Наталья Гвелесиани
Пустите детей и не препятствуйте им

Пустите детей и не препятствуйте им

приходить ко Мне,

ибо таковых есть Царство Небесное.

Евангелие от Матфея. 19:14

Часть первая

1

В нашем корпусе, что расположился на окраине Тбилиси под горой, за которой катает свои медленные волны водохранилище, называемое Тбилисском морем – появились квартиранты.

Сначала я увидела сверху только их головы, когда они о чем-то оживленно гомонили на балконе пятого этажа. И этих голов было четыре – две из них были похожи на одуванчики, только темненькие одуванчики.

Позже я узнала, что они принадлежат матери и трем дочерям – старшей было лет пятнадцать, а младшие были еще дошкольницы.

Я слышала, будто они собираются уехать жить в Москву, а у нас они остановились временно. Во всяком случае, обрывки речей об этом то и дело долетали до моего седьмого этажа – новые жильцы говорили громко, наперебой, и почти никогда не закрывали балконной двери.

Их мать вскоре и уехала готовить им гнездышко, оставив детей на чье-то попечение.

Но еще до ее отъезда начались приключения.

С первых же дней младшие девочки заметили в подвале черную кошку и принялись ее приручать, прикармливать.

Как-то спускаюсь на утреннюю прогулку и вижу – кошка уже сидит у них под дверью на половике.

Однако стоило мне ступить на этаж ее нежданных благодетелей, как ее сдуло как ветром.

И так стало каждый день – кошка приходила и сидела у них всю ночь, пока не начинали спускаться соседи, и тогда она убегала обратно в подвал. Иногда я, проходя во дворе мимо резвящихся детей, спрашивала: « – Ну как ваша кошка?» «-Хорошо» – отвечали они со сдержанной гордостью.

Однажды я выхожу во двор, сажусь на лавочку, как вдруг эти девочки подбегают ко мне. Глаза горят и смотрят мимо – не на что-то одно, а на все сразу. Обе кудрявые, русые – одна крупнокостная и повыше ростом, длинноволосая, глядящая при этом еще и в себя с какой-то неизъяснимой, волшебной, пушистой улыбкой; другая – отчаянно сверлящая нежным огненным взором темных глаз это вот – все сразу! – крутолобая, с густыми барашками кудрей. Они ни секунды не могут задержаться в одной позе – раскачиваются, вертятся вокруг своей оси или хоть прыгают на одной ножке.

Спрашивают – абсолютно беззастенчиво заглядывая мне в лицо: – А вы нашу кошку не видели?

Взгляды их становятся чуть-чуть пытливыми. И – какими-то деликатными по отношению ко мне. Словно речь идет о моей кошке.

– Нет, – отвечаю.

– А она умерла. Она стала плохая, мама налила ей воды, она немного полакала и сразу умерла.

– Надо же!..– говорю. – Жалко.

– А мы, – продолжают они, – видели ее душу в подвале. Она была темная и у нее светились два зеленых глаза.

– Ну, хорошо, – говорю, – значит, это она с вами попрощалась. – Не она, а он, – степенно, со знанием делом поправили они меня, – Это был мальчик. – Кот, значит… – говорю я задумчиво.

И вдруг они сообщают, уже отбегая в свои игры:

– Ее отравили. Нашу кошку отравили!

– Кто?

– Дядя, который живет в нашем подъезде. Нам это сказали по секрету.

Это, наверняка, тот дядя, которому под восемьдесят, несмотря на моложавый вид и который уже немного с приветом и из-за этого стал придирчив к порядку в корпусе и во дворе – все время что-то подметает, переставляет и следит за жильцами – бросают ли они окурки, аккуратно ли пользуются лифтом. Тот был недоволен, что дети приручили подвальную кошку и она теперь, получается, бегает по подъезду, разнося блох.

А может это и не он.

Может это вообще на самом деле – их мама. Страшно, конечно, предположить такое и язык не повернется им это сказать, но бывает и такое. Как говорится, нет кошки – нет проблем.

Но отчего-то, проходя в последующие дни подъезд, я невольно косилась на тонущую в кромешной тьме лестницу за решетчатой дверью подвала. Словно и меня могли обжечь зеленым пламенем два вознесшихся – вопреки всем смертям – глаза.

Иногда я видела тихо сидящих плечом к плечу у решетки сестер. Завидев меня, они прикладывали к губам палец. Этого красноречивого жеста было достаточно, чтобы я безостановочно следовала мимо, хотя мне и хотелось задержаться. Я понимала, что только массивный висячий замок на этой зримой преграде удерживает детей от того, чтобы они ринулись в неведомое.

Спустя неделю встречаю самую низенькую из малышек двумя этажами выше. Так уж случилось, что нам – по пути. Девочка, выбежав из своей квартиры, сначала пробегает мимо, но вдруг останавливается и, вернувшись на ступеньки, по которым спускаюсь я, спокойно произносит, стараясь идти со мной в ногу:

– Здравствуйте. А вас как зовут?

И в самом деле – пора уже и познакомиться.

– Маша.

– А меня – Даша.

– Очень приятно.

– А моя мама сейчас в Москве.

– А с кем же вы живете?

– Пока что к нам пришла жить бабушка. Но мама тоже скоро приедет – в октябре, на день рождения моей старшей сестры. Потому что ее в Москве обманули и выгнали с работы. Но она сейчас ищет новую.

– А в школу ты ходишь? Нет, знаю – не ходишь. Я хотела спросить, пойдешь ли ты в этом году в школу.

– Нет, не хожу. И сестра не ходит. Ходит только наша третья сестра. – Сколько же тебе лет?

Долгое задумчивое молчание, потом она, что-то подсчитав в уме, показывает семь пальцев.

Добавляет, прокрутившись на одной ножке и едва не упав, потому что одновременно куда-то с любопытством заглядывает – не то на выведенные кем-то на стене каракули, не то на листву величаво покачивающегося вдоль балконов всех девяти этажей тополя:

– А моей сестре…

Лицо ее скрывается за пятью старательно растопыренными пальцами, рядом с которым тянется вверх еще один палец – указательный – с другой руки. Тонкими струйками сочится в ее огромные глаза с длинными ресницами синее-синее небушко, в котором виден белый след самолета.

Прежде чем унестись, роняет с легким вздохом:

– Мы с моей сестрой Ниной пойдем в школу после лета.

Прошло несколько дней. Только я, прогулявшись, присела на лавочку во дворе, как опять пробегает Даша. Звонко кричит, доверчиво заглядывая в лицо:

– Здравствуйте!

Так она здоровается по нескольку раз на дню со всеми соседями. Сегодня мы поздоровались утром, днем, ближе к вечеру, а теперь уже – наконец и вечер. Но в это время на площадке перед домом еще полно и детей, и взрослых.

Спрашиваю:

– А папа у вас есть?

– Есть. Но мама с ним поссорилась, потому что он продал нашу квартиру и квартиру нашей бабушки тоже. И мы теперь – живем на съемной квартире. Раньше мы жили вон в том доме на горе за дорогой – вон видите, его видно даже отсюда. – Какой ужас – папа продал две квартиры! А как же он это смог? – Потому что у мамы были проблемы с банком и она оформила нашу квартиру на него. И не две квартиры, а одну. Мама и бабушка жили вместе. – Плохо…

– Да, плохо. Теперь у нас некрасивая квартира и за нее приходится платить. – И где же теперь твой папа?

– Он ушел жить к Кетино, бывшей подруге нашей мамы. Потому что знаете… Кетино сделала для него аборт. А наша мама, когда должна была родиться Нина – не сделала. – Этот папа – он только твой или сестры тоже? – Этот папа – мой папа и папа моей сестры Нины. А у старшей сестры – другой папа… А еще у меня есть два крестных папы – они друзья моей мамы… Но крестная мама у меня одна… Ой, извините, я побегу уже домой, а то я в туалет хочу.

– Ты знаешь, в туалет можно сходить вон в тех кустах за оградой, там можно. – Нет, – улыбается своей очаровательной беззастенчивой улыбкой, – я какать хочу… До свидания!

Утро. Тетя Маша уже тут как тут – тихо примостившись неподвижным изваянием на лавочке с краю детской площадки, встречает рассвет, желая и вовсе раствориться в свежести и прохладе, покуда она еще есть.

Сначала как из ниоткуда появляются кошки – по одиночке или группами из котят. Все они черные с маленькими белыми пятнышками на боках или лапках. Все передвигаются как сомнамбулы, нимало не обращая внимания на тетю Машу. Потом – как-то не заметно – их сменяют три щенка-подростка. Тоже черные и тоже с белыми пятнами, но уже побольше. Они молодые и прыткие. Пока никто не видит, они принимаются носиться кругами по двору, шутливо наскакивая друг на друга и покусывая с довольным рыком за загривки. От этих добрых молодцев не спрятаться, не скрыться. Бросив все, они подскакивают к лавочке и, пофыркивая от удовольствия, трутся о колени вынужденного оживиться человека, не забывая при этом тыкаться, потягивая носом, в ладони. Не найдя чем поживиться, вежливо помахивают хвостами и отходят.

А в кустах за спиной шебуршит еж, давно здесь поселившийся и ставший практически почти ручным.

В листве тополей, ив и акаций раздаются первые осторожные трели иволог – то в одном, то в другом месте и вскоре их набирающие уверенность голоса сливаются в оркестр. Удивительная все-таки птица иволга. Как двуликий Янус. Она то изливается нежными звуками флейты, то – вдруг издает резкое, зловещее, не то воронье, не то попугайное «А-а-а-р»!

