Надежда Салтанова
Невеста Василевса

© Салтанова Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

⁂

Лодочка мягко покачивалась на волнах. Нина склонилась над бортом. Что-то там, в глубине, белело, просвечивая сквозь толщу соленой воды. Колыхаясь, светлое пятно поднималось все ближе. Чайка крикнула над головой. Нина вздрогнула, но не могла уже отвести глаз от водной глади. Оттуда, из темной бездны, на нее смотрело человеческое лицо. Женщина. Глаза распахнуты, брови подняты не то в удивлении, не то в испуге. Черные волосы окружают лицо длинными змеистыми лепестками, делая его похожим на диковинный цветок. У самой поверхности женщина открывает рот, и от ее беззвучного крика вздымается волна. Эта волна охватывает Нину ледяными пальцами и тянет с лодки вниз, в холод, в темноту. Нина из последних сил цепляется за борт лодки, хочет крикнуть, позвать на помощь. И вдруг понимает, что это ее лицо поднялось из глубины. Это она кричит под водой.

Глава 1

В церковь Нина едва не опоздала. Из-за приснившегося в ночи кошмара долго не могла успокоиться, задремала уже перед рассветом. И, конечно, проспала. Торопливо выскочив из дома, ахнула, что позабыла мафорий[1]. Шепотом помянула нечистого, вернулась. Набрасывая шелковое покрывало на голову и расправляя его складки, покачала головой – вот сейчас опозорилась бы, заявившись в храм с непокрытой головой. Хотя от пересудов мафорием все одно не прикрыться.

После ночного ливня вымощенная камнями улица покрылась лужами, отражающими едва выглядывающее из-за облаков робкое осеннее солнце. Пока добралась до церкви, служба уже началась. Склонив голову, Нина перекрестилась и прошмыгнула в приоткрытые двери. Горожанки, стоящие в последних рядах, неодобрительно проводили ее взглядом. Еще бы, церковь вон полна народу. А аптекарша только сподобилась добраться.

Давняя подруга Нины, статная пышная Гликерия, тоже стояла в толпе. Шелковый желтый мафорий у нее на голове сиял в свете огоньков масляных лампад. Она повернулась голову, бросила на опоздавшую подругу укоризненный взгляд.

Уже после службы, поджидая Гликерию, Нина здоровалась со знакомыми. Долгих бесед избегала. В голове крутилось, что сегодня еще надо успеть на базар. Трав надо купить, да масла хорошего, да стеклянных узорчатых флаконов для притираний, что она для василиссы[2] готовит. И посмотреть, что хорошего привезли заморские купцы.

Гликерия степенно подошла к подруге, тоже по пути раскланиваясь с соседями и знакомыми горожанками.

– Нина, я уж думала, случилось что. С чего это ты так припозднилась?

– Да за полночь засиделась вчера. Василисса уж больно большой заказ в этот раз дала. Хочет с франкским послом мои притирания кому-то отправить. – Нина развела руками.

– Говорила я тебе, надобно еще ученицу взять. От Фоки твоего толку, поди, мало, – нахмурилась подруга.

– Надобно, да только когда успеть еще и ее учить? – вздохнула Нина. – А Фока вовсе не плох. Рассеянный, верно.

Гликерия неодобрительно покачала головой:

– Давно ты ко мне не заходила. Пойдем-ка в пекарню, у меня и салеп[3] уже готов. После дождя, что ночью лил, самое-то – правильное питье.

– Не могу сейчас. Мне сперва на базар надобно.

– Зря ты одна по городу ходишь. Хоть бы Фоку с собой брала. – Она оборвала себя, раскланиваясь с одной из богатых клиенток.

– Вот еще! Не патрикия, чай, уж на базар без подмастерья доберусь.

Оглянувшись на стоящих неподалеку горожанок, тоже остановившихся почесать языки после службы, Гликерия понизила голос:

– Не след сейчас женщине по городу одной ходить.

– Если ты про молодых патрикиев вспомнила, что на прошлой седмице вечерами буянили, так их уже наказали. – Нина перекинула на другую руку корзинку. – Ты не сердись, Гликерия. Мне бы на базар успеть. Я сразу после к тебе загляну.

– Как скажешь, – вздохнула подруга.

Добравшись до форума Константина, Нина прошла через высокую арку белого мрамора. Нарядно одетые горожане праздно прогуливались на площади. Кто-то только что вышел из храмов, другие пришли сюда, чтобы попасть на воскресный базар. Среди толпы суетились торговцы-разносчики, предлагая горячие лепешки, сладости, напитки.

Струи фонтана поблескивали в лучах выглянувшего из-за туч солнца. Нина задрала голову, чтобы бросить взгляд на статую святого Константина на вершине порфировой[4] колонны, бросающей тень на площадь. Слева блеснула огромная бронзовая статуя Юноны. Да и то сказать, колоннами и статуями площадь была богата. Но красотами площади сегодня любоваться Нине было недосуг.

В воскресенье здесь собирались торговцы, приносили свои лучшие товары. На расставленных прилавках, казалось, раскинулся целый мир. Со всей Ойкумены[5] везли купцы товары в Константинополь. Торговались на площади до изнеможения, покупатели сбивали цену, продавцы кричали, расхваливая товар. Порой доходило и до драки. Но городская стража всегда была поблизости, готовая оштрафовать драчунов. В ряду с шелками Нина замедлила шаг. Разноцветные свертки переливались на солнце. Нине вроде и не нужны ни текучие шелка, ни лен, расшитый яркими нитями. Довольно у нее теперь и тонких туник, и шелковых мафориев. Даже далматика[6] есть, императрицей подаренная. Но какое женское сердце не пленится мерцанием тонкой вышивки, маслянистым блеском шелка, игрой красок под лучами солнца.

От шелков Нина свернула в сторону ряда, где на прилавках разложили свои товары купцы из арабских стран. Они привозили ей по хорошей цене и опиум, и масла, и амбру. Завидев аптекаршу, приветственно прикладывали руку к сердцу, склоняли обмотанные тонкими тканями головы. Длинные одежды с широкими рукавами делали торговцев похожими на диковинных птиц. Увидев у них махлепи, Нина купила немного для Гликерии. Эту пряность из перемолотых ядрышек магалебской вишни в пекарне добавляли в праздничную выпечку. Стоила махлепи немало, да и привозили ее в город редко. Подруга порадуется.

В тени порфировой колонны расположились франкские купцы, в просторных плащах, коротких рубашках с кожаными ремнями на поясе, в смешных для ромеев[7] штанах. У них Нина взяла сушеной лаванды. Осанистый купец отсыпал ей в подставленный холщовый мешок меру ароматных лиловых цветочков. Помогая придержать край холстины, он игриво прикоснулся пальцами к руке покупательницы, блеснул ореховыми глазами. Нина поморщилась, но руку не отдернула. Знает она такие игры. Наигралась уже вдосталь в свое время. Подняв глаза на загорелое лицо, снизу обрамленное аккуратно подстриженной бородкой, спросила:

– Что-то не пойму я тебя, уважаемый. Ежели хочешь мне побольше своего товара продать, так снижай цену. А за руки хватать почтенную женщину да глазами поигрывать – недостойно хорошего купца.

Она смотрела на наглеца прямо, спокойно, не смущаясь ни его насупившегося вмиг взгляда, ни перешептываний покупателей. Купец убрал руку, молча взял оплату и отвернулся.

У соседнего торговца Нина присмотрела себе теплый плащ. Ее старый уже порядком поизносился, а здесь ткань плотная, шерстяная, да не колючая. Самое то в горы ходить, да от ранних морозов спасаться. Но не сторговалась, ушла.

К венецианцам заглянула. Они научились делать стеклянные флаконы с цветной крошкой, что так нравились василиссе и ее патрикиям[8]. К тому же цены у заезжих купцов порой были ниже, чем у городских мастеров. Купив, бережно завернула в плотную холстину сосуды, уложила на дно корзинки.

Чуть в стороне стоял мавр, замотанный в многослойные одежды. За прилавок он, видать, не заплатил. Прислонившись к колонне, он поддерживал деревянный поднос с перекинутой через шею веревкой. Нина замедлила шаг. Этого торговца она никогда не видела в городе. Видать, проезжий. Мавр, заметив ее интерес, выпрямился, склонил голову и певуче произнес на чистом греческом языке:

– Не проходи мимо, почтенная. У меня редкие травы из Магриба.

Он отбросил темный плат, прикрывающий поднос. На нем были расставлены глиняные низкие горшочки, расписанные нездешним узором. В верхнем углу подноса стояла небольшая глиняная миска. В ней Нина увидела крупные высушенные бобы, присмотрелась:

– Неужто это у тебя бобы физостигмы? Они же ядовиты. Как тебе разрешили их продавать?

Мавр бросил быстрый взгляд на гомонящую толпу вокруг, прикрыл бобы тканью, понизил голос:

– Они в большом количестве ядовиты, ты права. Но вытяжка из боба лечит глазные боли, спасает от яда белены или дурман-травы. А откуда тебе о них известно?

Не отвечая на вопрос, аптекарша показала на горшочек, заполненный плоскими коричневыми кусочками:

– А это что за кора?

– Это кора муири, его в древних свитках называли железным деревом. Порошок из нее помогает при лихорадке. А если настоять на нем масло и использовать для притирания, то молодость и красота вернется.

Сторговавшись о цене, Нина достала свернутую промасленную тряпицу, увязала в нее меру коры, откинула с корзинки холстину, чтобы убрать сверток. Вдруг у торговца поменялось лицо, глаза забегали. Обернувшись, Нина увидала шагающих к ним стражников. Мавр быстрым движением взялся за миску с бобами и спрятал ее под поднос. Нина шагнула в сторону. Не хватало еще, чтобы ее сейчас арестовали за то, что у торговца ядами что-то купила. Но стражники на нее не обратили внимания. Подойдя к мавру, встали по обе стороны от него и повели прочь с форума. Видать, за неуплату коммеркия[9] арестовали.

