Сергей Казанцев
Атта. Хроники древней звезды

Пролог.

Глава 1. Крысиная норка.

Ветер, пахнущий речной водой и жжёной листвой, хлестал Богдана по лицу. Он мчался по набережной, и алые клены, выстроившиеся в ряд, мелькали слева кровавым пятном. Сзади, неотступно, как тени, висели двое. Их дыхание не сбивалось, их шаги были мерными и точными, словно их двигал не организм, а неведомый механизм. Он знал – это убийцы.

Резкий поворот в узкий проулок между глухими стенами гаражей стал актом отчаяния. Надежда вырваться на следующую улицу умерла, едва успев родиться. Тупик. Высокий забор с колючей проволокой намертво преграждал путь. Воздух здесь был спёртым, пахнущим остывшим металлом, пылью и кислым душком гниющей органики.

В самом углу, у сложенного из старого кирпича забора, темнела груда городского отребья: спутанные провода, сломанные ящики, чёрные разорванные пакеты с тёмной жижей. И на самом верху – большой, промокший до серости лист гофрированного картона, будто саван для всего ненужного.

Шаги преследователей, ровные и неумолимые, уже заполняли узкое пространство переулка. Они знали, что он здесь. Богдан, не раздумывая, нырнул в кучу хлама. Острая пружина впилась в бок, в нос ударило смрадом плесени и разложения. Он натянул на себя тяжёлый, мокрый картон, вжался в мусор, стараясь не дышать, пытаясь слиться с гнилью и тленом.

Они вошли бесшумно. Двое. Их высокие, широкоплечие силуэты чётко вырисовывались на фоне чуть более светлого ночного неба, словно вырезанные из чёрной бумаги. Они замерли, осматривая тупик. Ни слова, ни звука. Только свист осеннего ветра в проводах где-то наверху.

Потом они начали приближаться. Медленно, неотвратимо. Их тени поползли по стенам, накрывая его укрытие. Отступать было некуда. Сзади – холодный, непробиваемый кирпич. Впереди – смерть в лице двух безмолвных призраков.

В Богдане что-то щёлкнуло. Острый, холодный компас страха и ярости указал единственное направление – атака. Он не сдавался. Не тогда.

Лёжа на боку, в неестественной позе, он приподнял край картона. Пистолет уже был в его руке – холодный, тяжёлый, знакомый. Он не целился. Он просто навёл ствол в центр ближайшей тени и спустил курок.

Хлопок.

Резкий, сухой звук, громоподобный в оглушающей тишине, ударил по стенам. Первая пуля ударила ближайшего убийцу в живот. Он рухнул на асфальт с глухим стоном, и его крик был первым и последним звуком, который Богдан от них услышал.

Второй замер на мгновение, его силуэт дрогнул, рука рванулась под куртку.

Хлопок.

Вторая пуля, выпущенная почти сразу же, нашла свою цель. Тень дёрнулась и осела на землю, накрыв своего товарища.

Тишина. Глубокая, давящая, оглушённая тишина, в которой было слышно, как где-то далеко сигналит машина. Пахло порохом, пылью и свежей кровью.

И тут, словно по сигналу, за пределами переулка истерически залаяла собака. Резкий, испуганный лай, который почти сразу же перешёл в скулёж, будто его горло перехватила рука.

Богдан лежал неподвижно, прислушиваясь. Пистолет в его руке дымился. Его серые глаза с холодной ясностью различали каждую трещину на асфальте. Ни страха, ни паники. Только ледяная концентрация и понимание: нужно исчезнуть.

Он отбросил картон, поднялся, отряхивая с костюма прилипшие травинки и сор. Он не подошёл к телам. Он уже всё понял. Быстрый взгляд вокруг, прислушивание к ночи. Ни новых шагов, ни криков. Только завывание ветра.

Он развернулся и скользнул в темноту, двигаясь быстро и бесшумно, как и его преследователи всего несколько минут назад. Он растворялся в ночи, становясь её частью, оставляя позади лишь два тёмных пятна на асфальте и память о двух хлопках, разорвавших осеннюю ночь. А в голове стучала одна мысль: «Это ещё не конец. Это только начало».

Глава 2. Ночной кофе с привкусом жо… .

Тишина в кафе была густой, почти осязаемой. Нарушали ее лишь мерное, сиплое похрапывание за стойкой и навязчивый шум автомойки за окном, похожий на жужжание гигантского шершня. Прячась за кадками с цветами, у дальней стены посапывал полненький официант в белом фартуке; его квадратные очки сползли на кончик носа.

Богдан сидел за столиком в самом углу, в тени, куда не доставал тусклый свет единственной работающей лампы. Перед ним стояла белая, до боли стерильная кружка, от которой поднимался тонкий пар, расточающий кофейный аромат. Он не пил. Он смотрел на темную гладь кофе, словно надеясь разглядеть в ней ответы.

Его руки лежали на столе неподвижно. Сбитые костяшки пальцев, под ногтями – засохшая земля и что-то темное, что могло быть ржавчиной от старой пружины, а могло – и нет. Рукава дорогого костюма были в полосах грязи, на локте зияла аккуратная дыра. Элегантный IT-гений, купавшийся в лучах доверия менеджеров, теперь походил на бомжа, случайно забредшего в приличное заведение.

В голове, вопреки воле, прокручивалась пленка прошедшего вечера. Не вся, обрывочно. Больше – ощущения. Холодный пот на спине. Резкий запах гнили из груды хлама. Оглушительная тишина, наступившая после двух сухих хлопков. И эти силуэты на фоне ночного неба – безликие, но абсолютно уверенные в своем праве на него охотиться.

«Афера», – беззвучно прошептали его губы. Слово казалось теперь таким наивным, почти детским.

Она была, черт возьми, почти гениальной в своей простоте. Небольшой, уютный, почти «семейный» банк. Жадные до сверхприбылей топ-менеджеры, желавшие тихо, без лишнего шума, вложить деньги вкладчиков в «хайповые» крипто-активы. Вкладчики, разумеется, в курсе не были. Что открывало перед Богданом просто роскошные перспективы. А если бы эти деньги вдруг… испарились? Куда пойдут банкиры? В полицию? «Здравствуйте, мы незаконно распорядились чужими миллионами, и их у нас украли». В суд? С тем же успехом можно было надеть наручники сразу.

Им были нужны специалисты. Уверенные в себе, с блестящими презентациями и знанием модных словечек. И тут появился он – Богдан, со своей командой таких же голодных до легких денег айтишников. Он рисовал им радужные графики, сыпал терминами, говорил о блокчейне и децентрализации с таким блеском в глазах, что они покупались с потрохами.

И вот живые, пахнущие потом и жадностью деньги превратились в эфемерные цифры на экране. Правда, потом часть этих цифр – весьма солидная – бесследно растворилась в цифровом океане. Технический сбой. Случайная сегментация в коде. Непредвиденная волатильность. Одним словом, ошибка природы. Его ребята разводили руками с наигранным недоумением. Банк негодовал, но кричать на всю Ивановскую не мог. Афера удалась.

Если бы не одно «но»… – мысленно усмехнулся он, горько и зло.

Это самое «но» оказалось размером с гору и с кулаками боксера. За безликими «вкладчиками», как выяснилось постфактум, стояли не пенсионеры и мелкие предприниматели, а очень серьезные криминальные структуры. А сам уютный «семейный» банк был всего лишь ширмой, краником для отмывания гигантских денежных потоков.

Такие люди в суд не обращаются. У них свой, куда более простой и эффективный суд. Очень быстрый и не апеллирующий к статьям уголовного кодекса.

Спортивного вида ребята с каменными лицами вошли в их офис без стука. Его команду – этих наивных гиков, думавших, что играют в увлекательную компьютерную игру, – больше никто не видел. И вряд ли найдут. Разве что через пару лет в лесу, под слоем хвороста, или на дне реки, с бетонными тапочками на ногах.

Но было абсолютно ясно, что перед исчезновением они рассказали всё. Слили все пароли, все схемы, все имена. И главное имя – его.

Те суровые парни, что шли за ним по пятам, знали его в лицо. И даже, ему казалось, его запах. Они шли не просто чтобы убить. Криминалу нужна была показательная, мучительная казнь. Чтобы выжечь клеймо на всей тусовке маменькиных хакеров раз и навсегда. Чтобы другим было не повадно.

Он поднял взгляд от кружки и увидел свое отражение в темном окне. Изможденное лицо, растрепанные волосы, глаза, в которых читалась усталость и та самая ледяная ярость, что спасла ему жизнь в переулке.

В голове всплыло глупое детское воспоминание – сказка про Снежную Королеву. Ее приказ Каю: сложить из льдинок слово «Вечность». И Кай, почти замерзший, сидит и пытается это сделать, а у него получаются лишь корявые, бессмысленные обломки.

«И приказала Каю Снежная Королева сложить из букв слово "счастье"», – мысленно продолжил он. – «И видит Кай, лежат перед ним четыре буквы: "Ж", "О", "П" и "А"».

Он резко отхлебнул кофе. Он был холодным и горьким. Как правда.

Дело и вправду пахло керосином. И гореть ему было суждено очень ярко…

Из вороха раздумий Богдана вырвала тень, что покрывалом легла на стол. Четкий силуэт шляпы с полями, как в фильмах про гангстеров. Над головой раздался голос, аристократичный и умудренный, словно отлитый из бронзы и вековой пыли библиотечных фолиантов:

– Не правда ли, промозглая ночь! Так подходит для побега?

Глава 3. Костяной Левиафан у Берега

Остров впивался в океан подобно каменному кулаку, обтянутому жилами обветренных скал и сухожилиями ущелий. Волны цвета свинцовой пули с глухим рокотом разбивались о его берега, отступая с шипением и оставляя на песке пену, похожую на слюну разъярённого зверя. Узкие полоски песчаных пляжей, отвоёванные у безжалостного камня, казались неестественно бледными на фоне тёмной громады суши. За ними вздымалась стена непролазного лиственного леса – древнего, молчаливого, полного невидимых глаз и шёпотов, обрывавшихся, стоило лишь прислушаться. Этот остров не жаловал людей. Даже мак здесь не рос без защиты частокола, а коровы рождались чахлыми, словно сама земля отравляла их молоко. Люди цеплялись за побережье, их жизнь была вечной войной с камнем и морем. Мужскими руками, стиснутыми в кулаки от бессилия, они отвоёвывали у каменистой почвы крошечные участки пахотной земли, ограждая их низкими стенами из того же камня. Их деревни, разбросанные по берегу, были похожи на раковины, выброшенные прибоем, – маленькие, хрупкие, уязвимые.

Крестьяне боялись леса. И страх их был оправдан. Существа, обитавшие в непролазной чащобе, не терпели, когда сводили деревья или ставили новые загоны. Они накапливали ярость, тихую, как рост мха на северной стороне скал, и тогда из тьмы меж стволов раздавался вой, от которого стыла кровь. Они выходили на опушки, чтобы загрызть редкий скот, а иногда и тех, кто осмеливался оказаться у кромки их владений. Даже солдаты малыми группами не отваживались уходить далеко от берега. Тень леса была для них границей мира.

Единственным спасением, каменным сердцем и щитом этого негостеприимного края, был Форт-Маяк.

Он стоял на самом выступающем в море мысу, подобно сторожевому псу, повёрнувшемуся мордой к океану. Высокая башня, сложенная из тёмного, почти чёрного базальта, вздымалась к небу, словно молящий перст или последний зуб великана. Её вершину венчал могучий кристалл, заключённый в железную оправу, – его зажигали каждую ночь, и тусклый, но упрямый свет давал надежду немногим кораблям, что ещё решались заплывать в эти воды. Башню обносила мощная, в два человеческих роста, стена с единственными воротами, обращёнными не к морю, а к острову. Это было важно. Все беды всегда приходили с суши.

Сюда, под защиту этих древних, замшелых камней, бежали жители, когда из глубины острова доносился тот самый, знакомый до костей, ужасный вой. По холмам взвивались сигнальные огни, и люди бросали свои жалкие пожитки, хватали детей, сгоняли испуганный скот и бежали по извилистой каменистой дороге к форту. Ворота со скрипом распахивались, впуская перепуганных, запыхавшихся людей, и с грохотом захлопывались, отрезая их от мира, от леса, от голодных пастей. Внутри, во дворе, пахло потом, страхом и дымом очагов, но здесь можно было дышать. Здесь можно было жить. Так было всегда.

Но не в эту ночь.

Потому что враг пришёл с моря.

Далеко на рейде, неестественно боком к берегу, застыл корабль. Он был виден даже в непроглядной ночной тьме, ибо был светлее воды и темнее неба, вырезаясь из ночи призрачным, невозможным силуэтом. Его очертания резали звёздный полог, нарушая привычный порядок созвездий. Восемнадцать мачт. Целых восемнадцать. Они уходили ввысь, как ребра колоссального левиафана, выброшенного на мель. Паруса были убраны, плотно свёрнуты, и от этого корабль казался ещё зловещее, обнажённый и готовый к атаке. Он был построен не из дерева. Материал, из которого он был сработан, отливал на луне мертвенной, голубоватой белизной. Это были кости. Огромные, отполированные морем и временем кости морских тварей, скреплённые чёрной, как смоль, каменной смолой, прочной и гибкой. Борта его украшали, словно трофейные щиты, массивные лобные панцири существ, обитающих на недосягаемых глубинах. Резные узоры на них изображали спирали безумия и щупальца, хватающие за душу.

В ночной тишине, нарушаемой лишь ропотом волн и криками одиноких ночных птиц, чётко слышались всплески. Множественные, ритмичные всплески вёсел. Десятки, сотни вёсел входили в воду и выходили из неё с мерной, неумолимой регулярностью машины. С костяного левиафана на воду спускались длинные, низкие лодки, такие же костяные, движимые дюжинами гребцов. На берегу, на той самой узкой полоске песка, что удалось отвоевать у скал, один за другим разгорались костры. Сначала один, потом пять, десять… Десятки, потом сотни. Точно раскинутая зараза, язвы света на теле тёмного пляжа. В глубине теней, отбрасываемых огнём, копошились воины. Высокие, широкоплечие фигуры в доспехах, отливавших тусклым блеском отполированной кости и хитина. Их лица скрывали шлемы, повторяющие форму черепов морских тварей. Они двигались молча, слаженно, выгружая ящики и тюки, разбивая лагерь с ужасающей эффективностью. Они называли себя Скалига. И даже самому далёкому от военного дела деревенскому пареньку, глядевшему со стены, было ясно: чахлый гарнизон защитников завтра перебьют. Форт-Маяк падёт.

Во дворе крепости, у подножия башни, стоял аббат Элиан. Высушенный годами старик, чьё лицо было испещрено морщинами, словно картой его долгой и трудной жизни. Он был главой Единой Церкви Без-Образного здесь, на краю света. Управленец, духовный наставник, судья, лекарь и учитель. Его тёмные глаза, глубоко запавшие под нависающими седыми бровями, были полны не страха, а глубочайшей, вселенской печали. Он возносил молитву, его тонкие, почти прозрачные пальцы с выпуклыми суставами троекратно касались лба, а затем живота. Жест смирения, принятия воли того, у кого нет образа, кто не может быть изображён, дабы не стать идолом.

«Без-Образный, не имеющий лика, дабы не смущать нас суетностью форм, внемли. Услышь глас рабов Твоих, заброшенных на краю мира. Не оставь нас на растерзание врагу, пришедшему с вод чужих. Сохрани твердыню сию, каменную твердыню веры нашей. Сохрани души наши, дабы не рассеялись они во тьме, и свет Твой не угас в наших сердцах».

Рядом, молча, молились солдаты гарнизона. Их было всего тридцать человек. Крепкие, обветренные, закалённые жизнью на краю света парни в стёганых доспехах, набитых паклей, с нашитыми для прочности потускневшими металлическими бляхами. Их плоские открытые шлемы не скрывали лиц – лиц людей, не питающих иллюзий. Они знали счёт своим силам. Они знали, что ждёт их на рассвете. Их копья, мечи и арбалеты были сжаты в белых от напряжения пальцах, но жесты их были твёрды. Лоб-живот. Лоб-живот. Лоб-живот. Молчаливая клятва верности долгу и друг другу до самого конца. Запах страха смешивался с запахом пота, масла для оружия и холодного ночного воздуха.

Закончив молитву, аббат Элиан медленно прошёл вдоль строя. Его старческий, но цепкий взгляд скользнул по каждому лицу, благословляя и прощаясь. Он поднялся по узкой, крутой каменной лестнице, высеченной в толще стены, в свои аскетичные покои, куда тут же призвал двоих: Бората, смотрителя маяка, и юную Огнезу.

Борат вошёл, снимая потрёпанную кожаную шапку. Он вертел её в руках, отчего его пышные, закрученные вверх усы, гордость всего побережья, нервно подрагивали. Полноватый, коренастый мужчина средних лет, с добрым, но сейчас сильно растерянным и испуганным лицом. Он жил в ближайшей деревне на берегу и лучше кого бы то ни было знал каждую тропинку, каждую пещеру, каждую отмель.

Рядом с ним стояла Огнеза. Девочке было двенадцать, но в её позе, в прямом взгляде читалась врождённая аристократическая выправка, которую не могли скрыть простые одежды. Медные волосы, отливающие золотом даже в тусклом свете, были заплетены в тугую и сложную косу, уложенную вокруг головы наподобие короны. Её яркие, изумрудные глаза, обычно полные огня, дерзости и безудержного любопытства, сейчас были полны слёз, но она не позволяла им скатиться, сжимая маленькие, но уже сильные кулачки.

– Завтра, – голос аббата был сух и спокоен, как шелест высохшего листа, – воины Скалига ворвутся в форт. Мы все погибнем.

Огнеза вздрогнула, губы её задрожали. Борат потупил взгляд, сминая шапку в руках.

– Но ты, дитя моё, будешь жить, – продолжал Элиан, глядя прямо на неё. – Сегодня ночью ты вместе с Боратом покинешь крепость.

– Нет! – вырвалось у девочки, и её голос прозвучал громко и резко в маленькой каменной комнате. – Я не оставлю вас! Я не оставлю тебя, учитель! Я буду сражаться! Я умею обращаться с кинжалом! Гард сам учил меня!

– Чем? – мягко, почти нежно спросил аббат. – Своим упрямством? Своей отвагой? Они сломят тебя, как сухую ветку. Огнеза, я слишком стар для бегства. Ноги мои не унесут меня дальше этой башни. Да я и не пойду. Я не брошу свою паству. Борат, – он повернулся к смотрителю, и в его тихом голосе зазвучала стальная нить, – ты проведешь её на запад, вдоль побережья, к святилищу Катихала. Иди по берегу лесом, но не глубже, чем нужно, лишь бы скрыться от глаз. Тамошнее племя не враждебно нам. Найди старого жреца, скажи, что тебя послал Элиан. Попроси у него лодку, корабль, плот – что угодно. Остров с запада омывает южное течение. Оно унесёт вас в океан. И там вас ждёт спасение. Галера лорда Хагена, я уверен, уже готовится к отплытию. Я отправил ему вестовых птиц. Нам помочь он не сможет, но вас спасет. Огнеза, – он снова посмотрел на девочку, и его взгляд смягчился, – ты отправишься на юг, в столицу. К отцу. К лорду-протектору.

– Мой отец не любит меня! – воскликнула она, и наконец слёзы, как два изумрудных ручья, потекли по её щекам. – Он ненавидит меня! Он стыдится меня! Он услал меня на этот край света, забыл обо мне! Он даже писем не шлёт! Я для него – позор, ошибка!

– О, Оги, – прошептал аббат, используя старое, ласковое прозвище. Он медленно, с трудом преодолевая скрип в коленях, подошёл и положил лёгкую, высохшую руку на её голову. – Он сделал это для твоей же безопасности. Поверь старику. В столице было небезопасно для тебя. Интриги, заговоры… твоё происхождение… Здесь, под защитой этих стен… под моей защитой… он надеялся, ты будешь в сохранности. Дитя моё, ты всегда была упряма, как дикая козочка с гор. Но послушай меня в последний раз. Твоя жизнь слишком ценна. Не только для меня. Для многих. Для будущего, которое ты ещё не видишь. Беги. Выживи. Будь сильной духом. Сильнее, чем твои враги. Теперь твой долг – жить. Ступай, соберись. Возьми еды, теплый плащ, воду. И в путь. Ночь коротка, а рассвет принесёт смерть.

Огнеза, рыдая, выбежала из комнаты. Она бросилась не к своему сундуку, а в маленькую молельню. Упав на колени перед простым деревянным алтарём, на котором лежал лишь гладкий, отполированный тысячами прикосновений чёрный обсидиановый камень – единственный символ Без-Образного, она вознесла дрожащие руки. Лоб-живот. Лоб-живот. Лоб-живот.

«Без-Образный, спаси и сохрани… спаси их… спаси учителя… спаси всех… не дай мне остаться одной…» – шептала она, но слова тонули в рыданиях. Отчаяние, холодное и липкое, сжимало её сердце. Она останется одна. Совсем одна в этом огромном и жестоком мире. Её мир, такой маленький и прочный, рушился на глазах, осыпаясь, как песчаная крепость под натиском прилива.

И вдруг она замерла. Слёзы остановились, будто перекрытые невидимой рукой. Её тело охватила лёгкая дрожь, не от холода, а изнутри. Это было погружение. Глубокий, всепоглощающий транс накатил с силой штормового вала. Дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным. Звуки внешнего мира – приглушённые голоса, настойчивый шум океана – ушли, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Её изумрудные зрачки вспыхнули и перелились, заполнившись ярким, сияющим, неестественным синим цветом, словно в них отразилась самая глубь океана. Пряди её медных волос засветились изнутри, и по ним запрыгали, рассыпаясь мириадами искр, крошечные синие звёздочки.

Её губы шевельнулись, но голос, который прозвучал в тишине молельни, был будто не её. Он стал низким, гортанным, вибрирующим, полным древней, нечеловеческой силы, звучащим так, будто его рождали самые основания скал.

– Атта… – прошептали её уста, и воздух затрепетал. – Древняя Мать… Праматерь… Богиня всего сущего, чьё имя забыто людьми, но чьё присутствие живо в каждом камне, в каждом корне, в каждом ударе сердца… Услышь меня. Не оставь меня одну в надвигающейся ночи. Я – искра, затерянная во тьме. Я – семя, павшее на камень. Пошли мне проводника. Пошли мне ангела своего, слугу верного, воина света или тени, который будет защищать меня и проведёт сквозь тьму и все беды! Дай мне меч и щит в этом мире, что рушится! Дай мне силу не согнуться!