Но и это еще не все.

Есть в нашем дворе и кое-что поинтересней.

В тот день это кое-что было замечено вышедшей на прогулку с таксой соседкой из соседнего корпуса.

– Белочка!.. – изумленно закричала она, подняв голову к тополю, по стволу которого стремительно как ртуть в столбике термометра действительно летела вверх доподлинная, чем-то ошарашенная белка. – Ой, мама, белочка!.. Белочка!..

Казалось, женщина вот-вот взлетит по стволу вслед за уже безвестно пропавшей белочкой. А залившаяся взволнованным лаем такса поплывет за хозяйкой прямо по воздуху.

– Ой, ну зачем же так кричать…

Это вышел из нашего первого подъезда тот самый дядя. Ну, про которого говорят… А вот я возьму сейчас и спрошу.

–Здравствуйте, дядя Саша.

– Здравствуй, здравствуй Маша. Отдыхаешь?.. Жарко сегодня. Ты посмотри – опять в подъезде валялись бумажки от конфет.

– Фантики, наверное. – Я им покажу фантики!.. Всех квартирантов надо выселить, раз не умеют себя вести. – Дядя Саша, а у них горе. Кто-то отравил их кошку.

Высокий седовласый мужчина с лопатой, прищурившись, глядит куда-то вдаль поверх моей головы. Словно забыл там, на невесть какой высоте, какой-то недостающий в хозяйстве предмет. Затем произносит – ровно и отстранено, но в то же время с тихим упреком:

– Нет, это не я. Человека бы я убил, но животное – никогда. У меня в детстве, знаешь, какая кошка была – бурая, размером с теленка. Я не шучу. Мы были ребята послевоенные – пять ртов в семье. Так вот – пятой была кошка.

– Хорошо, дядя Саша.

– Бывай…

Повернувшись, он удаляется неспешной чуть виляющей походкой в сторону гаражей – там у него растут три мощных – под стать дубам – ореха, под которыми разбит цветник.

Дядя Саша неутомимый труженик и если не находит работы в собственном хозяйстве, принимается рыхлить и поливать окрестные деревья и кусты, собирать мусор, подметать. Или просто – рассказывает всем и каждому про то, как можно это сделать наилучшим образом.

Кот из дому – мыши в пляс.

Только этот воинственный противник нездорового быта завернул за угол, как со стороны нашего подъезда стали просачиваться смех и детский гомон. И – вскоре оттуда вылетели пулей две девочки – Даша и Нина. Понеслись, расставив руки самолетиками, на площадку и – скорей, скорей! – взобрались на карусели. Отправились, продолжая чему-то смеяться, в свое первое на сегодняшний день кружение. Снова глядят с неизъяснимым восторгом на несущийся кругом мир, словно видят его впервые.

– Ой… Здравствуйте!!

Это они меня заметили.

Соскочили с каруселей, подбежали, подсели с двух сторон на бревнышко под ивой, куда я присела после разговора с дядей Сашей.

– А вас как зовут?

– Маша.

– А нас – Нина и Даша.

Это каждодневное знакомство – своеобразный ритуал. Ведь у сестер еще мал словарный запас, а значит, хромает и память на слова.

Слова – только повод. И действительно, не все ли равно о чем говорить?

– Вы где живете?

– На седьмом этаже.

– А мы на пятом. Вы приходите к нам в гости.

– Спасибо, как-нибудь приду.

– А у нас дома теперь – новая кошка.

– Да вы что!.. Молодцы!

– Она беременная!..

– Ну, совсем хорошо!..

– Да… Скоро будут свои котята.

Отбегают. Опять усаживаются на карусели.

Так они успевают за день переговорить, наверное, со всеми соседями.

А у меня между тем – тоже есть своя маленькая радость: только что купленный сад с огородом. Мой милый огородосадик, как я его называю.

Я надеюсь взрастить собственными руками помидоры и огурцы, тыквы и кабачки, свеклу и морковь, броккули и фасоль.

Все это, впервые увиденное как оно есть – не на рынке или тарелке – проклюнувшееся как из ниоткуда на месте собственноручно разбросанных семян, быстро покрывшееся клейкими листиками и рванувшее к небу, приосанившееся, возмужавшее и уже раскинувшее во всю ширь полные цветков ветви – представляется мне чудом, волшебством. Мне кажется, я закричу от восторга, узрев завязь первого плода. Но, увы, плодов нет.

Только – пустоцветы.

Дед, продавший мне часть своего участка среди полузаброшенных огородов позади наших с ним практически сросшихся корпусов, куда он торжественно спускается прямо с балкона первого этажа, неся на плече мешок со смесью картофельных очисток, луковой шелухи и всевозможных гниющих плодов, – все это он выуживает поутру из мусорных баков – объясняет этот феномен так:

– Земля – очень бедная. Солнце приходит сюда – только в обед. И только и успевает, что – погладить макушки деревьев. К тому же, у деревьев, которые выросли здесь самосевом густо, как петрушка – есть еще и корни. И они уже давно сплели под ней сеть. Куда и попадают в наше знойное лето скудные осадки из твоей лейки.

– Ну как же, – говорю я, – ведь тыквы и помидоры все-таки выросли. На них – цветы!

– Ну да, природный порядок таков: cначала – цветы, потом – плоды. А у нынешней молодежи – одни цветы, одни цветы… Вот и получайте теперь – цветы. Вы думаете, у Бога нет юмора?..

Кряхтя, дед переходит с ломанного русского на родной грузинский и выдает тираду из какого-то классика. Но, почувствовав, что за столь исчерпывающим ответом должно, по идее, последовать объяснение того, почему он продал мне столь «хорошую корову» втридорога, спохватывается, и принимается проворно ссыпать гниль под хилые персиковые деревца и кустики картофеля.

– Нет возможности покупать удобрения, – простодушно поясняет он после затяжного молчания, заглядывая мне в глаза своими ясными голубыми глазами, в которых чувствуются какая-то тонкая отрешенность и лиричность, какая-то нездешность и в то же время теплота.

Весь облик деда, контрастирующий с его постоянным зудом деятельности, какой-то приподнятый над землей и напоминает мне этим птицу, причем, юную, с живыми, искрящимися на солнце капельками глаз.

За эту приподнятость я прощаю ему все.

Хотя птица это странная и даже сомнительная. Она сеет, но не жнет. Дед под своим балконом то пилит, то стругает доски, то перекладывает с места на места бревна, то – таскает камни, копает, а чаще всего – просто любовно сортирует мусор, которым буквально захламил пространство под балконом. Нисколько не стесняясь, он пытается делиться со мной подробностями технологии сбора своих несметных богатств, а также частью доморощенных удобрений. Но я вежливо отклоняю эти услуги.

И вскоре дед ретируется.

Ведь и приходил он только затем, чтобы сделать вид, что что-то делает. Деятельность – это просто его хобби. Собственно, и картошку он сажал только затем, чтобы как-то отметиться на своей половине участка. А так – картошку он добывает в тех же мусорных баках.

Когда я вдохновенно рассказываю ему о книгах известных cторонников природного земледелия, он, слушая краем уха, роняет со своей элегантной, несколько загадочной, мелодичной, неизменно теплой, тонкой улыбкой:

– Я понимаю – у всех свое хобби. Кто-то увлекается охотой, кто-то – рыбалкой, А кто-то – садоводством.

Всем своим видом дед выражает мне почтение.

А я – выражаю почтение ему.

И этим мы – оказываем друг другу немалую услугу. Хотя в остальное время – просто молчим.

Или попросту – не встречаемся.

В одно из утр, придя в очередной раз в этот странноватый уголок природы и опять не найдя там плодов, я устало ложусь на траву в междурядьях. Еще очень тихо. Пчела беззвучно облетает оранжевые чаши на извилистых как реки стеблях тыкв. По ним же – как бы плывет пассажиром задумчивый муравей, держа какую-то былинку. К задней стороне бархатного листа прилепилась улитка. Другие улитки попали в прозрачные застенки целлофанового пакета, где их целая куча. Одни из них, к счастью, спят или притворяются спящими, но некоторые пробудились и, вытянув глаза-антенны, пытаются найти выход.

Позже я аккуратно высажу их в бурьян на пустыре. Мол, осваивайте, друзья, новые земли.

Это послание я пытаюсь донести до улиточного рода буквально ежедневно, отрывая от него в день по пакету.

Другим пожирателям огородных культур пока что везет – им великое переселение не грозит. Ведь наука пока не изобрела средств мирного и безболезненного изгнания, например, муравьев или божьих коровок, не говоря уже о тлях, клещах, пауках. И – что самое грустное – даже не пытается двигаться в этом направлении. Самое гуманное из того, что она пока может – это разведение насекомых-хищников, которые питаются огородными вредителями. Наука привыкла опираться на здравый смысл, а не на нравственное чувство. Какое ей дело до какой-то маленькой ядохимикатной войны в пределах царства насекомых.

А взять, например, сорняки.

Мне представляется, что в языке любого народа есть не только сочные и прекрасные слова-плоды, не только их тени – антиподы – слова-паразиты, но и целый пласт слов-пустоцветов, родившихся в результате прагматичного обобщения чьего-то недалекого ума, радостно подхваченного толпой. Такую ложку дегтя можно отыскать даже в некоторых народных сказках, поговорках, пословицах, где прославляются хитрость, коварство, зависть, корысть, пренебрежение к другим народам. Так вот – слово «сорняки» – тоже из этого коварного рода.

