома и окрестностей, ты словно читаешь окружающее – находишь десятки знаков, маркеров и подсказок. Ты чувствуешь ментальные связи «Создателя» и мира вокруг нас; каждая из них будто пробуждает в тебе что-то новое и ведёт куда-то. Иногда это места или вещи, временами – неожиданно нахлынувшие воспоминания или чувства, отсылающие к новым тайникам.

Мы пришли к выводу: это путь к пониманию происходящего. Мы уверены, что всё окружающее – своего рода лабиринт; пройдя его от начала до конца, ты доберёшься до выхода.

– И в чём же финал? Что же такого я должен найти? – если уж играть роль доверчивого слушателя, то до конца; надеюсь лишь, что бедная девочка поймёт: я ей ни на йоту не поверил.

– Ответственного за происходящее мы зовём «Создатель». – На её лице ясно читалось недоумение по поводу моей недогадливости. – Кто сможет объяснить всё лучше него?

– Стоп! А куда же делись все мои так называемые предшественники? – проникаясь интересом, я немного подался к ней вперёд.

– Каждый раз ты проводишь здесь три дня; ровно в четыре часа на четвертое утро исчезаешь, чтобы на следующий вечер вернуться с новой личностью. И всё было бы ничего, если бы не одна жуткая деталь: с каждым твоим появлением (мы называем их циклами) всё окружающее разрушается; каждый раз это старит и убивает мир. – На краткий миг она замолкла, словно выдерживая театральную паузу; с неподдельным страхом в голосе закончила: – Это жутко! И поверь мне – не приведёт ни к чему хорошему.

– Но почему тогда моим так называемым предшественникам просто не оставить обо всём записи? Не облегчить поиски другим? – сам не замечая, как увлёкся историей, я даже начал уточнять некоторые детали.

Обрадованная моим интересом, Марго бросилась пояснять: – Они пытались не раз! Но с каждым новым циклом всё будто стирается. Единственный способ передавать весточки – это мы с Алисой; как ты понимаешь, этим я сейчас и занимаюсь. Ты должен пройти весь путь за один раз, иначе никак.

– Кстати, а где твоя сестра? Почему не участвует в промывании мозгов? – поинтересовался я, ожидая услышать очередную фантасмагорическую чушь.

Марго вздохнула. – Скажем так… Она менее терпелива, более капризна и резка; ей тяжело даются все эти бесконечные доказательства того, что очевидно для нас. Как только ты выйдешь за порог, это станет таким же очевидным и для тебя.

– Иными словами, её здесь нет, чтобы с горяча не огреть упёртого «спасителя» чем-нибудь тяжёлым или не придушить? – Я веселился, получая удовольствие от того, что явно срывал их планы и не давал ни на секунду ввести себя в заблуждение всеми этими бреднями.

Встрепенувшись, словно вспомнив что-то важное, она заговорила:

– Кстати, ещё одна деталь: хотя твои записи не переживают смену цикла, предметы, уже находящиеся здесь – например, это послание – будучи уничтоженными, пропадают навсегда. Так однажды брошенный в камин «Волхв» Джона Фаулза исчез – стёрся из предстоящих циклов, и этот мир скудеет с каждой такой потерей.

– Ты вообще понимаешь, как звучит всё это? – спросил я после некоторого молчания.

– Ещё бы… Неверие… Мы это проходили, – вздохнула она. – Чем раньше ты с ним справишься, тем больше времени будет на важные вещи. Далеко не при каждом твоём появлении ты был с нами дружелюбен; пока мы пытались разобраться в происходящем, ты считал нас кем угодно: скучающими миллиардершами или бесчувственными учёными, проводящими зловещий эксперимент. Однажды ты даже с пеной у рта доказывал, что мы с Алисой – некая инфантильная муза Эрато.

– К примеру, я соглашусь играть по вашим правилам. Какие мои действия? – стало смешно от того, что я вообще допускаю эту мысль. – Мне бродить по дому и медитировать у каждого предмета?

– Поверь мне, у нас накопился определённый опыт; мы с сестрой обязательно поделимся им. Мы стали подмечать места и предметы наибольшей важности; они дают сильнейший отклик. Для этого мы здесь – чтобы помогать тебе.

Я поднялся. Марго замолчала; я же воспользовался паузой, обдумывая абсурдность ситуации. С одной стороны, мне правда полюбились обе девушки: в них смешалось столько родного и удивительно знакомого вместе с чем-то необычным. Они поразили меня своей непредсказуемостью и расшевелили во мне давно забытое чувство глубокой симпатии. Нет, правда! Когда ещё в этой жизни доведётся провести немыслимый вечер в окружении не только красавиц, но и близких по духу людей? С кем я смогу обсудить хотя бы десятую часть тем из наших бесед и быть услышанным? Стоит упомянуть: моя вчерашняя влюблённость абсолютно закономерна; я ведь встретил девушек, в которых несложно влюбиться. Разве могла затянувшаяся утренняя шутка перевесить это?

Вдруг меня осенило: выход из положения оказался до ужаса простым. Всёго-то нужно выйти во двор, где она не сможет с той же уверенностью вещать мне о сказочном мире и прочих несуразностях. Придав себе вид безразличного к скорому расставанию человека, я машинально спрятал письмо в сумку и заявил:

– Пришла пора выполнять обещание. Проводишь? Мне здесь действительно жутко понравилось, но всё-таки дела есть дела.