Она выдохнула эти слова, выплеснув их из самой глубины души, и пламя масляной лампы на алтаре погасло, словно от порыва невидимого, ледяного ветра. В комнате стало абсолютно темно и тихо.

В тот же миг, высоко в ночном небе, прямо над маяком, сверкнула звезда. Не просто мерцала, а вспыхнула ослепительно-ярким, пронзительно-синим светом, на мгновение затмив все остальные созвездия. Её свет был так ярок, что осветил башню, двор, бледные лица солдат и застывшего в немом вопросе аббата Элиана. Свет погас так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь темноту и лёгкий синий отпечаток на сетчатке глаза.

В молельне воцарилась абсолютная тишина. Синий свет в глазах Огнезы угас, искры на волосах исчезли. Она тяжело дышала, опираясь руками о холодный каменный пол, всем телом чувствуя божественную опустошённость. По её щекам текли уже не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения и благоговейного ужаса.

Древняя богиня Атта ответила. Призыв был услышан. И где-то в бескрайних мирах, на перекрёстке теней и света, что-то сдвинулось с места, устремившись на её зов.

Часть 1. Скалига.

Глава 4. Врата в никуда.

Тень, внезапно накрывшая стол, была настолько густой и неестественной, что на мгновение Богдану показалось, будто сама ночь сгустилась и прилегла перед ним. Она вырвала его из вороха мрачных раздумий, заставив вздрогнуть и медленно, с усилием, поднять голову. Над ним, заслоняя тусклый свет одинокой лампы, высилась фигура в длинном пальто и шляпе с широкими полями, словно сошедшая со страниц старого детективного романа или с экрана черно-белого гангстерского фильма. Свет падал так, что лица не было видно, лишь подбородок да тонкие, поджатые губы. Над головой раздался голос, аристократичный и умудрённый жизнью, словно отлитый из бронзы и вековой пыли библиотечных фолиантов:

– Не правда ли, промозглая ночь! Так подходит для побега?

Рука Богдана инстинктивно, почти без участия сознания, легла на рукоять пистолета под пиджаком. Холод металла был единственной знакомой и реальной вещью в этом сумасшедшем мире. Его серые глаза, затуманенные усталостью и остатками адреналина, принялись лихорадочно сканировать незнакомца, выискивая знакомые черты, признаки прямой угрозы. Новый убийца? Более изощренная ловушка? Или просто местный сумасшедший, вышедший на ночную прогулку и решивший пообщаться с одиноким посетителем?

– Позвольте представиться, – продолжил незнакомец, не дожидаясь ответа. Его движения были плавными, почти гипнотическими, а руки в перчатках из тонкой кожи были сложены на изящном набалдашнике трости. Тонкий стержень из полированного эбенового дерева был увенчан серебристой сферой, холодно поблескивавшей в тусклом свете. – Градов. Алексей Максимович.

– Богдан, – отрезал он, не отводя руки от кобуры. Его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко в почти пустом зале. – Что вам нужно? И откуда вы знаете, что я… собираюсь куда-то бежать?

– О, мне? – Градов мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собралась паутина морщин, похожих на старые карты забытых земель. – Мне нужно восхититься. Редко встречается такая… неукротимая целеустремленность. Желание жить, пусть и ценой чужой жизни. Вы разобрались с теми двоими весьма эффективно. Шумно, опрометчиво, привлекли ненужное внимание, но чертовски эффективно. Воля к жизни – великая и почти забытая сила в нашем цивилизованном мире.

Холодная волна, острая как лезвие бритвы, прокатилась по спине Богдана. Этот человек не просто видел. Он знал. Знает.

– Кто вы такой? – его голос прозвучал тише, но в нем появилась стальная, опасная твердость.

– Тот, кто беспокоится о вашей дальнейшей судьбе куда больше, чем вы сами, – Градов сделал легкий, приглашающий жест рукой, словно они были старыми приятелями, встретившимися в клубе. – И, как ни странно это может прозвучать, готов оказать вам помощь. Бескорыстно.

– У меня нет денег, чтобы платить за «бескорыстную помощь», – язвительно бросил Богдан, сжимая рукоять пистолета так, что костяшки пальцев побелели. – Мои счета… немного заморожены. Как и все мои активы.

– Боже упаси! – профессор искренне, кажется, возмутился, и его седые брови поползли вверх. – Я слишком стар, чтобы ценить мимолетные материальные блага. Они тленны, как и все в этом мире. В отличие от, скажем, человеческой воли, потенциала или простой жажды жизни. Я, если угодно, инвестирую в нечто более ценное и долговечное.

– Вы же не торгуете органами? Или не собираетесь разобрать меня на запчасти для какого-нибудь своего безумного проекта? – Богдан не сводил с него взгляда, пытаясь уловить малейшую фальшь в его спокойном, невозмутимом, почти отеческом тоне.

– Как пошло и приземленно это звучит, молодой человек, – Градов поморщился, словно почувствовал дурной запах. – Нет, ничего подобного. Мы не в дешевом триллере. Но сейчас я предлагаю вам немедленно переместиться из этого… уютного, но крайне небезопасного теперь заведения. Поверьте старому, достаточно опытному глазу, здесь скоро станет не так уютно. У меня рядом машина. Старенькая, но на ходу. Покинем город. Обсудим все детали в дороге. Вдали от любопытных ушей.

– И я должен просто вот так, сломя голову, довериться незнакомому старику в гангстерской шляпе? – скептически хмыкнул Богдан, но его взгляд уже метнулся к запотевшему окну, выискивая в ночи признаки приближающейся опасности, мигающие огни машин, тени у входа.

– А что вы теряете? – Профессор обвел взглядом пустое кафе, застывшего за стойкой бармена, пыльные пальмы в кадках, скудный интерьер. – Рискну предположить, что кофе здесь, возможно, и божественный, но рисковать ради него жизнью, согласитесь, не стоит. Время – ресурс невосполнимый. И оно уходит. Поехали.

Богдан задержал взгляд на его глазах – спокойных, уверенных, невероятно старых и глубоких, как два омута. В них не читалось ни капли обмана, паники или сумасшествия. Лишь усталая, всепонимающая мудрость, которая по какой-то неведомой причине была обращена на него. Он медленно, почти машинально кивнул и поднялся, чувствуя, как затекли ноги, как ноет все тело.

– Если что, я вооружен, – предупредил он на прощание, проводя ладонью по скрытой рукоятке пистолета. – И я не постесняюсь стрелять.

– Я в этом не сомневался ни секунды, – Градов повернулся и пошел к выходу, его тень, длинная и узкая, скользила по стенам, как призрак, знающий дорогу.

Машина ждала в соседнем переулке, в глубокой тени. Действительно старенькая, но ухоженная «Волга» цвета хаки, словно только что с выставки ретро-автомобилей. Салон пах нафталином, старыми качественными кожаными сиденьями и чем-то еще, сладковато-горьким, пряным – словно смесь сушеных трав, старой бумаги и дорогого табака. Очень скоро город остался позади. Они молча выехали на пустынную загородную дорогу. За окном поплыли во тьме силуэты спящих полей, редких перелесков, одиноких, темных ферм. Богдан молчал, пытаясь осмыслить весь абсурд и сюрреализм происходящего. Всего час назад он был успешным IT-специалистом, пусть и на грани провала своей аферы, а теперь он бежит в ночи с незнакомым стариком, который говорит с ним, как с давним знакомым.

– Так кто вы такой? – не выдержал он наконец, нарушая монотонный, убаюкивающий гул мотора. – По-настоящему. И что, черт возьми, вам от меня нужно? Почему вы вообще ко мне подошли?

Градов, не отрывая глаз от дороги, освещенной лишь старенькими фарами, ответил задумчиво, растягивая слова, словно взвешивая каждое:

– Спаситель. Учитель. Наставник. Проводник. Выбирайте определение, которое вам больше по душе, которое кажется менее пугающим. Суть от этого не изменится. Я – тот, кто предлагает путь.

– Да вы просто оракул какой-то, – усмехнулся Богдан, почувствовав внезапную, сковывающую усталость. – Явно не из этого мира.

Градов промолчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно повисло в салоне, густое, тяжелое и значимое. У Богдана сложилось стойкое, почти физическое ощущение, что он попал в самую точку, сам того не желая.

Вскоре профессор свернул на проселочную дорогу, почти сразу затянутую густым, молочно-белым, неестественно плотным и казалось живым туманом. Он стлался по земле призрачным покровом, скрывая колею, наползал на стекла, заклеивая глаза, делая мир за окном призрачным, нереальным и бесконечно одиноким. Казалось, они ехали сквозь время, сквозь саму материю ночи, отрезанные от всего мира, от всего, что Богдан знал и понимал. Вихри тумана закручивались в странные фигуры, на миг напоминая то лица, то древние символы.

«Похоже на самый конец света, – мелькнула в голове Богдана мысль. – Или на его начало».

Но вскоре впереди, сквозь непроглядную, плотную пелену, проступили смутные, размытые, похожие на светляков огни. Градов свернул к ним, и машина мягко, почти бесшумно остановилась на утоптанной земле.

Богдан решил, что они приехали в какой-то дачный или коттеджный поселок, хотя других домов не было видно – туман и ночь скрывали все дальше пары десятков метров, создавая ощущение полной изоляции, попадания в другой карман реальности. Профессор вышел и щелкнул выключателем, спрятанным у входа в калитку.

На поляне, выхваченная из мрака, стояла аккуратная двухэтажная деревянная дача с просторной, застекленной верандой. Небогатая, но крепкая, пахнущая смолой, старым деревом и какой-то травой. И этот простой, почти убогий дом опоясывала, ломая все представления о логике, аллея статуй. Они стояли в живописном, хаотичном беспорядке, потертые, покрытые мхом, лишайником и вековой пылью, но в их сломанных контурах, в изгибах угадывались могучие формы античных богов и титанов, мифических существ, задумчивых философов и воинов в забытых, фантастических доспехах. Они были чужды этому месту, этому времени, этому миру. Они дышали древностью и тайной. А прямо перед домом, в кругу низких, по пояс, потрескавшихся от времени колонн, явно принадлежавших другому ансамблю, лежал черный камень неправильной формы. Он был абсолютно гладким, словно отполированным тысячами прикосновений, и поглощал свет, не отражая ни единого лучика, словно это была не вещь, а дыра в самом пространстве, окно в никуда.

– Прошу, – Градов открыл дверь на веранду. Внутри было скромно, но уютно и очень чисто: плетеные кресла, грубый деревянный стол, полка с потрепанными книгами в старых переплетах, потертый, но качественный ковер. Профессор налил в две фарфоровые чашки темный, обжигающе горячий чай, пахнущий дымом, полынью и незнакомыми горькими травами.

– Так что же вы предлагаете? – прямо, без предисловий, спросил Богдан, отставляя нетронутую чашку. Его нервы были натянуты до предела. – В чем заключается ваша «инвестиция»? Что это за место?

– Спасение, – так же просто и прямо ответил Градов, делая маленький глоток. – Полное и окончательное. Представьте, что никто и никогда из вашей прежней жизни вас не найдет. Никогда. Никто.

– Это как вообще возможно? – Богдан нервно, срывающимся смехом рассмеялся. Звук получился неприятным. – Вы предлагаете мне похоронить себя заживо? Сменить имя? Лицо? Перебраться на другой конец земли? Поверьте, эти люди найдут везде.

– Нечто гораздо более радикальное и эффективное. Вы знаете, в галактике Млечный Путь, по последним расчетам, от 100 до 400 миллиардов звезд. А сколько подобных галактик в обозримой Вселенной? И вокруг каждой звезды кружатся планеты. Сколько их может быть? Цифра зашкаливает за любые разумные пределы, близка к бесконечности для нашего восприятия. Только вдумайтесь, сколько возможно миров, полных жизни, могло появиться на этой благодатной почве? Сколько цивилизаций может существовать параллельно, в которых история пошла по другому пути, где другие законы, другие народы, другой воздух? И тут не надо никаких параллельных вселенных, скачков во времени и прочей фантастической ерунды из дешевых романов. Речь о другом. О настоящем многообразии бытия.

– Вы вообще о чем? – Богдан напрягся, его пальцы снова непроизвольно сжались. Мысль о том, что имеет дело с сумасшедшим ученым, отшельником, который окончательно повредился умом в своем странном доме, стала навязчивой и пугающе реальной. – Вы что хотите отправить меня на другую планету? На корабле? Или чем там?

Фраза прозвучала смешно. Хотя смеяться не хотелось. Особенно под пристальным взглядом старика.

Градов вздохнул, как учитель, уставший раз за разом объяснять очевидные вещи непонятливому ученику.

– Скажем проще. Чтобы вы поняли. Как пример. Видели фильм «Звездные врата»? Довольно увлекательный голливудский боевик, хотя и грешащий против науки. Сюжет довольно простой: ученые-археологи нашли где-то в Египте в раскопках странную круглую штуку. Каменное кольцо. Ученый из НАСА над ним поколдовали и разобрались что это за штука. Как оказалось портал, артефакт, врата – ведущие в другой мир. Они научились его активировать и отправили героев на другую планету, в другую точку пространства. Но это уже не важно. Но суть я вам передал.

– Это… – начал, было, Богдан, но профессор его прервал.

– Бред? Сказка? Абсурд? Нонсенс? Эпитетов можно подобрать тысячи. Но…Но..НО! Хотя бы на секунду представьте, что это реальность. И постарайтесь мыслить в этом ключе. Новый мир. Абсолютно другой. В котором ваши старый проблемы достать вас не смогут. Просто физически. Какая перспектива?

– И что мне делать в другом мире? – Богдан говорил саркастично, почти издевательски, пытаясь скрыть нарастающую, животную тревогу. – Соблазнять местных принцесс? Спасать туземные народы от космических угнетателей? Искать сокровища забытых цивилизаций? Стать богом для дикарей?

– Это решать только вам. Ваша жизнь, ваш выбор, ваши ошибки и ваши победы, – невозмутимо парировал профессор, и его спокойствие начинало действовать на нервы. – Я лишь предоставляю возможность. Ключ. Дверь. Что будет за ней – ваша тайна и ваша ответственность. Свобода – она всегда и есть ответственность.

– Я правильно понял, вы хотите сказать, что у вас есть какая-то арка или дверь вход в которую затянут пеленой как блики в бассейне. Я в нее войду. Меня расщепит на атомы и отправит черт знает куда?

– Это все дешёвые спецэффекты. Голливудщина. Но в целом вы правы.

– Это кажется бредом. Полнейшим и беспросветным. Да и как это – «другой мир»? Чужой? Враждебный? Я не авантюрист, не искатель приключений. Я… я технарь. Я работал с кодом, с цифрами, а не с мечами и заклинаниями! – в его голосе прозвучала искренняя, отчаянная нота. Это все еще казалось ему дурной шуткой, но какая-то леденящая серьезность уже пробивала брешь в его сознании, заставляя вглядываться в старика пристальнее.

– А что вы теряете? – снова задал свой ключевой, пронзительный вопрос профессор, глядя на него прямо, не мигая. – Все, что у вас было здесь, вы уже потеряли. Деньги, репутацию, покой, безопасность. За вами охотятся те, кто не прощает ошибок, кто стирает людей в порошок. Здесь у вас нет будущего. Только бегство до первого патруля, пуля в спину или пожизненная тюрьма. Я же предлагаю вам единственное, что имеет настоящую ценность – второй шанс. Чистый лист. Настоящее начало. Не бегство, а именно начало.

Богдан задумался. Ему на миг показалось, что он все еще сидит в том ночном кафе. Вкус на языке так явствен, снова стал горьким, кофейным. Послышалось жужжание автомойки вдалеке. Он ясно услышал, как скрипнула дверь в кафе, и тихие, мерные, неумолимые шаги. Между столиков вдвигалась темная фигура, в темном капюшоне, поднимая руку с пистолетом в его сторону. СМЕРТЬ…. Смерть пришла без эмоций, по рабочим вопросам.

Богдан моргнул – и видение исчезло. Перед ним снова сидел Градов и спокойно допивал свой чай, как будто ничего не заметил.

– Я понимаю ваши метания. Ваши сомнения. Но давайте рассуждать. Допустим, я впавший в маразм старик? Что произойдет? Да вы просто встанете и уйдете. Так же как и пришли. Более того, я готов отдать вам свою машину. Мы за городом. Вы сможете уехать на все четыре стороны. И у вас будет фора по времени. Хороший шанс.

Это подкупало. Последний камешек на весах принятия решения.

– Хорошо, я согласен. – Сказал Богдан. Хотя внутри представлял себя уже едущим по дороге в стареньком авто. – Что я должен делать? Съесть какую-нибудь пилюлю? Прыгнуть в тайный колодец? Сделать укол?

– Да хватит вам этого голливудского пафоса. Я вас умоляю! Если вы согласны, – сказал профессор, ставя пустую чашку на блюдце с легким, звенящим стуком, – а поверьте, неволить вас я не могу и не буду, ибо силой ничего ценного не создается, то просто сделайте так. Видите тот камень во дворе? Войдите в круг, подойдите к тому камню и положите ладонь на его поверхность.

– И все? – Богдан слышал, как его собственный голос звучит глухо и отчужденно, будто из глубокого колодца.

– И все.

—И что будет? С неба ударят молнии? Откроется какой-то портал?

Градов тер ладонью лоб, и устало заявил:

– Молодой человек. Мне уже вас слушать больно. Поступим так. – На стол лег брелок с ключами от машины. – Вот ключи. Вот камень. Выбор ваш!

Богдан посмотрел на странный дом, на застывших в вечном молчании каменных стражей, на старого профессора с глазами, видевшими слишком много. Он провел молниеносную инвентаризацию своей жизни. Вспомнил погоню, два точных выстрела, двух мертвых людей на мокром асфальте. Вспомнил пустоту в карманах, панический страх, полное, всепоглощающее одиночество в этом внезапно ставшем чужим и враждебном мире. Он был загнан в угол, как зверь. У него не было плана, не было надежды, не было будущего. Здесь.

Он ничего не терял. Ровным счетом ничего. Внутри зарождалось предчувствие чего-то странного, необычного. Чем-то похожее на мандраж больного перед операцией.

Он встал, его колени почему-то дрожали. Сошел с веранды и медленно, как во сне, пошел по мокрой, похолодевшей траве к кругу из колонн. Туман цеплялся за его брюки холодными, цепкими пальцами. Он переступил через низкую каменную ограду, остановился перед черным камнем. Камень казался теплым, почти живым, пульсирующим, хотя ночь была промозглой. От него исходила тихая, едва слышная вибрация, наполняющая воздух электрическим напряжением, словно перед грозой.

—И запомните! ТАЙНА БЫТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО НЕ ТОЛЬКО В ТОМ, ЧТОБЫ ЖИТЬ, НО В ТОМ, ДЛЯ ЧЕГО ЖИТЬ! – вдруг раздался ему вслед голос Градова. Он прозвучал негромко, но с невероятной мощью и проникновенностью, будто его произнесла сама вечность.

Богдан положил руку на камень…

И всё исчезло…

Глава 5. Камень и тишина.

Исчезло всё.

Не с грохотом и вспышкой света, а так, будто мир был нарисован на воде, и кто-то провёл по нему рукой. Краски поплыли, смешались и утекли в небытие. Исчез запах полыни и старой бумаги, ушло из-под ног ощущение упругой травы, пропал холод ночного воздуха на лице. Пропал даже звук – сначала голос Градова, затем шорох листьев, потом собственное дыхание. Наступила абсолютная, оглушающая тишина, какой Богдан никогда не слышал. Тишина вакуума, тишина до рождения звука.

Он не почувствовал падения, движения или боли. Лишь на мгновение его сознание оборвалось, как оборвалась бы кинолента, и тут же, без паузы, щелчком, мир собрался заново.

Первым вернулось ощущение тверди под ногами. Но это была не утоптанная земля поляны. Нога утонула по щиколотку во мху – влажном, прохладном, пружинистом. Пахнущем гниющими листьями, сырой древесиной и чем-то незнакомым, терпким и диким.

Потом вернулся звук. Но это не был гул мотора или шёпот ветра. Это был низкий, непрерывный гул, исходящий отовсюду сразу: из-под земли, из воздуха, из самих стволов деревьев. Гул незнакомой жизни. На его фоне прорезались отдельные ноты: пронзительный щебет невидимых птиц, шелест, похожий на быстрые шаги мелкого зверья, и где-то в отдалении – настойчивый, зовущий шум воды.

И последним вернулось зрение.

Богдан стоял, всё ещё протянув руку вперёд. Его ладонь лежала на камне. Тот же черный, отполированный до зеркального блеска камень. Та же неправильная форма. Но вокруг… Вокруг не было ни дачи, ни статуй, ни Градова, ни тумана.

Его окружал лес. Но не просто лес, а лес-исполин, лес-собор. Стволы деревьев, толщиной в несколько обхватов, уходили ввысь, теряясь где-то в непроглядной гуще крон на головокружительной высоте. Кора была тёмной, почти чёрной, и покрыта причудливыми узорами из мхов и лишайников, светящихся тусклым, фосфоресцирующим зеленоватым светом. Листья на ветвях были не зелёными, а густо-багровыми, почти чёрными, отчего под кронами царил сумрак, похожий на ранние сумерки, хотя сквозь редкие просветы Богдан видел ослепительно-синее, чуждое небо. Воздух был густым, влажным и тяжёлым для дыхания, словно его никогда не проветривали.

Богдан отдернул руку от камня, как от раскалённого железа. Он сделал шаг назад, оступился о корень, скрытый во мху, и едва удержался на ногах. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлым комом, перекрывающим дыхание.

«Где я?»

Мысль была простой, примитивной, но единственной, на которую было способно его сознание. Он медленно, заторможенно повернулся на месте, пытаясь понять, не галлюцинация ли это. Может, Градов подсыпал ему в чай какого-то психоделика? Может, он всё ещё лежит на веранде и бредит?

Но нет. Слишком всё было реально. Слишком осязаемо. Влажный мох под ногами, колючие капли смолы на коре дерева, которую он тронул дрожащими пальцами, дикий, непривычный запах. Это был не сон. Это было… место.

Он посмотрел на камень. Он стоял тут же, посреди небольшой поляны, окружённый гигантскими деревьями, как немой свидетель. Якорь в другой реальности. Дверь, которая захлопнулась за его спиной.

Шок начал медленно отступать, сменяясь леденящим ужасом. Он был здесь один. Совершенно один. В незнакомом, явно враждебном мире. В дорогом, но теперь безнадёжно испачканном и порванном костюме, с пистолетом, в котором осталось меньше половины магазина. Без еды, без воды, без плана.