Это всего лишь ярлык для такой же божьей травы, как и повсюду.

Сорной она становится, попав в плен оград, где ее вдруг принимаются рвать с корнем, вытаптывать, муштровать – словом, всячески теснить. А еще ее закладывают в бочки, заливают водой и, дав перебродить, питают затем ее кровью землю. Или сеют и, безжалостно срезав до цветения, закапывают, чтобы вся ее свежесть перешла в прах, откуда потом и взойдет хлеб наш насущный.

Но где же выход?..

И почему это так?..

Я часто задаюсь этим вопросом.

И как будто то бы – выхода нет.

Ведь если не потеснишь другую божью траву – «не нашу» – то не вырастишь «нашу», так сказать, кровную, «свою».

Окультуренные растения крупней, сочней, вкусней, чем в дикой природе. Но и беспомощней, слабей.

Без войны поддерживающего их земледельца со всем «не нашим» им пока не выжить. А, следовательно, – не выжить и земледельцу со всем своей родней. Причем, он вынужден методично давить и на культурные растения, прибегая ко всяческим уловкам, требуя и требуя от них урожайности, очень часто превышающей их природные возможности.

Но что если немного сместить ракурс зрения?

Что если перестать делиться на наших и не наших и вспомнить, что все мы – земляне?

Что если направить всю мощь коллективного разума в виде возвышенной науки – не на борьбу, а на поиск сосуществования?..

Тогда – кто знает? – быть может, вдохновившись нашим примером, «волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому».

«Все в ваших руках!» – словно говорит мне смоковница на соседнем участке. Еще зеленые, мелкие ее плоды овевает нежная утренняя дымка.

Не все знают, что смоковница – одно из возвышенных названий нашего обыкновенного инжира.

Как-то к огороду подбежали, пересмеиваясь, Даша и Нина, влетели с разбегу в калитку и, прыгая и вертясь по своей привычке на одной ножке, чтобы захватить в поле зрения сразу все-все, возбужденно спросили:

– Это что – все ваше?! А когда у вас вырастут цветы, можно мы сорвем один цветочек? – Можно. Но только один. И такой, у которого есть братики на одном кустике. Но я бы на вашем месте и этого одного не стала отрывать от семьи. И уж тем более – вырывать с корнем.

– А разве вы не дарите цветы маме? – Ну, понимаете… Скажу вам честно – нет, не дарю. Моя мама любуются ими с балкона. – А у нас с этой стороны балкона нет. Можно мы тогда приведем сюда свою маму, когда она приедет?

– Конечно, приводите!

– Вы знаете, а вон там, где стоит машина, есть яблоня. Мы иногда собираем ее яблоки для бабули, чтобы она варила компот.

– Ой, девочки, эта яблоня питается бензином, угорает в выхлопных газах. Не трогали б вы этих яблок…

– Да нет, они хорошо пахнут. А вас как зовут?

– Маша.

– До свидания, тетя Маша!

Опять продолжились кошачьи истории.

Как-то Даша с Ниной, перехватив меня на ступеньках у своего пятого этажа, – лифтом я стараюсь не пользоваться и это обстоятельство впервые сулит мне маленькие приятные сюрпризы, – возбужденно вскрикнули:

– Здравствуйте!!

– Здравствуйте-здравствуйте… А это не ваша новая кошка приходила сегодня ко мне под дверь в 6 часов утра?.. Мяукала там.

– Она серая была?! Наша!!! Где она?!

– Не знаю, наверное, убежала.

– Вы на каком этаже живете?

– На седьмом.

– Наверное, она убежала на восьмой, к строгому дедушке с веником. А тот ее прогнал. – Что вы за люди – то черную кошку ищете, то – серую… – Она у нас беременная!

Не попрощавшись, понеслись галопом вниз.

Только вошла я в дом, как стали слышны со двора истошные, и, как мне показалось, отчаянные крики Даши. Выскакиваю на балкон и вижу, как по дороге вдоль корпуса со всех ног несется Даша с каким-то темным комочком в руке и кричит с невероятным восторгом на всю округу:

– У нее выпал котенок, у нее выпал котенок!!!.. Наша Мурка родила!!!

Позже я видела сверху, как Даша, слегка раскачиваясь, терпеливо выслушивала выговор от тети Элисо – продавщицы продуктовой будки у подъезда, где семья отоваривалась в долг:

– Ну подумай, Даша, ведь этот люк был ее роддомом. Кошка могла попасть в дурдом, когда ты в него ввалилась. Хорошо еще, что ты сразу вернула ей ее сокровище. Даша понимающе кивала.

Потом взяла нагруженный доверху пакет и, приобняв его обеими руками, побежала в подъезд.

Какое-то время наши пути не пересекались. Я нигде не видела знакомые фигурки, не слышала звонких голосков.

Наконец появилась Даша. Подъехав на роликах к подъезду, когда я из него выходила, она сходу сообщила:

– Кошки больше нет. Она убежала из нашего двора вместе с котятами. – Что ж… Так будет лучше для всех. – А еще мою сестру Нину сбила машина.

– Как это?! Когда? Где?!

– Вчера и еще вчера и еще вчера…Она играла возле этих кустов у подъезда, а потом вышла из них на дорогу. А там как раз ехала машина. В этой машине была еще жена шофера и их ребенок. Жена увидела Нину и быстро схватилась за руль. А водитель нажал на тормоз. Но у Нины все равно попала под колесо ножка. Они сразу взяли ее на руки и отвезли в больницу. Заплатили там за все.

– И как она? Все еще в больнице?

– В больнице она была с тех пор как родилась вот сколько раз…– Даша показала четыре пальца. – Но сейчас она дома. Лежит с забинтованной ногой и играется в компьютере. -Ну а ты?.. Ты-то чего ездишь на роликах по дорогам – беги кататься на площадку. – За меня не волнуйтесь – я ловкая. И потом – все это случилось из-за того, что когда мы были на кладбище, я подняла с могилы монету… Но мама зарезала в Москве петуха и Боженька больше не сердится.

– Ох, Даша, зря ты веришь во всякую чушь.

– Нет, что вы – это все очень серьезно! И потом – так говорит мама!

Все лучшие помыслы девочек были направлены к образу мамы. Этот образ они бережно лелеяли, поместив в самый центр горячих сердец и охраняли от любых нападок. Даже от нападок собственной матери на этот же самый образ.

Иное отношение было у них к отцу.

– Наш ненормальный папа, который оставил нас без квартиры, – рассказывала Даша, – передал сегодня через друга сумку с кока-колой, хачапури и шоколадом. Мама написала Инге на телефон, что лучше бы – обувь купил. Знаете, он дожил до этих… до пятидесяти пяти лет, но никогда не работал. А в молодости он сидел в тюрьме, потому что был вором. Свою квартиру он тоже давно продал, а теперь живет у своей любовницы, у Кетино. Потому что у нее большая квартира и она купила ему джип… Вы видели когда-нибудь тут белый джип? Это он иногда приезжает, звонит Инге, нашей сестре, и передает подарки. Правда, потом сразу уезжает – он боится нашу бабушку. Стесняется ее… Хотя вообще-то наша бабушка умерла.

– Как умерла?! Вот эта вот бабушка, что…

– Нет-нет, эта бабушка, что живет у нас – это мамина тетя. А та, наша родная – она отравилась из-за несчастной любви, когда маме было шесть лет, а тете Любе – два годика. Напилась разных таблеток. Их было сто двадцать штук.

– Вообще-то, Даша, Кетино хорошая, – осторожно вставляет Нина, – вот помнишь она в прошлый раз, когда мы звали папу со двора, спустилась и дала конфеты. – Я не хочу ее конфет.

– Но ты же их взяла? Взяла, да?..

– Дурында, я их потом выбросила.

Но и тут – побеждала любовь и неистребимая детская доверчивость. Через полчаса после этого рассказа Даша уже хвалилась мальчишкам, с которыми они то играли, то ссорились по десять раз на дню:

– Мой папа – самый сильный и красивый. От сильной силы у него даже выпали с головы почти все волосы. У него – большие усы. Когда мы с Ниной были маленькие, он катал нас на плечах. Вы видели его белую машину? У него там под задним сидением есть пистолет… Честно-честно…Он говорит: «Даша, если что – ты только скажи». – А что ты, что ты можешь сказать? Ну скажи-скажи, если сможешь! – А вот и скажу!

Достав из кармана телефон с потертым экраном, карту для которого купил как раз папа, и как раз сегодня, Даша, не долго думая, набрала его номер и энергично прокричала: – Папа, здравствуй!.. Слышишь, папа, меня мальчики обижают! – Что?..

– Меня мальчики обижают. Ты бы не мог мне помочь?

Из телефона послышалось какое-то глухое ворчание и он, к величайшей досаде Даши, отключился.

– Ну и где твой папа? – торжествующе сказал друг-недруг. – Лично мой папа – он вот он, видишь, стоит с друзьями у магазина. А где папа твой?

Этот вопрос, по-видимому, не на шутку вывел Дашу из себя.

– Я обижена на папу, – хмуро поведала она мне как свидетельнице происшествия, потерянно опустившись рядом на лавочку.

И чуть позже, когда Даша с Ингой ходили за продуктами в универсам, близ которого и жил отец, Даша, заметив его в окружении друзей тоже у какого-то магазинчика, подлетев к нему, вдруг выпалила:

– Папа, у нас дома кушать нечего, а ты – тут!

Отец густо покраснел.