– Провожу, конечно! Фома, ты наш неверующий. Подкрепим разговоры чем-то более существенным, – с печальной нежностью улыбнулась она.

– А где Алиса? Могу я её увидеть? – я забеспокоился; уйти, не попрощавшись, было бы крайне невежливо.

– На пробежке. Обычно тренируется по утрам, но порой алкоголь вносит свои коррективы. Тут волноваться нечего; обещаю, ты её определённо ещё увидишь, – произнесла Марго с улыбкой, и мы направились к выходу.

– Очень мило, – отозвался я. – Спортсменка, комсомолка… Случайно не мечтает стать космозоологом?

– Вот при встрече и поинтересуешься, – пожала плечами она.

Всего несколько минут молчаливого шествия по незапомнившимся мне с вечера коридорам – и мы оказались в уже знакомом холле. Вот только накануне сиявшее свежестью, лоском и богатством помещение словно постарело за ночь на пару десятков лет: куда-то пропал весь лакированный блеск, мебель поизносилась, появились слои вековой пыли; краска то и дело отставала от стен, а на потолке проступили уродливые ржавые пятна.

– Мне кажется, или вчера всё здесь выглядело несколько свежее? – Где-то глубоко внутри неприятно зашевелились воспоминания о последнем разговоре; с ними пришли ростки сомнений, но я задушил их в зародыше.

– Я бы ответила, но ты опять не поверишь и найдешь кучу отговорок, – констатировала Марго. – Пойдем на улицу, потом все вопросы.

Пока мы спускались по той же лестнице, которая выглядела довольно жалко по сравнению с вчерашним днем, а затем пересекали прихожую, я подмечал все новые признаки разрухи и запустения. Казалось, я по мановению волшебной палочки перенесся в отдаленное и не столь беззаботное будущее; ведь для того чтобы довести сиявший вчера великолепием дом до подобного состояния, потребовался бы не один десяток лет. Задерживаться мы не стали, и уже через несколько мгновений я вышел на крыльцо.

Сильно изменившийся двор, в котором тем не менее проступали черты вчерашнего сада, на этот раз выглядел как иллюстрация к популярному постапокалиптическому роману. Казавшиеся накануне неприступными ворота будто были вырваны наружу некой могучей силой – искореженные, они свисали на едва державшихся петлях. Окружающий территорию забор в нынешнем состоянии вряд ли смог бы удержать кого-либо от проникновения. Пышные ухоженные лужайки, клумбы и кустарники теперь либо вовсе исчезли, либо превратились в заросшие сорняком уродливые пародии самих себя.

За воротами виднелась широкая тропа из гранитной крошки, уходящая вправо; сразу за ней начиналась непроглядная лесная чаща. На фоне высился горный хребет, выглядевший так, будто пережил немалый катаклизм.

Я стремительно слетел с крыльца и, больше от замешательства, чем надеясь на скорое рассеивание наваждения, добежал до угла. Что я там увидел? Дом, в который я вошёл вчера под Петербургом, похоже, действительно оказался на черноморском побережье!

В бессильном негодовании – или в надежде на то, что окружающее мне мерещится – я повернулся к замершей на крыльце Марго.

– То есть всё правда?

– Теперь-то веришь? – ответила она с искоркой надежды в глазах.

– Да ни хрена я не верю! Я не знаю, что вы со мной сделали, но я выясню! – В груди бушевал огонь; хотелось крушить всё вокруг.

– Давай вернёмся в дом, ты немного успокоишься и выпьешь, – сохраняя каменное выражение лица, предложила она. – Эмоции пройдут. Я знаю, тяжело принять то, что видишь.

– Хватит! Насиделся! Тошнит уже от вашего проклятого дома! – С этими словами я быстро зашагал к воротам.

Марго пошла было за мной, но почти сразу вернулась на крыльцо, передумав меня останавливать. Я услышал:

– Тебе стоит побыть одному. Но ты сам прекрасно знаешь, что уйти далеко тебе не удастся.

– Подожди секунду, – окликнула она.

Я обернулся.

– Чтобы не терять зря наше общее время, советую сразу идти на пляж, – благожелательным тоном заявила она. – Слева за поворотом будет небольшая ниша в скале. В обмен на счастливое воспоминание тебе кое-что покажут. Потом – все вопросы.

Я промолчал и отправился в путь.

Выйдя за ворота, я осмотрелся. Выбор оказался невелик: ломиться неизвестно куда через не слишком дружелюбный лес не хотелось, поэтому я, недолго думая, отправился по единственной тропе. Пару сотен метров она извивалась под небольшим уклоном. Остатки былой декоративности ландшафта намекали на то, что когда-то он служил своего рода лесным прогулочным парком; ныне же пребывал в запустении. К счастью, день стоял солнечный и тёплый. Солнце лишь временами пряталось за небольшими облаками, чтобы через считанные минуты снова выглянуть, заливая всё ярким светом.