«Нужно… нужно двигаться».

Инстинкт самосохранения, заглушённый первоначальным шоком, снова заговорил в нем. Тот же холодный, рациональный голос, что заставил его стрелять в переулке. Сидеть на месте – значит умереть. Нужно искать воду, укрытие, понять – где он.

Он прислушался. Тот самый шум воды, который он слышал с самого начала, теперь стал четче. Это был не просто ручей. Это был мощный, низкий гул, предвестник большого потока. Водопад.

«Вода – это путь. Река может вывести к людям. Или, по крайней мере, даст питьё».

Логика была железной. Выживание. Идти на звук воды.

Он ещё раз осмотрелся, пытаясь сориентироваться. Лес был слишком густым, чтобы разглядеть что-то вдали. Солнца не было видно, лишь яркие пятна в разрывах крон. Но гул воды доносился слева. Богдан нащупал рукоять пистолета под пиджаком, сделал глубокий вдох, пытаясь прогнать дрожь в коленях, и шагнул в чащу.

Идти было невероятно трудно. Ноги вязли в ковре из мха и папоротников, достигавших ему пояса. Колючие ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Воздух был спёртым и влажным, дышать было тяжело, легкие сжимались в спазме. Каждые несколько шагов он останавливался, прислушиваясь. Лес жил своей жизнью. В ветвях что-то шуршало, вдали слышались странные крики, похожие то на скрип ржавых петель, то на хихиканье. Он чувствовал на себе взгляды. Множество невидимых глаз следили за ним из сумрака.

Через какое-то время – десять минут или час, он потерял счёт времени – лес начал редеть. Деревья становились ниже, между ними появились каменные глыбы, покрытые тем же светящимся мхом. Гул воды превратился в оглушительный рокот. Воздух наполнился мелкой водяной пылью.

И вот он вышел.

Он стоял на краю каменного уступа. Перед ним открывалась потрясающая картина. Лес обрывался, и начиналась скалистая местность. Река, широкая и бурная, цвета жидкого свинца, несла свои воды по каменистому ложу. А прямо перед ним она срывалась вниз с высоты пятнадцати, а то и двадцати метров. Водопад был не высоким и изящным, а мощным, яростным. Тонны воды с ревом обрушивались на камни внизу, поднимая клубы белой пены и водяной пыли. Радуга висела в воздухе, переливаясь в лучах непривычно яркого солнца.

Богдан замер, поражённый. Это была дикая, первозданная красота, не тронутая человеком. Красота, которая пугала своим масштабом и силой. Он стоял на самом верху водопада, на небольшой каменной площадке. Справа и слева от него бушевал поток, готовый снести всё на своём пути.

Он подошёл к самому краю, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях, и заглянул вниз. Внизу кипела белая вода, а затем река успокаивалась и продолжала свой путь по долине, уходя вдаль, туда, где на горизонте виднелись синие вершины гор.

И тут его взгляд упал на противоположный берег. Что-то там было. Не природное. Какие-то правильные, геометрические формы, скрытые порослью. Остатки стен? Руины?

Надежда, острая и болезненная, кольнула его. Признаки цивилизации! Пусть даже древней, разрушенной. Это могло означать, что люди здесь всё-таки есть или были.

Он стал осматривать сам водопад, ища способ спуститься вниз или перебраться на другую сторону. Поток был слишком сильным и широким, чтобы его переплыть. Справа, где скалы были более пологими, он заметил нечто вроде тропинки – узкую, едва заметную щель в камнях, ведущую вниз, вдоль края водопада.

Это был путь.

Богдан бросил последний взгляд на незнакомый пейзаж, пытаясь запомнить его. Синее небо, черно-багровый лес, свинцовая река, далёкие горы. Новый мир. Чистый лист.

Он повернулся и начал осторожно спускаться по мокрым, скользким камнях, держась за выступы. Его костюм окончательно пришёл в негодность, руки были исцарапаны, но он почти не чувствовал боли. Внутри него, сквозь страх и неуверенность, пробивалось странное, новое чувство – азарт. Адреналин первооткрывателя.

«Тайна бытия человеческого не только в том, чтобы жить, но в том, для чего жить».

Слова Градова прозвучали в его памяти с новой силой. Сейчас его цель была проста – выжить. А для чего? Это он узнает потом. Если останется в живых.

Спуск обещал быть долгим и опасным. Но впервые за последние сутки у Богдана появилась цель. Маленькая, конкретная цель: добраться до тех руин на другом берегу. И это было лучше, чем бесцельное бегство.

Он был всего лишь песчинкой в этом новом, огромном мире. Но песчинкой, которая решила бороться.

Глава 6. Кровь на камнях.

Спуск оказался не таким сложным, как можно было предположить с первого взгляда. Камни, хоть и мокрые от вечной водяной пыли, поросшие скользким мхом, образовывали нечто вроде естественной, узкой лестницы, ведущей вдоль грохочущей стены воды. Богдан двигался медленно, цепляясь руками за выступы, прижимаясь к скале всем телом. Адреналин, все еще гулявший в крови после прыжка в неизвестность, притупил чувство усталости, но обострил восприятие. Каждый звук, отдававшийся эхом в долине, заставлял его замирать, вжиматься в камень, сердце бешено колотиться где-то в горле.

Он был примерно на середине спуска, когда его взгляд, скользнувший по противоположному берегу в поисках пути к руинам, выхватил движение. Из чащи багрово-черного леса, прямо к воде, выбежала фигура. Небольшая, стремительная.

Это была девочка. Лет двенадцати, не больше. Одетая в потертые кожаные штаны, заправленные в грубые ботинки, и просторную белую рубаху, поверх которой была накинута короткая куртка из невыделанной кожи. Ее рыжие волосы, яркие, как медь, были заплетены в удивительно сложную и тугую косу, обвитую вокруг головы наподобие короны. Лицо ее было бледным от ужаса, испачкано землей и следами слез. В руке она сжимала небольшой, но крепко сбитый кинжал, который выглядел игрушечным в этом диком месте.

Она отчаянно перепрыгивала с камня на камень у самой кромки бушующей реки, пытаясь пересечь ее в самом верху, перед водопадом, где поток был чуть уже, но оттого еще стремительнее и опаснее. Каждое ее движение было пронизано паникой, животным страхом преследуемого зверька.

Богдан замер, наблюдая за ней. Эта картина – хрупкий ребенок в диком мире – казалась настолько же нереальной, насколько и его собственное присутствие здесь. Но если он, в своем порванном дорогом костюме, выглядел чужеродным пятном, то девочка, пусть и в странном средневековом наряде, была частью этого пейзажа. Она принадлежала этому миру.

И тут на высоком обрыве прямо над тем местом, откуда она выбежала, появились те, кто ее преследовал.

Их было четверо. Двое гигантов, заставивших Богдана непроизвольно сглотнуть комок в горле. Они были выше любого человека, которого он видел, минимум на голову, а то и больше. Их тела, абсолютно голые, поражали своей мощью. Грудь – широкая, как бочка, мышцы плеч и рук бугрились под кожей, похожей на потрескавшуюся от солнца глину. Лишь через их могучие плечи были перекинуты толстые кожаные ремни. Но самое жуткое было вверху. Их головы были лысыми, с мощными, покатыми лбами, из центров которых торчали короткие, толстые, серые рога, похожие на обломанные наконечники копий. А под рогом, в середине лба, сидел единственный глаз, огромный, желтый. Тела гигантов ниже пояса покрывала густая, темно-рыжая шерсть, переходящая в такой же волосяной покров на торсе и руках, делая их похожими на каких-то первобытных сатиров, но лишенных какой-либо мифологической грации, только грубая, звериная сила. Циклопы мохнатые, – автоматически окрестил их мозг Богдана.

На плечах этих одноглазых уродов, словно на живых тронах, восседали наездницы. Женщины? Да, по сложению, по чертам, угадывающимся под шлемами, это были женщины. Их кожа была мертвенно-бледной, словно они никогда не видели солнца. На них были доспехи, сработанные из кости, причудливо сочлененные и покрытые резными узорами, напоминающими щупальца или спирали безумия. Шлемы, нахлобученные на головы, были сделаны из черепов неведомых животных с длинными загнутыми клыками. Из-под шлемов выбивались пряди растрепанных черных как смоль волос. Глаза, и здесь Богдан с облегчением отметил, что их по два, были густо подведены красной краской, отчего взгляд казался безумным и кровожадным. Их стройные, но мускулистые ноги, обнаженные выше колен, обхватывали шеи гигантов с естественностью, говорящей о долгой практике. На руках и ногах воительниц, на бледной коже, были вытатуированы странные, угловатые руны, темневшие, как старые шрамы.

Одна из наездниц, та, что была ближе к краю обрыва, вскинула руку и пронзительно, резко завопила. Ее крик не был похож на человеческую речь – это был гортанный, щелкающий поток звуков, полный ярости и презрения. Гигант под ней сипло дышал, из его ноздрей, широких и поросших волосами, вырывались клубы пара в прохладном воздухе. Он отфыркивался, мотая головой, и его единственный глаз безошибочно нашел на противоположном берегу маленькую фигурку девочки.

Тогда вторая наездница, сидевшая на другом циклопе, резким движением швырнула вниз, по направлению к воде, какой-то темный предмет. Он кувыркнулся в воздухе и с глухим шлепком упал на камень в нескольких метрах от перепуганной девочки.

Это была голова. Голова мужчины. Полнолицего, с пышными, закрученными вверх усами, которые теперь были забрызганы черной запекшейся кровью. Глаза на мертвом лице были широко открыты и остекленели от последнего ужаса. Девочка вскрикнула, отшатнулась, ее рука с кинжалом дрогнула. Лицо ее исказилось гримасой не столько страха, сколько глубочайшего горя и отвращения. Ее вырвало прямо на камни, тело согнулось в судороге отчаяния.

Наездница, кричавшая первой, не стала медлить. Ловким движением она сняла с плеча большой, почти в ее рост, лук. Он был черным, покрытым кожей и мехом, тетива – толстой, жильной. Она наложила стрелу – длинную, с древком из темного дерева и плоским, широким наконечником из черного обсидиана или сланца, отполированного до бритвенной остроты. Лук был тугим, тетива натянулась с низким, угрожающим шепотом. Каменный наконечник был направлен в спину обессилевшей от горя девочки.

И в этот миг Богдан перестал думать. Рациональность, расчет, инстинкт самосохранения – все это испарилось под воздействием древнего, животного порыва. Он не был героем. Он был аферистом, загнанным в угол. Но вид этого неравного боя, этой охоты на ребенка, спустил курок в его душе, выстрелив слепой, нерассуждающей яростью. Еще не отдавая себе отчета, действуя на чистом рефлексе, он выставил руку с пистолетом поверх камня, на который опирался, и почти не целясь, нажал на курок.

Хлопок!

Звук был резким, сухим, чуждым. Он не вписывался в шум воды и щебет птиц. Как нож, он разрезал гул долины и грохотом эха ударил по скалам. Пуля, выпущенная наугад, не попала в наездницу. Она ударила в камень у самого края обрыва, отскочила рикошетом с противным визгом, осыпав гиганта и его всадницу мелкими осколками.

Эффект превзошел ожидания. Циклопы, эти массивные воплощения силы, вздрогнули, как испуганные кони. Их рычание сменилось удивленным, сиплым всхлипом. Они стали отступать от невидимой угрозы. Незнакомый, оглушительный звук напугал их куда больше, чем вид вооруженного врага. Наездницы вскрикнули, но уже не с яростью, а с недоумением и тревогой. Одна из них, та, что целилась из лука, резко опустила оружие.

«Дикари. Может, шум их напугал», – промелькнула в голове Богдана единственная связная мысль.

Он понял, что его позиция стала смертельно опасной. Он был на виду, на открытом склоне. Медлить было нельзя. Пытаясь не думать о том, что только что сделал, и почему, он продолжил спускаться, теперь уже почти бегом, скользя и сползая по мокрым камнях, не обращая внимания на ссадины и новые разрывы на костюме.

Он уже почти достиг подножия скалы, где бурлящая вода водопада впадала в более спокойный, но все еще стремительный поток, когда над обрывом снова показалась знакомая тень. Гигант и наездница. Наездница уже пришла в себя от испуга. Ее бледное, разрисованное краской лицо исказила маска чистой, немой ненависти. Ее светло-бирюзовые глаза, подведенные красным, выхватили его фигуру на фоне светлых камней. Из-под шлема выбивались пряди каштановых волос. Лук снова был в ее руках. Тетива натянулась почти мгновенно.

Богдан услышал короткий, свистящий звук, похожий на рассекаемый воздух, и почувствовал резкий, жгучий удар в спину, чуть ниже левой лопатки. Это было похоже на удар молотка. Он не почувствовал острой боли сначала – только оглушительный шок, потерю равновесия и толчок, заставивший его сделать невольный шаг вперед. Инстинктивно он потянулся рукой за спину и нащупал торчащее из тела древко стрелы. Дерево было шершавым, упругим.

Боль пришла секундой позже – тупая, разливаясь горячей волной по всей верхней части спины и груди. Он ахнул, и из горла вырвался сдавленный стон. Адреналин снова ударил в голову, затуманивая зрение на мгновение. Он обернулся, пойманный в ловушку боли и ярости. Наездница уже накладывала вторую стрелу. Ее движения были выверенными, быстрыми, профессиональными.

На этот раз Богдан не стрелял сгоряча. Он впился взглядом в массивную фигуру циклопа, понимая, что это более крупная цель, и его проще поразить. С трудом удерживая пистолет в дрожащей от шока руке, он прицелился в центр мощной груди чудовища, в тот самый клубок рыжей шерсти, и спустил курок.

Хлопок!

Пуля ударила гиганта точно в цель. Но эффект был не таким, как он ожидал. Циклоп лишь вздрогнул, отшатнулся, но не упал. Из раны брызнула темная кровь, но он лишь заревел, звук, похожий на треск ломающегося дерева. Его единственный глаз налился бешенством. Наездница на его плечах крикнула что-то, удерживая равновесие.

«В сердце? Легкие? Почему он еще на ногах?» – в панике подумал Богдан.

Он выстрелил еще раз. И еще. Второй выстрел пришелся в шею, третий – чуть ниже глаза. Только тогда гигант пошатнулся по-настоящему. Он сделал неуверенный шаг назад, закачался, его мощные ноги подкосились. Из горла вырвался не рев, а хриплый, пузырящийся стон. Он медленно, как подкошенное дерево, начал валиться на бок. Его огромная туша с глухим, костоломным стуком обрушилась на каменный выступ обрыва. Раздался короткий, оборвавшийся женский вопль – наездница не успела спрыгнуть и была придавлена своим же исполином. Хруст костей был слышен даже поверх рева водопада.

Не глядя на результат, Богдан, стиснув зубы от боли, скатился с последних метров склона на узкий каменистый берег. Приземление было болезненным, он чувствовал, как стрела внутри него шевелится, причиняя новую, острую боль. Он встал на колени, пытаясь дотянуться до торчащего из спины древка. Пальцы скользили по крови, уже пропитавшей его пиджак и рубашку. Схватив древко обеими руками, он с силой рванул его на себя. Боль была адской, белой и ослепляющей. Древко с треском сломалось пополам, но наконечник так и остался глубоко в мышцах. Он с отвращением швырнул обломок в реку.

Мысли путались. Картина происходящего – мохнатые циклопы, костяные доспехи, стрела в спине – казалась настолько нереальной, что мозг отказывался ее принимать. Где-то в глубине еще теплилась надежда, что это галлюцинация, кошмар, и он вот-вот очнется в своей постели, в своем мире, в тепле и безопасности. Но боль, липкая кровь на пальцах и соленый привкус страха на языке были слишком материальны.

И тут, из-за груды валунов и чахлых кустов, растущих у воды, он увидел испуганное девичье лицо. Широко распахнутые изумрудные глаза, полные невероятной смеси ужаса, благодарности и любопытства. Рыжая девочка. Она уцелела.

И это почему-то, необъяснимо, порадовало Богдана. Какая-то искорка чего-то светлого в этом аду. Он ее не знал, никогда не видел, но факт, что он смог ее спасти, пусть и ценой раны, согревал изнутри.

Это чувство длилось не больше секунды. Прямо за его спиной, со стороны леса, раздался оглушительный треск ломающихся веток. Стая огромных, похожих на воронов птиц с криком взметнулась в небо, черным облаком заслонив солнце.

«Вот черт», – с леденящей ясностью осознал Богдан. «Наездников было двое. И второй – вот он».

Он едва успел повернуться навстречу новой угрозе. Стена кустов и папоротников перед ним буквально взорвалась. Из зеленого хаоса на него вылетел второй мохнатый циклоп. Его единственный глаз пылал яростью, изогнутый рог был направлен прямо в грудь Богдану. А на его плечах, пригнувшись к самой голове чудовища, сидела вторая наездница. Ее лицо было искажено гримасой мести за убитых сородичей.

Она действовала быстрее мысли. Еще до того как гигант достиг Богдана, ее рука метнула вперед короткий, толстый дротик. Это была не стрела. Короткая палка, в сердцевину которой был вставлен длинный, тонкий, белый как кость шип, больше похожий на гигантскую иглу дикобраза или какого-то морского существа.

У Богдана не было времени уворачиваться. Он инстинктивно поднял левую руку, чтобы прикрыться. Белый шип с противным хрустом пробил его ладонь насквозь, чуть ниже большого пальца, и вышел с тыльной стороны. Боль была острой, жгучей, но ей не дали развиться.

В следующее мгновение в него врезался разъяренный циклоп. Это было столкновение с локомотивом. Вес в полтонны, несущийся на полной скорости. Богдана отбросило на несколько метров назад. Он ударился спиной о камень, и весь воздух с силой вырвался из его легких. Внутри все стряслось, захрустело. Ребра? Ключица? Боль, на этот раз тупая и всесокрушающая, разлилась по всему телу. Мир поплыл перед глазами, окрасившись в красные и черные пятна. На мгновение ему показалось, что он видит испуганное лицо девочки из-за камней, но сознание не ухватило образ, уплывая в пустоту.

Чудовище, не сбавляя темпа, пронеслось мимо, развернулось с удивительной для своей массы ловкостью и снова ринулось в атаку. На этот раз оно опустило голову, нацеливаясь рогом. Богдан, полуоглушенный, едва успел откатиться в сторону. Острый рог не попал в грудь, но скользнул по плечу, разорвав кожу и мышцы до кости, как бритва. Кровь хлынула ручьем.

Богдан оказался в воздухе, отброшенный силой скользящего удара. Но монстр не дал ему упасть. Прежде чем Богдан успел рухнуть на камни, циклоп обхватил его своими огромными, волосатыми руками и сдавил в медвежьих объятьях.

Хватка была чудовищной. Богдан услышал, как его ребра затрещали под невыносимым давлением. Дышать стало невозможно. Он пытался бить, царапаться, но это было как комариные укусы для слона. Перед глазами поплыли черные круги. Он чувствовал звериный запах монстра, горячее, злобное дыхание, доносящееся откуда-то сверху.

И тут его пальцы правой руки, все еще сжимавшие пистолет, ощутили холодный металл. Последняя искра сознания. Он не мог двигать рукой, она была прижата к телу. Но он смог изменить угол. Из последних сил он упер дуло пистолета в живот циклопа, в тот самый густой мех, и нажал на курок. Раз. Два. Три.

Выстрелы грохотали глухо, приглушенные его собственным телом и телом чудовища. Первые два выстрела, казалось, не произвели никакого эффекта. Циклоп только сильнее сжал его, и Богдан услышал уже явственный хруст своих ребер. Боль стала невыносимой. Он выстрелил еще. Четвертый. Пятый. Выстрелил все, что оставалось в обойме.

И вдруг хватка ослабла. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Циклоп издал странный, булькающий звук. Его объятия разжались. Он отступил на шаг, покачиваясь. Из его пасти хлынула струя темной, почти черной крови, смешанной с осколками внутренностей. Его единственный глаз помутнел, потерял фокус. Он медленно, как подкошенный, опустился на колени, потом тяжело рухнул вперед, вонзив свой рог в прибрежный песок. Его массивное тело вздрогнуло в последний раз и замерло.

Наездница, которую он сбросил со спины в последний момент, не растерялась. С ловкостью дикой кошки она прыгнула с плеча падающего гиганта и, приземлившись, с воинственным воплем ринулась на Богдана. В ее руках была не костяная дубина, сперва показалось, а нечто более страшное: короткая палица, утыканная по бокам десятками острых, загнутых назад зубов, похожих на акульи. Она замахнулась, целясь ему в голову.

Богдан, едва стоя на ногах, весь в крови, с пробитой ладонью и разбитой грудной клеткой, инстинктивно отклонился. Удар пришелся по касательной, но и его хватило. Острые зубы впились ему в плечо, сорвав кожу и мясо, оставив глубокие, рваные раны. Боль, смешавшаяся со всей предыдущей, заставила его закричать.

Девушка-воин, используя момент, сбила его с ног. Он упал на спину, и она оказалась на нем сверху, придавив своими коленями. Палица с акульими зубами снова взметнулась вверх, но на этот раз она не била, а приставила ее поперек к его горлу и всей тяжестью своего тела начала давить, пытаясь задушить.

Она была невероятно сильна. Мускулы на ее обнаженных руках играли под бледной кожей. Ее лицо, искаженное ненавистью, было так близко, что он чувствовал ее дыхание – оно пахло чем-то кислым, диким, травой и кровью. Глаза, подведенные красным, пылали совсем рядом. Богдан пытался сопротивляться, упираясь руками в древко палицы, но силы быстро покидали его. Кислород перекрывался. В висках стучало. Он уже почти терял сознание.

И тут его взгляд упал на ее спину. Из-под края костяного набедренника, у основания ее позвоночника, свисал тонкий, гладкий, кожаный хвост, длиной около полуметра. Он яростно, словно отдельное существо, бился о землю, выбивая такт ее ярости. «Бог ты мой. Да у нее хвост», – пронеслось в его затуманивающемся сознании с абсолютной, абсурдной ясностью.

Это наблюдение, столь нелепое в момент смерти, каким-то образом встряхнуло его. В нем проснулась последняя, отчаянная злоба загнанного зверя. Он перестал сопротивляться душащей палице. Вместо этого его левая рука, та самая, что была пронзена шипом, с нечеловеческим усилием воли рванулась вверх и вцепилась в прядь ее черных, спутанных волос и потянула вниз голову. А правая, слабая, окровавленная, сжалась в кулак.