Вскоре на московский телефон матери поступил звонок. Мать, вступавшая в переговоры с отцом своих младших дочерей только через третьих лиц, трубки не взяла. Но звонки продолжали непрерывную атаку. И она поняла – что-то стряслось. Сняв же трубку – услышала брань задыхающегося абонента, который как бы из-за всех сил старался сквозь нее прорваться, материализоваться в комнате. Крикнув в ответ:

– Погоди, я так ничего не слышу! – она отодвинула аппарат на расстояние вытянутой руки. – А теперь говори.

Но трубка, прежде чем оттуда донесся более – менее связный рассказ о случившемся, еще долго извергала проклятия.

Эту концовку, над которой мы все посмеялись, рассказала мне Инга. Ей частенько приходилось являться под балкон отчима, где он жил у своей Кетино, и просить у того денег.

Пара была бездетна, жила тихо и уединенно, причем, Кетино тоже не работала, но то и дело летала к работающей в Украине матери, где, по-видимому, добывала какие-то средства к существованию.

В эти-то периоды стояние Инги, а иногда и всех трех сестер под балконом наглухо зашторенной трехкомнатной квартиры на втором этаже – принимало катастрофические масштабы для скрывавшегося в ее глубине папы. И он просто не выходил на балкон. Выполняя эти поручения, Инга успевала проведать всех своих друзей по старому дому и порой так задерживалась допоздна, что ее собственной матери, когда та еще была здесь, тоже хотелось прорваться сквозь телефонную трубку и, материализовавшись джином между дочерью и ее неизвестным или попросту воображаемым кавалером, устроить им там бурю в пустыне.

Инга в свои пятнадцать лет выглядела на все семнадцать. И все ужасно за нее боялись. Даша часто увязывалась за сестрой, когда та уходила по делам либо на прогулку, причем, не только по просьбе бабушки, но и по собственному почину. – Инга, ты куда?.. – cтрого спрашивала Даша, завидев маневры сестры по отдалению от корпуса.

– Мне подружка позвонила. Будь здесь, а я скоро приду. – Я – с тобой! А то бабуля покажет тебе подружку. И дружка – тоже покажет! – Правильно, Даша, – одобрительно подмигивала я, – Сестру ухажерам – не отдавать!

Вообще же Инга, казалось, была не в семью. Сдержанная и молчаливая, с тонкими чертами лица и фигурой с развитыми формами, плавной походкой, неторопливыми движениями, негромким голосом, никогда не интересующаяся чисто детскими забавами – она проводила свои дни за зеркалом и компьютером, отмахиваясь от семейных забот. Учась в грузинской школе, она и по-русски-то теперь говорила с акцентом. Похоже, что необузданные нравы родни тяготили ее. Настоящие свои чувства эта девочка уже научилась скрывать, прячась, как в домик улитки – в маску равнодушия с присущей тому двойной жизнью.

Это так контрастировало с еще невинным, цельным поведением Даши, у которой, как и у всех еще безрассудных детей, природная доброта причудливо переплеталась с неприкрытыми звериными инстинктами.

Тем не менее, сестры были дружны. Они могли гулять, держась за руки. И у Инги, которая даже во время прогулок была погружена в свои мысли, прояснялось лицо и на губах ее, когда она рассеянно слушала щебет Даши, проступала едва приметная нежная улыбка.

Вот они выходят, взявшись за руки из подъезда. Инга целует сестру и говорит: «Пока-пока», отрывается на шаг-другой и плывет гладкой походкой в свое немного грустное далеко. Там ее подхватят под руки и уведут в свой мир более веселые подруги, а, может быть, и дружки. Пока она просто плывет по течению. Она не знает, чего ей хотеть. Она зависла в закольцованном времени.

Даша же со всех ног кидается в проход на площадку, где я прогуливаюсь со своей пожилой матерью. Разбег – и она повисает у меня на шее.

Моя мама в шоке.

– Деточка, ты же тяжелая, – говорит она Даше с неудовольствием. – И часто это происходит? – оборачивается она ко мне. – Ты же кишки подорвешь. Она еще пытается что-то говорить и даже в сердцах бросает вблизи моего уха: – Да это же не ребенок, а обезьяна. Смотри – она вскарабкалась на забор и уже раскачивается на ветках деревьев.

Но я, отмахиваясь, приветливо улыбаюсь.

Даша, подхватывая эту улыбку, словно расцвечивает ее всеми цветами радуги. Все больше воодушевляясь, она продолжает молча «выделываться» (на взгляд моей мамы). А на самом деле – демонстрирует всевозможные пируэты, и артистизму ее нет предела. Спрыгнув на землю, она в довершении программы делает колесо и садится на шпагат.

– Ее надо отдать на гимнастику, – говорит мама уже спокойнее.

Тут Даша, потянув меня за руку, просит:

– Пожалуйста, отойдем на минутку.

Там, в сторонке, она шепчет:

– Тетя Маша, а почему ваша мама с вами спорит?

–Честно говоря, я не знаю.

Тут надо заметить, что мама не могла простить Даше одного эпизода. Как-то, когда она возвращалась из магазина, сгибаясь под тяжестью продуктовой сумки, мимо прошли Даша со своей матерью – тогда они только вселились в наш корпус и еще никого не знали.

– Прабабушка идет, – бросила на ходу Даша.

Ее мать, покосившись на мою мать, коротко рассмеялась. – Не прабабушка, а бабушка, – уточнила она со смехом. – Нет, это прабабушка, – энергично возразила Даша.

Дети всегда определяют возраст очень точно.

Разумеется, мне тоже не понравилось, когда Даша однажды заметила, что я уже «перехожу к бабушкам».

Но смириться с переходом к прабабушкам – дано не каждому.

Был еще случай. Даша спросила:

– Тетя Маша, а почему бабушка со второго этажа сказала, что у меня противный голос? – Потому что это ненормальная бабушка! Ну, понимаешь, у бабушек в определенном возрасте начинается маразм.

– Нет, тетя Маша, бабушка хорошая. Просто я не понимаю, почему она так говорит. – Поменьше кричи в подъезде. А с голосом у тебя – все в порядке.

Это дашино «нет, бабушка хорошая» заставило меня в дальнейшем выбирать слова. И вообще, я стала относиться к своим повседневным привычкам критичней. Например, мне пришлось заменить рванные кеды, в которых я ходила на огород, а потом – на свою утреннюю прогулку по площадке перед домом, полагая, что все понимают, что это я так– еще с огорода.

Даша вдруг воскликнула:

– Ой, тетя Маша, у вас в кедах дырка.

Я ответила:

– Да, надо сменить.

Но не стала.

Тогда в следующий раз Даша вкрадчиво так спрашивает у меня: – Тетя Маша, а вы знаете, что у вас порвалась обувь?.. Нет-нет, если вы знаете, то – все в порядке. Просто я на всякий случай спрашиваю – вдруг вы не знаете.

Очень удивилась «прабабушка» – моя мама – пилившая меня ровно за то же самое, что я так поддаюсь влиянию Даши.

И почему-то рассердилась.

Но больше всего маму возмущали сцены у продуктовых будок.

– Да-ша!.. – раздавался с балкона монотонный, но пока что еще вежливо-просительный голос Инги.

Этот призыв повторялся по многу раз за день, начиная с первой дашиной прогулки. Причем, вначале он словно не доходил до ушей адресата. Даша продолжала невозмутимо играть.

– Даша! – вновь и вновь развевался как белое полотнище неотвратимый, все более крепнущий, все более властный призыв. Нотки вежливости в нем становились так редки, что соединяющая их струна могла вот-вот порваться.

Даша, наконец, раздраженно выкрикивала:

– Что?!

– Сходи к тете Элисо, возьми в долг кофе, картошку, сигареты и – сама знаешь что. Бабуля просит…

– Ох, Инга, иди сама. Мне стыдно!..

– Даша, бабуля очень просит.

– Пусть Нина пойдет!

– Никуда я не пойду! – орет с другого конца площадки Нина. – И я не пойду!

На некоторое время воцаряется тишина. Инга больше не выходит на балкон. Даша и Нина продолжают настойчиво заниматься своими играми – кто чем.

Но дело сделано. И вскоре Даша, сбросив притворную погруженность в забавы, вздохнув, направляется к будке.

Там она долго переминается с ноги на ногу, ожидая, когда продавщица сама обратит на нее внимание и задаст какой-то вопрос. Тогда Даша, подпрыгнув, обопрется обеими руками на стойку будки и повиснет на них – так ей удобней вести переговоры прямо в окошко.

Потом она потащится в подъезд уже с пакетом. Иногда – с очень тяжелым пакетом.

А, бывало, Инга крикнет сверху:

– Нина, пойди к дяде Серго – передай ему записку… Беги скорее, там папа. – Папа?! У дяди Серго?!

– Да. И пусть еще даст лук и зелень.

Нино проносится через площадку как метеор.

Там, за площадкой, заброшенные огороды. За ними – гаражи. И в одном из них – магазинчик дяди Серго, совсем еще молодого мужчины, который в свободное от покупателей время играет с товарищами в домино и попивает пиво – для этого у них есть стол и скамьи в виноградной беседке.

– О, Даша-Маша пришла, – бросает он скороговоркой. Товарищи улыбаются.

Но среди них почему-то нет папы.

Наверное, он уже ушел.

Эх, надо было бежать быстрее.

– Дядя Серго, мама просила дать в долг… Ну, в общем, вот записка.

Вернувшись на площадку, она кладет в лифт пакет, а Инга потом вынимает его на своем этаже.