Нина с облегчением выдохнула. Не стоило ничего покупать у странного торговца. Но про эту кору она читала в древнем свитке, стало интересно попробовать ее в притирании. Поправив мафорий, Нина отправилась к северному выходу с форума, где расставляли свои тележки зеленщики. Там же раскладывали на кусках холстины свой товар мальчишки, что собирали травы в окрестностях города. Здесь хозяйки покупали душицу, чабрец да мыльный корень. Писцы приходили за чернильным орехом. Ткачи – за мареной и корой крушины. Аптекари могли найти здесь травы для своих снадобий. Нина предпочитала сама в горы ходить, да этим летом только и успела раза два. Приходилось договариваться с собирателями и покупать. Вот и сегодня купила и гамамелиса, и арники, и бородавочника. Да корней марены взяла.

Уложив все в корзинку, повернулась было к выходу и столкнулась лицом к лицу с Клавдией. Тощая, прямая, с вечно свисающей из-под платка седой прядью, Клавдия слыла самой искусной сплетницей в городе. Как ей удавалось узнавать все новости первой, никто не знал. Но если кому нужно было разузнать, кто женился, родился, убился – все можно было выяснить у седой сплетницы. Нина ее не жаловала. Россказни и о самой аптекарше рассыпались от Клавдии, что сухой горох по улице. Она же, увидев Нину, оживилась. Давненько они не виделись, так что сплетница, похоже, обрадовалась свежему сосуду для городских новостей. Едва поздоровавшись, Клавдия сунула нос в корзинку:

– Что это ты купила, Нина?

Нина нелюбезно накинула холстину на покупки.

– Трав купила в аптеку. Как твои колени, Клавдия? Ведаю, не болят, раз ты до форума добралась?

– Ой, да какое ж не болят! По утрам так и ломит. Вот твоей мазью только и спасаюсь. А отвар закончился. Я к тебе за ним зайду вскорости.

– Ни к чему тебе так далеко ходить, лучше я Фоку к тебе пошлю с отваром на грядущей седмице. – Нина сделала шаг в сторону, собираясь распрощаться.

Но от Клавдии нелегко вырваться. Она шагнула вместе с Ниной, выпятила подбородок и прищурилась:

– Давно не видала я тебя, Нина. Все во дворец, говорят, бегаешь? Аптеку там себе новую завела? Василиссе и ее слугам красоту наводишь. А на простых людей и времени не остается. Зазналась ты, Нина-аптекарша.

– Я поперек приказов василиссы не иду. Сказала она снадобья для красоты готовить ей, я и готовлю. Аптека моя и при дворцовых службах теперь есть, вот и работаю. А тебе, Клавдия, ежели не дождаться моего отвара, надобно к Луке Гидисмани пойти. Он аптекарь хороший, тоже средство от ломоты в костях тебе приготовит.

– Да у него в трижды дороже твоего будет! Я уж лучше подожду, пока ты набегаешься. – Лицо Клавдии вдруг сморщилось, словно в предвкушении какой-то пакости.

Нина насторожилась. А сплетница, со вкусом расставляя паузы, произнесла:

– Новости-то слыхала? Пропадают одинокие девицы в городе. Ты, вон, тоже теперь одинокая, с тех пор как твой…

– Погоди-ка, – прервала ее Нина. – Как это пропадают? Кто пропадает?

– Ой, да все только об этом и судачат! – Клавдия приободрилась, затараторила: – В городе нашем женщины пропадают. С того года вот уж семеро, говорят, пропало. А может, и больше, да никто не знает. Вон у предводителя гильдии лекарей служанка на днях пропала. Он и велел ее поискать. А у кого-то тоже приходящая кухарка пропала, а где-то прачка исчезла. Правда, прачка, говорят, с молодцом сбежала, но…

– Да не тарахти ты так, Клавдия. Кто их искал, пропавших этих? Эпарху-то[10] жаловались? – заволновалась Нина.

– Да некому жаловаться. Я ж объясняю тебе, что одинокие они все. Ни мужей у них здесь, ни родни какой. Из тех, кто в город пришел на заработки. Жалобу и подавать некому. А без жалобы никто не ищет. Разговоры вроде ходили, но поди пойми, сколько их пропало. А предводитель с эпархом поругался даже из-за своей служанки! Говорят, он ее… – Клавдия понизила голос, но Нина опять ее перебила.

– Погоди, а что эпарх? Велел сикофантам[11] искать?

– Не велел. Сказал, что есть у города дела поважнее, чем приблудных девиц искать. Они там с предводителем повздорили, эпарх даже выгнать его велел.

Со стороны послышался густой бас:

– Вот ведь сплетни языками плетут. И правильно эпарх сказал. – Молодой кряжистый кузнец с развешанными на поясе ножами для продажи уперся кулаками в пояс, насмешливо глядя на двух женщин. – То ж блудливые, поди, девки. Одни пришли, другие ушли. Может, в лупанарии[12] подались, а вы тут уже и эпарха приплели. Так вот услышит курица да несет по всей улице.

Клавдия взвилась. Сдвинула платок на затылок и тоже подбоченилась. Нина, поняв, что разговорчивому кузнецу сейчас достанется, мелкими шажками отступила и скрылась за спинами уже собирающейся на скандал толпы. Звенящий праведным негодованием голос Клавдии доносился до Нины, пока она не ступила на Мезу[13]. Выдохнув, аптекарша поежилась. День был неожиданно прохладным. И правда, зайти надо к Гликерии. Погреться, побеседовать с подругой. А заодно и порасспросить, что там за пропавшие девицы. Она наверняка знает.

Глава 2

В пекарне Феодора было шумно. Покупательницы обсуждали соседок и общих знакомых, говорили о приезде франкских послов, о нарядах знатных патрикий. Позвякивали монеты, шуршали передвигаемые по прилавку корзины. Хозяйка пекарни Гликерия успевала и обслужить, и беседу поддержать, и неловкого подмастерья оплеухой наградить. Ее белые пышные руки с закатанными рукавами туники порхали над расставленными на каменном прилавке корзинками с горячими хлебами, ароматными рогаликами, медовыми лукумадесами[14]. Запах свежей выпечки обволакивал, настраивал на неспешную беседу, приглашал надломить хрустящую корочку и насладиться нежной пышностью только что испеченного хлеба.

У Нины от ароматов закружилась голова и заворчало нутро. И правда, с утра ведь и не съела ничего. Пробравшись вдоль стенки мимо болтливых покупательниц, Нина присела на край деревянной скамьи. Поставила корзинку под ноги и приготовилась ждать, пока Гликерия освободится.

Кто-то из покупателей упомянул о грядущих состязания на колесницах через пару седмиц. А это значит, что город снова будет украшен синими и зелеными лентами и флагами, снова начнутся стычки в тавернах и на улицах между прасинами и венетами[15]. Димархи обоих димов будут, как положено, призывать своих сторонников не устраивать безобразных побоищ на улицах и на самом ипподроме. В день состязаний увеличится на улицах количество стражников, а к Нине после состязаний будут прибегать хозяюшки за мазью от ушибов да за похмельным отваром для своих благоверных.

Подмастерье, повинуясь жесту хозяйки, подбежал к Нине, подал миску с лукумадесами и чашу с горячим салепом. Нина вдохнула теплый аромат корицы, сделала осторожный глоток, чувствуя, как сладкий напиток согревает тело и умиротворяет душу. Вскоре и сама Гликерия подошла, убирая выбившийся золотистый локон под платок. Поманила Нину в комнату, скрытую занавеской. Тут суетились помощники, укладывая в корзины хлеба и сдобу для богатых клиентов. К каждой корзине был привязан грубой ниткой кусочек пергамента с именем заказчика. Мальчишки-разносчики поджидали снаружи, болтая и хохоча.

За последние годы пекарня разрослась. Феодор, батюшка Гликерии, был уже стар. Дела все вела Гликерия. Когда она вышла замуж за Иосифа-сикофанта, тот препятствовать семейному делу не стал. Напротив, помогал, чем мог. И двор они расширили, и помощников да подмастерьев набрали. И трапезную пристроили, где в жаркий день можно укрыться от палящего солнца и выпить освежающего настоя на яблоках и фенхеле, запивая им сладкую выпечку. А в день, как сегодня, можно было выпить горячего салепа, что Гликерия умела приготовить, как никто другой в городе.

Проведя Нину вглубь, Гликерия выдохнула:

– Уф, набежало народу сегодня. Вот ведь то густо, то пусто.

– Тебе ли на пусто жаловаться? У вас вон как разрослась пекарня. Уже, поди, первая в городе. И помощников, я смотрю, еще набрали.

– Ты просто давно не заходила. Все во дворце да во дворце. Расскажи хоть, что да как у тебя? А то стыдно сказать – от покупателей только и узнаю, что у моей подруги делается.

– Ну раз узнаешь – так и мне расскажи теперь, – рассмеялась Нина. – А то вдруг я что не знаю, а кумушки уже по всему городу слухи расплескали.

Гликерия пожала пышным плечом:

– Вот еще. Знаешь же этих сплетниц – одна приврала, другая не разобрала, третья по-своему пересказала. – Она помолчала, продолжила, глядя в сторону. – Говорят, с предводителем гильдии вашей вроде как хороводишься. Врут, верно?

Нина отмахнулась, впиваясь зубами в лукумадес. Прожевав, спросила:

– Ты мне лучше вот что скажи – на базаре болтают, будто женщины пропадают в городе. А эпарх не велит их искать. Слыхала об этом?

– Слыхала. Говорят, что предводитель гильдии вашей, – Гликерия бросила взгляд на Нину, покраснела, – служанку свою потерял, да потом с эпархом ругался, что не ищет он ее. Тот, говорят, его даже блудодеем обозвал.

– Неужто красавица Талия пропала? Она ж у него еще и года, поди, не поработала, – расстроилась Нина. – Он и правда к ней был ласков.

К предводителю гильдии, почтенному Агафону Ципрасу, аптекарше частенько приходилось являться. Он в последнее время что-то стал вызывать Нину чуть не каждую седмицу. Спрашивал про снадобья, что она от женских немочей готовит. Даже про те, что плод из нутра изгоняют. Подумав, Нина подняла взгляд на подругу:

– Ну а другие пропавшие, они-то кто?