Со всей оставшейся силой, которую он мог собрать, Богдан ударил ее. Не в лицо, а снизу, по изогнутой, вытянутой вперед шее. Удар пришелся точно в челюсть. Голова воительницы резко откинулась назад с сухим, костным хрустом шейных позвонков, который был слышен даже над его собственным хрипом. Ее тело мгновенно обмякло. Взгляд в глазах погас. Палица выпала из ослабевших пальцев. Она безжизненно скатилась с него на бок, ее хвост дернулся в последний раз и замер.

Богдан лежал, не в силах пошевелиться, хрипло и прерывисто дыша. Каждый вдох давался ему ценой адской боли в груди. Кровь текла из раны на плече, сочилась из-под стрелы в спине, капала с пробитой ладони. Он был разбит, почти уничтожен. Сознание плыло, и единственной ясной мыслью было – не уснуть. Знание, что уснешь – и не проснешься, билось в затуманенном мозгу вместе с болью.

С огромным трудом, опираясь на локоть, он поднял голову. И увидел ее. На том самом обрыве, над водопадом, стояла последняя наездница. Та самая, что первой кричала и первой отступила. Она видела все. Видела смерть своих товарищей. Видела, как этот странный, чуждый человек в лохмотьях убил двоих ее воинов.

Их взгляды встретились через всю долину, через грохот падающей воды. Богдан увидел в ее глазах не просто ярость. Он увидел холодную, расчетливую ненависть и… интерес. Жуткий, изучающий интерес.

Она не стала кричать. Она просто прошипела. Звук был тихим, но каким-то образом донесся до него, острый как лезвие. Он был полен обещания мести.

Инстинкт снова взял верх. Богдан, шатаясь, поднялся на ноги. Его тело протестовало, каждая клетка кричала от боли. Он поднял пистолет, навел его на одинокую фигуру на обрыве и нажал на курок.

Раздался лишь сухой, пустой щелчок. Обойма была пуста.

Тогда, в приступе слепой, бессильной злобы, он изо всех сил швырнул бесполезный кусок металла через реку в ее сторону. Пистолет, кувыркаясь, упал в бурлящую воду и исчез.

– Пошла вон, тварь! – прохрипел он, его голос был слабым и хриплым.

Наездница еще секунду постояла, глядя на него, затем развернулась и бесшумно скрылась в багровых зарослях леса.

Богдан остался один. Точнее, не совсем один. Где-то рядом была девочка. Но сейчас он о ней не думал. Он не думал вообще ни о чем, его разум был пустым и гудел, как раскаленный улей. Он думал только о том, чтобы уйти. Инстинкт самосохранения, сильнее разума, гнал его вперед. Он повернулся и, почти не видя дороги, пошел вдоль берега реки, туда, где вдалеке виднелись смутные очертания каменных развалин. Он шел, спотыкаясь, оставляя за собой кровавый след, погружаясь в бредовое состояние, где боль, страх и абсурд происходящего сливались в одно туманное целое. Он не видел, как из-за валуна осторожно показалось бледное, испуганное лицо с широкими изумрудными глазами, следящее за его кровавым путем. Он просто шел, подчиняясь древнему зову – выжить.

Глава 7. Ангел-Хранитель по имени Баг.

Сознание возвращалось к Богдану не резко, а медленно, словно он поднимался со дна океана.

Сначала он ощутил тепло. Сухое, живительное тепло костра, ласкающее щеку. Потом – тяжесть на груди. Не давящую, а уютную, согревающую. И наконец – звук. Тихое, ровное посапывание прямо у него под подбородком.

Он открыл глаза. Мир плыл, выплывая из мрака бреда и боли. Над ним темнели древние, поросшие мхом камни какой-то полуразрушенной стены, образующие нечто вроде навеса. Прямо перед ним, отбрасывая длинные, пляшущие тени, трещал костер, сложенный из сухих веток. Огонь был небольшим, но упорным; его отблески отгоняли непроглядную тьму ночного леса, создавая крошечный островок безопасности.

Тогда он посмотрел вниз, на свою грудь. Там, примостившись калачиком и подложив под голову его руку, спала девочка. Та самая рыжая беглянка. Ее медные волосы, выбившиеся из сложной короны-косы, казались золотыми в огненном свете. Лицо, испачканное грязью и следами высохших слез, выражало детское, безмятежное спокойствие. Она прижималась к нему всем телом, как к единственному источнику тепла и защиты в этом холодном, враждебном мире. Ночь действительно была прохладной, и Богдан почувствовал, как легкая дрожь пробежала по ее телу, когда порыв ветра доносил до их укрытия влажную прохладу реки.

Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Его взгляд скользнул по собственному телу. Рубаха и пиджак превратились в лохмотья, пропитанные запекшейся кровью и грязью. От виска к подбородку тянулась струйка засохшей темной крови. Он осторожно, почти невесомо, прикоснулся пальцами к виску. Там, где должна была зиять рваная рана от удара дубинкой, он нащупал лишь толстую, грубую, но уже сухую корку. Под ней не было боли, лишь легкое, почти приятное жжение, как от заживающей ссадины. На шее, в том месте, где острые зубы палицы сорвали кожу, он обнаружил то же самое. Более того, кто-то – очевидно, девочка – приложил к этим ранам крупные, шершавые листья какого-то незнакомого растения, похожего на разросшийся подорожник. Листья были слегка размяты и прилипли к коже, источая слабый, травянистый аромат.

Память начала возвращаться, обрушиваясь кадрами жестокого кино. Бой. Циклопы. Воительницы. Адская боль. Он медленно, преодолевая внутренний страх, провел рукой за спину, к месту под лопаткой, куда вонзилась стрела. Его пальцы наткнулись на большую, горячую опухоль. Но что удивительно – она не болела. Не пульсировала, как обычно бывает при воспалении. Она просто ныла, как старая, забытая травма, и казалось, будто под кожей собралась вся энергия тела, сконцентрированная на исцелении. Богдан надавил чуть сильнее и почувствовал, как что-то твердое и острое упирается в кожу изнутри. Тело буквально выталкивало инородный предмет. Он сжал пальцами края опухоли – и с легким, влажным звуком плоский каменный наконечник стрелы, покрытый липкой, темно-бордовой сукровицей, вышел наружу почти без усилий. Богдан с отвращением отшвырнул его в сторону.

И тут случилось нечто, от чего его дыхание остановилось. Он снова провел пальцами по ране. Она была глубокой, он чувствовал это. Но ее края… они не были рваными и воспаленными. Они были влажными, упругими и… двигались. Буквально на глазах, на ощупь, они медленно, но верно стягивались друг к другу, будто невидимый шов затягивался изнутри. Из раны сочилась не алая кровь, а та самая густая, слизистая сукровица бордового оттенка, которая, казалось, была природным клеем, скрепляющим плоть. Он потрогал свою ладонь, пробитую белым шипом. Отверстие почти закрылось, осталось лишь багровое, влажное пятно, похожее на свежий ожог. Синяки, которые должны были бы покрывать его тело после сдавливания и ударов, либо уже сошли, либо были незначительными, желтоватыми, как на последней стадии заживления. Сломанные ребра, которые должны были причинять невыносимую боль при каждом вдохе, теперь лишь слегка ныли, как после хорошей, но изматывающей тренировки.

Это было чудо, но чудо, от которого кровь стыла в жилах. Оно нарушало все известные ему законы биологии. «Это не исцеление. Это… пересборка. Меня чинят, как механизм. Кто? Она? Это место? Я больше не Богдан, человек. Я становлюсь кем-то другим. Чужаком в собственном теле. И этот ребенок – ключ, или вирус, запустивший этот процесс».

«Что со мной происходит? Что это за место? Что она со мной сделала?»

Мозг, наконец полностью проснувшийся, начал лихорадочно анализировать произошедшее на реке. Он прокручивал кадры боя, пытаясь найти логику там, где ее не было и быть не могло.

«Выстрел в гиганта с восьмидесяти метров? Ну, допустим, удача. Слепой случай. Но этот монстр… он сжал меня так, что должен был переломать все кости. Выдавить внутренности. Я это чувствовал! Мои ребра хрустели! А эта воительница… она была сильнее любого мужчины, которого я встречал. Ее хватка… Как я, тот, кто последний раз дрался в школе и чьим главным оружием была компьютерная мышь, смог ей свернуть шею? Одним ударом?»

Волна леденящего ужаса накатила на него, когда он дошел до главного, самого пугающего вопроса.

«А зачем я вообще ввязался? Это был не мой бой. Я мог отсидеться в кустах. Пропустить их мимо. Не геройствовать. Герои, как известно, живут недолго. А я… я остался жив. Более того, я заживаю с нечеловеческой скоростью. Почему? Ради чего?»

Его взгляд снова упал на спящую девочку. И в этот миг в душе что-то перевернулось. Сквозь трезвый, холодный анализ прорвалось теплое, почти отеческое чувство. Желание обнять ее, защитить, согреть. Эта маленькая, хрупкая жизнь доверчиво прижалась к нему, и в ответ что-то в его собственном внутреннем мире встало на защиту. ВОСПРЯЛО!

«Вот это чушь собачья!» – завопило внутри все его естество, восстав против сентиментальности. Логика, выстраданная годами обманов и афер, взяла верх. «Я ее не знаю! Никогда не видел! Ради чего я рисковал жизнью? Ради незнакомого ребенка из какого-то средневекового спектакля? Это бред! Наваждение! Гипноз! Она что-то сделала со мной! Это она виновата в этом… этом исцелении!»

Теплое чувство было сметено лавиной ярости, смешанной с паникой. Он больше не контролировал ситуацию. Его собственное тело творило нечто необъяснимое, а разум отказывался принимать мотивы его поступков. Страх перед неизвестным, перед потерей контроля над собой и своим телом, оказался сильнее страха перед мохнатыми циклопами.

Паника, с которой он пытался бороться, захлестнула его с новой, неукротимой силой. Это был уже не просто испуг, а полноценная, животная паническая атака. Разум, столкнувшись с абсолютно непостижимым, требовал бегства. Адреналин снова ударил в кровь, заставляя сердце бешено колотиться; в висках застучало; дыхание перехватило.

Словно подчиняясь внешней силе, Богдан резко схватил девочку за плечи и встряхнул.

– Кто ты? – его голос прозвучал хрипло и неестественно громко, заглушая треск костра. Звук собственного крика еще больше напугал его. – Чего тебе от меня надо? Что ты со мной сделала?

Девочка вздрогнула и проснулась. Ее изумрудные глаза, еще мутные от сна, широко распахнулись. Но в них мелькнул не просто испуг – на секунду в них отразился животный, знакомый до слепоты ужас. Тот самый, что был на реке, когда мохнатая тень нависла над ней. Он кричал на нее, а она видела в нем не спасителя, а очередную угрозу. Она что-то затараторила на своем гортанном языке, полном странных щелкающих и шипящих звуков. Он не понимал ни слова, но видел в ее взгляде лишь растерянность и вопрос, который, казалось, был отражением его собственного: «Что происходит?»

Этот недоуменный, детский взгляд не успокоил, а подлил масла в огонь. Ему почудилось, что в нем есть что-то колдовское, гипнотическое. «Она меня контролирует!»

– Я сказал, кто ты?! – закричал он, уже не обращаясь к ней, а крича в ночь, в лес, в невидимого кукловода, который дергал за ниточки его судьбы. Он вскочил на ноги так резко, что девочка с тихим взвизгом скатилась на землю.

Мысли метались, как пчелы в разворошенном улье. «Беги. Беги сейчас же. Пока не поздно. Пока это… это что бы то ни было… не завладело тобой полностью». Единственным ясным, примитивным желанием было бежать. Бежать куда угодно, сквозь чащу, сквозь тьму, лишь бы подальше от этого костра, от этой девочки, от этого необъяснимого чуда исцеления.

Ноги сами понесли его. Он сделал несколько неуверенных шагов прочь от света, и его поглотила абсолютная, густая темень. Одна мысль стучала в голове: бежать куда глаза глядят. Только вот глаза уже не глядели. После яркого костра его зрение ослепло. Небо было затянуто тучами, ни луны, ни звезд. Он успел отойти всего на несколько метров, споткнулся о невидимый корень и тяжело рухнул в колючие кусты. Задремавшая было боль в ранах взвыла огненным смерчем. Глубокий порез на плече, будто в насмешку, снова разошелся, и он почувствовал, как по спине потекла теплая струйка крови. Но что было страшнее боли – это абсолютная дезориентация. Он лежал в колючей чаще, хватая ртом холодный ночной воздух, и слушал, как его сердце медленно успокаивается. Этот приступ физической боли оказался отрезвляющим. В голове пронеслось ясное, как удар колокола: «Куда ты бежишь, идиот? В темноте, без оружия, с полусгнившим костюмом на теле? Здесь тебя сожрут за пять минут. Или ты снова наткнешься на этих тварей».

Паника отступала, сменяясь леденящим душу стыдом и всепоглощающей усталостью.

– Хашанэ… – донесся до него тихий, испуганный голосок из-за спины. – Хашанэ…

Богдан заставил себя подняться. Каждая мышца протестовала, раны горели, но разум уже снова был под контролем. Он, ковыляя и спотыкаясь, побрел обратно к свету костра.

Девочка сидела, съежившись, у огня, обхватив колени руками. Ее глаза, полные слез, были прикованы к тому месту, где он исчез во тьме. Когда его фигура, вся в грязи и хвое, выплыла из мрака, сначала она инстинктивно отпрянула, сжавшись в комок. Но потом, преодолевая страх, ее лицо озарила робкая, но безгранично радостная улыбка.

– Хашанэ! – повторила она, и в этом одном слове звучала такая надежда, такая вера и такое облегчение, что Богдан почувствовал, как последние остатки его ярости тают, как снег под весенним солнцем. Он не понимал значения этого слова, но интонация была красноречивее любого перевода. Это было обращение к защитнику. К тому, кто пришел спасти. К последней надежде.

– Какая я тебе «Хошана»… – буркнул он устало, опускаясь на землю у костра. Он потянулся к своей разорванной груди, пытаясь отряхнуть налипшие листья и хвою. Но в его голосе уже не было злости, лишь горькая, утомленная покорность судьбе.

Девочка, видя, что буря миновала, оживилась. Она заговорила снова, быстро-быстро, тыча пальчиком то в него, то в себя, то в лес, то на небо. Она явно пыталась что-то объяснить, рассказать о случившемся, расспросить его. Ее речь была полна эмоций – то она хмурила бровки, изображая ужас, то широко улыбалась, показывая на него. Она была всего лишь ребенком, пережившим страшную трагедию и нашедшим спасение, и теперь ее переполняли чувства.

Богдан сидел и молча слушал этот непонятный, но живой поток речи. Он лишь качал головой, разводя руками, давая понять, что ничего не понимает. Единственное, что им удалось установить – это имена. Девочка, тыча себя в грудь, сначала гордо и четко произнесла: «Огнеза». Потом, словно спохватившись, что имя слишком длинное для чужака, тут же поправилась, ласково сократив его: «Оги». Богдан кивнул. В этом имени слышался отзвук слова «огонь», и это было удивительно точно. Потом она вопросительно посмотрела на него и подняла бровь.

– Богдан, – сказал он.

Она попыталась повторить, но у нее получилось нечто вроде «Бо-ган». Он поморщился. Звучало слишком пафосно, почти как божество. Вспомнилось, как его называли коллеги в шутку – «Баг», сокращенно от имени и от английского «bug» – жучок, сбой в системе. Это прозвище казалось сейчас куда более уместным.

– Баг, – поправил он, постучав себя в грудь. – Просто Баг.

– Баг, – старательно повторила Оги, и ее лицо снова озарила улыбка. Для нее это, видимо, было важным ритуалом – обменяться именами, установить связь.

Они сидели молча, глядя на огонь. Возбуждение Оги постепенно утихло, ее глаза стали слипаться. Богдан чувствовал, как его самого валит с ног чудовищная усталость. Не физическая даже, а ментальная. Переварить все, что случилось за эти сутки, было выше человеческих сил.

– Ладно, Оги, – тяжело вздохнул он. – До утра еще несколько часов. Попробуем поспать.

Он отодвинулся к стене, устроился поудобнее на слое сухих листьев и закрыл глаза. Оги еще некоторое время сидела у костра, подбрасывая в него хворостинки, поглядывая на него с нескрываемым любопытством и трепетом. Потом, крадучись, как маленький зверек, она подобралась к нему и осторожно пристроилась у него под мышкой, прижавшись спиной к его боку, ища тепла и защиты.

Богдан сделал вид, что не замечает этого. Он лежал с закрытыми глазами, притворяясь спящим. Его тело, преданное им же самим во время панической атаки, снова заявляло о себе: свежая ссадина на плече уже подсохла, жжение в спине сменилось глухим, но терпимым зудом заживающей плоти. Это было и ужасающе, и… удобно. Он думал о странном слове «Хашанэ», о доверчивой головке у его плеча, о том, что ему все еще нечего терять.

Долго изображать сон ему не пришлось. Едва его голова нашла относительно удобное положение на сложенном пиджаке, как сознание словно провалилось в черную, бездонную яму. Это был не сон, а именно провал, отключка. Кто-то будто действительно выключил рубильник. Последнее, что он успел почувствовать – это легкое, доверчивое дыхание девочки у своего плеча и далекий, одинокий вой какого-то существа в ночном лесу.

Глава 8. Урок материи для вещества.

Сознание вернулось к Богдану через разлом в реальности. Один миг он лежал на сырой земле, чувствуя под щекой колючую шерсть плаща и тепло спящей девочки, а в следующий уже сидел в плетеном кресле. Резкая смена декораций была настолько внезапной, что вестибулярный аппарат взбунтовался; ему показалось, будто его выдернули из тела и швырнули в другую точку пространства-времени.

Перед ним стоял стол из темного, потертого дуба. На нем – пузатый самовар, уже успевший потухнуть, но еще хранящий тепло, и два фарфоровых блюдца с недопитым чаем цвета крепкой заварки. Воздух пах полынью, старыми книгами и воском. Он был на веранде. На той самой даче.

– Ну и зачем ты напугал эту девочку? – раздался спокойный, узнаваемый голос.

Богдан медленно поднял голову. Напротив, попивая из тонкой чашки, сидел Градов. Он выглядел так, будто они прервали вчерашнюю беседу на пару минут. В его глазах читалась не злоба, а укоризненная усталость, словно у садовника, наблюдающего, как слон в посудной лавке топчет только что взошедшие ростки. Он медленно помешивал ложечкой сахар в чашке, а на лице играла легкая, задумчивая улыбка.

– Эта девочка восприняла тебя как спасителя. Ангела, ниспосланного в час скорби. А ты скачешь бешеным бычком, пугая свою единственную союзницу. Что подумают о вас аборигены? – в словах старика звучал легкий, почти невесомый сарказм.

В голове у Богдана все перепуталось. Лес, бой, раны, Оги… и вот это – уют, покой, чай. Произошел сбой. Сознание не выдержало и откатилось в безопасную точку. Но нет… Он чувствовал. Он помнил все до мельчайших деталей. Липкую кровь на пальцах, хруст костей циклопа, доверчивый взгляд изумрудных глаз. Это было реально. А это… ловушка. В Богдане все закипело разом. Весь ужас последних суток – погоня, смерть в переулке, бегство, адская боль, мохнатые циклопы и хвостатые фурии – сконцентрировался в один белый раскаленный шар ярости. Этот шар нашел выход. Этот старик швырнул его, как щенка, в мир одноглазых уродов и женщин с хвостами!

– Ты!!! – яростно прошипел он, и голос сорвался на хрип. – Змей сколиозный! Пентюх седовласый! Интеллигент просроченный! Ходячий анахронизм! Да я тебя… я тебя…

Взгляд его метнулся по сторонам, выискивая оружие. Рука нащупала на краю стола тяжелую металлическую подставку для перьевых ручек, стилизованную под античную колонну. Сжимая ее, как дубинку, Богдан вскочил, с грохотом опрокинув кресло, и шагнул к старику. Его руки дрожали, но не от страха, а от немыслимого напряжения.

Градов даже не пошевелился. Он лишь вздохнул, как уставший от капризов ребенка дед, и выставил вперед левую руку, медленно сжав ладонь в кулак.

И тут же челюсть Богдана свело такой свинцовой судорогой, что он услышал зловещий хруст собственных зубов. Воздух перехватило, в глазах поплыли черные пятна. Все мышцы лица и шеи застыли в немом крике, парализованные невидимой силой. Он не мог пошевелиться, не мог издать звука. Только глаза, широко распахнутые от ужаса и бессилия, были прикованы к спокойному лицу Градова.

– Вежливость, молодой человек, – голос Градова звучал ровно, без повышения тона, но с невероятной, давящей силой, – это основа человеколюбия. Это не просто свод правил. Это основа мироздания, на котором держится человеческое в человеке. Вы – в моем доме. И я, позволю себе заметить, старше вас. Поэтому проявите уважение. Иначе я промою вам рот с мылом. Потом с керосином. Потом с серной кислотой. А затем набью туда кошачьего дерьма, чтобы повторить процедуру с самого начала. Понятна мне моя мысль?

Он разжал кулак. Судорога мгновенно отпустила. Богдан, тяжело и прерывисто дыша, потер онемевшую, но уже целую челюсть. Ярость никуда не делась, но ее затмил леденящий, животный ужас. Это был не гипноз. Это было прямое воздействие на плоть.

– Садитесь, – приказал Градов, и это прозвучало как непреложный закон.

Богдан молча поднял кресло и опустился в него, чувствуя себя побежденным щенком.

– Чем вы, собственно, недовольны? – продолжил старик, как ни в чем не бывало. – Новый мир, полный загадок и возможностей, – пожалуйста. Полное и окончательное спасение от ваших, скажем прямо, неразрешимых проблем – пожалуйста. Чистый лист. Второй шанс. Пожалуйста, получите, распишитесь. О чем еще можно мечтать? Человек вы молодой, а уже столько претензий к мирозданию.

– Недо-во-лен? – Богдан с трудом выговорил слово. – Ты швырнул меня в мир монстров! Меня чуть не убили! Я истекал кровью!

– Чем недоволен?! – Богдан снова взорвался, но уже не вскакивая, вжимаясь в спинку кресла. – Я недоволен тем, что меня УБИЛИ! Понимаешь?! Я чувствовал, как стрела вонзается в спину! Слышал, как хрустят мои ребра! Видел свою кровь! Настоящую, алую, пахнущую железом! Ты швырнул меня в ад, к монстрам, и называешь это «вторым шансом»?!