– Нина, бабуля еще сахар просит. Возьми еще, пожалуйста, сахар. Но меня уже дома не будет – я ухожу.

– Инга, ты уже надоела!.. Хорошо, допустим, я принесу сахар. Но кто его поднимет? – Твой папа!..

Молчание.

– Эй, Нина!.. Ну быстрей… Мы кушать хотим.

– Обманщики. Не было там никакого папы!

Как-то я услышала такой диалог между случайно налетевшими друг на друга во время игры Ниной и Дашей.

– Ты ей уже приносила?

– Нет, ей сегодня уже больше не надо.

– Ну конечно, она же вчера упала и лежала пока ты ее не подняла. – Я сначала хотела позвать на помощь соседей, но бабуля сказала – не надо, стыдно. Что

мы маме скажем, когда она будет говорить с нами в скайпе?.. – Даша, я ей не приносила. Это все ты.

В такие дни – балкон на пятом этаже пустовал, как заброшенный скворечник. А моя мама высокомерно прикрывалась зонтиком, если ей доводилось совершать пешие восхождения пешком.

В этот день, поднявшись высоко над Землей и обозрев ее в воображении с высоты, любой здравомыслящий землянин мог бы ужаснуться содеянному в Пальмире. Любая женщина разрыдалась бы от увиденного в Донбассе. А любой настоящий мужчина захотел бы разогнать в честном кулачном бою какую-нибудь очередную четырехстороннюю встречу-вечеринку президентов. Шли на работу полицейские и бандтиы, генералы и финансовые магнаты, таксисты и дворники, учителя и доктора.

Спускался на тоненькой струйке слюны огромный черный паук. Летела к своей страшной судьбе муха.

Падал жук вместе с облетевшим тополиным листом. Великие державы привычно демонстрировали друг другу боеголовки. А на площадке перед нашим корпусом, высоко взлетая на качелях, две девчушечки – Даша и Нина – дружно пели популярную в интернете, но не популярную в государственном эфире песенку-шутку про чужого президента и его маму. Но при моем приближении – так же дружно смолкли.

– Ой, здравствуйте, тетя Маша!.. А вы же ничего не слышали, да?.. А то мама нам не разрешает петь на улице.

– А кто вас петь научил – бабушка?

– Нет-нет, что вы – это мы сами.

– Ладно. Считайте, что я вам поверила. Слушайте, вы тут так разогнались, что еще немного – и улетите в космос! Кстати, а вы хотели бы быть космонавтами? – Нет! – звонко выкрикивает Нина.

– Нет! – вторит ей Даша.

Я искренне удивлена:

– Но почему?!

Нина весело отвечает за двоих:

– А мы не готовы покидать Землю!.. И с мамой – тоже расставаться не хотим!

Начинает накрапывать дождь. Прозрачные капли полируют башенки под старой акацией, которые дети построили из оранжевых стеклышек. Шуршат по листве. А потом, припустив, вдруг превращаются в градины. Сильный порыв ветра заставляет градины лететь косо, почти отвесно – ударяясь в прислоненный к стволу лист жести, они звенят с гулким эхом.

Все мы, укрывшись под навесом, заворожено слушаем эту все нарастающую, убыстряющую темп мелодию. Следим, думая о чем-то своем, а точнее – совсем не думая, за танцем белых горошин.

…Все. Небо уже чистое. Горошины стремительно тают, в том числе на наших ладонях. Оранжевые стеклышки таинственно поблескивают, окутанные какой-то тонкой, хрустальной дымкой. Тонко разливается синева. Пробует голос птица. – Лука! – кричит вдруг Даша. Она бросается к подъезду, из которого выходит упитанный мальчуган лет двенадцати. Это их двоюродный брат, пришедший вчера в гости со своей матерью – тетей Любой – и оставшийся с ночевкой.

– Лука, одну минутку!.. – Даша пристраивается к нему сбоку, стараясь приноровиться к его размеренному, солидному шагу.

Но и Нина уже тут как тут. Взяв Луку под руку, она пристраивается с другой стороны. Лука снисходительно усмехается, слушая их болтовню. – А скажи, Лука…э-э-э… ведь мама больше любит меня? – спрашивает в какой-то момент Нина.

– Нет, меня! – тут же вставляет Даша.

– Меня!

– Нет, меня!

Как неуловима эта перемена! От благодушия не осталось и следа. Девочки раскраснелись и вот-вот подерутся.

– Ну вот что – она никого не любит. Понятно?! – ставит свою вескую точку Лука и убыстряет шаг.

Все трое скрываются за поворотом.

Но вскоре появляется раздосадованная Нина. Утирая на ходу слезы, она вбегает в подъезд.

– Нина, что случилось?

– Ничего!

Из-за никогда не закрывающейся балконной двери на пятом этаже долго слышится сердитый рев.

Однажды я застала Дашу гуляющей с какой-то большой фотографией в золотистой рамке. – Это мама, – сказала она немного нехотя. – А это у нее на руках я в первый мой день рождения.

С фотографии глядела в упор задумчивым, не видящим, бесконечно чем-то удивленным, серьезным взором молодая рыжеволосая женщина, державшая в руках зажмуренного младенца так, словно это было облако, до которого она каким-то образом дотянулась. И которое – гляди – растает.

– А я – у мамы в желудке! – гордо пояснила прибежавшая на разговор Нина.

– Ты так хорошо помнишь, что было до рождения?

– Отлично помню! Вы же знаете что у меня… ну это… косоглазие. А знаете почему? Потому что когда я была еще в желудке, папа ударил маму в спину битой. И попал мне прямо в глаз!

– Господи боже мой… Ну а ты, Даша, ты-то где была до рождения? Можешь вспомнить? – тороплюсь я перевести тему.

Дашу этот вопрос ставит в тупик.

Она некоторое время моргает своими огромными ресницами. Потом неуверенно произносит:

– Значит, дело было так. Сначала была Инга. А потом Инге надоело быть одной и она попросила маму, чтобы та родила ей сестру. Ну мама и родила – сначала меня, а потом – Нину.

Она пытливо посматривает на меня, словно на экзаменатора, который должен вынести какой-то вердикт. И уже по этому вердикту станет ясно, верны ли ее воспоминания.

– Хорошо, Даша. У тебя классная помять!… Хочешь, я вынесу шахматы?

– Хочу! Но я рассказала еще не все. Когда я родилась и увидела тетенек в белых халатах, то подумала – «Какие все дураки!».

– Как так – ты же еще не умела говорить.

– Но думать-то я умела.

Это уже стало традицией – наши игры в шашки шахматными фигурками на маленькой магнитной доске. Играет Даша неуверенно, но при этом вид у нее – как у бывалого игрока. Но этот бывалый игрок словно зажмурен, как тот младенец на фотографии. Хотя на самом деле посерьезневшие глаза Даши широко раскрыты. Однако блеск в них – какой-то кукольный.

Нина тоже играет в «шахматные шашки», но сугубо по-своему. Не сумев понять смысла передвижения фигур, она задорно поет:

– Диги-диги-так!… Оп!..

И ставит шашку туда, куда ей захочется. Сметая ею шеренги других шашек. А после – отчаянно хохочет.

Но Даше не нравится ее хохот. Она немного отодвигается от сестры и вдруг, припав к моему уху, шепчет – горячо и в то же время немного падающим голосом: – Тетя Маша, будьте моим Лунтиком.

– Даша, а это кто? – cпрашиваю я тоже шепотом.

– Вы что – не видели мультик про Лунтика? Ну, это такой зеленый человечек, он прилетел с другой планеты. Он дает всем добрые советы. И у него есть друг Кузя – ну, такой кузнечик.

– В общем, старший друг.

– Наверное… Тетя Маша, вы приказывайте мне что-нибудь, а я буду исполнять все ваши желания. Честно-честно. Но пусть это будет нашим секретом, ладно? – По рукам!..

– Жду приказа!

– Вот тебе мой первый приказ: Даша, вырасти, пожалуйста, хорошим человеком. – Есть! Ваш верный Кузя обязательно исполнит это желание!

Даша загадочно улыбается.

Озорно сбросив фигурки с доски, она отбегает вдаль и украдкой – так, чтобы не заметила сестра – посылает воздушный поцелуй.

Она посылает его так осторожно, словно дует на одуванчик.

Придется мне вечером залезть в интернет и познакомиться с этим Лунтиком.

– Знаете, а мама до сих пор не нашла в Москве работу. Боюсь, что из-за этого она приедет только к зиме. Вот я никак не пойму, почему ее все ищут-ищут и никак не могут найти, эту работу? – делится своими мыслями Даша, когда ненадолго подсаживается ко мне на лавочку, отвлекшись от игр с детьми.

– У мамы хоть есть там к кому обратиться в случае чего? – У нас там живут два дедушки. Но они – почти мертвые.

Произнеся последнюю фразу, Даша пожимает плечами и вздыхает. Потом недоуменно спрашивает:

– А почему люди умирают?

– Ну, Даша… Понимаешь… Наверное, так. Земля – она на самом деле маленькая, она умещается у Бога в ладонях. А Бог живет в Раю, которому нет ни конца, ни краю. Там все постоянно меняется, все – волшебное, интересное, захватывающее. Ну, как сейчас у тебя. А дедушки с бабушками на маленькой Земле уже все посмотрели. Все, что хотели – сделали. Или не успели сделать, но – это уже их проблема… И представь – чем бы они еще тут занимались, если б жили вечно?.. Жить на Земле вечно – это значит вечно скучать.

