Мария Румянова
Темная лошадка

…

Дорогой читатель, вынуждена тебя предупредить, что некоторые персонажи в этой книге позволяют себе курить и даже употреблять алкоголь. А про то, что где-то в сюжете затерялся самый настоящий преступник – это и из аннотации понятно.

Как автор, я должна осуждать аморальное поведение героев, но какой в этом толк, если эти самые герои не просто не прислушиваются ко мне, а и вовсе игнорируют своего создателя и пишут историю самостоятельно, оставляя меня в стороне?

На этом заканчиваю предисловие, где я тебя предостерегаю о вреде курения и алкоголя, и с нетерпением приступаю к первой главе.

Глава 1

– Это что за инсталляция?

– Это лимоны, – ответил мне Вовка, не знавший слова "инсталляция" и не совсем понимавший, что я имею в виду.

– Вообще-то, это перформанс. Вот смотри, сейчас один из них упадет, и судьба одного из нас будет решена, – пояснил Сережка, но яснее от этого не стало.

На светлых виниловых обоях в кухне, прямо над обеденным столом, красовались два желтых цитрусовых глаза.

Кружочки лимона, выловленные из чайной кружки и приклеенные к стене, по неясным мне причинам, могли решить судьбу моих братьев.

Я схватила Серегу за ухо, как более взрослого. В тринадцать лет таким вандализмом заниматься – абсолютный моветон.

– Ай! Женька! Больно же! – заскулил мальчишка.

– Уберите все немедленно! И посуду помойте! – велела я на правах старшей сестры.

– Не можем, – вступился девятилетний Вовка, – мы поспорили, чей лимон раньше упадет, тот и моет посуду.

Хоть какое-то прояснение ситуации. Отпустив раскрасневшееся ухо Сережки, я одновременно смахнула со стены их необычный жребий, и кружочки лимона смачно шлепнулись на стол.

– Ну, надо же, – язвительно произнесла я, – кажется, ваша судьба только что решилась, придется вам и посуду помыть, и в коридоре подмести.

Я уже развернулась, чтобы покинуть кухню, но остановилась и снова посмотрела на братьев.

– И без споров! Ты, – указала я на Сережку, – моешь посуду! А ты, – глаза Вовки стали жалостливые, – подметаешь пол! Ясно?

– Ясно! – ответили они хором.

– Можете не прямо сейчас, – смилостивилась я, – просто сделайте это к моему возвращению.

– А когда ты вернешься? – спросил Вовка, жалости в глазах больше не было, они чуть сузились, обретая привычный для этого мальчишки хитрый взгляд.

Я задумалась. Сегодня я встала рано. Вряд ли я выдержу поход в клуб и шумную компанию до самого утра. Хотелось бы вернуться домой к часу ночи, но братьям я не стала озвучивать время своего появления, оставив за собой эффект внезапности.

У нас был с ними уговор. Пока мама в больнице на ночной смене, я иду с одноклассниками отмечать последние дни каникул, а мальчишки делают что хотят, играются в компьютер до поздна, например. Главное, что мы друг друга не сдаем родительнице. В дополнение к нашей сделке я закажу им пиццу, а они вымоют посуду. Пункт "подмести пол" добавился чисто в воспитательных целях.

Собралась я довольно быстро. Новые босоножки, короткое черное платье, последний критический взгляд в зеркало – и вот я, довольная отражением, упорхнула из квартиры.

Спуск по лестнице стал испытанием. То ли я босоножки плохо затянула, то ли они сами по себе были неудобные, но я, в позе краба, хватаясь за перила, медленно ползла с пятого этажа, боясь оступиться. Минус всех пятиэтажек – отсутствие лифта.

Рита Волкова, моя лучшая подруга и одноклассница, ждала меня у подъезда, лениво листая ленту в соцсетях.

– Дёмина, ты чего так долго? – встретила она меня вопросом, оторвавшись от телефона.

– Ну, ты прям красотка, – восхищенно протянула она и тут же подтолкнула меня в бок: – Давай быстрее, все наши уже там!