– Не упомню сейчас. Надо у Клавдии спросить. Она давеча заходила, звон от нее по всей пекарне стоял. Насилу выпроводила. – Гликерия вздохнула. – Только говорят, что пропадают одинокие девицы или вдовы. Из бедных. Где служанка, где прачка.

– А Иосиф-то что думает о том? Он же у тебя сам на службе у эпарха, знает, должно быть, пустые это слухи или нет.

– Иосиф с кражами разбирается, потому девицы пропавшие – не в его ведении. Но он с Никоном твоим говорил…

– С чего это и Никон-то мой, Гликерия?! Ты что такое говоришь?

– Прости, оговорилась. Так вот он с сикофантом Никоном говорил, так тот ему поведал, что эпарх не велел их искать. Мало ли, говорит, с ухажерами сбежали или в лупанарий подались. Или домой вернулись. Ежели семья прошение не подала, значит, нечего и огород городить.

Нина покачала головой:

– Талию я знала. Сирота она, идти ей было некуда. А девица она хорошая, набожная. Лупанарий тоже не по ней. А когда она пропала, не знаешь?

– Уж не собралась ли ты и эту беду решать? – нахмурилась Гликерия. – Знаю я тебя, Нина. Даже не думай! А то мало ли кто за девицами одинокими охотится, не хватало еще, чтобы тебя снова…

– Да что ты такое говоришь?! – перебила ее Нина. – Не собираюсь я никого искать! Будто у меня забот нет других.

Гликерия внимательно смотрела на подругу:

– И то верно. Только ты бы, Нина, и правда побереглась. Не ходи без своего Фоки по улицам. Или, может, тебе нанять кого?

Нина помотала головой. Гликерия не унималась:

– Ну не хочешь нанимать, не надо, только одна не ходи. Страшно же.

– На каждую беду страха не напасешься, – вздохнула Нина.

Подсев ближе к подруге, Гликерия заглянула ей в лицо:

– Как ты справляешься одна, без Лисияра-то?

– Как раньше справлялась, так и сейчас. Уехал и уехал. Что о том говорить-то? – Нина отвернулась, пожав плечами.

– Ой, ты прямо как каменная. Он же выходил тебя после той истории с генуэзцем твоим. И души в тебе не чаял, горевал, уезжая. А ты вон спокойна, как будто и не жил он с тобой столько времени.

Нина опустила взгляд. Где-то в груди шевельнулся ледяной комок, который она прятала и от себя, и от людей. Видать, так изменилось ее лицо, что Гликерия засуетилась:

– Ты салеп-то пей. Ну и правда, уехал и уехал. Какое мне до него дело? Лишь бы ты отогрелась душой, Нина.

Нина запахнула мафорий и поднялась:

– Засиделась я, Гликерия. И у меня забот полна корзинка, и у тебя покупатели в три ряда стоят.

– Нина, ну что ты? Ну прости! Я вот, хочешь, ни слова больше не скажу?! Сядь-ка обратно. Лукумадесы доешь сперва. И чашу дай – я еще тебе налью.

Она выхватила из рук у Нины чашу.

– Садись, садись. Я с тобой про батюшку еще побеседовать хотела!

Нина плюхнулась на скамейку. Вот стыдоба! Про отца Гликерии, Феодора, даже не спросила. А ведь с младых лет его знает, за советом частенько обращалась. Она торопливо пробормотала:

– Прости меня, Гликерия. Что с почтенным Феодором?

– Это ты меня прости. Знаю же, каково тебе пришлось[16]. – Гликерия помолчала. Продолжила со вздохом. – А батюшка… Ходить ему стало тяжело, но он потихоньку, по стеночке. Слуги помогают тоже. Я только стала замечать, что он забывать много стал. Имена новых слуг запомнить никак не может. Давеча на Иосифа глядел долго так. Иосиф ему говорит: ты, почтенный Феодор, спросить меня о чем-то хочешь? А он головой покачал и говорит: всех не спасешь.

Гликерия повернулась к подруге, всхлипнула:

– Он, видать, ума лишился от старости. Нина, может, ему отвар какой приготовишь? Ведь умнее батюшки не было никого на свете. Что ж это делается-то?

– Время не щадит ни умных, ни красивых, ни бедных, ни богатых, – сочувственно вздохнула Нина. – Я для него корень солодки отварю, по чуть-чуть можно старикам пить. Он кровь по жилам разгоняет. Да чабрец с розмарином тебе принесу, будешь сама ему заваривать. Да только почему ты думаешь, что он ума лишился? Может, они с Иосифом обсуждали что-то до того? Вот он и ответил. Я же к вам заходила в прошлом месяце, помнишь. Он разговаривал со мной как обычно. Хочешь, я поговорю с ним?

– Так он еще спит. Теперь ночью спать не может. К утру засыпает только. – Гликерия вытерла глаза краем платка.

– Я ему еще трав для сна добавлю. Может, от того, что спит мало, вот и устает, и забывает.

– Ой, не знаю. Может, и правда. – Гликерия вздохнула. – Спасибо тебе. Ты, может, зайдешь к нам еще на днях? Он тебе будет рад.

– Зайду, Гликерия. Непременно зайду. Я в последнее время и правда все чаще во дворцовой аптеке остаюсь. Патрикии да служанки принялись болеть одна за другой, отвары и настои едва не бочками готовить пришлось. Но теперь возьму себе помощницу, уже попросила разрешения у диэтария[17]. Он пообещал прислать кого-нибудь. Будет полегче.

– Ну расскажи хоть, как там все, во дворце?

– Так про дворец мне и рассказать нечего. Выделили мне в службах гинекея[18] комнатку. Я ж рассказывала уже тебе. Там и готовлю снадобья, притирания да помады.

– Счастливая ты. Саму василиссу лечишь!

– Нет, Гликерия, – махнула рукой Нина. – Я для ее патрикий снадобья делаю. От плохих снов да от волнений. Ну и от недержания или, наоборот, излишней крепости. Для василиссы и ее дочерей – больше притирания и помады готовлю. Для серьезного лечения у императора и императрицы настоящий лекарь есть.

– Хороший, видать, раз во дворце его держат?

– Лекарь-то хороший, знающий. Человек – так себе, – усмехнулась аптекарша. – Все на меня ярится, что я свои снадобья готовлю. Как будто боится, что из-за меня он в немилости окажется.

– А ты?

– А я о том не думаю. Делаю, что надобно, и помалкиваю. Пойду я и правда. Мне еще Фоку надо отправить с заказами.

Нина поднялась, расправила мафорий. Гликерия вздохнула:

– Погоди, я велю кому из подмастерьев постарше тебя проводить.

– Еще чего, – отмахнулась Нина. – День в самом разгаре, улица полна народу. Сама доберусь.

Гликерия сложила руки на пышной груди и открыла уже рот, но Нина ее перебила:

– Хорошо, я с сего дня Фоку с собой брать буду. Видела, как он вырос? Уже выше меня!

– И все такой же неуклюжий. Как ты его еще не выгнала?

– У него дар. А у таких-то людей всегда какой-нибудь изъян бывает. Запахи так чуять, как он, – не каждый может. А для аптечных дел это большая подмога. Да и толковый он, снадобья хорошо запоминает, уже почти все выучил. Скоро мне и делать самой ничего не придется. – Нина усмехнулась.

– Вот-вот, вырастишь на свою голову, а он тебя же и без дела оставит, – с укоризной произнесла Гликерия.

– Ничего, все одно скоро придется мне его из аптеки выставлять. Вырос он уже, тринадцатый год пошел. Непристойно женщине парня в подмастерьях держать. Вот поговорю с мироварами[19], может, возьмут его учиться. Там его дару хорошее применение будет. Он мне помогает масла ароматные смешивать в разных пропорциях да в притирания добавлять. Порой до ночи сидит, подбирает сочетания разные. Смешивает, нюхает, бормочет что-то, руками размахивает – точно блаженный.

– Блаженный и есть, – рассмеялась подруга. – Дай хоть потом понюхать, что он тебе намешал.

Нина вышла из пекарни далеко после полудня. Ветер уже разогнал облака. Солнце подсушивало лужи на улицах, высветляло каменные стены зданий, искрясь на мраморных колоннах богатых домов.

Аптека встретила хозяйку прохладой и привычными горьковатыми ароматами трав, подвешенных к потолку. Нина поставила корзинку на один из деревянных сундуков с подушками, стоящих вдоль стены. Бросив взгляд на полки, уставленные глиняными кувшинчиками и горшками со снадобьями, вспомнила, что хотела еще разукрашенных горшочков купить для притираний. А после разговора с Клавдией позабыла о них.

Скрючившись над крепким деревянным столом, долговязый Фока опять корябал что-то на зачищенном пергаменте, бормоча под нос. Увидев Нину, обрадованно вскочил, опрокинув каламарь[20] с чернилами. Черная густая жидкость прочертила на столе дорожку. Нина всплеснула руками.

– Прости, почтенная Нина, – забормотал расстроенный парень. – Я сейчас все отмою. Я сейчас.

Он кинулся во двор, вернулся с горшком воды и холстиной. Нина подхватила со стола пергамент, к которому как раз тонкой змейкой подступала лужица чернил. Опустилась на резную скамью у окна, отвернувшись от суетящегося подмастерья, принялась читать:

– Масло шалфея, лавандовое масло, апельсиновое, розмарин, гвоздика, ладан – это ты опять дорогие благовония на свои смеси расходуешь?! Фока, от тебя в последнее время одна потрава.

– Ты не серчай, Нина. Я вот сейчас стол отмою да и дам тебе понюхать, что получилось. Василиссе такое притирание понравится. Аромат – как в саду Эдемском. – Лицо его расплылось в довольной улыбке. – И я ни капли не использовал. Я только нитки макал. Там и расхода никакого не получилось.

– А с нитками что делал?

– А нитки раскладывал на сухой лавровый лист. В разных сочетаниях разные ароматы получаются.

– Вот как раз сегодня говорила Гликерии, что тебе к мироварам идти учиться надобно. Там твоему чутью применение будет.

– Не пойду я к мироварам. Как ты тут, почтенная Нина, без меня справишься? Да и у них строго – разобью еще какой-нибудь кувшин с дорогим маслом, тут мне и не сносить головы.