Услышав эти слова, Нина тоже бросает игру и подсаживается ко мне с другой стороны скамейки.

– Тетя Маша, а я боюсь умирать. Я же чуть не умерла, когда меня сбила машина, – говорит она, усмехаясь. В отличие от Даши, которая, вопрошая о том и сем, всегда предельно серьезна, она не чужда черного юмора. – Вы знаете, а жизнь мне правда кажется какой-то… ну… не знаю, как это сказать. Ну, какой-то такой, что прямо – ах!.. Все прямо такое красивое, такое хорошее.

– Волшебное, – подсказываю я.

– Да, тетя Маша!.. А еще знаете, я иногда просыпаюсь ночью и начинаю всех жалеть. И у меня начинает болеть вот здесь, где сердце. И еще в середине живота – прямо под ребрами. Но мне приятно-приятно. А у вас так бывает?

Даша, которая с появлением Нины с другого моего бока, возмущенно выдавила что-то вроде «Э-э!..», крепко прижимается ко мне. Вперившись взглядом в сестру, она зло произносит:

– А что это ты так смотришь тете Маше прямо в глаза?..

Тут надо заметить, что такие же доверительные – без малейшей оглядки – отношения у девочек были не только со мной, но и со всеми взрослыми людьми, которые принимали в их жизни хотя бы мимолетное участие. Они не только приветливо здоровались по многу раз на дню с соседями, продавцами и дворниками, но и немедленно бросались обниматься с теми из них, кто отзывался на это с улыбкой. А Даша даже бегала в соседний двор, чтобы посидеть-поговорить с одной престарелой бабушкой, которая выходила продавать кухонную утварь. Правда, иногда наградой ей – становилось мороженое. Но не в этом суть.

А вот отношения с другими детьми, так же как и отношения друг с другом – складывались у сестер не столь радужно.

Дети могут в один миг, защищая свои кровные интересы, которые кажутся нам, взрослым, смешными – превращаться в маленьких зверьков. А после – тоже вмиг – возвращать свое привычное лицо. И еще не чувствовать за этими переходами – какой-то мучительной для сердца безвкусицы. Мне не раз приходилось, разнимая их, ощущать свое бессилие. Дети не только не улавливали своей противоречивости, но и не имели внутреннего конфликта.

Но как-то меня осенило, что другая – скрытая – конфликтующая с их «я» – сторона конфликта могла бы появиться … в результате моих усилий!..

Да-да, благие намерения показать им, мягко говоря, некрасивость зверька, да так, чтобы они буквально встретились с ним взглядом – и привела бы к его появлению как отдельно существующей субличности.

Которая немедленно отправилась бы в тартар подсознания.

Пока же – тени не было.

Как не было и отдельного, возвышающегося над цельностью эго.

И что мне теперь оставалось делать?..

Это был большой и серьезный вопрос.

Я решила пока что – ничего не делать.

Я просто наблюдала, как камешки медленно перетираются, обтачивая друг друга. И как таким образом – возможно, формируются алмазы.

В конфликты детей я решила вмешиваться, только если они угрожали чьей-либо безопасности. И то – без долгих выяснений того, кто больше виноват, да и вообще – без поисков виновных.

Во всем же остальном я положилась на заложенный внутри нас всех саморазвивающийся механизм Красоты.

Но я не знала, куда выведет такая дорога.

Более-менее понятно было одно – Красота это цветок, который необходимо поливать и подпитывать. А садовники тут пока что – взрослые.

Мне вспоминался один из вариантов древнегреческого мифа о Кроносе-Сатурне.

Когда-то Бог Неба Уран и Богиня Земли Гея были едины.

Но их динамичное супружество было разрушено – и разрушено по нескольким причинам.

Во – первых, Уран был слишком творческим, слишком фантастическим. Он так фонтанировал идеями, что его фантазия создала помимо прекрасных творений немало чудовищ. Которые он, недолго думая, сбрасывал в недра Земли. Мол, не родила бы ты их, матушка, обратно?

Корчась в антиродовых муках, матушка терпела-терпела, да однажды не выдержала, и обратилась за помощью к старшему сыну Кроносу, чтобы тот урезонил папашу. (А может Кронос, был младшим сыном).

Кронос был – прообразом нашего современного требовательного родителя. Который разрешает конфликты тем, что – запрещает их.

Мифологический Кронос и разрешил конфликт отца и матери радикально.

Он попросту оскопил Бога Неба и стал править сам. С тех пор – неожиданностей стало поменьше.

Но и Жизнь перестала бить ключом.

Союз Неба и Земли был разрушен.

И, возможно, как видится мне продолжение этого скорбного сказания – именно в результате этого появился Аид.

В Аиде поселился Фобос.

Миром стал править великий Страх.

Страх и низший, ползучий разум.

Хотя некоторым казалось, что они живут в Золотом веке, так вдруг все стало гладко да ровно.

В наше время эпоху такого правления назвали бы казарменным коммунизмом.

Помня о своем преступлении, Кронос стал страшиться собственных детей и на всякий случай проглатывал их сразу же после их рождения.

И только благостного Зевса он не смог поглотить.

Это Зевс вывел из пены морской Афродиту. Ту самую Афродиту Уранию, что родилась из чудом сохранившегося в водах Океана семени Неба. Кронос же – оказался в Тартаре.

Как говорится, не рой другому яму…

Разве мы не проживаем этот миф, начиная прямо с пеленок?

Что в нас хотят запеленать?..

И как мы можем не смириться и восстановить утраченную Жизнь?

Культ Сатурна был распространен среди многих народов в бытность их исторического детства. Где-то его называли Шани, где-то – Сетом, где-то – Фавном, где-то – Паном в облике козла. А где-то – просто старухой-Смертью с серпом или косой.

Более того, некоторые исследователи прослеживают этимологическое сходство между именами «Сатурн» и «Сатана», а также между характерами их носителей. Этот он тот самый Властелин Колец Саурон из трилогии Толкиена.

Но вот на смену отцу-самозванцу пришел истинный Отец, явленный в Иисусе Христе. И как будто бы все сразу должны были увидеть колоссальную разницу между этими лицами.

Но не тут-то было! Сатурнианцы не торопились сдаваться, и не сдались до сих пор. Хотя Христос сказал всем ясно: «Ваш отец – дьявол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины». Впрочем, это не повод обижать стариков. Да и согласно греческой версии мифа о Кроносе – тот в итоге был прощен, вызволен из Тартара и нашел пристанище на Острове блаженных.

Но что если маленькие дети – это дети Урана? И могут приходить к Иисусу непосредственно, минуя искушения узкого разума уже падших старших? Может быть, дети – как те самые язычники, до которых достучаться проще, чем для иных «иудеев и эллинов»?

Потому что старость, болезни и смерть – действительно не норма. Отнюдь не норма! Доколе нами будут управлять какие-то скелеты из шкафчика в подсознании?!

Вот подбежавшая Даша, сдерживая из всех сил слезы, показывает царапину на руке: – А там опять этот плохой мальчик Саба на дороге, который сделал мне вчера это! – Он, случайно, в тебя не влюблен?

– Ага, влюблен! – хмыкнув, Даша сердито тараторит, – Когда мы только сюда переехали, он увидел меня в магазине, а потом всю дорогу шел рядом и спрашивал, как меня

зовут. Потому что я не отвечала. Но когда он уже и в подъезд за мной увязался, я спросила: «Что ты хочешь?». Он сказал: «Дай один раз поцелую. Только один раз – и уйду!…». «– Точно уйдешь?». «– Точно». «На, целуй!». – И что было потом?

– Поцеловал в щечку и ушел, – Даша улыбается сквозь слезы. Но тут же опять хмурится – вчерашняя царапина еще саднит.

Вдруг она срывается с места навстречу высокой голубоглазой девочке, шествующей на площадку с ракетками для настольного тенниса.

– Эленэ!..

Взявшись за руки, они бегут к железному столу и принимаются за игру. Но игра не ладится – для правильного удара по шарику не хватает ни ловкости, ни роста. Хоть в первое время они никак не могут в это поверить и сердятся друг на друга, а Даша даже пару раз раздосадовано ударяет ракеткой о стол, рискуя ее сломать. А это – уже причина для двойного конфликта с подругой.

Стремительно врывается на площадку Нина, требуя быть принятой в игру. Она заставляет Дашу уступить на время ракетку и Эленэ успокаивается, испытав некоторое превосходство. Ведь Нина, которая младше всех, в состоянии только из-за всех сил размахивать ракеткой над головой.

– Отдай, дурында! – наконец выхватывает у нее ракетку Даша. Но повеселевшая Эленэ уже не хочет упустить инициативу и принимается нарочно подавать шарик вбок.

– Эленэ, перестань!! – визжит Даша, пропуская мячи. Но та продолжает валять дурака. И скоро Даша присоединяется к этому кривлянию, сначала из желания компенсировать пропущенные удары, потом – из подражания, а после – искренне заразившись весельем.

Все трое скачут и кричат, размахивают ракетками и барабанят ими по столу.

– А я хочу посадить арбуз! – кричит, врываясь в эту суматоху, еще один светловолосый голубоглазый персонаж, который, на первый взгляд, кажется братом Эленэ. Но та демонстративно отворачивается от него. Ворот его рубашки съехал набок, штаны болтаются на худощавой фигурке.

– Я арбуз хочу посадить! – умоляюще повторяет мальчуган и достает косточку из почти доеденного ломтя. Ему требуется безотлагательное внимание. Эленэ, круто развернувшись, толкает его в грудь:

– А кто вчера сказал: «Мне с вами мама не разрешает играть»? Эх, ты, Илья-не-муромец!