– Ты что, правда, так пойдешь? – изумилась я, уставившись на ее платье. Ритка тут же занервничала. Спрятав телефон в сумочку, она с беспокойством огладила свое голубое платье, пытаясь понять, что во мне вызвало такую реакцию.

– Что не так? – встревоженно спросила она. Рита была патологически мнительна, когда дело касалось ее внешности. Еще в третьем классе, когда ее организм решил расти исключительно вширь, она заработала комплексы, которые с возрастом превратились в навязчивую идею совершенства, порой доходящую до абсурда. Свидетельством тому были чуть подкаченные губы на ее сильно похудевшем лице. И сделано это было не в погоне за модными идеалами, а лишь потому, что Рите показалось, будто верхняя губа значительно тоньше нижней. Ни запреты родителей, ни мои уговоры не спасли ее губы от косметической процедуры.

Ничего не говоря, я потянула за бирку с ценником, торчащую со спины, и аккуратно дернула, чтобы не оставить на платье подруги зацепок.

– Вот, – улыбнувшись, я отдала ей лишнюю деталь ее образа.

– Кошмар! Я так по улице шла?! – ничуть не наигранно ужаснулась Ритка.

– Это всего лишь бирка, – рассмеялась я, беря ее за руку. – Пойдем!

Цокая каблуками, нестройным шагом мы вышли на тротуар вдоль дороги и поспешили в «Проспект» – единственный в городе клуб.

Солнце еще грело, неспешно отползая за линию горизонта, а уличные фонари уже зажглись. Проезжающие автомобили поднимали дорожную пыль. Где-то вдалеке призывно кричал динамик, предлагая посетить открывшийся супермаркет.

Идти нам нужно было пару остановок, но в реалиях нашего маленького города это всего каких-то пять минут.

В шестидесятых годах поселок городского типа был выбран для строительства атомной электростанции. С тех пор благодаря рабочим местам население росло. Построились дополнительные школы, детские сады, дом культуры. Но, получив в восьмидесятых годах звание города, он так и не смог вырасти до размеров своих соседей, где население более полумиллиона человек, есть институты, несколько больниц, много мест для развлечений и т. д.

Здесь по-прежнему проживали чуть более сорока тысяч жителей, и скудность колорита не компенсировало даже обогащение города благоустроенным парком, отреставрированной набережной и восстановленным кинотеатром. Но думать, что здесь совсем уж невыносимо и скучно, было бы неправильным. Ведь все зависит от человека. Например, мы с Риткой всегда находили где погулять, что поделать, и ни разу не пожалели, что были обречены прожить всю жизнь в столь малоперспективном месте.

У входа в клуб стоял высокий, грузный мужчина в рубашке и брюках. Мерцающие огоньки на вывеске отражались от его блестящей лысины, окрашивая голову охранника то в синий, то в красный цвет. Он лениво посмотрел на нас и пропустил внутрь. В "Проспект" несложно было пройти, если тебе, конечно, не четырнадцать и у тебя не рассыпались косички по плечам. Заходите, танцуйте, веселитесь сколько хотите. Только бармен мог потребовать паспорт при покупке алкоголя.

Давящая громкая музыка оглушила, но, быстро привыкнув и найдя взглядом наших одноклассников, мы поспешили к ним.

Леха Розанов, наш староста, плакал от смеха, согнувшись пополам, девчонки тоже хихикали, остальные ребята направили камеры телефонов в середину танцпола.

Проследив за их взглядами, мы с Ритой обратили взор в центр зала и увидели Егора, который отплясывал неизвестный миру танец. Это было смешение между ритуальными движениями дикого племени и буйного петуха.

– Он что, уже пьян? – крикнула я в самое ухо одному из снимающих этот фееричный выброс танцевальной энергии.

– Нет, и глотка не сделал! – ответил мне Мишка.

Когда шок от увиденного прошел, я, не выдержав, тоже рассмеялась. Егор, наш двоечник, был уникален тем, что никогда не волновался за чужое мнение. Он его просто не слышал и давал себе возможность делать то, что вздумается, порой шокируя окружение.

К полуночи в клубе стало тесно и душно. Народу значительно прибавилось, а очередь в туалет начиналась от барной стойки. Принесенный Риткой коктейль я выпила только наполовину, чувствуя, как краснеют щеки и туманится взгляд. Не рискнув пить больше, я продолжала танцевать, держа в руке бокал с трубочкой.