Вскоре дорога привела меня к своеобразному перекрёстку, где раскинулись три возможных направления; каждое из них сопровождал деревянный указатель. Все они блистали лаконичностью: уводящую вниз по склону тропинку обозначала стрелочка с грубо накарябанными морскими волнами; та, что указывала на постепенно поднимающуюся вверх тропу, судя по картинке, вела к горному хребту; ну а третья – как вы могли догадаться – предлагала погрузиться в сердце лесной чащи.

Я улыбнулся. Для полноты комплекта не хватало только демона перекрёстка да старой "Импалы" где-нибудь неподалёку. С привлекательностью путешествий по буреломам я уже определился ранее; карабкаться по горам особого желания у меня также не возникло. Думаю, никого не удивлю – спуск к морю показался мне наиболее разумной затеей.

Но меня посетила идея: а что, если выбрать наименее очевидный вариант? Недолго думая, я вернулся к воротам и с ухмылкой пошёл сквозь лес, который пару минут назад показался мне непривлекательным. Чащей это было только на первый взгляд – особого дискомфорта от передвижения вне троп я не испытал. Судя по направлению, я должен был удаляться от берега, что не могло не увеличить мои шансы выбраться.

Сколько прошло времени? Пять? Десять минут? В каких-то сотнях метров впереди за деревьями что-то замелькало. Я воодушевился и, испытывая гордость за столь удачное решение, прибавил шагу.

А теперь представьте глубину моего разочарования, когда передо мной вновь оказались те самые ворота, от которых я начал свой "побег"! Тут же вспомнились объяснения Марго, но я сразу отмел их и, сославшись на свою неподготовленность к такого рода прогулкам, решительно шагнул в лес снова.

На сей раз я не только старался запомнить хоть какие-то приметы пройденного пути, но и выбрал ориентир, благодаря которому стало легче следовать к своей цели. Им, вопреки школьным урокам ОБЖ – которые втемяшили в голову моего поколения правило искать на деревьях мох в любой непонятной ситуации – послужило небольшое облачко, парящее в небесах аккурат в нужном мне направлении.

Результат оказался немногим лучше: стоило мне только поверить, что на сей раз моё начинание ждёт успех, как я снова вышел к тем же пресловутым воротам. Злополучное облачко покачивалось на прежнем месте, ненавязчиво приглашая сделать новую попытку.

Ситуация всё более явно повергала меня в смятение. В голове вертелась назойливая мысль: можно быть сколько угодно скептичным по отношению к рассказанным мне басням, но упираться, словно баран, пытаясь игнорировать очевидные факты – идиотизм. По большому счёту, мне ничего не оставалось, как последовать советам Марго: бросить недоверие и попробовать разобраться в ситуации. Наиболее правильным решением было бы вернуться в дом и тщательно обо всём расспросить, уже с позиции вовлечённого в происходящее человека; попробовать составить хоть какое-то подобие плана действий.

К сожалению, поступить так гордость пока не позволяла. Ну что ж! Уверен: ничего страшного не случится, если я попробую немного собраться с мыслями в одиночестве.

Вернувшись на развилку, я двинулся в сторону моря. Тропа сразу скользнула в небольшое ущелье, укрывая от моего взора почти весь окружающий мир. Спустившись до нижней точки, я оказался у самого берега. Тропа заканчивалась на небольшом уступе с хорошо сбитой деревянной лестницей, по которой я с высоты около пяти метров попал на пляж. К счастью (или по счастливому стечению обстоятельств), это место оказалось не так уж затронуто общей разрухой. Тихий пляж шириной с десяток метров, с нависающей отвесной скалой, на вершине которой виднелся злополучный особняк.

Первое, что я сделал, оказавшись на берегу, – это совершил привычный ритуал любого попавшего к морю человека. Подойдя к кромке воды, я окунул в неё ладони, наслаждаясь мягкой прохладой морской стихии. Если честно, признавать, что всё вокруг вымышлено таинственным создателем, было некомфортно; это вызывало лёгкую зависть и беспокойство за свою дальнейшую судьбу.

Стоило немало постараться, чтобы разглядеть в этом пейзаже некую странность, но она была. Каждая отдельная составляющая окружающей меня реальности при ближайшем рассмотрении выглядела абсолютно естественно; сплетаясь в общую картину с прочими элементами, она создавала нечто цельное, в чём начинал проглядывать разумный замысел. Уж слишком всё было идеально прилажено друг к другу, словно штрихи на картине прославленного мастера-мариниста. Каждый блик, камушек или отсвет здесь не просто присутствовал – он был создан с одной целью: стать частью идеального полотна, коим всё окружающее и являлось для своего демиурга.

Я глубоко убеждён: любое место может быть красивым, только будучи безлюдным. Где бы ни появилась ненасытная толпа праздношатающихся – всё тут же будет опошлено. Из ранга чуда чувственного восприятия и уникального переживания низведено до уровня аттракциона, до аналога наполненной визжащей и хрюкающей толпой карусели. Этому пейзажу такая участь явно не грозила.

Память услужливо напомнила о просьбе Марго; было бы глупо её проигнорировать. Да и в той бумажке, что она мне всучила утром, кажется, упоминалось нечто подобное. Я огляделся: справа, насколько хватало взгляда, раскинулся лишь уходящий вдаль берег; слева почти сразу начинался выступ скалы. Значит, решено!