– Про маму – я пошутил. Ну, я просто пошутил… Пошутил я!.. Потому что я просил вас, просил – ну хватит играть в эти прятки. Я хотел в мертвых царевен. А давайте так – вы сейчас замрете по моей команде, а я вас буду расколдовывать. – Делать нам нечего! – поддерживает подругу Даша.

– Но он же просто шутил, – возражает Нина, – может, поиграем в царевен? – Делать нам нечего! – упрямо повторяет Даша. И – топнув ногой, отворачивается.

Илья, вздохнув, сидится на качели и, раскачиваясь, принимается напевать. Вслушавшись в его песенку, все три девочки изумленно подбегают к нему и почти одновременно вскрикивают:

– Что?!.. Ты… ты ругаешься плохими словами?!

А мальчуган между тем продолжает беспечно напевать: – Скотина я, скотина я, скотина я, скотина…

Кажется, он уже забыл, что здесь не один.

Очнувшись, он добродушно поясняет:

– Это я не на вас. Это я – скотина. Понимаете?.. Я!..

Дети изумлены еще больше. Они никогда не видели человека, который хает сам себя. Готовые уже было накинуться на обидчика, они неуверенно протягивают: – А-а-а… Ну ладно.

И – отступаются от своих планов.

А Илья-не-муромец, соскочив с качелей, принимается рыть в песке ямку. – Я посажу арбуз и он вырастет вот какой! Вот такой вот!

– А спорим – не вырастет! – смеется Эленэ, – Мы его растопчем. Правда, Даша? – Ага. Вот прямо сейчас и начнем.

Илья вдруг начинает плакать. Он кричит во все горло, обернувшись к тут же выглянувшей с балкона третьего этажа женщине:

– Мама, скажи им!.. Я хотел посадить арбуз, а они говорят, что растопчут его, когда он вырастет!

Женщина, улыбнувшись, зовет сына домой.

Продолжая реветь, Илья убегает.

А возмущенные фактом очередного ябедничания подруги начинают разрабатывать план мести. Они шепчутся как настоящие заговорщики. Чувствуется, что звенья этого плана, усложняясь в геометрической прогрессии, становятся все изощренней. Особенно преуспевают Эленэ и Нина. Даша же то лукаво улыбается, то – вдруг хмурится. Потом она начинает улыбаться немного растерянно, а хмуриться – все больше. Наконец она выкрикивает:

– Ну хватит!.. Дурынды, он же маленький!

Позже Эленэ приносит из дому тетрадь и они с Дашей принимаются играть в школу, где Эленэ – учительница. Еще не знающая грамоты Даша, пыхтя, выписывает палочки и опять вынуждена хмуриться – ведь ей задали целую страницу. – Пиши, Даша, пиши!– чеканит со знанием дела третьеклассница Эленэ.

– Надоело… – ворчит Даша. Но дела своего не бросает. Хотя и ищет предлоги затянуть его.

Вдруг Эленэ вспрыгивает на стол прямо напротив ее тетради. И из-за всех сил топает ногой по гулкой поверхности.

– Даша, пиши!.. – она деланно хмурится и тут же с полуулыбкой поясняет: – Когда я занимаюсь математикой, моя мама иногда делает так же. Учительница должна быть строгой!

Даша недоверчиво улыбается. Она напряженно старается что-то сообразить. Потом выдает:

– А у нас самый грубый не мама, а папа.

Вечером, когда Эленэ уже не пускают гулять, Даша с Ниной все-таки сыграли с Ильей в мертвых царевен. Как видно, царевны расколдованы, потому что когда я затеваю с ними игру «Расскажи о своем лучшем друге и передай ему мяч», Даша неожиданно бережно передает пойманный мяч Илье и, обняв того за плечи, бойко произносит: «А мой лучший друг – это Илья! Он самый добрый, самый веселый! Я очень люблю своего друга».

Илья ошарашен и смущен. Кажется, он не вполне уверен, что речь идет о нем. К тому же, он опасается, что незаслуженная похвала будет вскоре отнята, причем, при самых суровых обстоятельствах.

– Ну а у тебя, Илья, есть лучший друг? – cпрашиваю я. – А как передать мяч другу, если его нет?

– У тебя еще нет друга? Это ничего – ты обязательно его найдешь. – Да я уже нашел, нашел я!.. – Илья, шепелявя, прямо-таки заливается смехом от моей непонятливости. Он чувствует себя очень счастливым. Это прямо-таки пик его триумфа. – Я нашел друга, но его сейчас здесь нет – мама приведет его в наш двор только послезавтра. Это Гена!.. Я очень люблю моего друга Гену, он… это самое… ну, самый-самый! Вы знаете Гену?

– Нет, к сожалению.

– Как, вы не знаете Гену?!

– Я знаю Гену, – произносит Даша с необыкновенно ласковой интонацией и опять покровительственно кладет Илье на плечо руку, которую до того деликатно убрала. – У Ильи очень хороший друг!

Она незаметно подмигивает мне.

Даша теперь тут – за старшую. И эта роль ей явно нравится.

Когда я, шутливо подкинув мяч, подаю его Нине, та смущенно выпаливает:

– А мой лучший друг – это Даша. Хоть она меня и не любит.

Эта маленькая команда иногда сопровождает меня буквально повсюду. Только я выйду, все бросают свои дела и кричат нестройными голосами: – Здравствуйте!… А вы к нам?

– Я пока что в магазин.

– А можно мы с вами?

– Можно-то можно, но вам там будет не интересно.

– Нет, нам все интересно, что от вас!

Последнюю фразу выкрикивает Эленэ – она единственная из всех почему-то здоровается со мной только хором, а тет-а-тет – никогда. Она просто проскальзывает мимо, делая вид, что не узнает меня. То ли из смущения, то ли из невозможности определить, что я за фрукт такой, ведь у третьеклассниц уже имеются зачатки рационального мышления, и ум просеивает полученную информацию то так, то этак. А может, ее смущают какие-то разговоры взрослых за моей спиной.

По возвращении из магазина, Даша потом провожает меня до самого подъезда, а после поднимается пешком до самого моего этажа и деликатно ждет на лестнице, пока я не положу покупки и не выйду с большой спортивной сумкой через плечо. Она старается избегать встреч с моей мамой.

– А что там у вас? – спрашивает она, косясь на сумку. Все уже привыкли, что там могут оказаться не только мяч или шахматы, но и, например, секатор, при помощи которого мы сможем расчистить от зарослей шиповника тропинку позади площадки.

Все ждут чего-нибудь новенького. Очень радуются всему новенькому. Но быстро теряют к нему интерес. И – опять жадно ловят каждый мой жест, надеясь на что-то невиданное. Я же – не поспеваю за этим невероятным детским ритмом. Да и не пытаюсь поспеть. Впрочем, я знаю, что – невольно разочаровываю их. Хоть они и не подают виду. Я выдаю им – малыми порциями – новенькое.

А дети жаждут – чуда.

Однажды я достаю из сумки книги.

Дети тут же отбирают их у меня и принимаются разглядывать обложки. Эленэ, едва взглянув на названия, равнодушно отходит и принимается скакать через прыгалку.

Даша, достав свою прыгалку, немедленно присоединяется к ней. Книга русских народных сказок задерживается лишь на коленях у Нины – ей в ней интересны картинки.

Она весело сообщает:

– А вы знаете, у нас дома есть книга, где нарисована Красная Площадь. Там сейчас наша мама. Тетя Маша, а Москва правда красивая?

Вторая книга картинками не богата и это стихи. Стихи Агнии Барто. Я пытаюсь читать их вслух. Но дети, кажется, совершенно не слышат меня. Более того, вокруг меня образуется пустота, в которую лишь иногда врывается пробегающий Илья, которого девочки принимаются со смехом гонять по площадке. В перерывах между гоном Илья, присев на край скамейки и поглядывая одним глазом в сторону шепчущихся мучительниц, пытается рассказать мне о своем любимом киногерое Брюсе Ли.

Мне обидно почти до слез – обидно не столько за себя, сколько за – высокую культуру. Но позже, взяв себя в руки, я начинаю понимать, что мне нужно отступиться от страстного желания поскорее приобщить детей к ее лучшим образцам. Как я уже отступилась до того от вмешательства в их странные конфликты.

Иначе дети бессознательно отступят от меня сами.

Я пока не знаю, почему это так. Но, видимо, мне еще не раз придется наступать на горло собственной песне.

На следующий день Даша, когда мы остались одни, поглядев на меня искоса, осторожно спросила:

– Тетя Маша, а вы еще будете читать стихи?

– А что – тебе понравилось?.. – оживилась я. – Ты знаешь, я хотела читать вам каждый день по стихотворению. Всего по одному. Но представляешь, сколько бы их собралось через год!.. Целая книга любимых стихов!

– Ой, не надо… Тетя Маша, я не люблю стихи. Только не обижайтесь, ладно? – Ладно, – ответила я угрюмо.

– А хотите – мы будем писать стихи?

– Ну уж прямо-таки и писать…– горько усмехнулась я, – Писать – но не читать. – А что – я могу!.. И стихи, и рассказы, и сказки. Вы только мне скажите – про что. И давайте вообще уже заведем специальную тетрадь и начнем туда записывать то, что насочиняем.

– А что – это идея! – торопливо соглашаюсь я на это воистину царское предложение. – Купим еще цветных карандашей и будем рисовать к написанному иллюстрации. Это будет наша с тобой книга. Первая книга!