Один парень, давно посматривающий на меня, вольяжно приблизился и попытался вклиниться в мой одиночный танец. Вторжение на свою территорию я не оценила и, развернувшись, собиралась отойти от него, как почувствовала, что его рука обвила мою талию. Пребывая в ступоре от такой наглости, я очнулась только тогда, когда мужская ладонь скользнула по моему бедру и, приподняв платье, уцепилась прямо за ягодицу.

Резко вывернувшись из его объятий, я вылила остатки коктейля ему на светлую шевелюру и пошла искать Ритку.

Настроение резко испортилось. Хватит на сегодня веселья.

Подруга, переминаясь с ноги на ногу, стояла в очереди в туалет.

– Рит, я домой! Ты пойдешь? – перекрикивая музыку, спросила я.

– Не-а, – ответила она. – Может, останешься?

Я соврала, что хочу спать. Ритка, чмокнув меня в щеку, наконец, дождалась своей очереди и пулей скрылась за дверью.

Ночной воздух отрезвил. Испарились следы алкоголя, пропала сонливость, и настроение стало лучше.

Ноги я все же натерла. Неудобные босоножки впивались в пятки и причиняли боль. Шла я медленно, прихрамывая и ругая саму себя за легкомысленную покупку. Выкину их сразу же, как только дойду до подъезда, – решила я.

Не успев отойти от клуба далеко и продолжая слышать доносившуюся из здания музыку, я услышала, как кто-то меня окликнул. Почему именно меня? Да потому, что прозвучало это так:

– Эй! Красотка в черном платье! Стой, мы так и не познакомились!

Кроме меня, никого в черном платье поблизости не было.

Было слишком очевидно, что кричал тот тип с неудержимыми руками, и оборачиваться совсем не хотелось.

Не пойму, мой жест с коктейлем не объяснил ему, что я не желаю заводить с ним знакомство?

Нагнал он меня слишком быстро. На серой футболке темнели мокрые пятна – следы коктейльного душа. Светлые волосы влажными прядями были зализаны назад. Обогнув меня, он пошел спиной вперед, так чтобы не сводить с меня глаз.

– Отстань! – выплюнула я, стараясь придать голосу больше твердости.

– Да брось! Первое впечатление – дело поправимое. Я забуду твой коктейль, а ты – мою… поспешность, – он ухмыльнулся. – В наших отношениях!

– Каких отношениях? – изумилась я. – Ты ненормальный?! Я тебе говорю: отстань от меня!

Вернувшееся настроение теперь опустилось на самое дно котла с гневом.

Я кипела и злилась, а он продолжал меня донимать. Шел рядом, отпуская сальные комплименты и назойливо пытаясь завязать разговор.

Когда мы проходили мимо многоэтажки, он вдруг схватил меня за руку, воспользовавшись полумраком, и, дернув на себя, заключил в объятия.

– Ну, ты и недотрога, – промурлыкал он мне в самое ухо, от его дыхания по коже побежали мурашки отвращения.

– Убери свои руки, иначе я закричу… или врежу тебе! – прошипела я, чувствуя, как внутри поднимается волна паники.

– Давай! – оскалился он.

Я извивалась, пытаясь вырвать руку, чтобы влепить ему пощечину, но хватка его была мертвой. Паника нарастала. Сердце бешено колотилось, а голос предательски отказывался слушаться. Я хотела закричать, но словно онемела.

– Отстань, – снова повторила я, почти беззвучно.

Он приоткрыл рот, и меня пронзил леденящий ужас – сейчас он насильно поцелует меня. В голове лихорадочно промелькнула мысль: насколько опасно будет прокусить ему губу? А вдруг он болен чем-то и чужая кровь заразит меня?

Рядом раздался громкий мелодичный свист, а следом за ним утробный рык монстра опалил мою спину.

Негодяй разомкнул свои объятия и отпрянул назад. Даже в сумраке я заметила, как расширились его зрачки, устремленные куда-то за меня.