Аккуратно ступая по скользкой от налипших водорослей скале шириной всего в локоть и придерживаясь за камни обеими руками, я медленно её обошёл.

Мои поиски тут же увенчались успехом. По большому счёту, то, что я увидел, действительно нельзя было назвать гротом – это была обыкновенная неглубокая ниша несколько метров в поперечнике. Попасть в неё можно было лишь пройдя сквозь прикрывающий вход поток маленькой речушки, или, скорее, ручейка, образующего своего рода водяную шторку от внешнего мира.

Подойдя вплотную и убедившись, что за водяной завесой есть куда ступить (не расшибив впоследствии лоб о камни), я пригнулся, немного склонил голову, чтобы защитить глаза от влаги, и сделал шаг вперёд. Меня тут же обдало прохладной свежестью родниковой воды; на долю секунды даже перехватило дыхание.

Я огляделся: почти всё пространство внутри занимал небольшой пятачок гальки, на котором с трудом можно было разместиться, поджав ноги и облокотившись на скалу. Стоять тоже получалось лишь пригнувшись, а чуть дальше у стены – только сидеть.

Мой внутренний советчик не унимался, усердно убеждая провести здесь больше времени, чем хотелось бы. Я сделал несколько шагов вглубь, сначала присел на корточки, а затем вытянул ноги в сторону входа. Вопреки ожиданиям, камни оказались даже немного тёплыми, словно я занял только что покинутое кем-то место. С этого ракурса вход, обрамлявший лазурное небо и бирюзовую морскую гладь вместе с нисходящим потоком воды, выглядел как театральная сцена или экран.

Мне пришло в голову, что если бы стоило начать практиковать искусство медитации, то лучшего места для этого не найти. Марго сказала, что я должен отдать гроту счастливое воспоминание. Но как это сделать? Я задумался. Есть ли у меня такие воспоминания? В какой момент они обретают подобные качества? Должен ли я вспомнить что-то, что наполнило меня эйфорией в конкретный момент прошлого, или достаточно будет чего-то, что кажется таковым много лет спустя?

Сейчас, сталкиваясь с этой задачей, я с удивлением отметил: моя память касательно таких воспоминаний напоминает выжженную пустыню. Чувствовал ли я счастье, когда, будучи ребёнком, в воскресное утро вылетал из подъезда, предвкушая полный приключений день? Или счастливыми были возвращения после долгого отсутствия в родном городе? А как насчёт вчерашнего ужина или посиделок у маяка? Прошедший день ведь действительно казался истинным волшебством.

Погрузившись в воспоминания, я изрядно утратил связь с реальностью. Тем временем что-то происходило. В вечно текущей, хаотично меняющейся завесе из влаги возникло подобие порядка – словно водяные линии, вопреки гравитации, пытались изменить свой путь и сложиться во что-то им ведомое. Спустя несколько мгновений окружающая действительность, кроме постепенно заполнявшей взор водяной стены, будто начала расплываться. Сквозь этот импровизированный экран проступили первые, стремительно сменяющиеся картины.

Я понял, почему неведомый автор в письме назвал это место своего рода тайником: оно хранило местную историю и открывало её каждому, кто был способен видеть. С высоты птичьего полёта я наблюдал за миром на заре его существования – как разливается море, возводятся горные пики, раскидываются леса и поля. В следующей сцене неведомая воля штрих за штрихом наносит на ещё бездушную местность рощи, озёра и ручьи, поочерёдно добавляя тысячи укромных уголков и наполняя молодой мир бесчисленными мелочами, даря ему индивидуальность.

Я становлюсь свидетелем падения большей части пиков, которые ещё минуту назад казались нерушимыми. Наблюдаю, как на месте водоёмов у подножия гор появляется уродливый провал – шрам на земле; зелёные рощи превращаются в иссохшие заросли, а чистые озёра – в грязные болота. Буря стихает, оставляя некогда блистательный мир в жалких руинах без права на восстановление – бледное напоминание о самом себе.

И наконец мне снова демонстрируют Разлом – именно так я буду называть этот образовавшийся в лесной глуши бездонный провал. Я отмечаю, как с течением времени эта ненасытная чёрная дыра словно расширяется. Она становится физическим воплощением всего тёмного и плохого – проявлением экзистенциальной Пустоты. Изо дня в день Разлом растёт; осыпаются края, время от времени поглощая ещё одну частичку окружающего мира. Даже деревья тянутся прочь от этого провала, словно смертельно его боятся. Всё живое пытается убежать как можно дальше от края неумолимой бездны, из которой ничто и никогда не возвращается.

Видения закончились. Несколько минут я заворожённо наблюдал за ниспадающим водным потоком – разрываясь между абсурдностью происходящего со мной и переполненный восхищением ребёнка, который всё-таки нашёл доказательство того, что чудеса порой случаются. Нет сомнений: увядание этого мира, расширение Разлома и отсутствие «Создателя» связаны между собой; мне определённо нужно выяснить, как именно.

Я поднялся, потянулся, разминая затекшие от сидения в неудобной позе суставы. Больше не задерживаясь, выбрался наружу. Прищурившись, взглянул на горизонт и с наслаждением вдохнул свежий морской воздух; через несколько минут уже поднимался по лестнице на пути к дому.