– Ага, а у меня, значит, можно кувшины бить?

– Не. – Фока потер нос перепачканной чернилами рукой. – У тебя нельзя тоже, но ты меня за столько лет еще ни разу даже не выпорола за все мои потравы. – Он смущенно посмотрел на Нину. – А василиссе точно запах понравится. Вот увидишь.

Нина вздохнула. Когда наконец стол был насухо вытерт, Фока достал с верхней полки сверток из промасленной ткани. Нина склонилась над ним, вдохнула нежный аромат. Так пахло летнее поле с цветами на рассвете. Нежный, сладкий, с легкой горчинкой запах кружил, будоражил и убаюкивал одновременно. Она растерянно посмотрела на Фоку.

– Раньше я думала, что ты просто запахи, как зверь лесной, чуешь. Теперь вижу, что и мастерить их можешь искусно, как аргиропраты – украшения. Дар у тебя, Фока, нельзя его в отварах да притираниях прятать.

– Погоди, почтенная Нина. Позволь мне еще хоть до лета у тебя поработать. Матушка болеет, так у тебя я хоть отпроситься могу, помочь ей. Опять же снадобья ты ей передаешь. Может, к лету она поправится, вот тогда и пойдем к мироварам.

Нина покачала головой, но спорить не стала. А свернутые ниточки с сожалением убрала на полку. С таким ароматом расставаться не хотелось.

Велев подмастерью растопить очаг, она принялась разбирать корзинку. Заметив на дне ее крупные черные бобы, Нина ахнула. Фока подошел:

– Случилось что? Ограбили?

– Хуже, – фыркнула Нина. – Это ж он мне в корзинку бобы свои высыпал!

Рассказав Фоке о мавританском торговце, Нина велела ему собрать бобы в холщовый мешочек. Сказала, что сама потом уберет в сундук с ядовитыми травами. Подмастерье спорить не стал, сложил бобы, растопил очаг и отправился разносить приготовленные Ниной заказы.

Нина принялась перебирать купленные травы и корни. Надо бы до вечера одни разложить сушиться, другие залить маслами и поставить настаиваться да приготовить вытяжки.

Пока хлопотала, из головы никак не шла пропавшая красавица служанка.

Глава 3

Спать Нина улеглась рано. Завтра надо будет проснуться на рассвете, собрать все нужное да спешить во дворец. Но сон не шел. В голове все вертелись разговоры про пропавших женщин. Город, конечно, большой, за всеми эпарху не уследить. Да только не дело, что столько уже пропало, а никто не знает, что с ними сталось. В лупанарии никто никого не заманивал. У них и так отбою нет от продажных девиц, что хотят иметь крышу над головой и кусок лепешки. Если только Ариста, хозяйка самого богатого лупанария, не придумала что-то новое. Эта змея вечно наготове со своими интригами. И самые страшные головорезы в городе ей служат. Так к ней опять же из девиц только что не очередь выстраивается. Говорят, что даже почтенные горожанки к ней тайком приходят не то подработать, не то распущенность свою потешить. Эти мысли навели Нину на скручивающие душу воспоминания. Поняв, что уснуть теперь не удастся, разожгла светильник, достала тунику, что требовала починки. Села с иглой и ниткой поближе к свету.

На дворе скрипнула калитка. Послышались странные шаги. Будто идет кто-то тяжелый. Дверь вздрогнула под ударом. Нина подскочила. В голове мелькнула мысль, что за ней похитители пришли. Кинулась к висящему на крюке плащу, выхватила из вшитых в него скрытых ножен острый нож, в прошлом году подаренный Салихом. Рука ее дрожала, когда она проверяла засов на ведущей во двор двери. В дверь ударили еще раз, потише. Послышался сдавленный голос:

– Нина, открой.

Узнав говорящего, аптекарша перевела дух, сдвинула засов и распахнула дверь. В темноте ночи белело знакомое молодое лицо, окруженное растрепанными светлыми вихрами. На щеке наливался багровым синяк. На спине у пришедшего виднелся не то куль, не то большой мешок. Нина не сразу поняла, что это человеческое тело.

– Галактион, ты что это по ночам… – Она осеклась, разглядев, кого он приволок.

Тот, не отвечая, прошел в аптеку, аккуратно сгрузил на лавку парня в добротной, разорванной по вороту тунике. Нина торопливо положила нож на стол, поддержала голову принесенного, помогая Галактиону. Под носом у лежащего в беспамятстве запеклась кровь, губы распухли. Нина в испуге наклонилась к неподвижному телу, проверяя дышит ли.

– Жив он, Нина. Просто пил без меры, потом буянить начал. Ему, не разобравшись, насовали. Я его в таком виде во дворец не могу вести. Может, ты отвару какого дашь?

Лежащий на лавке всхрапнул, что-то пьяно пробормотал. Тяжелый винный дух поплыл по аптеке. Аптекарша разогнулась, кинулась к полкам, собирая снадобья и приговаривая:

– Ты, Галактион, смерти моей хочешь? Вломиться среди ночи к почтенной вдове, да с упившимся до полусмерти наследником престола? Вот скажи, зачем мы с Гликерией тебя спасали?[21] Чтобы ты потом нас в гроб загонял такими вот приключениями?

– Ну вспомнила. Твои, вон, приключения этому не чета, – усмехнулся Галактион. – Подумаешь, напился парень допьяна. Лучше скажи, что делать-то?

– Лет ему мало, чтобы так напиваться. Куда только охрана смотрела? Вот их точно подземелье и плети ждут. Что делать, говоришь? Бадейку со двора неси. Будем его отпаивать и вино выгонять.

Через пару часов обессиленный Роман II, василевс-соправитель и наследник престола[22], уснул на жесткой деревянной скамье городской аптеки. Нина, только сейчас заметив, что она в одной тонкой тунике, торопливо ушла в заднюю комнатку, набросила столу[23], увязала в платок волосы. Вернувшись, распахнула дверь на двор, чтобы проветрить аптеку.

Галактион сидел на сундуке, устало привалившись к стенке. Нина бросила на него взгляд, отметив, как он возмужал, поменялся.

Несколько лет назад ее подруга Гликерия спрятала у себя сбежавшего из дворца раба – мальчишку по имени Галактион. Тогда Нина тоже помогала спасти парня. Позже, когда беглого раба простили за услугу императорскому семейству, исполнилась его мечта – он стал конюхом на ипподроме. С тех пор двух женщин, спасших его когда-то от жестокой участи, Галактион считал своей семьей. Старался помогать, чем мог. Гликерия жила с батюшкой и вышла уже замуж, так что ее молодой конюх не опекал более. А раз Нина так и осталась одинокой, он и решил, видать, что будет ей не то братом, не то сыном. И вел себя в аптеке порой, как у себя дома, и выговаривал ей, как сестре, и помогал, чем умел.

Приглядевшись внимательнее, Нина достала горшочек со снадобьем от ушибов, намазала на кусок тряпицы, приложила к скуле Галактиона. Парень поморщился, шикнул, отвел руку аптекарши:

– Пойду я, Нина. Попробую пробраться к Нофу[24], доложу, что Роман у тебя. – Он перехватил тряпицу мозолистыми пальцами.

– Что произошло хоть, расскажи сперва? – Нина налила ему настоя на яблоках и корице. – Я пока ему отвар похмельный приготовлю на утро.

Она достала травы, разожгла очаг посильнее, поставила на огонь медный котелок с водой.

Галактион взял предложенную чашу. Пошарил глазами по полкам. Увидев завернутый в тряпицу хлеб, по-хозяйски достал его, впился зубами в подсохшую корочку. Плюхнулся на сундук и принялся рассказывать.

– Он в этот раз пошел гулять по городским кабакам с этим Цимисхием[25]. Тот его вечно подбивает на пьяные подвиги. Сам-то ростом мал, а пить горазд! И не пьянеет. Они пошли смотреть опять на танцовщицу. Меня не взяли. – Он с безразличным видом уставился в угол комнаты, где поблескивали боками глазурованные горшки со снадобьями.

– Что за танцовщица? У Аристы, что ли?

– Да нет. Есть в городе одна девица, Анастасо, она сперва в таверне у своего отца плясала, а потом ее приглашать стали на пиры разные, в дома, в другие таверны. Больно уж искусна она в танцах. И собой хороша.

– Как же ее отец отпускает? Обидит вдруг кто?

– А с ней всегда ее кузен ходит, охраняет. Здоровый, как верблюд. Молчит все время, может, немой, не знаю. Ты не перебивай меня, Нина.

Нина кивнула. Парень, глотнув настоя, продолжил:

– Так, значит, пошли они вдвоем, охрана, как обычно, за ними. А Иоанн знай себе подливает Роману. И охранникам велел поднести. Те отказываться, а Роман уже набрался, приказал им тоже пить. А тут танцовщица эта Цимисхию улыбаться начала. Крутила перед ним… – Он споткнулся, глянул на Нину смущенно. – В общем, Роман разозлился, схватил ее за руку, к себе потянул. Она руку вырвала, отбежала. А кузен ее над Романом встал тут же. А тут Цимисхий, что воробей, подскочил к этому верблюду и вцепился, драться они начали. Крик поднялся, стража к ним, хватать здоровяка-то. Он только плечом чуть повел, они и попадали. А Роман встал и вышел. Все дракой заняты, на него и не посмотрел никто. Ну я за ним и пошел.

– Погоди, не пойму я. Ты ж сказал, тебя не взяли.

Галактион поморщился.

– Не взяли. Да только Ноф-то велел мне за Романом приглядывать. Да и жалко мне его, дурака. – Он смущенно оглянулся на спящего. – Цимисхий хитрый, вечно какие-то козни устраивает. Вот я и пошел за ними по-тихому. В углу там сидел.

– Так если Роман своими ногами ушел, что потом-то случилось?