– А теперь? – мягко спросил Градов. – Пройдитесь по себе мысленно. Что вы чувствуете сейчас?

Богдан замолчал. Он машинально провел рукой по груди, по тому месту, где должны были быть раны. Ничего. Только гладкая, чуть более упругая кожа.

– Кто это вообще был? – выдохнул он, ощущая, как почва уходит из-под ног. – Что это за твари?

– Они называют себя Скалига, – объяснил Градов, отставив чашку. – Это не отдельное племя, а целый союз народов, живущих на северных материках. Они – приливная волна истории. Периодически их экспедиции накатывают на острова Океании. Грабеж, резня, увод в рабство – их бизнес-модель. Те, кто преследовал девочку – охотники, элита. Вам еще повезло, что вы не встретили их настоящих воинов. Тяжелая пехота, с которой мало кто может сравниться в этом мире.

– Я не силен в истории, – мрачно буркнул Богдан, чувствуя себя абсолютно беспомощным.

– Ох, молодежь, – покачал головой Градов. – И чему вас только учили в ваших школах?

– Программированию! – почти выкрикнул Богдан. – Квантовой физике! Алгоритмам! А не тому, как драться с трехглазыми сатирами!

– О, да! – саркастически усмехнулся старик. – Вам ведь это так поможет. Уверен, ваши познания в Python’е приведут в трепет этих дикарей.

Богдан сжал кулаки, но сдерживался.

– Я хочу вернуться назад, – заявил он с последней надеждой. – Прекрати этот безумный эксперимент. Я не подписывался на роль подопытного кролика!

Градов внимательно посмотрел на него, и в его глазах мелькнула неподдельная, почти отеческая жалость.

– Это невозможно, Богдан. Вас там уже нет. Физически нет.

– Что? – Богдан почувствовал, как холодная пустота заполняет его изнутри.

– Вы никогда не покидали то кафе у автомойки, – продолжил Градов, его голос стал тише, гипнотически-мерным. – А я… меня там и вовсе не было. Мы никогда не ехали на машине за город. Это был простой фокус. Я отвел вам глаза. Навел морок.

– Как… такое может быть?

– Вспомните, что случилось там, в кофейне. Память есть в вас. Она спрятана, но она есть. Вспомните…

Слова звучали как заклинание. Веранда поплыла перед глазами Богдана. Он снова сидит за столиком в углу. Поднимает белую, до боли стерильную кружку. Кофе холодный и горький, как полынь. Во рту – вкус страха. Краем глаза он видит, как на улице останавливается темный внедорожник. Высокая фигура в капюшоне направляется к входу. Скрип двери. Богдан замирает. Он видит пистолет с глушителем. Их взгляды встречаются. Глаза убийцы пустые, стеклянные.

Он пытается рвануться, но понимает, что поздно. Ствол пистолета поднимается. Короткая, приглушенная вспышка. Негромкий, сухой хлопок.

Белая кружка в его руке взрывается. Осколки фарфора впиваются в ладонь и лицо. Одновременно – тупой, сокрушительный удар в грудь. Его отбрасывает назад. Грудина проломлена. Дышать невозможно. В горле хрип, теплая, соленая жидкость заливает пищевод. Кровь.

Высокая фигура нависает над ним. Пистолет опускается. Дуло смотрит прямо в лоб. Вспышка. Ослепляющая. Белая. И тут же – окончательная, беспросветная тьма.

Богдан вскрикнул и дернулся, снова оказываясь на веранде. Его всего трясло, рубашка насквозь промокла от холодного пота. Он судорожно хватал ртом воздух, ощупывая себя, ища дыру в груди, на лбу. Он только что пережил собственную смерть.

– Я… я мертв? – его голос был слабым, потерянным. – Это все… сон?

Градов потянулся через стол и довольно сильно щипнул его за мочку уха.

– Ай! – взвыл Богдан, отшатнувшись.

– Больно? – спокойно спросил старик.

– Еще как!

– Значит, вы живы. То, что вы пережили, – не сон. Это память. Последние секунды вашего существования в том мире.

– А… бой… монстры… Я вытащил из себя наконечник! Я должен был умереть!

– Должны были. Но не умерли. Считайте это приятным бонусом к новому телу.

В Богдане снова закипела ярость, смешанная с отчаянием.

– Ладно, – тяжело вздохнул Градов. – Чтобы вы не сошли с ума, я дам вам краткое объяснение.

Он достал холщовый мешочек и высыпал на стол горсть песка.

– Помните ту чашку? Она разлетелась на куски. Теперь создадим ее форму. Цвет. Белизну фарфора. Создадим здесь. – Он приложил два пальца к виску. – А затем перенесем форму в жизнь.

Градов опустил пальцы к столу и начал водить ими над песком. В воздухе замерцало золотистое сияние, вырисовывая контуры чашки. Песок вздыбился, накрыл светящийся силуэт и отхлынул. На столе стояла белая фарфоровая чашка. Точная копия разбитой.

– Видите? – голос Градова снова обрел твердость. – Когда технология достигает пика, она становится неотличима от магии. Мир, в который вы попали, когда-то был полон такой мудрости. Магия здесь – сущность бытия. Основа материи. Привыкайте. Итак, перед нами точная копия. Так?

Богдан, ошарашенный, кивнул.

– Так, да не совсем, – усмехнулся Градов.

Он швырнул чашку о каменный пол. Богдан инстинктивно съежился, ожидая звона. Но чашка, мелодично звеня, отскочила от пола, как мячик. Он поднял ее. На ощупь – обычный фарфор. Но там, где она ударилась, стенка не разбилась, а прогнулась, и трещины стали медленно затягиваться, пока чашка снова не стала идеально целой.

– У новой чашки есть свои плюсы. Ваша чашка готова. Теперь ее надо наполнить содержимым, – Градов налил в «исцелившуюся» чашку чая. – «Содержимое» – это вы. Ваше сознание. Память. Опыт. Все ваше «Я». Это и есть та самая инвестиция. То, что оказалось спасено и перенесено в новую, прочную «форму».

Богдан смотрел на него, медленно осознавая масштаб произнесенного.

– Я… я правильно понял? Вы… создали копию моего тела… и переместили мой разум внутрь?

– О, нет! – Градов махнул рукой. – Вовсе не я. Я всего лишь куратор. Я не настолько могущественен. Тут действовали силы куда более могущественные.

– Кто? Бог? – выдохнул Богдан.

– В какой-то степени. Можно назвать это и так. Пока считайте так, как вам удобнее.

– Так что, я теперь бессмертен?

– Фантазия у вас бьет ключом, Баг, – Градов впервые назвал его прозвищем. – Жаль, не в ту сторону. Ваша новая оболочка живуча, но не неуязвима. Если вам отрубить голову, никакая регенерация не спасет. Вы – человек. Прочно сделанный, но все же смертный.

Старик поднялся из-за стола. Его тень легла на всю веранду.

– Но хватит вопросов. Я знаю, у вас их миллионы. Однако время истекло. Вам пора бежать.

– Бежать? От кого?

– От врагов. Вы не добили одну из воительниц. Полагаю, за ночь она добралась до своего лагеря. И сейчас за вами спешит целый отряд охотников.

– Думаете, эта хвостатая ведьма будет мстить?

– Определенно. Учитывая, что вы убили ее мужа, она мечтает вывесить ваши внутренности на ветвях.

– Ее ЧТО?! – Богдан поперхнулся. – Вернее, КОГО?!

– Что вас удивляет? Они – одно племя. Симбиоз. Самцы – пехота и рабочая сила. Самки – тактики и жрицы. В их мире это естественно.

– Но почему? Почему они выбирают таких… уродов?

Градов развел руками:

– Как и везде, мой дорогой Баг. Видимо, это беда всех женщин. Чаще всего – просто больше не из кого выбирать. Эволюция на Океании принимает причудливые формы. А теперь – пора просыпаться.

Мир снова поплыл. Веранда, стол, самовар и фигура Градова начали таять, как мираж. Последнее, что увидел Богдан, – это понимающий и чуть усталый взгляд старика.

– И постарайтесь не напугать девочку снова. Она – ваша единственная ниточка…

Голос оборвался. Богдана окутал знакомый запах дыма, влажной земли и легких парфюмерных ноток, исходящих от волос спящей Оги. Но в памяти, ясной и отчетливой, стояли два образа: черный круг пистолетного дула и спокойные, насмешливые глаза старика. Он был мертв. Он был жив. Он был в аду, который сам же и выбрал.

Глава 9. След и пепел.

Сознание вернулось к Богдану с той же неестественной резкостью, с какой его вырвало из разговора с Градовым. Один миг – уставшие, всепонимающие глаза старика, запах полыни и старой бумаги. Следующий – резкий, холодный воздух, вонзившийся в легкие, и давящая тяжесть серого, сплошь затянутого свинцовыми тучами неба. Он лежал на спине, подложив под голову свернутый в камень пиджак, и чувствовал, как каждая клетка его нового тела вибрирует от пережитого шока. Шока от осознания собственной смерти.

Он был жив. Более чем жив. И это новое, буйствующее в нем жизнью тело, напоминало о себе не только зажившими ранами. Он был голоден. Живот сводило от пустоты, желудок громко требовал пищи, и Богдан с удивлением понял, что не может вспомнить, когда ел в последний раз. В той, предыдущей жизни. До выстрела в кафе. Ощущение было настолько ярким, почти животным, что заглушало даже остатки ужаса.

«Дальше?» – Богдан заставил себя мыслить трезво, отбросив шок и эмоции. Его мозг, годами отлаживавший сложный код, теперь пытался выстроить алгоритм выживания. Первый и самый очевидный пункт: угроза. Пусть источник – безумный старик из видения, но факт оставался фактом: они убили людей. Логика, не знающая границ миров, подсказывала: месть – лишь вопрос времени, и проверять это на себе не хотелось. Значит, нужен план отступления. Дорог нет, карты тоже. Идти вглубь незнакомого леса – чистое самоубийство. Взгляд упал на реку. Река – единственный ориентир. Она должна вести к людям, к морю, к чему-то, что можно условно назвать цивилизацией. Рискованно, но другого выбора нет. И последнее, самое приземленное и оттого не менее важное: ресурсы. Припасов нет. Без еды далеко не уйдем, силы кончатся быстро. Мозг выдал окончательный вердикт: первоочередная задача – найти еду. Затем, не теряя ни минуты, – двигаться вниз по течению.

Он поднялся и осмотрел место их ночлега. Они спали под нависающими каменными глыбами – все, что осталось от некогда могучей сторожевой башни. Время и стихия сделали свое дело: высоченные стены превратились в груду оползней, поросших густым мхом и цепким колючим кустарником. Лишь угадывался фундамент, круглый в сечении, да несколько уцелевших зубцов стены, уходящих в серое небо, как сломанные пальцы великана. Воздух пах старым камнем, влажной землей и гниющими листьями – запахом забытой истории.

Огнеза уже проснулась. Сидя на корточках у реки, она оттирала пятна с своей простой рубахи, ее движения были точными и привычными. Потом, отложив одежду сушиться на камень, она принялась за свою знаменитую косу. Медные пряди послушно скользили в ее ловких пальцах, заплетаясь в тугую, сложную корону вокруг головы. В этом простом действии была какая-то трогательная нормальность, словно девочка пыталась вернуть себе крупицу контроля над миром, рухнувшим вчера.

Богдан спустился к воде в стороне, уважая ее утренний ритуал. Он с наслаждением умыл лицо ледяной водой, смывая остатки сна и копоти. Потом зачерпнул ладонями и жадно напился. Вода была чистой, с легким привкусом железа и глины. Он осмотрел свои руки, грудь. Там, где еще вчера зияли раны, теперь были лишь розовые, гладкие полосы новой кожи, чуть более чувствительные к прикосновению. Он провел пальцем по одной из них – тело словно вспоминало боль, отвечая легким, глухим эхом, но не более того. Это по-прежнему пугало.

Вернувшись к еле дымящим уголькам костра, он застал Огнезу за попыткой разжечь огонь. Она высекала искры из кремня и кресала, подставляя под них пушистую сухую труху гриба. Ее брови были гневно сдвинуты, язык зажат между зубами от напряжения. Искры сыпались, но упрямо не хотели поджигать трут. Богдан наблюдал за этим со странным чувством. В его мире огонь добывался поворотом ручки или щелчком зажигалки. Здесь это был кропотливый ритуал, ежедневный труд. И девочка исполняла его с видом человека, несущего свою долю обязанностей. Средневековое воспитание, мысленно отметил он. Для нее поддерживать очаг – так же естественно, как дышать.

Наконец, искра попала в цель. Огнеза радостно ахнула, принялась осторожно раздувать крошечный тлеющий уголек, подкладывая тонкие сухие хворостинки. Вскоре маленький, но уверенный костерок весело затрещал, отгоняя утреннюю сырость.

Только тогда она вспомнила о еде. Подняв на Богдана свои огромные изумрудные глаза, она что-то быстро проговорила и, порывшись в своем потрепанном мешочке на поясе, извлекла оттуда большой, похожий на лопух лист. На нем лежала горсть спелых, иссиня-черных ягод. Она протянула его Богдану с торжествующим видом, явно гордясь своей добычей.

«Спасибо, Оги», – кивнул он. Действительно спасибо, ведь она делилась последним.

Ягоды оказались кисло-сладкими, с терпким послевкусием. Вкусно, но голод они не утоляли, а лишь разжигали. Пять-шесть ягод – и от них не осталось ничего, кроме воспоминания. «С таким рационом далеко не уйдем», – мрачно констатировал он про себя.

Первым делом нужно было понять, куда идти. Он попытался объясниться с Огнезой жестами. Показал на землю, на себя, на нее, развел руки в стороны с вопросительным видом.

– Где мы? Что вокруг нас? Куда ты шла? – спросил он, зная, что слов она не поймет. Но понадеялся на догадливость.

Девочка сообразила мгновенно. Она подобрала с земли сухую, прочную веточку и на очищенном от травы участке земли начала рисовать. Сначала – округлый контур. Потом внутри него – извилистую линию, реку. А в устье этой реки, там, где она должна впадать в море, аккуратно вывела несколько квадратиков с точками-окошками и обвела это место кружком. Затем ткнула пальчиком в точку где-то выше по течению, где они находились сейчас, и провела линию прямо к кружку.

«Остров, – с ледяной ясностью осознал Богдан. – Мы на острове. Ну вот, прекрасно. Час от часу не легче». Остров – это ловушка. Бежать-то некуда. Оставалась слабая надежда, что он большой.

Второй, не менее важный вопрос – припасы. Логика, выстраданная в мире, где выживал сильнейший, подсказывала ответ: их источником могли стать те, кто на них напал. Охотники, преследовавшие их, не могли бродить по лесу налегке. У них должен был быть какой-то запас еды. Только где?

Он решил вернуться к месту вчерашней бойни. Когда он двинулся в сторону водопада, Огнеза испуганно вскрикнула и потянула его за рукав в противоположную сторону, к реке, тыча пальцем в свой нарисованный кружок. Ее лицо выражало недоумение и страх. Но Богдан, покачав головой, твердо пошел своим путем. К его удивлению, девочка, помедлив и тяжело вздохнув, покорно поплелась следом. Видимо, несмотря на всю свою самостоятельность, инстинкт или воспитание подсказывали ей держаться того, кого она назвала «Хашанэ».

Удивительно, как далеко он смог уйти вчера в полубредовом состоянии. До водопада оказалось не меньше пары километров. И по пути его новые способности начали проявляться все ярче. Богдан являл собой абсолютно городскую особь. Не был следопытом, никогда не увлекался охотой, а венцом его наблюдательности была вовремя замеченная новая помада у секретарши. Но сейчас его взгляд сам цеплялся за детали, которые раньше показались бы ему незначительными. Примятую траву, на которой отпечатался след неведомого зверя – широкий, с тупыми когтями. Обломанную ветку на высоте его пояса – кто-то крупный прошел здесь недавно. Камень со свежими царапинами. Но главным было обоняние. Перед ним просто раскрылся мир запахов! Он рисовал целые картины. И чем ближе они подходили к водопаду, тем больше он усиливался. Богдан чувствовал сладковато-гнилостный запах разложения, который становился все сильнее, смешанный с железным душком старой крови. Но был и другой запах – резкий, звериный, чужой.

«Вот старый черт! – вспомнил он Градова, – У новой чашки есть свои плюсы». И, кажется, они раскрывались.

Картина, открывшаяся у водопада, была не для слабонервных. Тела мохнатых циклопов и их наездницы были частично обглоданы падальщиками. Стаи черных, блестящих птиц с кривыми клювами слетелись на пир, оставляя после себя кровавые месива. Мелкие лесные зверьки тоже уже успели полакомиться, оставив на коже аккуратные следы своих зубов. Богдан сглотнул комок тошноты. Это была неприглядная, но честная правда природы – ничто не должно пропадать даром. Вся эта дикая, первозданная красота леса и водопада зиждилась на жестокой утилизации смерти.

Он заставил себя обыскать останки. Ничего полезного. Лишь оружие и доспехи, которые были ему не по размеру и не по навыку. Но дубинку, утыканную акульими зубами, он поднял. Без оружия было как-то неуютно, а с этим примитивным, но грозным на вид предметом в руке он чувствовал себя увереннее.

Перебравшись через реку вброд и по камням в более спокойном месте, он подошел ко второму трупу. Та же картина. Но здесь его взгляд привлекли бурые, запекшиеся полосы на камнях, ведущие в лес. И запах… запах той самой, последней наездницы. Он был особенным – терпким, с нотками чего-то химического, вроде краски для волос, и острой боли. И этот запах был слабым, прерывистым. «Она хромала, – безо всякой логики, просто почувствовав это нутром, понял Богдан. – И шла медленно. Сильно ранена. Тащила ногу». Это радовало, означало, – у них больше времени.

– Они где-то оставили свои вещи, – пробормотал он себе под нос. – Перед атакой сбрасывают лишнее. Где они напали на вас? – обратился он к Огнезе, стоявшей в отдалении и боязливо наблюдавшей за ним.

Та, не понимая слов, уловила суть вопроса по жестам. Она повела его от водопада вглубь леса, к небольшой, скрытой обрывом поляне. И здесь их ждала еще одна мрачная находка. На земле, в неестественной позе, лежал обезглавленный труп мужчины. В его окоченевшей руке был зажат тяжелый, добротный боевой топор. Огнеза, глаза которой наполнились слезами, тихо выдохнула: «Борат…»

И снова Богдан увидел больше, чем просто следы. Его сознание, обостренное до предела, сложило разрозненные детали в единую, почти кинематографичную картину. Вот здесь, у корней старого дуба, трава примята в панике – мелкий, частый след ног Оги. А вот здесь – глубокий, уверенный отпечаток сапога Бората. Дальше – сломанный папоротник, будто кто-то продирался сквозь чащу. И резкий, кислый запах пота страха, смешанный с терпким ароматом чужого тела, доносившийся из зарослей. Он буквально видел, как Борат и Огнеза бежали сюда, как из засады на них выскочили охотники. Как крупный мужчина оттолкнул девочку за спину, заслонив ее собой, и с топором в руках бросился на врагов. Геройский, отчаянный поступок, не оставлявший шансов на выживание. Но он подарил Огнезе те драгоценные секунды, которые позволили ей спастись. «Мда… Кажется, я стал следопытом», – с горькой иронией подумал Богдан.

Рядом валялись два простых холщовых мешка – скудные пожитки беглецов. Огнеза, не поднимая глаз, молча подобрала свой, прижав его к груди. Ее плечи слегка вздрагивали. Богдан обыскал мешок Бората. Внутри нашлось немного еды: черствые, но еще съедобные лепешки, завернутый в чистую ткань кусок запеченного мяса, несколько странных на вид, но твердых корнеплодов. Это было уже что-то. Богдан с усилием разжал мертвые пальцы Бората и взял топор. Оружие лежало в его ладони непривычно тяжело и чуждо. Так же он позаимствовал нож с пояса мертвеца. Дубинку с зубами он выбросил. Топор был надежнее.

– Нет, конечно, мертвых грабить не хорошо. Но им все равно, а нам нужнее.

Но главная находка ждала впереди. Богдан замер, прислушиваясь к себе. Его обоняние, обостренное до неестественности, выхватывало из коктейля запахов один – резкий, звериный, чужой. Он был слабым, но образовывал едва уловимый шлейф. Богдан пошел по нему, как по невидимой нити. Его будто тянуло за груду валунов, к подножию старого, полузасохшего дерева с вывороченными корнями. И там, в естественной нише, словно в барсучьей норе, он обнаружил два кожаных ранца, искусно спрятанных. Видимо, мохнатые циклопы носили их, приторочив к своим широким поясам.

Вскрыв ранцы, Богдан нашел то, что искал: военный паек. Сухари из грубой муки, полоски вяленой, сильно соленой рыбы, темные, как уголь, куски сушеного мяса, странные на вид, но сладковато пахнущие сухофрукты. И две фляги из темного, отполированного дерева с костяными пробками. Он открутил одну и сделал осторожный глоток. Жидкость обожгла горло едким, крепким, как спирт, алкоголем. Он закашлялся, глаза наполнились слезами. «Местный самогон. Для дезинфекции сгодится. Девочке, конечно, ни-ни».

Все самое полезное он переложил в один ранец, предварительно примерив и укоротив лямки. Получился вполне удобный, хоть и непривычный, рюкзак. Остальное выбросил.

– Ладно, мы и так много времени потеряли, – сказал он, больше для самого себя. – Нужно уходить.

Его удивляло, что погони до сих пор нет. Либо враг слишком далеко, либо передумал. Но внутренний голос, тот самый, что обострился вместе с чувствами, настойчиво шептал: это не так. Опасность близка. Она выжидает.

Цель пути была определена – деревня в устье реки. Огнеза, когда он показал направление, радостно закивала.

Они вернулись к развалинам. Плотно перекусили и, уже полные сил и без чувства голода, отправились вниз по течению реки.

Путь поначалу был спокойным. Но вскоре Богдан заметил, что Огнеза быстро выдыхается. Ее детский организм был истощен пережитым ужасом, недосыпом и скудной пищей. Она героически пыталась не отставать, но ее ноги заплетались, дыхание сбивалось. Останавливаться приходилось все чаще.

И тут Богдан снова ощутил возможности своего нового тела. Он не чувствовал ни малейшей усталости. Словно внутри него работал вечный двигатель. Энергия била ключом. Взяв пример с мохнатых циклопов, он усадил Огнезу себе на плечи, прямо на рюкзак, послуживший ей седлом. Девочка сначала испугалась, вскрикнула, но потом, поняв его намерения, обняла его за голову, и он тронулся в путь. Сначала шагом, потом, почувствовав, что нагрузка почти не ощутима, перешел на легкую, пружинистую рысь. Дыхание оставалось ровным, мышцы послушными и сильными. Он был подобен машине, созданной для движения.