Дорога назад не заняла много времени, и вскоре я с некоторой опаской вошёл в знакомые ворота. Девушек нигде не было видно. А чего я хотел? Чтобы они по очереди патрулировали двор в ожидании моего возвращения? Не мешкая, я направился к дому и спустя пару минут уже входил в холл, раздумывая, где искать хозяек.

Ответ пришёл сам собой: как ни в чём не бывало, из-за одной из дверей выглянула Марго и с улыбкой предложила войти. Я послушался и вскоре оказался на просторной, хоть и запущенной кухне. Марго колдовала над вычурной кофейной туркой, а в воздухе витал умопомрачительный запах кофе.

– Ты как раз вовремя, – кивнула она на медленно ползущее вверх по стенкам турки ароматное варево. – Где побывал?

– На пляже, – ответил я, не упоминая о своих приключениях в лесу и косясь на кофе в предвкушении.

Уловив момент готовности напитка, она проворно сняла его с огня и поставила на небольшой поднос с парой кофейных чашечек. Повернувшись ко мне, спросила:

– Отлично. И?

– Впечатляет, – прокомментировал я и добавил: – Сделал так, как ты сказала.

– Не разочаровался? – её лицо осветила улыбка облегчения.

– Жутко надеялся, что твои россказни – пустой треп, – вздохнул я.

На секунду воцарилось молчание.

– Разговор у нас вышел нелёгкий, но поверь: ты ещё мало сопротивлялся. В прошлом бывали случаи потяжелее. Пойдём-ка, кофе стынет, – с этими словами она подхватила поднос и направилась к двери. По счастью, идти пришлось недалеко; вскоре мы вошли в знакомую библиотеку.

Она преобразилась: от вчерашней почти стерильной чистоты не осталось и следа. Пол покрывала какая-то инфернальная смесь пыли, грязи и копоти. Во время моего прошлого посещения статные книжные шкафы выглядели нерушимыми; теперь же они осунулись и поблекли, словно на них накинули несколько десятков лет. Заваленный булыжниками камин придавал картине тотальной разрухи особую полноту. По всему потолку простиралась огромная трещина, сочащаяся плесенью – целая расщелина, ставшая доминантой этого помещения.

– Кажется, я чего-то не понимаю: вчера всё сияло свежестью недавно построенного здания, а сегодня за одну ночь превратилось в руины? Не объяснишь? – наконец задал я очевидный вопрос.

– Да ничего особенного. То, что ты видишь сегодня – истинное положение дел; вчера это было своего рода воспоминанием о лучших днях. Так происходит каждый цикл; похоже, Создатель считает, что знание о том, каким был мир когда-то, всем нам определённо не помешает. – Она указала на потолок и с печалью добавила: – Вот этого безобразия в прошлом цикле ещё не было.

– Я так подозреваю, мы не зря сюда вернулись? – поинтересовался я.

– Именно, – бросила Марго, разливая по чашкам дивно пахнущий кофе. – Это была его любимая комната; я называю её «не совсем библиотека». Здесь хранятся не сами книги, а лишь воспоминания о них. Каждая – своего рода отпечаток испытанных с ней ощущений: чем ярче были эмоции, тем толще и красивее представленный здесь фолиант. К тому же это хранилище не ограничивается лишь прочитанными книгами: например, вот на той полке хранятся желаемые книги; у дальней стены целый шкаф принадлежит мнениям о знакомых понаслышке произведениях. Так ему было проще ориентироваться.

– Хочешь сказать, что стоит мне взяться за любой том – и я получу отзыв о нём от того, кого мы ищем? Разве это не шанс понять его? Всегда думал, что список прочитанного многое говорит о человеке, – поинтересовался я.

– Быть может, ты и прав, но у нас просто нет на это времени, – вздохнула она. – Надо заняться чем-то более весомым.

– Резонно, – пожал плечами я. – Думаю, в первую очередь стоит сосредоточиться на Разломе. Он играет важную роль, и мне определённо нужно знать о нём побольше. Ты можешь отвести меня? Неплохо было бы взглянуть.

– Я могу предложить кое-что получше. Идём, – с этими словами она поднялась.

– Даже стесняюсь спросить, что бы это могло быть.

– Уверена, будешь впечатлён. Именно то, что тебе стоит увидеть как можно скорее, – сказала она, устремившись к выходу с таким видом, словно дала исчерпывающий ответ.

Мне же ничего не оставалось, как покорно отправиться следом.

Спуск не занял много времени; вскоре мы двинулись в глубину дома. Лишь немного помедлив, пока Марго (как типичная представительница своего пола) вертелась перед зеркалом, мы продолжили путь. Не прошло и пары минут, как, миновав заваленный разным хламом полутемный коридор, она подала мне знак остановиться у покосившейся деревянной двери.

Эта дверь знала лучшие времена. При ближайшем рассмотрении она выглядела добротной, хоть и очень старой: её сваяли из редкой и дорогой древесины. Искусная резьба и частые латунные вставки с выгравированными библейскими сюжетами словно намекали, что за ней должно находиться нечто важное. Если бы не неряшливые потёки белой краски на дверном косяке с надписью "WASTED?", её легко можно было бы принять за бережно хранимый музейный экспонат.