С замирающим сердцем я обернулась. Огромный черный пес с нелепыми белыми отметинами на морде ощерился, демонстрируя клыки, с которых тянулись нити вязкой слюны. Дыхание перехватило. Я боялась вдохнуть, боялась пошевелиться. Псина, чьи уши комично торчали в стороны (единственная капля умиления в этом кошмаре), сделала шаг вперед. Пес прошел мимо меня, выказывая интерес исключительно к парню.

– Тише, тише! – взмолился тот, отступая. Но каждое его движение лишь распаляло зверя. Пес сорвался на оглушительный лай, требуя полной неподвижности от своей жертвы.

– Девушка ясно сказала: отстань! – из клубящейся тьмы шагнула высокая фигура, выхваченная скудным светом фонаря. На парне были темные джинсы и расстегнутая рубашка, из-под которой выглядывала футболка с принтом. Черные волосы непокорно торчали короткими прядями. Он неспешно затягивался сигаретой, слегка запрокидывая голову и выпуская дымные кольца в ночное небо. Лицо показалось до боли знакомым: острые скулы, прямой нос, едва заметная белая полоска старого шрама, прочертившая подбородок.

– Слышь, твоя псина? Убери ее! – прохрипел мой преследователь.

– Не могу, забыл покормить, видимо, он сам решил поискать себе ужин. Советую бежать так быстро, как только можешь, – невозмутимо ответил парень низким, спокойным голосом, делая очередную затяжку.

Блондин разразился ругательствами, осыпая проклятиями и собаку, и ее хозяина. Пес в ответ злобно залаял, словно понимая, кому адресованы оскорбления. Перепуганный, едва не споткнувшись, белобрысый бросился наутек, скрываясь в темных закоулках двора.

Пес последовал за ним, но только метров на пять, предупредительно лая. Дальше собака не побежала. Завиляв хвостом, она вернулась к хозяину и потерлась мордой о его ноги, выпрашивая ласку. Похоже, это был просто трюк со страшным монстром, который оказался обычным, хорошо выдрессированным псом.

– Дёмина, ты какого хрена одна ночью по улицам шастаешь? – Ну все, и фамилию знает, и голос его! Сомнений в том, что моим спасителем оказался Александр Корнеев, больше не осталось.

– Так… мы же сегодня в клубе последние дни каникул отмечали, – тихо пролепетала я, не отрывая взгляда от одноклассника.

– А, да! Что-то такое в чате мелькало, – равнодушно отозвался он и, помолчав, добавил: – Тебя проводить?

– Не надо! – вырвалось у меня, наконец обретая нормальный голос.

Он небрежно выбросил окурок и, улыбнувшись… Корнеев улыбнулся! Это казалось чем-то немыслимым, нарушающим все законы мироздания.

Итак, улыбнувшись, парень скомандовал псу идти рядом и зашагал в противоположную сторону.

Я стояла как громом пораженная, провожая взглядом его удаляющуюся спину.

После произошедшего домой я добралась очень быстро, и прежде чем зайти в подъезд, выбросила босоножки в мусорный бак. Босыми ступнями взбежав по лестнице, я толкнула дверь и сразу же утонула в какофонии выстрелов. Сережка, как ни в чем не бывало, залипал в компьютерные игры, забыв убавить звук на колонках. Вовка, не обращая внимания на шум, мирно посапывал в зале, свернувшись калачиком на диване, словно плюшевый медвежонок, и не расставался даже во сне со своим планшетом. Тихонько выудив гаджет из его объятий, я заботливо поправила свесившуюся ногу и укутала брата пледом.

На кухне меня встретил Эверест грязной посуды в раковине и одинокий скиталец – остывший кусок пиццы на столе, трогательный привет от заботливых братьев.

– Женька, ты чего замерла? – Сережка зашел в кухню и застал меня с кружкой, прижатой к губам. Я, наверное, минут пятнадцать простояла, оцепенев, пытаясь уложить в голове обрывки впечатлений после пережитого. И ведь какой-то наглый хлыщ из клуба не произвел и десятой доли такого эффекта, как внезапное заступничество Корнеева!