«Новая чашка!!!! Чертов Градов!»

Пейзаж вокруг постепенно менялся. Гигантские, багрово-черные деревья первозданного леса остались позади, их сменили более светлые, зеленые рощи. Дикая чаща отступала, уступая место признакам цивилизации. Они вышли на окраины угодий. Между деревьями бродил скот – странные, приземистые животные, похожие на коров, но с более округлыми, бочкообразными телами, короткими ногами и широкими, тупыми мордами. На шеях у них были простые веревочные ошейники. Одомашненные. Значит, люди где-то рядом. Пастухов видно не было, но несколько раз на них из-за кустов с тихим любопытством смотрели тощие, лохматые сторожевые псы, похожие на овчарок, но более дикие на вид.

Вскоре они вышли на настоящую дорогу, выложенную из плоских речных камней. По сторонам потянулись поля, огороженные невысокими, сложенными насухо каменными стенами. Колосья на них уже желтели, наливаясь зерном, и ветер доносил сухой, пыльный запах спелой соломы. Воздух пах дымом далеких очагов, навозом и прелой травой – знакомыми запахами человеческого жилья, которые почему-то вызывали у Богдана не облегчение, а тревогу…

К вечеру они поднялись на невысокую холмистую гряду, последнюю преграду перед океаном. Богдан уже чувствовал его соленый, йодистый запах, но к нему примешивалось другое, тревожное – запах гари. Не уютного дыма из печных труб, а едкого, тяжелого смрада горелого дерева, шерсти и ткани.

Огнеза, сидевшая у него на плечах, внезапно напряглась, ее пальцы впились в его волосы.

Они вышли на вершину холма, и Богдан замер.

Внизу, в широкой долине у самого устья реки, лежала деревня. Та самая, что была нарисована на земле. И сейчас она была объята огнем.

Картина была странной и оттого еще более жуткой. Не было высоких столбов дыма, бьющих в небо. Вместо этого по всей долине стелилась густая, пепельно-серая дымовая мгла, как одеяло. Ее клочья цеплялись за землю, ползли по склонам и медленно, нехотя, уплывали в сторону океана, сливаясь с туманом над водой. Сквозь эту пелену проступали багровые отсветы десятков очагов пожара. Временами ветер доносил обрывки ужасающей какофонии – отдаленный металлический лязг, приглушенные крики и настойчивый, сухой треск горения.

Огнеза издала тихий, прерывившийся стон. Ее маленькие пальцы впились в его кожу с такой силой, что было больно. Она не плакала. Она замерла, превратившись в один сплошной, беззвучный крик. Она смотрела на гибель места, которое должно было стать их убежищем.

А внизу, в долине, под низко стелящейся дымкой, пылала простая деревня. Творился ад.

Глава 10. Кровавая жатва.

Едва они достигли гребня холмистой гряды, отделявшей их от устья реки, как их ударил по ноздрям запах – едкий, сладковато-тошнотворный коктейль гари, паленого мяса и чего-то еще, что Богдан с ужасом опознал как запах сожженной шерсти и человеческой плоти. Он был настолько густым и тяжелым, что, казалось, висел в воздухе невидимым туманом, пропитывая одежду, волосы, легкие.

И тут же до них донесся звук – неясный, низкочастотный гул, похожий на отдаленный рокот прибоя, но состоящий из тысячи отдельных звуков: треск пожираемого огнем дерева, отчаянные крики, злобные вопли, мычание обезумевшего скота и зловещий металлический лязг.

Они вышли на самую высокую точку гряды, и картина, открывшаяся внизу, заставила Богдана похолодеть. Деревня, которую Огнеза так надеялась увидеть, найти спасение, была объята адом.

Деревня раскинулась на плоском берегу в месте впадения реки в океан. Это было не хаотичное скопление домов, а продуманное поселение. Сотня-полторы каменных, обмазанных глиной домов под бурыми соломенными крышами стояли вдоль кривых, но явно протоптанных улочек. Сразу за ними виднелись загоны для скота, амбары и высокая, почерневшая от времени деревянная мельница с неподвижными, уныло опущенными крыльями. К самому океану тянулись деревянные пирсы и свайные постройки, где, видимо, чинили лодки и сушили сети. Жизнь здесь была тяжелой, но налаженной.

Теперь эта жизнь сгорала в пламени. Столбы черного дыма, которых должно было быть десятки, не уходили высоко в небо. Свинцовые, низкие тучи, нависшие над океаном, словно придавливали их к земле. Дым стелился по самой деревне и полям, клубясь и переползая, как ядовитый туман, прежде чем уйти длинной, траурной лентой в сторону моря. Вот почему с дальнего расстояния размах катастрофы был не так очевиден. Но самое жуткое было не в огне.

В бухте, на рейде, далеко от берега стояла причина этого ада. Корабль. Костяной левиафан. Восемнадцать мачт, лишенных парусов, уходили ввысь, как ребра колоссального скелета кита, выброшенного на мель. Его корпус, сработанный из отполированных до мертвенной белизны гигантских костей, скрепленных черной, как смола, субстанцией, резал неподвижную воду свинцового залива. Борта его украшали, словно трофейные щиты, массивные лобные панцири неведомых глубоководных тварей. Он был безмолвен и оттого еще ужаснее. Он не нападал – он наблюдал, как его «дети» творят расправу.

И расправа эта была тотальной. То, что творилось внизу, нельзя было назвать битвой. Это было избиение, планомерное истребление. Жители метались между горящих домов, пытаясь спасти детей, скот, хоть что-то из пожитков. Другие, обезумев от ужаса, бежали прочь от деревни, в поля. Но спасения не было.

Их преследовали воины. Но это были не те охотники, с которыми столкнулся Богдан. Это были именно воины Скалига. Высокие, неестественно худые, с невероятно длинными руками, заканчивавшимися цепкими пальцами с толстыми когтями. Их движения были плавными, змеиными – они не бежали, а скользили, их тела извивались, будто не имея костей. Они были закованы в доспехи из странного материала, цвета темного мокрого камня, покрытого мелкой чешуей. Их шлемы полностью скрывали лица, оставляя лишь узкие прорези для глаз, и были увенчаны короткими, загнутыми назад рогами.

Но самым ужасным было то, что атаковали они верхом. Их скакуны были чудовищами, напоминавшими гигантских крокодилов, но с более длинными и мускулистыми лапами, приспособленными для бега. Их тела, длиной в пять-шесть метров, покрывала толстая чешуя болотного, грязно-зеленого цвета. Мощные хвосты, на кончиках которых красовались костяные шишкообразные булавы, волочились по земле, оставляя глубокие борозды. Морды были закованы в металлические намордники, а вместо уздечки – тяжелые цепи, которые всадники держали в руках. На голове каждого ящера красовался шлем с торчащим вперед, подобно единому рогу, толстым и острым шипом, похожим на сабельный зуб.

Это была кавалерия ужаса. Ящеры лихо бегали, догоняя бегущих людей. Иногда всадник даже не утруждал себя ударом – чудовище просто наступало на человека, и раздавался влажный хруст, а из-под когтистых лап разбрызгивались кровавые внутренности. Но чаще воины Скалига работали своими огромными двуручными топорами. Длинные рукояти позволяли наносить чудовищные удары с высоты. Когда воин настигал жертву и заносил топор, казалось, сама смерть свистела в воздухе. Удар был сокрушающим. Человека не просто убивали – его буквально разрывало на части. Топор рубил пополам, сносил головы и конечности, рассекал тела от плеча до пояса. Клочья плоти и фонтаны крови разлетались во все стороны, окрашивая пожухлую траву и стены домов в багряные тона. Это была не просто резня – это была демонстрация абсолютного, животного превосходства и презрения к жизни.

«Вот черт… – пронеслось в голове у Богдана, и внутри все похолодело. – Вот почему они нас не преследовали. Они нас… обогнали. Обошли океаном. И если бы мы не задержались в лесу… мы оказались бы там. В самом пекле».

Его взгляд скользнул вдоль гряды и остановился на группе выживших, человек пятнадцать. Они бежали не в сторону леса, а параллельно холмам, надеясь, видимо, укрыться в скалах на побережье. Это была роковая ошибка. От основной массы воинов на побережье отделились трое всадников и устремились за ними, как гончие за зайцами.

Богдан и Огнеза затаились за низкой каменной оградой, отделявшей холмы от полей. Они были всего в сотне метров от разворачивающейся трагедии. Богдан видел, как двое всадников врезались в толпу, и началась кровавая жатва. Топоры взлетали и опускались, и с каждым ударом группа таяла. Но третий всадник почему-то замедлил ход. Его подвижная голова в рогатом шлеме повернулась в их сторону. Он замер, словно прислушиваясь или принюхиваясь. Какая-то тень, мелькнувшая на гребне холма? Шорох? Запах? Неважно. Богдан с леденящей душу ясностью понял – их заметили.

– Черт! Бежим! – скомандовал он Огнезе, хватая ее за руку.

Но было уже поздно. Воин дернул цепь, и его ящер, фыркнув, развернулся и рысью, удивительно легкой для своей массы, помчался вверх по склону. Оторваться от всадника на открытой местности пешему было нереально. Мозг Богдана лихорадочно заработал, выискивая хоть какую-то возможность. Их преследует один всадник. Всего один. Это давало мизерный шанс.

– Стой! – резко приказал он Огнезе, указывая пальцем на землю прямо за оградой. – Стой здесь и не двигайся!

Глаза девочки расширились от ужаса. Она не понимала слов, но жест был предельно ясен и казался ей безумием. Но в тоне Богдана звучала такая непререкаемая команда, что ее ноги приросли к месту. Она съежилась, вжавшись в камень.

Сам Богдан перескочил через ограду и присел за ней, сжимая в руке боевой топор. Было это храбростью или глупостью. Он даже не понимал. Прошлая схватка его закалила. И сейчас он действовал более решительно. Расчет был прост и отчаян. Если Скалига берут пленников – а иначе, зачем вообще нападать? – то дети для них ценная добыча. А добычу не калечат просто так. Наездник не станет рубить девочку на месте. Он попытается ее схватить.

Так и произошло. Ящер подскакал к ограде и остановился в паре метров от дрожащей Огнезы. Всадник, сидя в высоком седле, склонил свою рогатую голову, разглядывая добычу. Он видел испуганное детское лицо, дорогую, хоть и испачканную одежду – признак знатного происхождения. Добыча более чем ценная. Его длинная, в чешуйчатой перчатке рука потянулась к девочке.

В этот миг Богдан рванул с места. Он вскочил на невысокую ограду, занес топор и со всей дури обрушил его на шлем всадника. По расчету Богдана удар должен был если не пробить броню, то хотя бы наградить воина хорошим сотрясением мозга. Но в расчеты вкралась ошибка.

Удар был ошеломляющим. И абсолютно бесполезным. Раздался оглушительный лязг, будто он ударил по наковальне. Топор отскочил, чуть не вырвавшись из рук. На каменной броне не осталось даже царапины. Рука Богдана онемела до локтя.

– Вот же мать его… видимо, сотрясать нечему, – выругался он, больше от изумления, чем от страха.

Воин лишь слегка пошатнулся от неожиданности. Медленно, с преувеличенной, змеиной плавностью, он повернул голову. Из-под рогатого шлема на Богдана смотрели узкие, желтые щелочки глаз. Лицо скрывала маска, стилизованная под морду демона, но нижняя часть подбородка была открыта. Кожа там была чешуйчатой, мерзкого черно-рыжего цвета, как у ядовитой змеи. Уголки тонкого рта дернулись, и из-за оскаленных зубов показался длинный, раздвоенный язык. Раздалось негромкое, шипящее: «Сссскалига…» То ли это было презрительное представление, то ли боевой клич.

Богдан ожидал, что воин занесет свой топор. Но тот лишь с легким, шипящим смешком отбросил его обратно в петлю на седле, словно отказываясь тратить на муравья настоящее оружие. Вместо этого он лишь слегка дернул цепь, отдавая беззвучную команду. Ящер, стоявший до этого спокойно, вдруг взмахнул своим могучим хвостом с костяной булавой на конце.

Удар был молниеносным и сокрушительным. Богдан даже не успел его увидеть. Он почувствовал лишь страшный толчок в грудь, словно в него врезался грузовик. Ребра затрещали. Его просто смело с ограды, и он полетел, кувыркаясь, как тряпичная кукла, прямо на поле, засаженное какими-то высокими кустами с крупными, красными, похожими на помидоры плодами.

Он пролетел над грядками, сбив по пути пугало – старую одежду, надетую на двухметровую жердь с перекладиной, воткнутую в центре поля, – и с глухим стуком рухнул на землю, выкатившись на вспаханную землю.

Огнеза так и стояла неподвижно, парализованная страхом. Воин нагнулся вперед. Длинная рука схватила Огнезу за волосы и легко подняла над землей. Девочка была слишком напугана, чтобы кричать. Даже от боли. Только дрожала. Воин Скалига приблизил ее к себе, повернул налево, направо. Рассматривая. Понюхал. Змеиный язык коснулся щеки девочки. Вот Огнеза не выдержала и завизжала во весь голос.

А Богдан тем временем разбитый лежал среди высоких, по пояс, кустов.

Для него время остановилось…

Богдан лежал на груди, уткнувшись в землю головой, не в силах пошевелиться. Он не видел своих травм, но чувствовал их всем своим существом. Левая кисть руки была вывернута под неестественным углом, сломана. От плеча до локтя пронзала острая, разрывающая боль. Левая нога не слушалась вовсе, в бедре и колене бушевало адское пламя. Грудь была одной сплошной раной, каждый вдох давался с хрипом и новым приступом боли. Вкус крови во рту был медным и густым. Взгляд затянула розоватая пелена, в которой плавали черные пятна. Только биение сердца в ушах. Единственная маленькая мошка, кружившая над головой, вдруг замедлила свой полет, превратившись в едва движущуюся черную точку. Двигалась как в замедленном кино. Собственное сердцебиение отдавалось в ушах глухими, растянутыми ударами, каждый из которых длился целую вечность. Мысли метались, обрывочные, хаотичные.

«Конец… Все. Сломан. Разбит. Проклятый старик… Проклятый мир… Нашел я свой второй шанс… Сдохнуть на каком-то помидорном поле…»

Сознание медленно уплывало в черную, теплую, манящую пустоту. Было так легко просто все отпустить…

И вдруг над полем, прорезая оглушающую тишину его личного кошмара, пролетел дикий, пронзительный, до самого нутра леденящий визг. Визг Огнезы.

И весь этот клубок отчаяния и боли разбила одна-единственная, кристально ясная мысль, ворвавшаяся в мозг как раскаленная игла: «А что будет с ней?»

Он представил это с пугающей четкостью. Эти длинные, чешуйчатые пальцы, волокущие ее в плен. Рабство. Голод, побои, унижения. Ее рыжие волосы, вымазанные в грязи, изумрудные глаза, потухшие от отчаяния. А может, ее ждет участь похуже… станет игрушкой для утех этих тварей.

«Нет!!!! – завопило сознание, – Ни один волосок с ее головы… НИ-КОГ-ДА!»

Что-то щелкнуло внутри. Не в мозгу, а глубже – в самой сердцевине его существа, там, где таилась его новая, пересобранная природа. Холодная, всепоглощающая ярость, белая и слепая, накатила на него волной, смывая боль, страх, саму мысль о смерти. Это была не эмоция – это был инстинкт, древний и неумолимый, пробужденный в нем Градовым. Ярость безумия, ставшая топливом.

Он не понимал, что делает. Его тело двигалось само, повинуясь единственному приказу – защитить. Правая рука с такой силой впилась пальцами в землю, что ногти погнулись. Он застонал, не от боли, а от нечеловеческого усилия, и поднялся. Опираясь на здоровую ногу, он поднялся, держа сломанную на весу. Левая кисть безвольно болталась. Он стоял, пошатываясь, весь перекошенный, как оловянный солдатик, побывавший в огне печи и выживший, но оплавившийся и исковерканный. И из его груди вырвался хриплый, нечеловеческий вопль – звук, в котором не было ничего от разума, только чистая, животная ярость.

Наездник уже развернулся, собираясь уходить. Он перекинул Огнезу, которая затихла в немом ужасе, поперек седла перед собой. Услышав этот крик, он обернулся. Увидев покореженную, но стоящую фигуру, он издал короткое, шипящее хихиканье. Его поза говорила красноречивее слов: «Хочешь смерти, ничтожество? Хорошо, я уделю тебе мгновение».

Он высвободил свой огромный топор из стремени или специальной петли на седле, развернул ящера и направил его на Богдана. Чудовище, фыркая, перешло на рысь, затем на галоп, набирая скорость. Земля дрожала под его тяжелыми лапами. Всадник поднял топор, готовясь на полном скаку перерубить Богдана пополам, отделить торс от ног одним чистым взмахом.

Ящер мчался быстрее, еще быстрее. Еще миг – и удар.

Богдан видел это как в замедленной съемке. Приближающуюся смерть. Но ярость не оставляла места страху. Он не думал. Он действовал. Правой рукой, единственной рабочей, он поднял древко, на котором не так давно висело пугало, – двухметровую жердину, удерживая ее за перекрестие. Нижний конец упер в землю, верхний, с болтающейся тряпкой, направил навстречу всаднику. Левая рука могла лишь слабо подпирать жердь. И в самый последний момент, когда топор уже начал свое движение, Богдан направил жердину прямо в живот воину. Древко скользнуло по броне наездника и уперлось под нагрудные пластины, застряло. Другим концом намертво упиравшись в грунт.

Воин на полном скаку налетел на импровизированное копье. Его просто вырвало из седла со страшной силой, и он с оглушительным грохотом шлепнулся на землю. Звук падения массивного тела в доспехах был подобен падению мешка с железом. Для массы такого гиганта удар о землю оказался сокрушительным.

Ящер, лишившись седока, пробежал мимо Богдана, лишь обдав его ветром и запахом чешуи и пота, теряя скорость без наездника. Чудовище, ничуть не расстроенное потерей всадника, тут же принялось срывать и жадно поедать гигантские красные плоды с ближайшего куста.

Прижимая сломанную левую руку к боку и подпрыгивая на одной здоровой ноге, Богдан допрыгал до лежащего гиганта. Тот был оглушен, но жив, пытаясь подняться. Богдан рухнул на него коленями на грудь, придавив. И всадил нож между шлемом и доспехом прямо под подбородок.

Раз. Еще раз. И еще.

Он не помнил, сколько раз он ударил. Он делал это, пока ярость не начала отступать, уступая место истощению. Тело гиганта дернулось в последний раз и замерло. Богдан, тяжело дыша, сдернул с него маску.

Лицо под ней было змеиным. Плоская морда, безносые щелевидные ноздри, тонкие, бескровные губы, обнажающие ряды мелких, острых зубов. Глаза, желтые, с вертикальными зрачками, стекленели, уставившись в серое небо. Все, что накопилось у Богдана в груди – боль, ярость, отвращение, – он выплюнул одним комком прямо в это угасающее лицо. Это была скопившаяся в груди кровь.

– Получай, тварь… – прохрипел он.

Его мутнеющий взгляд отыскал Огнезу. Девочка все еще лежала поперек седла ящера, который мирно трапезничал. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса, но в них читалось не только это. Было изумление. Шок. Почти благоговение.

– Беги… – хотел крикнуть Богдан, но не смог.

Силы окончательно покинули его. Он свалился набок рядом с трупом поверженного врага, и черная пустота накрыла его с головой. Последнее, что он почувствовал, – это холодная земля под щекой и далекий, равнодушный хруст, с которым ящер уплетал гигантские овощи.

Глава 11. Укрытие.

Сознание возвращалось к Богдану волнами, каждая из которых приносила новую порцию боли. Она была всеобъемлющей, разлитой по всему телу, как раскаленный металл, залитый в форму его изуродованного тела. Он не видел, не слышал, лишь чувствовал – тупую, выворачивающую наизнанку ломоту в костях, огненные спазмы в мышцах, колющие удары в груди при каждом полувдохе.

Потом к боли добавился ритмичный, монотонный стук. Глухой, отдающийся в костях черепа. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Он сливался с бешеным пульсом в висках, и постепенно Богдан понял, что это не внутренний звук. Это что-то внешнее. Что-то твердое и частое било по земле.

С огромным усилием он заставил себя открыть глаза. Мир плыл, был перевернут и раскачивался. Он видел под собой мелькающие плоские камни, утоптанную землю, промокший до серости мох между ними. Он понял, что висит вниз головой, перекинутый через что-то высокое и теплое. Его лицо било о круп какого-то животного с каждым шагом. Запах был звериный, терпкий, смешанный с запахом пота и крови – его собственной.

«Стоп! Какая еще дорога?» – мысль была тупой и запоздалой. Он попытался сфокусировать зрение, хотя все расплывалось в кроваво-красной пелене. Да, точно. Плоские камни, аккуратно уложенные в полотно старой, но хорошо наезженной дороги. Они двигались. Его везли. Или несли.

Он застонал. Звук получился хриплым, бессильным, и тут же движение прекратилось. Топот умолк. Чьи-то маленькие, но сильные руки схватили его за плечи, пытаясь стащить вниз.

– Баг? Баг! – над ним прозвучал испуганный, но решительный голосок Огнезы.

Он понял, что лежит поперек седла, как трофейный мешок с дичью. Девочка, кряхтя, пыталась его спустить на землю, ухватив под мышки. Но ящер – а Богдан уже осознал, что оседлали того самого уцелевшего ящера, – зверь подлый и непредсказуемый, опередил ее. Почему-то нервно помотал головой, зафыркал. Вибрация пошла по всему телу животного.

Богдан почувствовал, как его тело соскальзывает с гладкой кожи седла, и с глухим, болезненным стуком рухнул на камни дороги. Под взвизг девочки. Удар отозвался во всех многочисленных травмах одновременно. Он застонал снова, на этот раз от новой, ослепляющей волны агонии.

«Как же мне плохо…» – стучала единственная мысль в раскаленном мозгу.

Раздался виноватый, чуть не плачущий возглас Огнезы. Она снова ухватила его под мышки и, пятясь, потащила прочь с дороги. Удавалось ей это отчаянно тяжело. Богдан был не просто тяжел; его обмякшее, непослушное тело было грузом, который девочка сдвигала с места ценой невероятных усилий. Шаг. Упор. Усилие. Тело Богдана смещалось меньше чем на полметра. Шаг. Упор. Усилие. Слышалось ее частое, сдавленное дыхание, скрип ее кожаной обуви о грунт.