– Он, понимаешь, из-за этой танцовщицы осерчал. Он уже с ней не первый раз видится. Видать, по сердцу она ему. Бывало, что она станцует, Роман за ней посылал, так она за стол к нему садилась. Сидели вдвоем, беседы вели, смеялись. Но она сразу ему сказала, что не продажная. Он и не спорил даже. А сегодня Цимисхий этот. Что в нем девки находят, не пойму. – Парень помолчал. – Словом, ушел Роман в другой кабак, один. Напился еще больше, в драку полез. Его с одного удара какой-то пьянчуга и уложил. Мне тоже пришлось там встрять. Но со мной ему не так легко было справиться. Я ж трезвый. Да и на конюшне у нас при ипподроме хилых не держат. Оттуда-то я Романа уволок, да побоялся сразу во дворец нести. А твоя аптека на пути оказалась.

Нина вздохнула.

– Ты до дворца-то один доберешься? Там уже, верно, переполох.

– Доберусь. Переполоха, может. и нет. Он же часто так по городским тавернам гуляет. Наденет что попроще, стражникам тоже велит в одежду горожан облачиться. Раньше пьянствовал, блудливых девок привечал. Как эту Анастасо встретил, то попритих. Пьет меньше, не буянит, на девок других не глядит теперь. – Галактион открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но сжал губы. На щеках его появился румянец.

Не дождавшись продолжения, Нина зевнула и промолвила:

– Хорошо, ступай тогда. Поутру приходи. Одного наследника отправлять пешком до дворца – не дело.

– Я приду. Не отпускай его одного.

Проводив Галактиона, Нина заперла двери, укрыла Романа своим теплым плащом и ушла в комнатку. Не снимая столы и платка, повалилась на лавку и уснула.

Утром Нина открыла глаза, услышав стоны и бормотание. Торопливо перевязывая сбившийся за ночь платок, кинулась в аптеку. Роман сидел на лавке, упираясь в нее руками, тяжело свесив голову. Нина поздоровалась, склонилась перед наследником престола и соправителем.

Роман взялся руками за голову, поднял на аптекаршу мутный взгляд. Она подошла к столу, налила в чашу похмельного отвара, поднесла с поклоном.

Пока Роман жадно пил, Нина шагнула в свою каморку, подвязала столу, набросила мафорий на голову. Вернувшись, забрала пустую чашу. Наследник огляделся, с трудом шевеля распухшими губами, произнес:

– Нина. Ты тут откуда? Я где?

– Ты, великий, у меня в аптеке. Вчера, видать, винная мера велика оказалась. До дворца Галактион тебя нести не решился, принес ко мне полечить. Ты приляг, отвар скоро подействует. К тому времени и Галактион подойдет, проводит тебя.

– Не помню, что было. Помню Анастасо, Цимисхий там… – Он замолчал. Посмотрел на Нину.

– Ты, великий, что-то спросить хочешь? – Нина смотрела на него с жалостью.

Она помнила, как увидела его впервые еще мальчиком чуть старше десяти лет, с по-детски пухлыми губами и испуганным взглядом. Сейчас перед ней сидел стройный плечистый парень с отросшими кудрями, пробивающейся жидкой бородкой и обрамленными густыми ресницами глазами. Еще немного нескладный, но уже высокий, широкоплечий. Помятый с похмелья вид изрядно принижал величие наследника. Роман скривился:

– Не называй меня великим. Мы не во дворце. Я разрешаю тебе звать меня здесь по имени. – Он снова взялся ладонями за голову. – Дай еще отвару.

Нина протянула ему чашу. Роман выпил, проливая ароматную жидкость на тунику, вытер ладонью рот. Посмотрел на Нину. Она смутилась:

– Сказать что-то хочешь? – осторожно произнесла, не смея назвать его по имени. – Если душу что-то гложет, ты поведай. Глядишь, легче станет. Дальше этих стен ничего не пойдет.

– Спросить я тебя хочу, Нина. – Он опустил взгляд. – Как простая девка, танцовщица, может отказать наследнику престола? А потом завлекать какого-то там жалкого патрикия? Чем я ей не годен?

– Ты, ве… на себя не греши. Ты красив, статен да ловок. Поведай мне про нее. Может, я и пойму, что с девицей-то творится.

– Она очень красива. И лицом, и статью. Тонкая и легкая как перышко. Когда танцует, глаз отвести невозможно. Смелая, разговаривает со мной как с равным. Смеется все время, но не так, как продажные девки хохочут. А так, будто ей именно со мной весело. Не притворяется, не льстит. Я не раз с ней беседовал. А потом велел ей стать моей. Сказал, кто я. Она будто напугалась, прошептала, что сейчас вернется, а сама сбежала. – Роман отвернулся. – Я не стал настаивать. Все ждал, чтобы она сама себя предложила. А сегодня я пришел на ее танцы смотреть, так она Цимисхию все улыбалась. А на меня только раз и взглянула.

– Велел, говоришь? Может тебе спросить ее нужно было? Люб ли ты ей?

Парень задумался.

– Зачем ее спрашивать? Разве не счастлив любой ромей сделать то, что ему прикажет василевс?

– И василевс по законам Божьим и человеческим живет. Не велит он мужу отдать ему жену, не отнимает дома у богатого или бедного. Отчего же тебе не спросить девицу, что у нее на сердце?

– Да кто ж их спрашивает, девиц этих?

– Удивляюсь я на иных мужчин, – осторожно произнесла Нина. – Вроде и умные, и на разных языках говорят да книги читают, а все в толк не возьмут, что женщина тоже Господом создана. Душа у нее имеется, говорить она может, даже читать и писать многие обучены. Ты поговори с ней – глядишь и увидишь за красой и душу, и сердце.

– Другие-то девки только рады были. Да что просто таверные девки? Мне вон хозяйка лучшего лупанария в городе свою воспитанницу предлагала. Та, правда, как увидела нас с Галактионом, так в беспамятстве упала. Он к ней еще кинулся зачем-то, к малахольной этой.

– Это Дарию, что ли, тебе Ариста предлагала?! – Нина схватилась за сердце. В голове забилась мысль, каково Галактиону было это увидеть. Он ведь все еще любит ее, Нина это знала.

– Да я не запомнил имя. Мне другие девки теперь и вовсе не нужны. Хочу, чтобы Анастасо моей стала, – упрямо пробурчал он.

– Побеседуй с ней. Ежели не люб – отступись. Не след тебе, василевсу и наследнику, над девицами насильничать.

– Не отступлюсь. – Он посмотрел на Нину, покраснел так, что даже на лбу выступила испарина, опустил взгляд. – Не могу без нее ни спать, ни есть. Все думы о ней.

Нина вздохнула. Перед ней сидел на деревянной лавке не василевс-соправитель, не наследник трона великой империи, а молодой поникший парень. Юноша, у которого есть все, о чем ни один горожанин даже мечтать не смеет. Воспитанный своим строгим дядей Василием Нофом, великим паракимоменом[26]. Подавленный величием своего ученого и мудрого отца-императора. Залюбленный и избалованный матерью. И несчастный оттого, что танцовщица из городской таверны отказала ему в любви.

От стука в дверь Нина вздрогнула. В панике взглянула на Романа. Сейчас обнаружат в ее аптеке наследника престола, что делать-то? Как еще императрица на это посмотрит?

Из-за двери раздался недовольный голос Галактиона:

– Нина, открой. Или опять со двора обходить?

Войдя, он озабоченно посмотрел на Романа, коротко поклонился. Бросил вопросительный взгляд на Нину. Она спросила:

– Ты один, что ли?

– Нет. – Он повернулся к наследнику. – Ноф одного не отпустил, велел взять стражу. Но они в плащах, оружие спрятано. Мы проводим тебя, Роман.

Наследник тяжело поднялся, махнул рукой Галактиону:

– Подай мой плащ. – Повернувшись к Нине, понизил голос, пробормотал: – Забудь о нашей беседе. Не рассказывай о ней ни моей матери, ни Нофу. Поклянись, что не расскажешь!

Торопливо перекрестившись, Нина кивнула.

Меж тем Галактион развернул широкий мягкий плащ, набросил юному василевсу на плечи. Кивнув Нине, Роман шагнул к двери. Галактион повернулся к Нине, зашептал:

– Ты, Нина, ежели пойдешь во дворец сегодня, зайди на ипподром, сделай милость. Конь у нас приболел, мне твой совет требуется.

– Да окстись, я ж коней лечить не умею. У вас на ипподроме небось конский лекарь есть. Его и спроси.

– Есть у нас коновал, да только он, увидев больного коня, сразу велит под нож пустить. Он заразы боится, чтобы остальные животные не подхватили. А коня жалко. Нельзя его губить. Это ж золото, а не конь. Таких коней…

– Долго мне тебя ждать? Или вы еще не все городские сплетни обсудили, – раздался от двери капризный голос Романа.

Нина кивнула конюху, прошептав:

– Ступай. Сегодня до полудня зайду.

Оставшись одна, она устало выдохнула. Думала, что у нее дел сегодня – полный мешок, а оказалась, что еще и кадушка с верхом.

Едва успела причесаться на скорую руку да переодеться, чтобы во дворец идти, как прибежал Фока. Увидев его, Нина торопливо переставила кувшин с отваром подальше от края стола. Нескладный долговязый Фока стал осторожнее и внимательнее, но хрупкие глиняные и стеклянные кувшины словно приманивали его.

– Как матушка? – спросила Нина. Она принялась укладывать в корзинку кувшинчики и горшочки, обмотанные для сохранности тряпицей.

– Да получше, твой отвар помогает.

– Твой уже отвар-то. Сам же готовил.

Фока почесал затылок.

– Сам. Да только без твоей науки все одно не сумел бы.

– И то верно, – усмехнулась аптекарша. – Дел у тебя сегодня будет много. Сперва измельчи корни марены. Разложи сушиться. Потом надо будет истолочь в порошок, тогда попробуем краску приготовить. Может, получится подешевле, чем из червей-то. Тогда и горожанкам попроще можно будет помады покупать. Марена против червей[27] сильно дешевле.

Подмастерье молча кивнул. Нина продолжила:

– А потом ступай в лавку мясника, к Ираклию. Я у него желчи бычьей просила давеча. Обещал приберечь. Заплати не торгуясь. – Она выложила монеты на стол. – А потом в гавани купи плоских ракушек у мальчишек. И смотри, чтобы жемчужное ложе было заметное. Постарее и потолще ракушки бери. Отмой их хорошенько и разложи сушиться.