Постояв секунду в нерешительности, я нажал на массивную ручку и толкнул дверь. Она отворилась неожиданно мягко и бесшумно, открывая взору огромное полутемное овальное помещение, напоминавшее мрачные подвалы средневекового замка. В воздухе явственно чувствовалась атмосфера обречённости; в этом помещении было что-то гнетущее и угрожающее.

Я находился на верхнем ряду некоего подобия амфитеатра, состоящего не менее чем из полусотни ступеней из тёмного камня. Это придавало помещению вид места для собраний и ритуалов какого-нибудь мистического ордена. Обилие странных витрин, похожих на музейные, дополняло картину – в большинстве из них отчётливо виднелись очертания хранящихся там предметов. Зал также служил пристанищем для множества каменных изваяний, львиная доля которых пребывала в плачевном состоянии, граничащем с небытием.

Некоторые из них представляли собой скорее груды обломков, чем осмысленные произведения искусства; однако попадались и довольно хорошо сохранившиеся экземпляры.

Окружающая обстановка настораживала меня. Стараясь понять секрет такого впечатления, я пригляделся внимательнее. На первый взгляд – ничего необычного (если можно так сказать обо всём уже описанном). Однако в расположении убранства была некая неочевидная упорядоченность, которую не сразу заметишь. Все скульптуры были обращены к центру зала, а растущая пропорционально удалённости от него их сохранность позволяла понять: причина всему – нечто находящееся в центре. Вот только там не было ничего; тем не менее, это "ничто" оказалось чем-то.

Всего десяток шагов – и сомнения развеялись как утренний туман: передо мной была Она. То, что я наблюдал сейчас, в сравнении с сущностью, явившейся мне в виде Разлома, выглядело как разница между человеком и вылепленной им пластилиновой фигуркой. Если Разлом казался холодным, бездушным и неотвратимым механизмом-исполнителем, то лежащий передо мной провал излучал разум. Если Разлом выглядел лишь как катаклизм – уродливый шрам на теле мира, но всё же был его частью, вынужденной играть по общим правилам, – то то, что предстало передо мной сейчас, казалось совершенно чуждым окружающему миру.

Идеальный концентрический круг выглядел как аккуратно вырезанная во льду рыбацкая лунка: ни единого изъяна или скола. Безупречно гладкие стены провала, словно оплавленные адским пламенем, через мгновение терялись в клубящихся облаках абсолютно чёрной субстанции. Она проецировала вокруг себя невообразимый, вечный и неутолимый голод; холодный гнев одновременно неотрывно наблюдал за мной откуда-то из глубин. На ум пришли слова Ницше: «И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». И знаете, хоть эта цитата была вырвана из контекста, до сего момента ни одна литературная фраза в моей жизни не казалась столь уместной.

– Ну как? – неожиданно поинтересовалась Марго.

– Впечатляет, – пробормотал я и продолжил уже громче. – Знать бы только, что мне нужно здесь найти.

– Думаю, это как-то связано с той штукой, – она кивнула на противоположную сторону зала, где на стене, выступая из тёмного камня, виднелось подобие медной мемориальной плиты. Обычно подобные плиты отмечают дома, в которых некогда проживала какая-нибудь историческая личность, но что-то мне подсказывало, что сегодня не тот случай.

– Объяснишь? – уставился я на спутницу, словно ожидая, что это увеличит шансы получить искренний ответ.

– Собственно, потому я тебя сюда и притащила. Есть ряд вполне реальных головоломок. Вроде грота. Судя по всему, перед нами одно из таких заданий.

– Это твой план? Я должен биться над дешёвой головоломкой, надеясь неизвестно на что? – поинтересовался я, стараясь унять вновь накатывающий шум в висках, который всегда предвещал что-то нехорошее. – А если это ложный след?

– У меня нет никакого плана; я просто делюсь с тобой опытом, – пожала плечами Марго. – А насчёт остального – приложи к ней руку.

– Что? – сквозь застилающую взор пелену злости даже такая простая просьба казалась чем-то из ряда вон.

– Пожалуйста, притронься к ней, – повторила она с полной серьёзностью.

– Зачем?

– Просто сделай то, что я прошу, и всё увидишь, – не сдавалась Марго.

Я угрюмо двинулся через весь зал, старательно огибая его центр по широкой дуге и стараясь не потревожить предметы, которые имели несчастье преградить мне путь. Спустя минуту плита была уже на расстоянии вытянутой руки; я не преминул воспользоваться этим моментом. Медь оказалась ожидаемо холодной и даже приятно охлаждающей.

Мучительно долго ничего не происходило. Аккурат перед тем, как я собрался убрать руку, стена правее меня мягко замерцала белесым огнём; ещё через мгновение из него соткался призрачный дверной проём. Высокий – в полтора моих роста. Скорее даже врата, по краям которых затейливой вязью шла череда литер на неизвестном мне языке. На месте же створок красовалось изображение дерева.

Скажу честно: мне пришлось побороться с соблазном использовать заглавную букву алфавита при его описании. Как бы сказать поточнее… При взгляде на увенчанный густой кроной многовековой ствол (не силён в ботанике, потому не скажу, к какому виду он принадлежит) первое, что просится на ум – некая неизбывная изначальная сила, корни которой сокрыты настолько глубоко, что вовек не сыскать, а влияние – куда шире, чем можно представить.