– И – секретная!

– Так когда же начнем?

– А прямо сейчас. Давайте, пока у нас нет ни карандашей, ни тетради, уже что-нибудь сочиним. Про что будет наш рассказ или стихи?

– Ну… Давай, может, про птиц… Давай придумаем историю про журавля. – Про журавля?… Пожалуйста!… Значит, так. Журавель вышел на улицу и встретил лебедЯ. (Даша делает ударение на последнем слоге).

Я не в силах сдержать смех.

– Тетя Маша, вы чего?

– Ну и что было дальше?

– А это все.

– Все?.. Cегодня же впишу этот шедевр в книгу!

Однако этот шедевр так и остался единственным. На следующий день Даша уже утратила интерес к нашей секретной книге и забросила ее.

Даша, несмотря на свой прямой и бесхитростный нрав, всегда старается угодить взрослым, иногда даже вопреки своим интересам, если, конечно, и взрослые в свою очередь готовы чем-то жертвовать – хотя бы собственным всезнайством.

Дома ее частенько ругают за плохой аппетит и капризность в выборе блюд. Для бабушки как бывшей образцовой работницы советского общепита, питание – это род священнодействия. Даша буквально впитала в себя из ее поучений уважение к простым непритязательным профессиям. Да она и не знает о других – в семье не было ни летчиков, ни капитанов дальнего плавания, ни даже докторов. – Даша, так кем ты все-таки хочешь быть?

– Поваром. Я очень люблю готовить.

– Что-то я не замечала, что ты любишь кушать.

– Я готовить люблю. Хотите, перечислю то, что я умею?.. Я и пирожки могу печь, и хинкали делать, и яичницу, и салат…

– Правда-правда, – поддакивает Нина, – Даша, расскажи, как ты сегодня помогла бабуле вымыть пол. А вы, тетя Маша?..

Нина вдруг принимается разглядывать меня с подозрением. Возможно, в памяти у нее всплывают два айсберга – мои бывшие дырявые кеды. – А что – я?

– А вы умеете готовить?

– Нет, – отвечаю беспечно, – я не умею готовить и не люблю. Наверное, это потому, что я, когда была маленькая, хотела стать космонавтом.

– Ну а маме вы помогаете?

Сделав усилие, выдаю педагогичный ответ:

– Угу, конечно.

– Когда я буду печь пирожки, то занесу их вам! – закругляет беседу Даша.

В другой раз Даша доверительно сообщает нам с дядей Сашей, что ее работой будет уборка большого дома, который она купит для семьи, а также подметание магазина одежды, заведовать которым будет Эленэ – та уже зарезервировала для нее место. Наши снисходительные улыбки ей непонятны. Она настороженно хмурится. С точки зрения Даши, и дядя Саша – уборщик, следовательно, ему как будто бы должен понравиться ход ее мыслей.

Желание угодить бабушке все-таки перевешивает.

Когда дядя Саша уходит, Даша угрюмо шепчет мне, что все-таки будет поваром. – Ну ладно, поваром так поваром. Пока ты где-то пропадала, к корпусу подъехал белый джип и из него вышла Инга с арбузом. Поспеши. А то как бы тебе не остаться без вкусненького. Нина уже дома. – А я не очень люблю арбуз. Это они с папой купили с машины, которая возит еще дыни и эти самые… тыквы?

– Не знаю. А что ты тогда любишь?

– Хеллоуин.

– Ой, а что это за блюдо такое?..

– Это когда пугают. Но у нас такого нет. Оно – американское!..

Как-то я застаю Эленэ, Дашу и Нину в крайне возбужденном состоянии. Загнав плохого мальчика Сабу на старый тополь, они ожесточенно метают в него палки и камни. Девочки дико орут, Саба – уже не смеется и оглядывается по сторонам в поисках других деревьев… Если перескакивать с одно на другое, то – может, удастся добраться до собственного двора и остаться в живых.

Пытаюсь на сей раз применить холодный душ.

– Вы же девочки! Оставьте бедного мальчика!

– Ага, бедного!.. – кричит, повернувшись ко мне всем корпусом Даша. – Вы бы видели как он вчера ударил Луку!… Лука катался на качелях, а Саба ему сказал: «Встань!». Лука не послушался и Саба его как ударит прямо в нос!.. У Луки сразу пошла кровь. Мы с Ниной закричали. Хорошо хоть, что тетя Люба была дома – она выбежала и так избила этого Сабу, так избила!… А потом еще взяла его за ухо и сделала вот так!… А я его толкнула в грудь!.. Пусть убирается!

– Даша, люди должны быть великодушными. Этот мальчишка уже получил свое. Не надо ему мстить.

– А мама говорит, что – надо!.. Если кто-то сделал тебе плохое, то нужно сразу же и ему сделать то же самое!

– Я думаю, мама говорила про врагов – про бандитов, например. А всех остальных нужно прощать. Особенно, когда они маленькие.

– Ничего не про врагов! Она даже нашего папу не простила! Однажды он ударил ее ножом. И она взяла нож и тоже его ударила. У них у обоих есть шрамы – можете когда-нибудь сами посмотреть!

– Даша…

– Ох, тетя Маша, да идите вы знаете куда!..

Красная от гнева, вся в слезах, Даша убегает на другой конец площадке. Вот те раз – нежданно-негаданно я нарвалась на ссору. Растерянно опускаюсь на лавочку, делая вид, что ищу что-то в сумке. А на самом деле – лихорадочно пытаюсь подобрать какие-то нужные слова. Да и успокоиться.

А тем временем на площадке появляется группа девочек постарше. Взвизгнув, Даша тараном несется к ним наперерез и из-за всех сил толкает одну из них головой в живот.

Между ними завязывается потасовка. Хоть и старшая девочка, которая раза в три выше Даши, не желая связываться с малышней, прибегает к чисто оборонительным действиям.

До меня доносятся обрывки их словесной перепалки. – Хатия, а ну убирайся из нашего двора!.. Наша мама же сказала, чтобы ноги твоей больше не было около Инги! Ты предательница!… Из-за тебя твои подружки чуть не порезали нашу сестру ножами!… Восемь на одну, хорошо, да, хорошо?!

Опять – ножи. Я ушам своим не верю, что такое происходит отнюдь не в параллельной вселенной. Может быть даже – прямо у моего огорода, где я нередко нахожу окурки. – А я знала, я разве знала?!.. Зачем эта дура вышла к ним, когда они ее вызвали? Cидела

бы дома!… Да мне плевать на вашу Ингу, мне она больше не подруга!

– … Ой, белка!..

– Что?..

– Белка!… На сосне – сидит белка!.. Нет, уже не сидит. Вот, вот, побежала!.. Тетя Маша, Эленэ, белка!!

Смахивая слезы, Даша восторженно всматривается в крону самой высокой сосны за площадкой. Взгляд ее проясняется и в то же время становится нездешним, на губах блуждает рассеянная улыбка.

Хатия, ошарашено проследив за ее взглядом, крутит у виска и, повернувшись к своим сгорающим от любопытства спутницам, начинает что-то взволнованно объяснять. А Даша, Нина и Эленэ, взявшись за руки, бегут на качели. Всеми забытый Саба осторожно покидает насиженный сук и стремглав несется вон.

На следующий день, подкараулив Дашу в подъезде, я вынула из своей волшебной сумки три книги.

– Тетя Маша, вы хотите почитать? – спросила Даша с опаской. – Нет-нет, не волнуйся. Возьми, пожалуйста… Открой, посмотри… Вот эти две книги – это повести очень хороших детских писателей. Правда, вам с Ниной они смогут пригодиться лишь в классе третьем-четвертом. К сожалению, это все, что нашлось у меня дома из такового вот, из детского. Книги сейчас дорогие и у вас наверное их мало… У вас вообще есть дома книги?

– Есть. Но почти все они – чужие.

– Ну вот, видишь… В общем, я их вам с Ниной дарю. – Спасибо, тетя Маша!

– Погоди. Возьми еще третью книгу. Это Новый Завет. Она в первую очередь для бабушки, мамы и Инги… Ну и для вас, конечно. Правда, опять получилось, что и эта книга – она как бы на потом… В общем, неси все поскорее домой. – Хорошо, тетя Маша. Спасибо вам!

Вечером в нашу дверь уверенно постучали.

Мама подошла к глазку, посмотрела, вернулась в комнату и говорит с едва уловимой усмешкой:

– Иди – это к тебе. Кажись, это твоя маленькая подружка. Открываю, а там и вправду стоит Даша.

– Здравствуйте, тетя Маша. Спасибо вам за книгу про Боженьку!.. Тетя Маша, а у вас есть кот?

– Кот?!. Нету.

– Бабушка просила передать вам это. Вот…

И – протягивает пакет кошачьего корма.

–???

– Заходите в гости… – заученно добавляет она упавшим голосом. – Бабушка сказала, чтобы вы заходили.

Ну, корм мы с мамой, конечно, не взяли.

Но приглашение я взяла на заметку.

2

Звезды спрятались за голубым шатром неба. Плывут как ладьи узкие облака, от них

отрываются белые дымчатые кольца, из следа колец образуются фигурки – вот плывет по небу слон, вот бегемот, а вот – человечек с раскрытыми, почти уже ставшими крыльями руками. Хочется нырнуть в эту синеву и взять человечка за нежное, эфемерное крыло, а после взмыть с ним туда, где спряталась корона из звезд. Эй, крылатый человечек, помоги! Дай поскорее руку!..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.