Все в облике знакомого с детства одноклассника казалось до жути неправильным, чужим…

– Женька, ты что, пьяная? – обеспокоенно прозвучал голос брата, вырвав меня из омута мыслей.

– А? – наконец-то я пришла в себя. – Нет, просто устала… Пойду в ванну.

Сережка явно ожидал нотации по поводу посуды и даже слегка растерялся от моего молчаливого и задумчивого ухода.

Я долго лежала в ванне. Пена почти вся полопалась, обнажив мои голые колени, вода понемногу остывала, и пришлось снова включить горячий кран.

Корнеев… Корнеев… Корнеев…

Он ведь не такой! Никогда таким не был!

Угрюмый ботаник в очках, с дурацкой оправой, вечно молчаливый, тихий, примерный – вот такой он, Саша Корнеев.

Еще в начальной школе, одноклассники всегда пытались втянуть его в игры и шалости, но он всегда оставался в стороне. Позже его стали травить за очки, прилежность, молчаливость. Проще говоря, поводов для буллинга особо и не было, всех просто раздражала его интровертность, и безучастность. Но и тут всех настигла неудача. Корнеев умел смотреть на тебя так, что ты невольно сам внушал себе мысль, что ты дурак, и ведешь себя глупо. Его пронзительный взгляд темных глаз сквозь линзы очков был таким внушительным, что вскоре окружение перестало вообще на него смотреть, лишь бы не встречаться с этим взглядом.

Одноклассники перестали трогать его от слова совсем. Он оставался молчаливым, и лишь иногда по чьей-то просьбе давал списывать контрольную или домашнее задание. Голос его мы слышали только благодаря учителям, которые вызывали его к доске для ответа. И этот голос ему совершенно не подходил. Голос героя эпической саги, воина, ведущего за собой войско, отдающего приказы хрипловатым, уверенным басом. Как этот звук мог принадлежать Корнееву, непутевому ботанику, одиночке, который, ходит в огромных толстовках, одних и тех же кедах и зимой, и летом, и скрывается от мира в своих каких-то мыслях?

Мне казалось, это какой-то великой тайной. Ну не может же человек отходить от устоявшегося образа столь внезапно!

Вот он сидит за партой в очках, толстовке, неуклюже поджимая длинные ноги, и старательно записывает в тетрадь все то, что диктует учитель. А вот он без очков в черной рубашке выходит из темноты уверенной походкой и тянет сигарету, при этом его губы растягиваются в ироничной улыбке, глядя на меня.

Да как, черт возьми, это может быть один и тот же человек?

Глава 2

– Кто? Корнеев? – Ритка расхохоталась, ловко расставляя коробки в примерочной. Мы неделю назад заказали целую флотилию обуви в одном маркетплейсе, и теперь, под скучающим взглядом сотрудницы пункта выдачи, придирчиво выбирали себе обновки к школе.

– И как же он тебя спас от приставучего подонка? Занудно отчитал его за дурное поведение? – она протянула мне одну из пар, заставляя примерить.

– У меня такие есть, – я вернула коробку подруге.

– Во-первых, таких лоферов у тебя нет, – она настойчиво сунула мне коробку обратно. – Они на более высокой подошве, хоть немного прибавят тебе роста.

Я закатила глаза. Напоминать о том, что я так и не перемахнула отметку в сто шестьдесят сантиметров, было жестоко.

– Во-вторых, это, конечно, моя вина, не стоило тебе приносить коктейль, да и одну отпускать домой… А ты случайно ничего покрепче не пила? – Ритка с подозрением сузила глаза.

– Ты издеваешься?

– Нет, просто предполагаю, что на пьяную голову тебе и Корнеев – принц!

Хотелось обидеться, но не смогла. Ритку можно понять. Вообразить ботаника в том облике, в котором я представила его в своем рассказе, было действительно сложно.

– Ну, и в-третьих, с твоих слов выходит, что спас тебя не он, а его пес, – победно заключила она.

Спорить с этим непробиваемым скептицизмом не было никакого желания, поэтому я решила сменить тему. Все равно завтра первое сентября. Вот Корнеев придет на линейку, и она сама увидит, какой он…

Вечером мама в ужасе заметила, что школьная форма сыновей не выглажена, а купленные утром цветы умерли, не дожив до Дня знаний, осыпав подоконник вялыми лепестками. Пришлось мне бежать за цветами, а маме хвататься за утюг.