Богдан лишь постанывал, бессильно закатывая глаза. Казалось, каждая косточка, каждый мускул, каждый нерв в его теле кричал о своем существовании через боль. Он был одной сплошной, пульсирующей гематомой.

Уже основательно стемнело. Длинные, синие тени от редких деревьев сливались в одну сплошную тьму. Но над океаном, справа от них, поднялась огромная, неестественно белая луна. Ее холодный, призрачный свет заливал побережье, превращая мир в черно-серебристую гравюру. Дорога, как выяснилось, пролегала прямо вдоль береговой линии. Где-то внизу, за обрывом, слышался мерный, убаюкивающий шум прибоя.

Наконец, Огнеза, обливаясь потом, смогла оттащить его в кусты, в густые заросли, пахнущие медом и пылью.

«Молодец, девочка, – просипел Богдан, мысленно похвалив ее. – За нами может быть погоня. А меня сейчас бери голыми руками».

Он лежал, не в силах пошевельнуться, и слушал. Вскоре его опасения подтвердились. Сначала до них донесся отдаленный, но четкий топот. Огнеза прошептала что-то ящеру, положив тяжелую цепь-уздечку ему на плечо, и умное, хоть и чудовищное животное послушно замерло в зарослях, слившись с тенями. Сама она прижалась к Богдану, затаив дыхание.

Мимо, по камням дороги, промчался отряд. Три всадника на таких же ящерах. Их чешуйчатые скакуны неслись легко и быстро, темные плащи всадников развевались за спинами. Они пронеслись, как призраки, не замедляя хода, и вскоре топот растворился в ночи. Погоня. Искали своего пропавшего товарища или его убийц. Не нашли. Пока.

Огнеза выдохнула и принялась за обустройство ночлега. Она расстелила на земле одеяло, снятое с седла ящера – грубое, но плотное и теплое. Снова, с тихими словами ободрения, она перетащила на него Богдана. Под его разбитую голову подсунула свернутый плащ, служивший подушкой. Губы Богдана были сухими, как пергамент, язык прилипал к нёбу.

– Воды, – прошипел он, почти не надеясь быть понятым.

Девочка порылась в его же ранце, который она, видимо, не бросила, и через мгновение к его губам прикоснулось горлышко деревянной фляги. Он сделал жадно глоток. Горло обожгло едкая, крепкая жидкость.

«Оги, это же не вода», – хотел сказать он, но не смог. Девочка же не знала, что во флягах. Плевать. Спирт притуплял боль. Он сделал еще два глотка. В голове зашумело, по телу разлилась ложная, хмельная теплота. Острая боль отступила, сменившись глубокой, ноющей ломотой.

Огнеза пыталась его накормить. Сунула ему в рот сухарь. Богдан не мог даже сжать зубы. Тогда она, не колеблясь, разжевала жесткий сухарь сама и, аккуратно, почти матерински, вложила ему в рот получившуюся кашицу. Пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы напрячь гортань, сглотнуть. Это было маленькой победой.

Хмель от местного самогона ударил в ослабленную голову. Сознание поплыло, его стало клонить в тяжелый, нездоровый сон. Он боролся, пытаясь прислушаться к приближающемуся топоту, но мысли расползались, как тараканы. Он провалился в беспамятство – не сон, а бредовое забытье, из которого его выдергивали резкие спазмы боли. Он лежал, не в силах пошевельнуться, и время для него превратилось в хаотичную череду стонов, полубреда и провалов.

Наконец, сквозь пелену полузабытья, до него донесся тот самый звук – топот. Уже близкий, гулкий, отдающийся в каменной кладке. Погоня возвращалась. И шла не спеша, уставшая. Они проехали мимо, так и не заметив беглецов.

Огнеза засуетилась, ее движения стали резкими, порывистыми. Богдан же просто лежал, с холодной ясностью осознавая: он не сможет сделать абсолютно ничего. Даже кончиком пальца пошевелить. Он был живым трупом, обузой.

Девочка, взглянув на его неподвижное тело, что-то тихо и безнадежно проговорила. В ее голосе слышалась не детская усталость и отчаяние. Затем она снова принялась рыться в седельных сумках, что-то ища.

«Может, она меня бросит?» – пронеслось в голове у Богдана. И, к его собственному удивлению, от этой мысли не возникло ни сожаления, ни страха. Только апатичная, ледяная пустота. Было бы даже логично. Зачем тащить с собой обреченного, который все равно умрет по дороге? Рациональность, его старая подруга, шептала, что это – единственный верный выход.

Но Огнеза поступила иначе. Она достала из сумок крепкий, толстый, сплетенный из сыромятной кожи шнур. Ловкими, привычными движениями, которые говорили о недетской сноровке, она обмотала его вокруг груди Богдана, под мышками, создав нечто вроде страховочного пояса. Потом перекинула длинный свободный конец через седло ящера, отвела его назад, обернула вокруг ближайшего крепкого дерева и конец снова привязала к петле на седле. Она соорудила примитивный, но эффективный блок.

Затем, хлопнув ящера по крупу, она заставила его сделать шаг вперед, в сторону от дерева. Шнур натянулся, зазвенел, и Богдана, скрюченного и стонущего, медленно, но неумолимо потащило по земле и затянуло на седло. Больно? Невыносимо. Каждый сантиметр движения был новым витком пытки. Но это сработало.

«Умная девчонка», – сделал единственный здравый, почти профессиональный вывод Богдан, теряя сознание от нового приступа боли.

Огнеза, не теряя ни секунды, осмотрела дорогу. Топот был уже в сотне метров. Она ловко, как обезьянка, вскарабкалась на шею ящеру – такая маленькая и хрупкая на фоне массивного, чешуйчатого великана. Резко хлестнула его цепью, и ящер, фыркнув, бодро, почти бесшумно для своей массы, потрусил по каменной дороге, скрываясь в предрассветном мраке.

Примерно через час пути, когда небо на востоке стало светлеть, окрашиваясь в грязно-лиловые и сизые тона, они проезжали мимо еще одного селения. Оно притулилось в небольшой скалистой бухте, прямо на берегу. Полей вокруг не было видно, только на высоких жердях, словно гигантские призраки, сушились рыбацкие сети. И это место постигла та же участь. Дома, сложенные из темного, поросшего лишайником камня, были черными от гари, крыши провалились внутрь. В центре, на площади, зияло огромное костровище, и среди горстей пепла и углей угадывались страшные, обгорелые очертания – ребра, тазовые кости, черепа. Нападавшие собрали трупы своих жертв и устроили грандиозный погребальный костер. Но похоронили не всех.

Запах витал в воздухе, густой, сладковато-приторный, с примесью горелого волоса и кожи. Он впивался в ноздри, заставляя внутренности сжиматься и выворачиваться наизнанку. Среди руин, как демоны, явившиеся из преисподней, бродили странные, кривоногие твари. Невысокие, с длинными, крючковатыми передними лапами и короткими, мощными задними. Их спины были усеяны длинными, острыми, как иглы дикобраза, шипами. Длинные, узкие морды с влажными, розовыми ноздрями безостановочно двигались, вынюхивая воздух. Они не обратили внимания на путников. Их примитивный разум интересовала только мертвечина. Они растаскивали и пожирали не успевшие сгореть останки, их челюсти с мокрым, чавкающим звуком вгрызались в обугленную плоть, кости хрустели под их мощными зубами. Жуткая, сюрреалистичная картина, словно сошедшая с полотна Босха.

Богдан наблюдал за этим, покачиваясь в седле, как тюк с сеном. Его охватило холодное, апатичное оцепенение. Если бы эти твари напали, он ничего не смог бы сделать. Абсолютно ничего. Он мог лишь наблюдать, как мир вокруг него погружается в хаос и тлен.

Вскоре ящер, ведомый незримой волей Огнезы, свернул с дороги и направился к океану. Они выехали на широкий пляж, усыпанный не песком, а мелкой, отполированной волнами галькой, которая хрустела под лапами ящера, как кости. Волны, невысокие и уставшие, с глухим, убаюкивающим шуршанием накатывали на берег. Огнеза спешилась. Она аккуратно уложила Богдана вдоль хребта животного, привязав его к седлу ремнями так, чтобы он не свалился в воду. Потом, держа ящера за цепь, она повела его прямо в прибой.

Ящер, казалось, был только рад. Вода, видимо, была его родной стихией. Он без колебаний вошел в накатывающие волны, и вскоре его массивное тело почти полностью скрылось под зеленоватой, пенящейся водой. Богдан оказался погружен по грудь. Холодная соленая вода обожгла его раны, заставив на миг проясниться сознание. Он бы захлебнулся, но Огнеза, войдя в воду, поплыла рядом и поддерживала его голову, прижимая к боку ящера. Ее лицо было напряженным и сосредоточенным, влажные пряди рыжих волос прилипли к щекам и шее.

Ящер поплыл, мощно и почти бесшумно работая лапами под водой, и они стали медленно продвигаться вдоль высокого скалистого берега. Богдан, в полубреду, смотрел на проплывающие мимо темные, мокрые скалы, на которые с шипением разбивались волны. Далеко впереди виднелся мыс, выступающий в море. Там, на самом возвышении, в лучах восходящего солнца виднелась крепость, над которой возвышалась высокая башня.

«Куда мы плывем?» – мысленно спрашивал он, не ожидая ответа. «Неужели она решила утопиться и покончить с этим разом? Нет… Оги не из таких».

Огнеза что-то крикнула, ее голос прозвучал громко и властно, заглушая на миг шум прибоя. И тут ящер неожиданно повернул прямо к скалам и нырнул в почти невидимую с воды узкую расщелину, скрытую свисающими водорослями. Богдан оказался под водой. Темнота была абсолютной, давящей. От неожиданности он едва не захлебнулся, инстинктивно вдохнув соленой, обжигающей легкие жидкости. Они пронырнули несколько метров в полном мраке и вынырнули в просторной пещере.

Воздух ударил в лицо – прохладный, влажный, пахнущий морской солью, сырым камнем и чем-то древним, затхлым. Это был небольшой грот. Сводчатый потолок уходил высоко вверх, теряясь в таинственных тенях. В центре пещеры из расщелины в камне с тихим журчанием бил небольшой пресноводный ручей, который тут же терялся в дренажных отверстиях где-то в глубине. Но самое удивительное – это был свет. Он лился из трещин в своде, где росли причудливые, фантастические колонии светящегося мха. Они отливали фосфоресцирующим зеленовато-голубым сиянием, которого, однако, было достаточно, чтобы осветить это удивительное убежище. Казалось, они попали в брюхо какого-то гигантского существа.

Девочка, дочь лорда-протектора, запертая в каменном форте на краю света, конечно, была непоседой. Ее дух, ее любопытство не могли быть заключены в четырех стенах. Она облазила все окрестные скалы, все пещеры в поисках приключений, уединения, кусочка своей собственной, ничьей земли. И нашла это идеальное убежище. Ее секретную базу, ее личный мир.

Прямо на сухом каменном уступе, в стороне от ручья, была аккуратно, с детской тщательностью, сложена ее «коллекция»: несколько свернутых одеял и мягких шкур с шелковым белым мехом, образующих уютную постель; тюк с сухой, душистой соломой для подстилки; небольшой, окованный железом сундучок; разложенные в аккуратный ряд причудливые ракушки, отполированные морем стеклышки и самоцветы; связка сухих лучинок для растопки и аккуратная кучка хвороста. Все те немногие, но дорогие сердцу вещи, которые могут составить уют в тайном убежище юной девочки, прячущейся от большого взрослого мира.

Огнеза, промокшая до нитки и продрогшая, заставила ящера лечь на живот, чтобы снять Богдана, на этот раз аккуратно, и уложила на мягкую, пахнущую травами и дымом подстилку. После камней дороги и жесткого седла это было благом. Она развела у входа в пещеру, в естественном камине, где дым уходил в невидимую трещину наверх, маленький, почти бездымный костерок из сухого плавника. Его тепло было живительным. Потом она накормила Богдана, снова разжевывая за него пищу, и поила его чистой, холодной водой из ручья, поднося к его губам плоскую флягу, выдолбленную из тыквы. Она уже догадалась, что в трофейных флягах далеко не вода.

Он периодически впадал в беспамятство, его тело сотрясали приступы лихорадки. Девочка сидела рядом, не отходя, как верный страж. Она смачивала тряпицу в ручье и осторожно, с нежностью, которую он не мог от нее ожидать, обтирала его лицо, шею и руки, смывая пот, кровь и грязь. Она что-то тихо напевала – странную, монотонную, похожую на заклинание мелодию, то ли колыбельную, то ли древнюю молитву.

Так прошел весь день. Свет из трещин в своде померк, сменившись ровным, таинственным, фосфоресцирующим свечением мхов, которое стало только ярче в наступившей темноте. Богдан, изможденный до предела, наконец, провалился не в бред, а в тяжелый, без сновидений, животный сон. Это был не отдых, но хоть какое-то подобие забытья, передышка, дарованная ему упрямством и добротой этого ребенка.

А Огнеза, убедившись, что его дыхание выровнялось и он уснул, отползла в дальний угол пещеры, к гладкой черной стене, на которую падал светящийся мох, словно на алтарь. Она встала на колени, выпрямила спину и, сложив руки в том самом странном жесте – лоб, затем живот, – начала тихо молиться. Ее голос, шепчущий непонятные, древние слова, смешивался с тихим плеском ручья и далеким, приглушенным, вечным рокотом океана за стеной скалы. Она молилась за него. За своего странного, страшного, искалеченного, но единственного Хашанэ. За ангела, ниспосланного ей в час гибели и оказавшегося таким же смертным и уязвимым, как она сама.

Глава 12. Цена второго шанса.

– Браво! Бра-а-аво! – раздались вдруг громкие, насмешливые аплодисменты.

Богдан моргнул и оказался… на даче. Сидел в том же плетеном кресле на веранде у Градова. В носу защекотал знакомый запах полыни, старой бумаги и остывшего самовара. Старик стоял перед ним, сияя от восторга, и хлопал в ладоши. Его лицо, освещенное мягким светом керосиновой лампы, выражало неподдельное, почти отеческое восхищение.

– Я знал! Я знал! Инвестиция себя оправдала! – воскликнул он. – Баги, – старик впервые назвал его так, растягивая звук, – справиться с воином Скалига в открытом бою! Ну, почти в открытом. На такое не способны даже паладины Священного Пламени! А ты справился! Это повод! Можно открыть вина!

Он с торжествующим видом повернулся к грубому деревянному буфету и достал оттуда темную, пыльную бутылку с длинным штопором.

Богдан пришел в себя от шока. Адреналин, казалось, все еще гулял по его жилам. Он окинул взглядом спину старика. Мысль, дикая и мгновенная, пронеслась в голове: «А если напасть на него сейчас? Со спины? Может, он не успеет ничего сделать?»

– Вы же не будете драться со стариком, – вдруг, не оборачиваясь, спокойно произнес Градов, продолжая вкручивать штопор в пробку. Он замер на секунду и медленно повернул голову, глядя на Богдана через плечо. Его взгляд был не сердитым, но пронзительным, словно он читал его мысли, как раскрытую книгу. – Это было бы неблагодарно. И, поверьте, бесполезно.

Богдан скис. Ощущение собственной беспомощности было горше самой сильной физической боли.

– Я едва не погиб, – хрипло сказал он, отводя взгляд.

– Ну, так не погиб же, – парировал Градов, с легким хлопком выдернув пробку.

– Я даже пошевелиться не могу. Кактус в горшке и то себя лучше чувствует.

– А как вы хотели? – Старик повернулся, держа в руках бутылку и два простых граненых стакана. – У вас желудок место печени занял. Вместо органов – ливерный фарш. Переломов столько, что тряпичная кукла выглядит крепче. Все это за минуту не собрать. Или вы думаете, это все так просто: дунул-плюнул – полетел? Ваше тело так не работает. Терпите. Вот вам мой совет.

– И это тело восстановится? – с трудом выговорил Богдан.

– Конечно. Вас сделали очень живучим. Крепким. – Градов налил в оба стакана темно-рубиновую жидкость. – Жаль, не умным. Так что о чем сожалеть? Что поделать, у вас такая работа.

– Работа? Работа?! – Богдан попытался вскочить, но его тело в этом сне было таким же разбитым, как и в реальности. Он лишь болезненно дернулся. – Так кто же меня нанял, позвольте узнать? На какую такую «работу»? Умирать за кого-то?

– А вы еще не догадались? – Градов протянул один стакан Богдану. Тот машинально взял. – Вашей помощи попросила одна милая девочка. С рыжими волосами, прекрасными изумрудными глазами… – Он сделал театральную паузу. – По имени Огнеза.

– Как?! – это был не вопрос, а выдох абсолютного, оглушающего недоумения. Стакан в его руке задрожал, вино расплескалось.

– Помолилась. Взывала к древней богине Атте. Попросила ангела-хранителя, чтобы защищал ее от всех бед. И этой задачей вы, надо признать, пока что справляетесь. Не без косяков, но в целом – блестяще.

– Да что у вас здесь за дурдом происходит?! – взревел Богдан. – То есть любая девчонка может произнести молитву, и ей с небес спустят балбеса вроде меня?

– Ну, почему балбеса? – Градов сделал маленький глоток, смакуя. – Балбеса здесь уже пустили бы на ремни в первый же день. А вы сколько продержались? И вовсе не любая. Только представьте, что какая-нибудь крестьянка пожелает себе ангела только потому, что у нее спина ломит в поле работать. Как бы вы себя чувствовали с мотыгой в поле или в роли свинопаса?

– Да наверное, получше, чем со стрелой в спине! – язвительно бросил Богдан.

– Баги, вы искренне думаете, что такие военные спецы, как целый народ Скалига, будут посылать могучий корабль – вершину своего военного флота – на захудалый островок, чтобы грабить рыбацкие деревушки? Гоняться за вами по всему острову? Она – избранная. Она – их цель. А ваша задача – сделать так, чтобы цели своей они не достигли. Все просто.

– Девочка? И что же в ней может быть такого особенного? – Богдан с недоверием посмотрел в стакан, но все же отхлебнул. Вино оказалось густым, терпким и невероятно вкусным. Оно согревало изнутри, притупляя остатки кошмара.

– Ну, как сказать… – Градов задумался, глядя в свою чашу. – Хотя бы тот факт, что она дочь лорда-протектора.

– И что это значит?

– Ох, молодое поколение… Историю вам в школе следовало изучать плотнее, – вздохнул старик. – Лорд-протектор назначается наместником Церковью Без-Образного в случае пресечения королевской династии. Он выполняет роль регента, а по сути – короля. И если со своей задачей справляется, то его потомки принимают королевский титул. Отец Огнезы – лорд-протектор Атт-Вароно. Это столичный город-крепость. А кто правит столицей, правит целым архипелагом. Одним из самых крупных в Океании. И его дети будут носить уже королевскую корону.

У Богдана отвисла челюсть. Он представил Огнезу – испачканную, в потертой одежде, с глазами, полными слез, но с невероятно прямой спиной.

– Да, Баги, – Градов словно прочитал его мысли. – Она принцесса. Королевских кровей.

– То есть она… будет королевой? – с трудом выговорил Богдан.

– Нет. Сомневаюсь, – покачал головой профессор. – У лорда есть законные дети, наследники. А Огнеза – незаконнорожденная. Плод мимолетной страсти. Досадная ошибка, пятно на репутации.

– Тогда какого черта? Зачем вся эта свистопляска? Ради бастарда? – Богдан не понимал.

– Вы правда хотите лезть в политику, в это болото? Настоятельно не советую. Вы в нем утонете. Причем сразу. Не ваш уровень.

Богдан задумался, отпивая вина. Оно действительно было прекрасным.

– Хорошо. Допустим. ДОПУСТИМ. Эта рыжая бестия – голубых кровей. Или зеленых, синих, серо-буро-малиновых в крапинку. Не важно. Я здесь при чем? Почему я ради нее… почему я к ней чувствую… – Богдан растерялся, не зная, как правильно назвать это странное, всепоглощающее чувство, эту внутреннюю необходимость быть рядом, защищать.

– Любовь? – мягко подсказал Градов.

– Привязанность! – рявкнул Богдан, чувствуя, как краснеет. – Да прокляните вы вашу вставную челюсть! Я же… я себе уже грехи отпустил! В мир иной готовился! В могилу лечь! Я же ради нее с того света вернулся! Чтобы спасать! И такой бой уже не первый! Я ее бросить не могу! Это… это выше меня!

– Считайте это платой, – пожал плечами Градов.

– Какая, на хрен, плата?!

– Вы получили тело. Второй шанс. Вы думаете, на халяву? За все надо платить. Вы должны дать что-то взамен. А именно – доставить принцессу живой и невредимой в руки отца. А эта… привязанность, как вы назвали, – своего рода страховое обязательство. Залог. Чтобы вы не сбежали и не уклонились от выполнения контракта. И поверьте на слово, стоит вам ее бросить, вас ждут такие душевные муки, что ни одно разбитое сердце и рядом не стояло.

– О боже! – Богдан с отвращением поставил стакан на стол.

– Да. В этом мире боги – реальность. И их контракты – тоже.

– А что будет, когда я передам девчонку отцу?

– Контракт закроется. Вы будете свободны. Сможете идти на все четыре стороны. Гулять, веселиться, грешить. Мир для вас откроется. В рамках разумного, конечно. Вы же не станете прыгать с утеса, проверяя прочность нового тела?

– Бред. Бред, бред и еще раз бред, – Богдан сжал виски пальцами, ощущая себя загнанным в ловушку животным. – Но почему? Почему тогда вы не взяли кого-то из местных? Вселили бы в это тело там какого-нибудь рыцаря, воина? Он хотя бы знал, с какой стороны меч держать, кто есть кто, и не шарахался бы от каждого монстра как от гонореи?

– Понимаете, дорогой Богдан, мир намного сложнее, чем представляют ваши яйцеголовые ученые. Очень много скрытого, неизвестного, о чем вы даже близко представления не имеете. Как бы вам объяснить… Давайте на вашем языке. Представьте, что мир – вот вся эта планета – это единая информационная матрица. И в нее «вписаны» каждый живой организм, облака в небе, камни на дороге, все, каждая травинка. Все прописано в матрице единым цифровым кодом. И представьте, что вы берете кусок этого кода и переносите в другое место. И при этом у него обрываются все образующие его связи. Что с ним произойдет?

– Он… исчезнет? – медленно сказал Богдан, пытаясь вникнуть.