– А ракушки тебе зачем?

– Потом расскажу. В императорской библиотеке интересный список нашла. Хочу попробовать.

Фока вздохнул.

– Счастливая ты, почтенная Нина. И во дворец ходишь, и в библиотеке там книги читаешь.

Нина глянула на него:

– Счастье – когда родные рядом, живы и здоровы. Только это цены не имеет. Все остальное – суета и хлопоты.

Она накинула мафорий, потянулась было за зеркалом.

– Ой, забыл тебе сказать, говорят, женщины в городе пропадают, – вдруг выпалил Фока. – Давай-ка я тебя провожу до дворца. К матушке соседка зашла да и поведала. А матушка наказала тебя одну никуда не отпускать.

Замерев на мгновение, Нина повернулась к подмастерью. С этим ночным визитом Романа она и позабыла про пропавших девиц.

– Не надо провожать. Я сейчас по Мезе прямо к ипподрому пойду, Галактион просил заглянуть на конюшни. А оттуда прямиком во дворец. Уж с главной-то улицы города меня не похитят поди. А назавтра, если ввечеру буду возвращаться, то стражника найму.

Подмастерье упрямо наклонил голову, но Нина отмахнулась и вышла.

Глава 4

Широкая суетливая Меза встретила Нину гомоном жителей, спешащих по своим делам, криками торговцев-разносчиков, визгливой руганью хозяек, не поделивших что-то в ближайшей лавочке. Ближе к ипподрому и площади Августеона запахи свежевыпеченных лепешек и дешевого вина, смешанные с крепким духом пота от носильщиков и водоносов, сменились тонкими ароматами амбры и розового масла от богачей, проплывающих в носилках и прогуливающихся вдоль роскошных домов. Лошадь с расчесанной гривой и шелковым седлом степенно пронесла на себе гордого патрикия. Махнув хвостом, оставила за собой пахучий комок. Нина усмехнулась. Тут и амбра не поможет. Торопливый слуга с мешком и лопаткой подбежал, спрятал лошадиный помет в поклажу. Подмигнув Нине, кинулся вслед своему важному господину.

Дойдя до каменной стены ипподрома, Нина направилась к неприметной двери меж кустами акации, постучала. Открыли ей не скоро. За дверью стоял Захар – один из конюхов. Нину он недолюбливал после того случая, как она его вилами огрела за то, что ухватил ее неуважительно. Он дернул углом рта, попытался закрыть дверь перед носом аптекарши. Но из-за его спины донесся голос Галактиона:

– Кто там, Захар? Не Нина, чай?

Захар нехотя отодвинулся, пропуская пришедшую. Нина, не удостоив Захара взглядом, приподняла повыше подол нарядной столы, которую одела специально для дворца, и двинулась за Галактионом. Мелькнула мысль, что зря она в хорошей одеже в конюшни пошла. Но уже как есть, авось обойдется. Да и чисто тут, конюхи на ипподроме усердные. Другие у Стефана и не задерживаются. Золотистая солома шуршала под ногами. Крепкие запахи конюшни все же витали здесь, несмотря на старания служителей.

Галактион подвел Нину к одному из стойл. Взял коня за морду.

– Видишь, что творится? – расстроенно произнес он.

Конь и правда выглядел больным. Парень погладил его по шее, протянул мелкое яблочко. Тот устало фыркнул, отвернул морду. Крепко взявшись за челюсть коня, Галактион заставил задрать его голову повыше, поднял губу. Над крепкими зубами на деснах видны были мелкие язвочки и припухлости. Нина подошла поближе, чтобы разглядеть. Шагнув дальше в глубину стойла, отметила выпавшие из гривы длинные волоски, повисшие на конской шкуре.

– Что здесь такое? Девиц в стойло водишь, парень? – раздался сердитый голос.

Галактион дернулся, пробормотал ругательство. Нина услышала в его бормотании «коновал». Из-за коня она не могла разглядеть мужчину. Видела лишь кожаные кампаги[28]. Тот обошел животное, уставился на нее.

– Гляди-ка, я думал конюх блудливую девицу конями развлекает, а тут целая госпожа.

Нина подняла на него глаза. На заросшем черной густой бородой лице говорившего застыла недобрая усмешка. Взгляд черных глаз словно ожег бесовым огнем. Она нахмурилась, сжала корзинку покрепче. Глянула ему в лоб и произнесла негромко:

– И тебе доброго здравия, уважаемый.

Он перевел взгляд на коня. Лицо его изменилось. Повернувшись к Галактиону, коновал сжал кулаки:

– Что с Халым?

– Не знаю, что с ним, почтенный Демьян. Вот Нину-аптекаршу позвал посоветоваться.

– Значит, вместо того, чтобы мне доложить, ты с бабами на воде гадаешь?! – мужчина повысил голос.

– Так ты его сразу и прирежешь. Не отдам я тебе Халого. – Галактион вскинул голову, встал, загораживая коня. – Нина его вылечит.

– Ты, бестолочь, не понимаешь, что ежели у животины болезнь заразная, то всех лошадей зарубить придется? – Коновал схватил коня за морду, пытаясь рассмотреть десны.

Халый захрипел, беспокойно переступая. Нина прижалась к углу стойла. Коней она побаивалась – животные большие да не слишком умные. Рядом оказался приколоченный к доскам ящик, в котором лежало нетронутое сено. Нина, присмотревшись, склонилась к кормушке.

– Галактион, ты рожь коню приносил? – удивленно спросила Нина, разглядывая кормушку под редкими лучиками света, падающими сквозь толстые щели рядов сидений наверху. Корзинку она поставила на утоптанный земляной пол.

– Рожь? Не приносил. И нет у нас тут ржи-то для коней.

Нина, поковырявшись, достала из ящика зацепившийся в щели колосок ржи, покрытый темным налетом. Среди зерен можно было разглядеть черные кривые палочки. Бородач повернулся к Нине, уставился на колосок. Помолчал, разглядывая. И, обернувшись, закатил оплеуху Галактиону. Халый слабо заржал, затряс головой, оскалился. Парень сжал зубы и, держась за щеку, произнес прерывающимся от злости голосом:

– Я-то чем виноват?

– И правда. – Нина, похолодев, схватила мужчину за рукав. – Ежели у вас коней рожью кормить не заведено, значит, не мог ему Галактион черную рожь[29] дать. Он же, наоборот, и меня позвал, чтобы коня спасти. Нет его вины тут.

– Тебя-то кто спрашивает? – рявкнул бородач. – Откуда же еще этот колос взялся?! Недосмотрел, коня едва не погубил! – повернулся он к Галактиону.

Нина не отступала:

– Да сам подумай. Не мог ли кто намеренно коня травить? Чей конь-то? Может, хозяин кому дорогу перешел, вот коня и травят. А спорыньи много не надо, чтобы до болезни или смерти довести. Может, принес кто-то горсть да и скормил. А один колосок выпал и меж досками зацепился. Другие-то кони здоровы. – Нина говорила торопливо, опасаясь, что тот опять Галактиона приложит. Она и знать не знала, что коновалам такая воля дана – конюхов бить. – Ты не серчай на парня-то. Я Халому вашему корень каменоломки заварю. Можно лошадям каменоломку ведь?

Коновал в ярости повернулся к ней.

– Пришла меня поучать?! Без бабьих советов разберусь! Подбирай свои тряпки и убирайся отсюда, пока тебя не выкинули. Еще не хватало, чтобы меня каждая приблуда на ипподроме поучала! – Он сжал кулаки, навис над ней.

Нина, испугавшись, отступила. Вспомнив, что корзинка осталась на полу, дернулась обратно. Но Демьян шагнул вперед, преграждая ей путь. Лицо его было бледным, черные пряди курчавых волос прилипли ко лбу. В глазах будто огонь полыхал.

Нина, попятилась, открыла было рот, чтобы позвать на помощь главного конюшего Стефана, как, споткнувшись о длинную столу, рухнула во что-то мягкое. Лишь почувствовав вонь, она поняла, что угодила задом в конский навоз. Откуда позади нее взялась низкая тележка с навозом, было непонятно. От отвращения и обиды Нина вскрикнула.

Коновал сделал еще шаг вперед, она сжалась от страха. Но из соседнего стойла вышел коренастый мужчина с редкой проседью в волосах и аккуратно подстриженной бородой. В руках у него была перепачканная навозом лопата. Увидев Нину в тележке с вонючим содержимым, он помянул нечистого и кинулся к ней на помощь, преграждая путь Демьяну. Помог подняться, прося прощения, что оставил тележку на проходе. Походя отчитал коновала, что пугает почтенных женщин. Демьян молча развернулся и ушел вглубь конюшен.

Нина, глядя на изгвазданную одежду, не смогла сдержать слез. Как она такая во дворец пойдет? Как она вообще где-нибудь покажется, если от нее, поди, за версту навозом разит? Увидев ее слезы, мужчина попытался ее успокоить:

– Ты не плачь, добрая женщина. Это дело поправимое. Я сейчас тебя в баню проведу. Вот мы тут плащ раздобудем, и проведу. Там и отмоешься, и переоденешься. Я при бане работаю, вот навоз забираю, сушу, чтобы потом печь растапливать. Это тут рядом совсем.

Галактион, услышав про баню, кинулся в переходы, вынырнул с тяжелым поношенным плащом в руках.

– Нина, ты не расстраивайся. Это же все отмыть можно. Вот Ерофей-банщик дело говорит. Он и правда при бане тут рядом работает. А я к тебе домой сбегаю за чистой одежей, хочешь?

Нина, всхлипывая, вытерла грязные ладони о безнадежно испорченную столу, кивнула. Говорить что-то боялась. Казалось, лишь откроет рот и заревет в голос. Не хотелось еще больше позориться. И так уже весь базар небось будет обсуждать, как аптекарша в навозе извалялась. Столу и тунику было жалко. Ерофей взял дело в свои руки:

– И то верно. А одежду найдем. В бане как раз женский день сегодня. У банных девушек всегда одежа запасная найдется. Ты иди, парень, что там у тебя с конем-то. А то Демьян сейчас тебе устроит. После сбегаешь.