Какое же облегчение, что старшеклассников миновала участь носить ненавистную форму! Был, конечно, некий регламент, определяющий внешний вид, но это все же лучше, чем безбожно дорогая форма.

Наша свобода выражалась в сдержанной палитре: черный, серый, белый – без кричащих принтов и неуместных излишеств. Никаких коротких юбок, пижам, шорт или вызывающих топов. По сравнению с соседней школой, где томился мой друг Юрка, мы купались в роскоши выбора. Он же был скован строгой формой, а на его пиджаке красовалась вышитая эмблема, смутно напоминающая облезлый герб города.

Когда суета, связанная с отправкой трех школьников в мир знаний, подошла к концу, мы с мамой уселись пить чай, в тишине кухни.

– Завтра схожу к вам на линейку, а потом домой, спать, – проговорила мама.

– Ты опять в ночь? – удивилась я.

– Да, пациентов тьма, особенно сейчас. Летом навозятся со своими огородами, а к сентябрю уставшее сердце дает сбой, – пожаловалась она.

Она была кардиологом. Не понимаю, как в ней умещалось столько всего: врач, заботливая мать, прекрасная хозяйка, верная жена. Последний пункт я бы не просто подчеркнула, а выделила бы огромным шрифтом, которому и на уличном билборде места не хватило бы.

Отец мой – моряк. Если спросят, какую должность он занимает, то я запнусь и растеряюсь на этом моменте. Вроде как, он механик на исследовательском судне. Ходить в море начал после моего рождения, и с тех пор наша семья не видит его по полгода. Он приезжает только в отпуск, который подозрительно краткосрочен.

Мне было лет тринадцать, когда в нашей школе вдруг организовали небольшой концерт, посвященный новому, официально утвержденному, празднику – Дню отца. В сценках и самодеятельности наш класс не участвовал, но строгая учительница русского языка заставила всех написать сочинения на тему: "Я горжусь своим отцом". Жестокая женщина, хоть бы сначала убедилась, что у всех детей есть отцы, а у тех, что есть, стоит ли о них вообще рассказывать!

Я помню, как долго сидела и смотрела на пустой лист, не зная, о чем писать. Дмитрия Дёмина я как отца не воспринимала. Чужой он был какой-то. Не родной. В детстве еще тянулась к нему, ждала с рейсов, а потом охладела. Нельзя любить человека только потому, что он записан в свидетельстве о рождении.

И сижу я, время идет, а лист как был пуст, так и остался. У мамы, которая разрывалась между работой и часто болеющим Вовкой, помощи я просить не стала. Тогда, решив написать хоть что-то, я обратилась за помощью к великому и могучему интернету. Вот он-то мне и подсказал, что по всем нормам отпуск у моего отца не может длиться всего неделю, с учетом того, что в рейсе он проводит минимум полгода.

Наверное, для меня это не стало грандиозным открытием, лишь сильнее отвернуло от этого человека, оставив след из неприязни и подозрений. Я могла бы спросить об этом у мамы, и, возможно, она бы мне объяснила, почему папа так "редок", но не решилась.

Надо отдать ему должное – денег он присылал достаточно. Хватало на все. Но мама и сама предпочитала работать.

Вот и сейчас я смотрела, как эта умная, красивая, еще в принципе молодая женщина пьет чай, весело рассказывая о новых интернах в их больнице. Неужели она сама не понимает, что ее муж далеко не идеал? Отец мог бросить свою работу и остаться в городе. Пусть денег было бы и меньше, но мы бы не пропали. Однако он ни разу даже не заговорил об этом.

Маме остается одной заботиться о нас троих. Быть для нас всем, быть нашим маленьким уютным миром, где мы втроем могли укрыться от любых невзгод. Ей ведь не хватает мужского внимания. Я бы даже сказала, что она достойна мужского внимания, и любви достойна, и заботы. Я замечала это не раз: когда кто-то из знакомых, коллег или же наш сосед делал ей комплимент, глаза ее вспыхивали, а улыбка сохранялась до конца дня.