– Именно! Распадется на составляющие. То есть если перенести сознание человека из одного тела в другое внутри одной и той же информационной системы, он просто умрет. Не приживется. Вы же – другое дело. В вашем мире вы мертвы. Ваша родная матрица уже… обнулила вас. Стерла. Поэтому вас можно взять и вставить в нашу информационную матрицу как кусок чужого, но цельного кода. И вы сможете существовать здесь абсолютно стабильно. Вы не связаны пуповиной с этим миром, потому что ваша пуповина обрезана там.

– Не понимаю… Я что, типа вируса? – Богдан почувствовал себя неловко.

– Я бы назвал вас внешней программой, – улыбнулся Градов. – Которая в общей информационной матрице мира существует как бы нелегально, но абсолютно свободно. Вот почему используют пришельцев из других миров. Скитальцев.

– Скитальцев? – Богдан поднял голову. – Хотите сказать, есть еще такие, как я?

– Ну… Завода, где такое производство поставлено на поток, не существует. Но да. Другие скитальцы в этом мире есть. И мой вам совет: не пересекайтесь.

– Это еще почему?

– У вас, как правило, разные задачи. Войдете в противоречие – и схлестнетесь насмерть. Не любите вы друг друга. Хотя, честно говоря, скитальцев вообще никто не любит.

– Знаю, уже достал этим вопросом, но почему? – в голосе Богдана снова зазвучало отчаяние.

– Да потому что вы – пришлые. Чужие. И никто не знает, какой пакости от вас ждать. Но все знают, что ждать стоит. Вы – дикая карта, джокер. А кому охота играть в покер с колодой, где заведомо есть джокер, который может обрушить всю игру?

– Но боги же всесильны! – вновь возмутился Богдан. – Что они не могут поменять эти правила? Сделать так, чтобы свои же воины могли выполнять такие поручения?

– Во-первых, эти боги не всесильны. Во-вторых, они не совсем боги. И в-третьих, почему вы меня спрашиваете? Ньютон не изобретал гравитацию. Он всего лишь открыл закон всемирного тяготения, когда яблоко прилетело ему на голову. Я, ваш покорный слуга, не устанавливаю законов мироздания. Я всего лишь их знаю. И пользуюсь. Как Ньютон – яблоками.

Богдан замолчал, в отчаянии глядя на остатки вина в стакане. Абсурд. Полный, тотальный абсурд.

– А насчет «шарахаться как от гонореи» – оригинально, не слышал такого сравнения, – развеселился Градов. – Видите ли, махать мечом и понимать местные нравы – всему этому легко научиться. Именно для этого я с вами и общаюсь. Заходите в будущем, я кое-что расскажу и покажу. А сейчас вам пора. Вас ждет очень, очень болезненный день. Новое тело исцеляет, но процесс этот… малоприятен.

Мир снова поплыл. Уютная веранда, запах вина и старых книг, спокойное лицо Градова – все это начало таять, как мираж. Богдан почувствовал, как его снова затягивает в водоворот боли и реальности.

– И запомните, Баги, – прозвучал напоследок голос старика, уже издалека, – ее зовут Огнеза. И она платит за вашу жизнь, рискуя своей свободой. Не подведите ее.

Тишина веранды сменилась шумом прибоя и холодным лунным светом. Богдан лежал на одеяле, и все его тело горело огнем регенерации. Кости будто скреблись друг о друга, срастаясь, мышцы дергались и стягивались. Это было в тысячу раз больнее, чем любое заживление в его прошлой жизни. Но сквозь боль он ясно осознал одну простую и страшную истину: он – наемник. Наемник у каких-то высших сил. И его задача – любой ценой доставить груз. Груз по имени Огнеза.

Глава 13. Воскрешение.

Сознание вернулось к Богдану не как пробуждение, а как медленное, мучительное всплытие со дна черной, вязкой трясины. Первым, что он ощутил, была не мысль, не образ, а всепоглощающая, тотальная физическая разбитость. Каждая молекула его тела кричала о глубочайшем истощении.

Он попытался открыть глаза, но веки были свинцовыми. Память отказывалась работать, в голове стоял густой, непроглядный туман. Последним ярким воспоминанием был разговор с Градовым, его пронзительный, испепеляющий взгляд, и… тишина. Тишина, в которую он провалился.

И тогда он почувствовал… что-то не то. Не так фундаментально, на клеточном уровне. Тело было чужим, непослушным сосудом, в котором бушевали остатки какой-то чудовищной бури. Он попытался пошевелить пальцем, и по нервным путям пробежала тупая, отдаленная боль, словно сигнал доходил до него через толщу ваты и километры расстояния.

Внезапно, без всякого предупреждения, его тело сжалось в тугой, невыносимо болезненный узел.

Это была не просто судорога. Это было нашествие. Чудовищная, всесокрушающая волна, которая вывернула его изнутри. Его затрясло с такой силой, что зубы высекали искры о камень, а пятки забили дробь по полу. Из горла вырвался нечеловеческий, хриплый стон. Рот заполнила едкая, соленая пена, он давился ею, не в силах сглотнуть или выплюнуть.

Богдан метался в припадке, его било о камень, будто мешок с костями, тщетно пытающийся сложиться в скелет. Мышцы сводило до хруста, до ощущения, что вот-вот кости не выдержат и треснут, как сухие ветки. Внутри него клокотала и металась какая-то дикая, необузданная сила. Она была живой, отдельной сущностью, запертой в клетке его плоти. Она билась о стенки, ища выход, прокатываясь раскаленными волнами по мышцам.

Вот она рванула в правую руку – и рука согнулась в неестественной, уродливой судороге, пальцы скрючились в коготь, впиваясь в ладонь. Потом сила отхлынула и ударила в ноги – Богдан выгнулся дугой, опираясь на затылок и пятки. Она пронеслась по животу, заставив мышцы пресса затвердеть, как камень, затем перекатилась на грудь, сжимая ребра, мешая дышать.

А потом она нашла точку. Она замерла в районе шеи.

Сначала это была просто пульсация, горячая и настойчивая, будто под кожей забилось второе, незнакомое сердце. Оно грелось, наливалось мощью, и с каждым ударом Богдан чувствовал, как его собственное сердце замирает в страхе. Пульсация усиливалась, становясь все болезненней, все невыносимей.

И тогда мышцы шеи свело.

Боль была настолько запредельной, что у него помутнело сознание. Это не было похоже ни на что, испытанное им ранее. Казалось, невидимый великан схватил его за горло и начал медленно, с хрустом, сворачивать голову вокруг оси. Губы сами собой растянулись в напряженную, оскаленную маску, обнажая сжатые зубы в дьявольской, нечеловеческой улыбке. В ушах стоял оглушительный гул, в глазах поплыли багровые круги.

Еще миг. Еще одно усилие этой незримой хватки – и кости не выдержат, позвонки скрошатся в порошок, и все кончится.

Раздался хруст.

Громкий. Отчетливый. Зловещий. Звук ломающейся внутри тела крепости. Не щелчок, а именно хруст, сухой и короткий, как сломанная сухая ветка толщиной в руку.

И все прошло.

Боль, судороги, дикая сила – все исчезло в одно мгновение. Богдан погрузился в бездну беспамятства. На этот раз – недолгого.

Он пришел в себя от того, что по щеке текла слюна, смешанная с остатками пены. Он лежал в луже собственного пота, тяжело и прерывисто дыша. Воздух входил в легкие со свистом, выходил со стоном. Он просто лежал, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как его тело, разорванное и разбитое, по крупицам собирается обратно.

Первым пришло осознание пальцев. Он почувствовал, как они шевелятся. Самопроизвольно, едва заметно, кончики пальцев скользнули по шершавому камню. Это был крошечный, но фундаментальный признак жизни, возвращающейся к нему. Он снова был хозяином своего тела. Пусть и едва.

«Шевельнись», – приказал он себе.

Потребовалась невероятная концентрация воли, просто чтобы подать сигнал мышцам. Сначала он согнул руку в локте, уперся ладонью в пол. Камень был холодным и влажным. Потом, заставив работать спину, он с усилием оторвал торс от земли и сел. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли черные пятна. В теле была сильная, разливающаяся слабость. Изматывающая, как после долгой болезни.

Теперь нужно было встать. Он уперся обеими руками в пол, подтянул ноги. Мышцы дрожали мелкой дрожью, как у новорожденного жеребенка. Он сделал рывок, попытался перенести вес на ноги – и рухнул обратно, тяжело, как мешок с костями. Колени подкосились, не удержав и грамма его веса. Отчаяние, горькое и холодное, сжало ему горло.

«Не сдаваться, Баг», – прошептал он сам себе, и голос его был чужим, хриплым и надтреснутым.

Он подполз к стене. Камень был неровным, с выбоинами. Опираясь на предплечья, он медленно, сантиметр за сантиметром, пополз вверх по стене, как альпинист по отвесной скале. Ноги были ватными, но он заставлял их работать, упираться, находить точку опоры. Каждое движение давалось ценой титанических усилий. Наконец, выпрямив спину и оттолкнувшись от стены, он встал. Весь его организм просил рухнуть, сдаться, но он стоял, тяжело дыша, прислонившись лбом к прохладному камню.

Он осмотрелся. Пещера была погружена в тот же полумрак. И тогда он увидел их.

Огнеза крепко спала, свернувшись калачиком у самой стены. Ее рыжие волосы растрепались и закрывали лицо, а грудь равномерно поднималась и опускалась. Рядом, растянувшись во всю свою длину, похрапывал ящер. Его чешуйчатый бок раздувался с каждым вдохом, а тонкие ноздри вздрагивали. Они спали так мирно, так безмятежно, будто никакого ужаса только что не происходило. Будто его мучительные конвульсии прошли для них в полной тишине. Эта картина была одновременно умиротворяющей и жутковатой.

И тут его накрыло.

Зверский, всепоглощающий, дикий голод. Это было не просто желание поесть. Это был инстинкт, приказ организма, требовавший немедленного топлива. Желудок сжался в болезненный спазм, соки заурчали, требуя пищи. В горле першило, а во рту стоял вкус крови и пены, который он отчаянно хотел перебить.

Шатаясь, он нашел рюкзак. Пальцы дрожали, когда он расстегивал пряжки. Он опрокинул его, и все содержимое вывалилось на пол. Его не интересовали теперь никакой порядок или экономия.

Рыба? Вяленая, уже с душком тушка была сунута в рот. Он даже не почувствовал вкуса, просто сглотнул, разорвав зубами на несколько частей; кости хрустели, не вызывая ничего, кроме удовлетворения. Потом в ход пошло вяленое мясо – жесткие, соленые полосы. Он не жевал, а рвал его и глотал, как голодный зверь. Корнеплоды, твердые и землистые, он вдавливал в рот и сгрызал за пару укусов, не ощущая их вкуса.

Он был машиной по поглощению. Его сознание отключилось, остался лишь древний, рептильный мозг, ведавший голодом и выживанием. Припасы, которых хватило бы на несколько дней, растаяли на его глазах, будто их и не было. Он хватал одну вещь за другой, не останавливаясь, не задумываясь.

Найдя флягу, он откинул голову и стал пить, большими жадными глотками. Горло работало, как кузнечные мехи. Только когда фляга была осушена до дна, он почувствовал странный, обжигающий привкус и осознал, что пил не воду, а тот самый крепкий алкогольный напиток, который они нашли ранее. Тело, получив жидкость, лишь сильнее возликовало, требуя продолжения.

Когда на полу не осталось ни крошки, он откинулся назад, прислонившись к стене, и попытался отдышаться. Желудок был набит до отказа, но голод, тот чудовищный голод, наконец отступил, оставив после себя тяжесть и легкую тошноту.

И только тогда он обратил внимание на себя. Он поднял руку перед лицом. Рукава разорванного пиджака болтались, как на вешалке. Он сжал кулак и увидел, как выступили костяшки, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей. Он провел ладонью по лицу. Щеки впали, скулы резко выступили вперед. Другой рукой он ощупал ребра – они выпирали из-под тонкого слоя кожи и мышц, как у истощенного узника. За те несколько часов, что длился его трансформационный кошмар, его тело сожгло все запасы, все ресурсы. Он похудел так, будто не ел несколько недель.

Богдан сидел, прислонившись к холодной стене, среди объедков и пустой тары, и смотрел на свои костлявые, дрожащие руки. Он пережил что-то. Что-то, что забрало у него все силы и часть его плоти, но оставило в живых. Регенерация завершилась, выжав из него все ресурсы до дна.

Он растянулся на своей лежанке, вслушиваясь в тишину пещеры, храп ящера и спокойное, мерное дыхание Огнезы.

Глава 14. Форт-Маяк.

Серпантин дороги, вьющейся по самому краю скалистого мыса, был вырублен в камне с таким расчетом, чтобы внушать головокружение. Справа нависала серая, поросшая колючим кустарником стена скалы, слева зияла бездна, с дна которой доносился глухой, непрестанный рев океана, разбивающегося о камни свинцовыми волнами. Дорогу ограждал лишь низкий, кривой забор из толстых, неокоренных жердей, вбитых в землю с таким расчетом, чтобы не дать повозке свалиться вниз, но не более того. Казалось, сама природа здесь не жаловала гостей.

Огнеза шагала впереди, ее медная коса, снова уложенная в тугую корону, отливала на пронизывающем ветру. Она вела Богдана домой. Сам он, разумеется, об этом еще не догадывался. Для него это было просто укрытие, точка на карте, которую указала девочка. Его чудесное и пугающее исцеление, завершившееся на рассвете, она восприняла не как чудо, а как должное. Ее вера в «Хашанэ» была настолько абсолютной, что даже столь явное нарушение законов природы не вызвало в ней сомнений, лишь укрепив уверенность в божественной природе ее защитника. Увидев его стоящим на ногах, исчезнувшие синяки и затянувшиеся раны, она лишь радостно вскрикнула: «Хашанэ!» – и бросилась к нему, обняв с такой силой, словно боялась, что он вот-вот растворится в воздухе.

Встал очевидный и безрадостный вопрос: что делать дальше? Припасы в пещере были съедены дотла во время его послетрансформационного обжорства. Оружие – лишь трофейный нож да бесполезный против бронированных воинов топор. Их ищут. Ищут целенаправленно. Если враг высадился на острове и выжег дотла все поселения на своем пути, то от своей главной цели – а Богдан уже не сомневался, что это Огнеза – они просто так не откажутся. Ошибку с малым числом преследователей они уже осознали и наверняка исправляют.

Именно Огнеза предложила и твердо указала на темный силуэт на самом выступающем в море мысу. Форт-Маяк.

Она что-то говорила на своем языке, объясняла, рассказывала, и в ее голосе прозвучала такая тоска и надежда, что Богдан не смог отказать. Ей отчаянно хотелось туда. Домой.

И вот они подходили к воротам. Форт-Маяк производил гнетущее впечатление неприступной, но мертвой твердыни. Он был сложен из циклопических, темно-серых базальтовых блоков, добытых, видимо, тут же, на мысу. Камни, помнящие не одну сотню лет, были покрыты цепким желтовато-зеленым мхом, свисавшим со швов подобно склизкой бороде древнего великана. Стены, толщиной в несколько десятков метров, вздымались на высоту не менее трех человеческих ростов, их зубчатые парапеты зловеще чернели на фоне бледного неба. Над всем этим возвышалась башня маяка, уходящая ввысь острым шпилем. Ее вершину венчал могучий кристалл, заключенный в тяжелую, почерневшую от времени и непогоды железную оправу. Когда-то его свет, зажигаемый каждую ночь, был путеводной звездой для немногих смельчаков, бороздящих эти воды. Сейчас он был мертв и пуст, как выколотый глаз.

Ворота, огромные, из крепкого дерева, обитые коваными полосами черного металла, были выломаны. Не просто взломаны, а вывернуты с корнем из каменной арки и отброшены внутрь мощью, которую Богдан с трудом мог себе представить. Обломки гигантских створок валялись на мостовой, словно щепки. Они вошли во внутренний двор, и Богдана ударил в нос знакомый, тошнотворный запах – смесь гари, пепла и паленого мяса.

Посреди обширного каменного плаца зияло черное пятно кострища. Огромного, в половину двора. Здесь не просто жгли хворост – здесь устроили гигантский погребальный костер. Среди горстей пепла и обугленных головешек чернели, будто разбросанные небрежной рукой гиганта, кости. Множество костей. Черепа, ребра, тазовые кости… Все они были черными от огня, хрупкими, но в своих неестественных позах угадывались последние судороги агонии. Защитники крепости. Те, с кем Огнеза выросла, кого называла друзьями, кто учил ее, кормил, смеялся над ее проказами.

Огнеза замерла на месте, словно вкопанная. Ее рука сжала руку Богдана так, что побелели костяшки. Она не плакала. Не кричала. Она просто смотрела на это пепелище, и все ее маленькое, хрупкое тело напряглось в немой, отчаянной волне горя. Дрожь пробежала по ее плечам, губы беззвучно задрожали, но слезы не текли. Они, казалось, застыли у нее внутри, превратившись в осколки льда, режущие душу. Она потеряла всех. Аббата Элиана, солдат, старуху-кухарку, вечно ворчавшего кузнеца… всех. И теперь видела материальное подтверждение их конца. Это было хуже, чем просто знать. Она сейчас это видела.

Богдан, стиснув зубы, отвлекся от кострища. Его аналитический ум уже привыкал к ужасам этого мира. С другой стороны двора, противоположной воротам, зиял еще один пролом. Стена была не просто разрушена – ее будто разорвало изнутри гигантским тараном. Камни лежали грудами, образуя пологий склон, по которому штурмующие могли взобраться внутрь. Атака велась с двух сторон. У защитников, зажатых в каменной ловушке, не было ни единого шанса.

– Осмотримся, – хрипло сказал Богдан, беря девочку за плечо и мягко направляя ее прочь от страшного зрелища.

Он подошел к делу с чисто практической точки зрения. Им нужны были припасы, оружие, любая полезная мелочь. Жители форта обитали в казармах и помещениях, встроенных прямо в толщу крепостных стен. Они представляли собой несколько ярусов узких, комнат. Отдельных построек во дворе не было – все было подчинено обороне.

Обшаренные лари в солдатских каморках не дали ничего полезного, кроме тряпья и личных безделушек. Оружейной палаты, как таковой, в замке не оказалось. Видимо, каждый воин сам заботился о своем обмундировании и оружии, храня его при себе.

В одной из комнат, немного больше и попросторнее, видимо, принадлежавшей местному офицеру или коменданту, Богдан задержался. Здесь стояла кровать с тонким матрасом, а на стене висел арбалет – не грубая самострелка, а добротное, сбалансированное оружие со стальным луком и костяной ложей. Рядом в кожаном колчане болталось двенадцать тяжелых, отполированных болтов с железными наконечниками. У стены стояли два сундука. В одном лежала, аккуратно свернутая, кольчуга – дорогая вещь, свидетельствующая о статусе хозяина. В другом Богдан нашел одежду. Простую, но крепкую, и даже парадную, отделанную вышивкой, видимо, для пиров или приемов. Он с облегчением сбросил свои пропитанные потом, кровью и грязью лохмотья и переоделся. Кожаные штаны, мягкая шерстяная рубаха, стеганая куртка, пропитанная воском для защиты от влаги. Нижнее белье пришлось оставить свое – в этом мире, судя по всему, его еще не изобрели. Арбалет и колчан он забрал без раздумий.

Следующей целью была кухня – нужно было пополнить запас провианта. Помещение кухни, расположенное на первом уровне, представляло собой печальное зрелище: разбитые столы, опрокинутые котлы, холодный и черный от сажи очаг. Воры поработали на совесть. Казалось, ловить нечего. Но тут выручило его новое, обостренное обоняние. Сквозь запах гари и тлена он уловил слабый, но отчетливый аромат копченостей, солений и… сыра. Он стал метаться по помещению, словно гончая, ведомая следом, и в дальнем углу, под грудой обломков разобранной печи, нашел неприметный, заваленный щепой и мусором люк. Погреб. Его просто не нашли.

Сбросив завал, он спустился по скрипучей лестнице в прохладный полумрак, пахнущий влажной землей, грибами и специями. И ахнул. Это был клад. В тусклом свете, пробивавшемся сверху, угадывались тугие связки вяленого мяса, громоздящиеся, как дрова, массивные головы сыра, запечатанные воском, и аккуратные пирамиды из мешков с зерном. Запасы, которых хватило бы небольшому отряду на несколько недель осады.

Не теряя времени, Богдан набил два больших мешка всем, что мог унести: мясом, сыром, хлебом, сухарями. Выбравшись наверх, он водрузил трофеи на ящера, который апатично жевал обнаруженное в углу сено. Арбалет он повесил на спину, ощущая тяжесть хоть какого-то серьезного оружия.

«Теперь бы найти еще что-нибудь… копье, алебарду», – подумал он, окидывая взором двор. Но нет. Любой металл здесь был ценностью, и победители, судя по всему, вымели крепость под чистую. Хорошо хоть Огнеза догадалась захватить топор Бората. Хоть какое-то оружие ближнего боя при нем было.

В это время Огнеза, отлучившаяся куда-то, вернулась. Лицо ее было бледным, но сосредоточенным. В руках она держала свернутый в трубку пергамент. Она протянула его Богдану.

– Карта острова, – обрадовался он, разворачивая грубый, но детально проработанный чертеж. – Вот это удача!

Девочка молча подошла и ткнула тонким пальчиком в одно место в западной части острова, в стороне, противоположной их нынешнему положению.

– Катихала, – тихо, но четко произнесла она.

Больше ничто, казалось, не связывало ее с этим местом на карте, но она явно хотела уйти именно туда.

– Что? Ты хочешь сюда? – переспросил Богдан, всматриваясь в условные знаки.

– Катихала, – повторила она, и в ее глазах читалась непоколебимая решимость.

«Значит, тебе сюда надо. Это считай на противоположном краю острова», – мысленно прикинул он расстояния. Она ориентировалась в этих развалинах с уверенностью, не свойственной первому визиту. Она знала, где искать карту… Мысль, тяжелая как молот, обрушилась на него. Она не просто знала, где карта. Она знала этот замок, потому что это был ее дом! Глупо было сюда возвращаться. Или… нет?

С одной стороны – хитрый ход. Психологически: кто станет искать беглеца там, откуда он бежал, и где уже все разграблено и выжжено? Видимо, поэтому враг и послал за ними всего троих воинов – никто не ожидал, что они вернутся на место катастрофы. Но ведь противник уже осознал свою ошибку. Они не глупы, организованны и не позволят цели ускользнуть дважды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.