– Так давай я хоть вас подземным переходом к бане выведу с ипподрома.

– Не надо нам подземных переходов. С тележкой, да с почтенной женщиной по переходам несподручно. Проулками доберемся. Пойдем, уважаемая, – обратился он к Нине. – То ж не беда, а так, огорчение. Сейчас все поправим.

Нина набросила плащ, и, прикрывая лицо мафорием, потерянно двинулась за банщиком, вытирая катящиеся по щекам слезы. Пока шла – мысленно посылала проклятия на голову злобного коновала.

Ерофей провел ее задворками к небольшой городской бане, стоящей в стороне от Мезы. И правда, совсем близко от ипподрома оказалось. Раньше тут был дом богатого патрикия, баня тоже была его. Да после землетрясения, говорят, он так и не отстроился обратно. Землю с уцелевшей баней продал городу. Нина там и не бывала никогда раньше. Ерофей провел ее сбоку через низкую дверцу в помещение, ведущее в подвал, к печам. Сам ушел через узкий проход в банные помещения наверх.

Нина налила из стоящей на дворе бочки на руки воды, оттерла их наконец от навоза. Окинула взглядом комнатку. Корзинки с древесным углем, с высушенными лепешками навоза, бадья с какими-то лопатками, щипцами для очага. Небольшой сундук с витиеватой надписью на арабском языке. Широкая лавка со свернутым теплым плащом, под ней – плетеный короб. В глубине, похоже, был проход к печам – оттуда тянуло жаром. Нина шагнула к теплу. От испачканной влажной одежды ей было зябко.

За гулом воды и потрескиванием углей в печах, до нее донеслись голоса. Видимо, где-то открыта заслонка. Слышно было, как горожанки делятся новостями и сплетнями. Кто-то неласково поминал мать мужа, другая жаловалась, что супруг, видать, к продажным девкам ходит да ее более ласками не балует. Кто-то упомянул эпарха, следом донеслось слово «пропала». Это было не очень хорошо слышно, видать, говорившая сидела дальше от заслонки. Вот если встать на что-нибудь да поближе к заслонке оказаться, можно, верно, расслышать. Ведь опять о пропавших девицах речь, наверное. Оглядевшись, Нина заметила при входе кадушку, прикрытую холстиной. Вот если ее перевернуть, то как раз можно поближе к заслонке оказаться. Послышались шаги, Нина торопливо шагнула к выходу. Нехорошо, коли банщик подумает, что она у него тут шарит. Ерофей протянул ей свернутый кусок ткани.

– Вот, это тебе холстина, чтобы завернуться. Я сказал работницам, что тебя один грубиян в грязь толкнул. Переодевайся и ступай наверх.

Нина в замешательстве глянула на банщика.

– А где же мне переодеться?

– А ты вот тут и переоденься. Одежу свою здесь оставь, тебя с такими ароматами и не пустят. Завернись в полотно да ступай вот этим переходом. Там Агафью увидишь, смотрительницу, пышная такая. – Он смущенно запнулся. – Я с ней договорился. А я сейчас выйду да снаружи подожду. Ты в переход как войдешь крикни мне, что ушла. И будет ладно. А ежели Галактион придет, так одежу твою той же Агафье и принесу.

Нина взяла принесенное, поблагодарила. И вдруг ахнула:

– Я же корзинку на ипподроме оставила! Ой горе! Я ж во дворец должна была ее отнести. – Опять подступили слезы. Как же ей теперь успеть эти все притирания заново приготовить? Коновал, поди, выкинул все от злости.

Ерофей почесал затылок.

– Ты давай на все лавки-то сразу не усаживайся. Ступай в баню. А с корзинкой авось разрешится все. Я вот Галактиону твоему тоже про нее скажу, он и принесет.

– Спасибо тебе, Ерофей. – Нина вздохнула, вытерла глаза. – Ступай, а я, как переоденусь, крикну.

В бане народу было немного. Ступая по мозаичным полам, оглядывая стены, украшенные полуколоннами, аптекарша задумалась о прежних хозяевах. Небольшая, непохожая на просторные, специально возведенные для горожан, баня была тем не менее изящно украшена и грамотно построена. Из внутренних залов раздавались плеск воды и приглушенные голоса беседующих женщин. В этом, первом, зале не было окон, невысокие стены покрывала мозаика с морскими волнами, маяками и подводными чудищами. У стены стояла искусно вырезанная из камня клепсидра. Нина засмотрелась на чудесные часы. Во дворце клепсидры можно было увидеть нередко, но эта от них отличалась. Тонкостенная каменная чаша теряла воду сквозь крохотное отверстие в дне, постепенно поднимаясь на цепях вверх. Противовесами служили бронзовые девы с рыбьими хвостами. А прикрепленная к чаше бронзовая стрела отмеряла часы, размеченные на мраморной колонне. Доходя до верха, чаша, видать, задевала рычаг, открывающий воду, чтобы вновь ее наполнить.

Отвернувшись от часов, Нина увидела дородную красавицу с неприкрытыми гладкими черным волосами. Стало понятно, почему Ерофей запнулся. Туника на ней надета непристойно короткая, едва колени прикрывает, да еще и без рукавов. А смуглое тело упругое и гладкое, как подрумяненная булочка. Нина подошла к ней:

– Спасибо тебе, что пустила меня.

Агафья неласково глянула на Нину, протянула кусок чистой ткани.

– Ступай. Мыльный корень там найдешь, уже разведен. Масла не дам, свое приносить надобно. – Она махнула рукой в сторону резной двери. – Уф, навозным духом несет от тебя. Отмойся хорошенько, прежде чем в бассейн идти.

Смутившись, Нина поспешила в тепидариум[30].

Баню Нина любила. Да и тем, кто в аптеку за помощью приходил с разными хворями, частенько советовала. После мытья, жаркого воздуха и прохладного бассейна и сон крепок, и усталость уходит, и ломота в суставах облегчается. Лишь женщинам, что в тяжести, в калидариуме[31] сидеть не следует, если не хочет потерять дитя. Хотя девицы при лупанариях и для таких недобрых целей использовали бани.

Нина остервенело терла себя жесткой холстиной с отваром мыльного корня. Кожа ее покраснела. Однако вместе с грязью уходили и обида, и стыд, и усталость. Окатив себя теплой водой, Нина выдохнула. Закрутив мокрые волосы жгутом, она обмотала вокруг себя широкое чистое полотно. На выходе Нина задумалась. Вроде нет времени рассиживаться во фригидариуме[32], но хотелось все же заглянуть туда. Может, что новое услышит про пропавших девиц. Авось та женщина, что говорила об эпархе, еще не ушла.

Фригидариум был невелик. В центре небольшой овальный бассейн с мраморными ступенями манил прохладой чистой воды. Вдоль противоположной от входа стены стояла скамья с высокой спинкой. На ней, завернувшись в ткань, сидели трое. Две женщины, склонившись к сидящей между ними девице, что-то ей шепотом втолковывали. У той, что сидела в центре, полыхали багрянцем щеки, в глазах стояли слезы. Судя по долетевшим до слуха Нины фразам, речь шла о нежеланном замужестве и близящейся первой брачной ночи.

Несколько женщин сидели на краю бассейна, делая вид, что не прислушиваются к происходящему на скамье. С ними Нина была знакома, склонила голову, они тоже ее сдержанно поприветствовали.

В углах прятались две полукруглые ниши-экседры, с вделанными в них мраморными скамьями. Своды их были украшены резным узором. Кое-где камень треснул, где-то обвалился, и орнаменту не хватало завершения.

Вдруг из левой экседры Нину окликнули. Узнав голос, она едва не застонала. Клавдия же, напротив, обрадовалась, подошла, потянула за собой в нишу:

– Нина, то я тебя по полгода не вижу, то второй день подряд. Как ты тут оказалась? Что-то я тебя в этой бане ни разу не видала. – Она тараторила так быстро и громко, что у Нины заломило виски.

– И тебе доброго дня, Клавдия. Вот, решила разок зайти в эту баню. Ты здесь часто бываешь?

– Часто. Она к дому-то ближняя, а мне с моими коленями далеко ходить не сподручно.

Нина сочувственно покивала. Увидев, что Клавдия уже открывает рот, чтобы закидать ее вопросами, торопливо спросила:

– Ты не слыхала что новое про тех пропавших девиц? А то на базаре и не поговорить толком было.

– Ох, жалко ты ушла быстро! – покрутила подбородком Клавдия. – Я этому кузнецу устроила банный день. И другие женщины ко мне на помощь пришли. Крик стоял – ты бы слышала. А то ходят тут, делают вид, что никто не пропадал. А ну как на тебя или на меня нападут?

– Ты ж говорила, что девицы пропадают.

– Да не только! Вот, говорят, вдова пропала одна с четвертого холма. Ой, Нина. Страшно жить стало в городе, – покачала головой сплетница. – Вот мне Цецилия, как услышала о таких делах, разрешила брать раба в сопровождение. Для охраны. Любит она меня, ценит. А на эпарха да его сикофантов никакой надежды нет.

Патрикия Цецилия, хозяйка Клавдии, и правда любила свою бывшую няньку, об этом Нина знала.

– Что же ты, Нина, с перстнями в баню ходишь? И не боишься потерять? – Клавдия ткнула пальцем в кольцо у Нины на указательном пальце.

Кольцо было простое, с выдавленным в серебре вензелем василиссы. По этому кольцу аптекаршу пропускали во дворец. Она накинула на руку ткань:

– Да вот, забыла дома оставить. Тут же тоже деть некуда, пришлось с ним и мыться.

– Ты смотри, не носи пока украшения-то. Не след сейчас себя напоказ выставлять, – завистливо усмехнулась Клавдия. – Довольно уж ты неприятностей и слухов приманила. Надобно скромно себя держать да замуж выйти. Вот не путалась бы со всякими иноземцами, уже была бы замужней матроной.