Оставаясь верной женой, она продолжала страдать женским одиночеством. Вопрос только: а достоин ли отец таких жертв, которые берет на себя эта женщина?

Проболтав на кухне почти до двенадцати ночи, мы спохватились, что завтра рано вставать, и разошлись по комнатам.

Уже в первый день своего царствования осень показала себя капризной и ветреной особой. Всю ночь о подоконник разбивались капли дождя, a утром слякоть выпачкала нарядные колготки школьниц. Противный ветер то растрепывал старательно причесанные волосы вихрастого Вовки, то пытался задрать мою юбку-клеш. А Сережка и вовсе умудрился наступить вычищенным ботинком в лужу, отчего в его правой ноге теперь хлюпало.

Торжественная линейка затягивалась. Сонные ученики, отвыкшие за лето от этих безжалостных утренних подъемов, зевали во всю ширь, мечтая лишь об одном – чтобы День знаний поскорее закончился.

Два одиннадцатых класса стояли ближе всех к импровизированной сцене, роль которой взяла на себя парадная лестница. После приветственной речи директора и некоторых учителей слово дали выпускникам и, конечно, первоклассникам. Одни должны были вдохновить, другие – вдохновиться на подвиги в учебе.

– Егору надо в театральный идти, – хихикнула мне в ухо Ритка.

Наш любимый двоечник, с микрофоном в руках, так эмоционально "вдохновлял" первоклассников, что выглядел даже пугающе. Он говорил громко, отчего микрофон не выдерживал напора нашего дарования и периодически мерзко скрипел. Размахивал руками, едва не задев локтем учительницу биологии, стоявшую позади него. Создавалось ощущение, что он не приветственную речь произносит, а и вправду отыгрывает некую трагическую сцену.

– Что? – не сразу до меня дошло, о чем говорит подруга.

– Дёмина, ты в каких облаках летаешь? Что я тебе ни скажу, все мимо ушей! – обиженно зашипела Ритка.

Я, прикрыв глаза, вздохнула. Ни в каких облаках я не витала, если только это не были черные тучи, изрыгающие языки пламени, а рядом не клокотали бы адские котлы.

Все внутри меня кипело то ли от несправедливости, то ли от непонимания, то ли еще от чего. Сложно было разобрать собственные чувства. Сложно, потому что прямо позади меня, дыша мне в затылок с высоты своего роста, стоял Александр Корнеев. И самое ужасное было, что это был тот самый, привычный для всех ботаник. Очки водрузились на переносицу, волосы вновь приглажены и прилизаны, а из-под бесформенной толстовки с капюшоном выглядывал белоснежный воротничок рубашки. Ни намека на дерзость во взгляде, ни тени таинственности, ни капли уверенности в себе – обычный, замкнутый и невзрачный Корнеев.

"Какого черта? Что это все значит?"

"Если этот Саня прежний, то кем был тот парень в ту ночь?"

"Может, у него раздвоение личности?"

"Может, он псих?"

"Или маньяк?"

Куда-то мои мысли совсем не туда понеслись…

Наконец торжественная часть подошла к концу, и ученики лениво потянулись внутрь школы. Мама подбежала к нам, одарив нас с Риткой легкими поцелуями в щеки.

– Девочки, вы такие красивые! Горжусь вами! Все, давайте, удачи вам! – Мама уже готова была спешно развернуться и бежать домой спать, как, заметив за моей спиной одноклассника, вдруг приветливо заговорила с ним.

– Ой, Саш, не узнала тебя! Как ты? Как бабушка?

– Здравствуйте, теть Оль, – поздоровался Корнеев. – Бабушка хорошо, лекарства принимает стабильно. Я слежу.

– Все так же жалуется на диету? – спросила мама.

– Каждый день! – подтвердил Саша, и мама мило рассмеялась. Я знала этот ее смех, он присутствовал только там, где человек ей был очень хорошо знаком.

– Если что, веди ее сразу ко мне без записи, – она, пододвинув меня, легонько приобняла Корнеева и после сразу же заспешила к школьным воротам.

Это что сейчас было?

Отцепившись от Ритки, я побежала за мамой, нагоняя ее уже у забора.