Первой ассоциацией у меня, как у человека довольно приземлённого, стал Иггдрасиль. Утверждать не осмелюсь; да и вряд ли это важно. Где-то мне встречалось мнение, что дерево как мистический объект во времена, отдалённо нам предшествующие, воспринималось исключительно как путь. Вопрос только в том: куда ведёт этот путь в этом конкретном случае?

– То есть это дверь? – то ли спросил, то ли констатировал я, одновременно поражаясь своему тугодумию или, правильнее сказать, косноязычию.

– Именно, – ответила она.

По выражению лица моей спутницы невозможно было понять её чувств, но то, что я немедленно себе вообразил, показалось мне отнюдь нелестным.

– Но куда?

– Это нам и нужно выяснить, – она оживилась. – И, как ты понимаешь, на тебя вся надежда. Ты знал, что способность видеть новое и скрытое от других в обыденных вещах называется серендипностью? Будем надеяться, твоя сегодня окажется на высоте, – вздохнула она.

– Ну, уже что-то, – в моём голосе скользнули нотки удовлетворения человека, разгадавшего первое слово в длинном и сложном кроссворде. – Если я жертва этого проклятого лабиринта, то будем считать, что у меня появилось нечто похожее на путеводную нить. По крайней мере, есть смысл начать поиски именно отсюда. Если верить записям, окружающее отображает текущую реальность Создателя; судя по всему, мы имеем дело с калекой, хоть и моральным. – Я слабо улыбнулся и продолжил. – И всё это ни на шаг не приближает нас к выходу.

– Согласна. Основной вопрос, возникающий после чтения очередной порции откровений: какой вообще от них толк? Неужели так сложно оставить хоть маленькую подсказку о том, зачем нам могут понадобиться подобные знания? – по тону было понятно, что она отнюдь не впервые задаётся этим вопросом.

– Наверное, написанное не давало ему покоя: глодало изнутри и требовало с кем-то поделиться. Он выплёскивал боль на единственного, кому доверял – бумагу. – Выдержав паузу, я продолжил. – Ты сама говорила, что проходишь через всё это далеко не первый раз и просто обязана обладать куда большим количеством информации, чем я могу представить. Так неужели мои предшественники нисколько не продвинулись? Должно же быть что-то, чего не вижу я. Это сильно сэкономило бы нам время.

– Далеко не все из них были готовы делиться результатами изысканий, но кое-что есть, – она сделала паузу.

– Я слушаю.

– Это место особенное, – продолжила она. – Его можно считать не по своей воле сменившим предназначение святилищем. Как когда-то Софийский собор стал мечетью, а много ранее Каабу приспособили под свои нужды мусульмане. Так и этот храм, посвящавшийся надежде, в одночасье превратился в обитель разочарования и колыбель Пустоты. Зрелище унылое – навевает ненужную печаль. Заметил изваяния? Он воздвиг мемориалы тем, кто так или иначе был ему дорог. Когда-то это помещение служило своеобразным залом славы. Здесь он увековечил людей, ставших больше чем знакомыми: тех, кем восхищался, кому верил, на кого посмел надеяться. Это память о друзьях детства, родственниках и прочих близких, с кем он потерял нить общения; они словно умерли понарошку – мертвы только для него.

Создавая себе убежище – своего рода бункер, – в котором в самые мрачные часы прятался от мира и черпал вдохновение, устраивая личный зал славы для тех, кто, как он думал, станет надеждой и опорой, он не подозревал, что вскоре это начинание обернётся против него, послужив источником силы, чьё влияние превратит личный рай в филиал чистилища.

Иногда, замечтавшись, я представляю его бродящим тут в одиночестве: в свете тусклого огня рассматривающим символизирующие старых друзей изваяния; силящимся вспомнить, чем же был так дорог тот, у чьей символической могилы он сейчас стоит; и в молчании идущим дальше. Наверное, хорошо иметь собственный маленький музей людей из прошлого: здесь нет надоедливых посетителей, да и незнакомых экспонатов.

– Занятно, – произнёс я.

– Куда уж более? – Она ненадолго замялась, словно собираясь с духом, и вскоре продолжила: – Есть ещё мелочь. Хотела бы прояснить, что нам обеим вполне понятны твои подозрения. Мы нисколько не осуждаем тебя и всячески пытаемся доказать нашу честность. Но прошу: не забывай в поисках, что мы на твоей стороне. Любые необдуманные решения и поступки очень плохо влияют на этот мир и отдаляют нас от цели.

– Были прецеденты? – Мысль о том, что девушки могут оказаться не на моей стороне, неосязаемо парила где-то на задворках сознания, но сказанное Марго заставило задуматься.

– В одном из ранних циклов, когда мы ещё не до конца разобрались в своей роли и не привыкли к происходящему, вся эта ситуация пугала нас не меньше, чем тебя. Нам было сложно найти общий язык с твоими предшественниками. Помнится, один из них вверх дном перевернул библиотеку и свято верил, что мы обе, а особенно Алиса, хотим причинить ему вред. В общем, реакция привычная; такое происходит каждый раз, но тогда он будто бы нашёл тому доказательства. Кстати, именно он уничтожил «Волхва», о котором я уже упоминала, – виновато пояснила Марго.