– Мам!

– Что? Забыла что-то? – забеспокоилась она.

– А… ты откуда Корнеева знаешь? – спросила я.

– Жень, ты не выспалась? Вы с ним с первого класса вместе учитесь, а тут еще его бабушка все лето в больнице пролежала. Знаешь, как он за ней ухаживал? Очень заботливый парень! Давай, беги, твои уже заходят внутрь, – подтолкнула она меня в сторону школы.

Вроде бы ничего необычного, но меня не покидало ощущение, что вокруг меня плетется какой-то заговор. Все вокруг вели себя совершенно естественно, не замечая никаких странностей, и лишь я, словно безумная, неотрывно смотрела на лестницу, где из всей этой пестрой толпы учеников мой взгляд выхватывал только одну фигуру.

Приблизительно с третьего класса за мной закрепилось место рядом с Корнеевым. Делить с ним парту я решилась не по своей воле, а по указке учительницы. Никто больше с ним сидеть не хотел, а мне было, в общем-то, все равно. В этом даже виделись небольшие плюсы: во-первых, у него можно было списать, во-вторых, Ритка сидела прямо позади, и мы могли перешептываться. Точнее, обычно она подавалась вперед и шептала что-нибудь смешное, а я сидела, едва сдерживая смех, стараясь не оборачиваться.

И если прежде соседство с самым умным парнем в нашем классе меня не беспокоило, то сейчас… ох, как же беспокоило!

Все казалось неправильным, перевернутым с ног на голову. Вот он сидит, как обычно, в своих очках, смотрит прямо перед собой, маленький шрам на подбородке – неизменная деталь его облика. А у меня перед глазами стоит картина, где он, совсем другой, словно сотканный из ночной тени, возникает передо мной в переулке. Я так долго вглядывалась в него, игнорируя монотонную речь классной руководительницы, что Корнеев не выдержал, повернулся и тихо спросил:

– Евгения, у вас все в порядке? .

Как я могла забыть эту важную деталь? Корнеев, который существовал в школе, обращался ко всем исключительно на "вы". Не важно, будь то учителя или одноклассники. Поначалу для нас это было так смешно, особенно в детстве, а потом мы привыкли. Но тот Корнеев из переулка говорил неформально, даже "тыкнул" мне. Я еще раз посмотрела на его шрам, очки и так же тихо ответила:

– Ага, в порядке!

– Дёмина, что я только что сказала? – громко обратилась ко мне Алла Сергеевна, наша классная.

– Дёмина, что я только что сказала, – не подумав скаламбурила я от неожиданности, что ко мне вообще обратились. По классу прокатилась волна сдавленных смешков.

– А, до этого, что я сказала? – терпеливо допытывала меня учительница.

– Что-то определенно важное, касательно предстоящих экзаменов, но я упустила этот момент, так как Корнеев попросил одолжить ему ручку, – соврала я.

– Ясно! Лето у вас, я смотрю, еще не выветрилось. Так знайте, в этом году поблажек не ждите, вам предстоит серьезная подготовка к экзаменам, которые вы вряд ли осилите! – вдохновила нас Алла Сергеевна.

Уроков как таковых не было. Каждый из учителей входил в класс, поздравлял нас с первым учебным днем, а затем изощренно, каждый в своей манере, запугивал экзаменами.

– Блин, учителя в первый же день решили нас морально уничтожить! – тяжело вздохнул Лешка, староста, когда мы наконец-то выползли из школы.

– Ну, так что? Отмечать пойдем? – потирая руки спросил Егор.

– У нас своя программа, – ответила за нас двоих Ритка.

Программа, кстати, была совершенно обычная: мы решили засесть у меня дома с горой всяких вкусностей и просмотром сериала.

Мы попрощались с остальными, дождались Вовку, который совсем был не рад началу учебного года, и через магазин пошли ко мне. Сережка же убежал к другу, всучив заранее мне свой портфель.

Что-то мне совсем не думалось ни об экзаменах, ни о том, куда поступать в дальнейшем, ни о том, что скоро должен был с рейса приехать отец. Все мои мысли захватил двуличный одноклассник.