– Как это произошло? – свежие подробности придавали делу гораздо более серьёзный оборот.

– В припадке он бросил книгу в камин. Хотя это и правда странно: он не расставался с ней и таскал за собой, словно она многое значила.

– Почему вы не помешали?

– К сожалению, он заперся. Это было уже перед самым концом цикла; счёт шёл на минуты. Как ты понимаешь, не добившись результата, он прекрасно осознавал, что это конец.

– Тогда откуда вы знаете, уничтожена ли книга? – продолжал допытываться я.

– Мы не нашли её в библиотеке в следующих циклах. Как же ещё? Если её нигде нет – вывод напрашивается только один, – с расстановкой ответила Марго, словно объясняя ребёнку.

– То есть, будь всё в порядке, к началу нового цикла она обязательно должна была вернуться в какую-то определённую точку?

– Как и всегда. У тебя есть соображения по этому поводу? – в её голосе промелькнуло замешательство.

– Быть может, если уж она оказалась для него так важна, то вовсе не сгорела? Что если он просто её спрятал? – высказал я очевидное.

– До сих пор после смены цикла все предметы возвращались на свои места.

– Где всё произошло? – мне тут же захотелось отправиться искать таинственный том.

– В библиотеке…

– Есть у меня чувство, что в этой истории явно не всё так просто, но, увы, её распутывание придётся отложить по крайней мере до тех пор, пока не разберёмся здесь. А в чём заключались его обвинения?

– В том-то и дело: ничего существенного. Только пустые домыслы да аналогии с сюжетом романа, – мои догадки явно взбудоражили её.

– Ладно, разберёмся с этим позже, – в моём голосе откуда ни возьмись появились командные нотки.

– Хорошо, – согласилась Марго радостно, что неудобная тема отложена на неопределённый срок. – Пожалуй, оставлю тебя одного. Какие планы?

– Для начала поброжу, осмотрюсь. Раз уж это настолько важное место, надеюсь наткнуться на что-нибудь интересное.

– Ну хорошо, остаётся лишь пожелать тебе удачи. Дорогу назад найдёшь?

– Не сомневайся.

На секунду задержавшись у выхода, Марго махнула рукой на прощание и исчезла из виду. В другой раз я бы отдал многое, чтобы провести с ней больше времени, но сейчас мне хотелось сосредоточиться. Что же я собирался делать? На самом деле, ничего особенного. Как и в любом другом музее, моя задача заключалась в том, чтобы бродить и созерцать. Если я хочу во всём разобраться, то мне нужно стать экспертом по этому месту – проникнуть в самые потайные уголки чувств и мыслей его хозяина, стать свидетелем его жизни. Где, как не в его музее, это возможно?

Я огляделся: судя по всему, я застрял здесь надолго. Одному Богу известно, сколько бесполезного хлама мне придётся перелопатить, прежде чем я наткнусь на что-то стоящее. Пыльные столы, грязные витрины и полуразрушенные статуи – вот моё царство на ближайшие часы.

С каждым неловким шагом поднимая вековую пыль, я двинулся по часовой стрелке, внимательно разглядывая артефакты в грязных витринах и на стеллажах. Эти вещи действительно можно было назвать музейными экспонатами – они происходили из различных десятилетий и соседствовали друг с другом по неизвестному мне принципу, образуя причудливые инсталляции, словно перформанс одного из адептов современного искусства.

Моё внимание привлёк почти пустой книжный шкаф – тот самый древесно-стружечный «шедевр» позднесоветского шкафостроения, чьи близнецы некогда встречались в каждой семье. На нижних полках покоилось несколько десятков ярких томов из популярной когда-то детской энциклопедической серии. Рядом располагалась обширная подборка прессы родом из поздних девяностых – удручающее чтиво.

Чуть поодаль возвышалась стеклянная витрина с видеоиграми. У её подножия немаленькая стопка геймерского глянца лишь добавляла коллекции лоска и внушительности – именно так ребёнок тех лет представлял себе немыслимые богатства.

Следующее хранилище артефактов нашей общей с владельцем молодости повторяло предыдущее с одним лишь отличием – оно служило пристанищем для мелодий. На вершине пёстрого развала из множества аудиокассет и CD-дисков, словно надгробие, помещался подкассетник, который сразу привлёк моё внимание. Я присмотрелся – и тут же поддался острой ностальгии: старательно закрашенные синей пастой крупные печатные буквы на корешке из тетрадного листа гласили: «Сектор Газа». Кто бы мог подумать, что такие простые вещи могут так нагло выволакивать на свет божий всю глубину тоски по детству?

Далее следовал донельзя переполненный пустыми емкостями от впечатляющего количества алкоголя шкаф. Все это вместе с уже отмеченным ранее увлечением Создателя чтением рисовало любопытную картину. Уверен, где-то неподалеку окажется еще и обширная коллекция фильмов и сериалов. Выставив напоказ калейдоскоп своих любимых способов ухода от реальности, он недвусмысленно давал понять, что все окружающее стало лишь апогеем этой страсти. Его склонность бежать от осязаемого мира родилась в далеком детстве и время от времени меняла формы, незримо довлея над всей его жизнью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.