Нина застыла. И ведь ответить нечего. Ни слова неправды Клавдия не сказала. Желание узнавать про пропавших девиц испарилось. Нина поднялась:

– Ты, Клавдия, за свои советы попробуй плату брать. А то коли бесплатно да непрошено их раздаешь, так им ни цены, ни веры никогда не будет.

Оставив озадаченную Клавдию, Нина поспешила к выходу. От злости на себя и на седую сплетницу даже заломило виски. Права Гликерия, надо, чтобы все своим делом занимались – аптекарша снадобья готовила, а эпарх и его равдухи[33] да сикофанты пропавших девиц искали.

Выйдя в аподитериум[34], Нина наткнулась на Агафью. Та откинула прядь волос за крепкое плечо, оценивающе оглядела аптекаршу. Молча ткнула пальцем в стопку одежды на мраморной скамье. Нина развернула лежащую сверху столу, повернулась к банщице.

– Это не моя одежда.

– Потом занесешь, – кивнув, равнодушно произнесла банщица.

Нина вздохнула. Выбирать не приходится. Не пойдет же она в изгвазданном во дворец. Это была простая одежда, лишь с незамысловатым узором по вороту, что у каждой второй горожанки можно было увидеть. Не для дворца, но зато чистая. Одевшись, подошла к Агафье:

– Спасибо тебе, красавица. Выручила ты меня. Я одежу постираю да принесу на днях. И за баню заплачу.

– За тебя Ерофей платил, его и благодари. – Агафья окинула Нину ревнивым взглядом и отвернулась.

Бросив взгляд на стоящую в зале бани искусно украшенную клепсидру, аптекарша мысленно помянула всех святых. Вода уже поднялась к отметке полудня. Нине и корзинку как-то разыскать надо, и во дворец надо поспешить, а она тут с Клавдией беседы ведет. Торопливо переодевшись, Нина прошла по переходу и спустилась в комнатку истопника. Ерофей сидел на ступеньке в проеме двери, строгая тонким острым ножиком кусок дерева.

Обернувшись на шаги аптекарши, он поднялся, позвал ее за собой на двор. Там на палке, положенной на две вбитые рогатины, висели мокрые ее стола и туника.

– Я их в уксусе отмочил. Отмыть еще попробуй, но уксус должен был вонь прогнать. А так пятен на платье не видно – хорошо, что ткань темная. С белой было бы не оттереть вовсе.

– Спасибо тебе, Ерофей. Не знаю, как бы я без тебя из всего этого выбралась.

Тот смущенно хмыкнул:

– Без меня ты туда бы и не упала.

Свернув в тугой узел мокрую одежду, Нина вышла в проулок и остановилась в растерянности. Как же ей корзинку раздобыть. На ипподром возвращаться ой как не хотелось. Но без корзинки куда денешься. Вздохнув, Нина обошла забор бани, чтобы выбраться на улицу. Прямо перед входом в здание топтался Галактион с ее корзинкой в руках. Ахнув от облегчения, Нина кинулась к нему. Парень выдохнул, отдал ей корзинку.

– Ты как, Нина? – Он осторожно втянул носом воздух. – Не воняешь вроде.

– И на том спасибо, – нахмурилась она. – Этот скаженный тебя боле не бил? Он, видать, сам черной рожью и отравился. Коня-то он хоть вылечит? Или все же зарежет?

– Вылечит, сказал. Зря он так на тебя накинулся, Нина. – Галактион поморщился. – Я с почтенным Стефаном поговорил, так он поведал, что коновал давеча с аптекарем Гидисмани в таверне поругался. Демьян-то раньше был лекарем городским, ученым. А когда его жена померла и он ее вылечить не смог, то сам себя наказал – ушел в коновалы, сказав, что такому, как он, – только лошадей врачевать. И живет теперь в каморке позади конюшенного склада. Гидисмани, видать, высмеял его, вот Демьян и озверел.

– Вот пусть и лечит твоих коней. Я больше на ипподром ни ногой. И Стефану все же нажалуюсь, – сердито пригрозила Нина. История коновала ее не разжалобила. Еще неизвестно, от чего его жена умерла – от болезни или от мужниных побоев.

– Как же ты ему нажалуешься, если на ипподром ни ногой? – хохотнул Галактион. Но под сердитым взглядом аптекарши посерьезнел. – Прости меня, Нина. Из-за меня все так получилось. Давай я тебя провожу до дома.

– Из-за тебя! Неси вот теперь мою мокрую одежду в аптеку. Если Фока там – отдай ему. Если нет, то во дворе оставь под навесом.

– А ты куда?

– А я во дворцовую аптеку должна притирания отнести. И так уже столько времени потеряла. Скоро уж солнце спрячется, а я еще и не добралась никуда.

Глава 5

Во дворец Нину не сразу пустили. Стражники начали покрикивать на нее, едва она приблизилась к воротам. Ей пришлось подойти поближе и показать перстень императрицы. Признав в скромно одетой женщине аптекаршу василиссы, открыли встроенную в ворота дверь, ворча, что даже слуги во дворце одеты лучше. Нина возражать не стала. Пропустили, и на том спасибо.

Дверь в комнатушку, которую выделили ей для аптеки, была приоткрыта. Нина насторожилась. Ухватив покрепче корзинку, бесшумно подошла и заглянула внутрь. Крупная фигура в строгой белой тунике стояла посреди комнаты. Лицо человека было скрыто в тени, в руках он держал узорный флакончик с маслянистым содержимым. Масло на вербене и лимоне, признала Нина свое снадобье. Человек открыл пробку и шумно втянул носом аромат. Пробормотал что-то, поставил флакон на полку. Вздохнул, плечи его опустились. Распахнув по-хозяйски дверь, Нина склонила голову перед посетителем.

– Доброго тебе дня, почтенный Панкратий. Видать, срочно какое-то из моих снадобий потребовалось, раз меня не дождался. Ты скажи, я тебе, если сразу не найду, так приготовлю.

Панкратий дрогнул пухлыми гладкими щеками. Глаза его сузились, он презрительно выпятил губы:

– Ни снадобий твоих убогих, ни помощи мне не требуется. Шел мимо, увидел, что дверь открыта, решил проверить, что это за помещение.

– Неправду говоришь, почтенный. Аптеку я, уходя, запирала. Шел ты ко мне, зная, где я притирания готовлю для василиссы. Вон и ключ у тебя на поясе от этой комнаты. Это ж тебе диэтарий дал? У его ключа этот кожаный ярлык.

Глаза Панкратия метнулись в сторону, рука сама потянулась к ключу. Он взъярился, шагнул ей навстречу:

– Как только василисса тебе доверила во дворец приходить да снадобья для нее готовить? Тебе, невежественной городской аптекарше! Неизвестно еще, что ты в эти притирания подмешиваешь!

– Известно, почтенный. Травы, для лица и тела полезные, масла самые лучшие, жир перетопленный да чистую глину. Не к лицу тебе скромную аптекаршу невесть в чем обвинять да с собой равнять. Ты же ученый лекарь, неужто с аптекаршей мериться станешь? – Нина говорила медленно, почтительно. Но в душе у нее бурлила ярость, что отвар на сильном огне.

Известно, что лекарь ее недолюбливает, ревнует, что императрица к ней благоволит да ее снадобьями пользуется. Но чтобы он в ее аптеке хозяйничал, этого Нина не ожидала. Еще подсыпет чего в снадобья, а она потом будет виновата. Придется теперь и с диэтарием ругаться да просить охрану для аптеки.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты – базарная баба, возомнившая себя аптекаршей! Я пожалуюсь василевсу! Тебя вышвырнут отсюда! – Он наступал на нее.

Почувствовав, что утреннее происшествие повторяется, Нина уперлась кулаками в бока.

– Вот сейчас, почтенный, убирайся из моей аптеки и ступай жаловаться, да поскорее. А то я, как истинная базарная баба, такой крик подниму, что у меня в аптеке вор, что тебе это еще долго поминать будут!

Прежде чем он успел ответить, послышались торопливые шаги и голоса. Кто-то звал почтенного лекаря. Нина сделала шаг в сторону, давая Панкратию пройти. Он сжал кулаки, задрал подбородок и выплыл из аптеки. На его спине по тонкой ткани туники расползалось темное пятно пота. Нина даже пожалела его. И правда почтенный дворцовый лекарь, а так волнуется, что василисса аптекаршу привечает. Несчастный человек.

Звавшие лекаря двое молодых помощников бросили в сторону Нины презрительный взгляд, стали наперебой объяснять, что случилось. Нина поняла из их рассказа, что у декарха[35], которому давеча стопу придавило колесницей, дела плохи совсем. Нога посинела, кожа на ней потрескалась, гниет мясо. А дух стоит такой, что хоть святых выноси. И он с утра, говорят, от боли сильно мучился.

Нина мысленно ахнула. Посмотрела в испуге на лекаря, спасет ли несчастного. Тот направился по посыпанной мелкими камнями дорожке в сторону военных служб. По дороге задавал помощникам краткие быстрые вопросы.

Торопливо заперев дверь, Нина замотала мафорий потуже, подхватила свою корзинку и бросилась вслед. Она никогда не видела, как с такими ранами справляются. Надо бы поглядеть да поучиться.

В небольшом, отдельно стоящем доме позади дворцового храма суетилось еще несколько человек. Нина не посмела сунуться в двери, хотела пристроиться у окна. Стражники разгоняли любопытствующих слуг, но Нина показала перстень, наврала, что лекарь сам велел ей быть поблизости. Продемонстрировала корзинку со снадобьями. Ей жестом указали, что она может войти. Замешкавшись на мгновение, она проскользнула внутрь. Несколько лавок с больными стояли вдоль стен. Между ними сновали усталые молодые служки: одни намывали каменные полы, другие выносили смердящие тряпки. Запах стоял тяжелый, несмотря на старания служащих.

На Нину никто не обратил внимания. Она скользнула в следующий коридор, откуда были слышны мольбы отпустить, перемежаемые грязными проклятиями, и громкие приказы Панкратия. Комнатка была завешена плотной холстиной. Нина прижалась к стене, где оказалась небольшая ниша, чуть отодвинула колючую жесткую ткань.

В комнатке все было приспособлено для иссечений. К высокому каменному столу приделаны бронзовые кольца – через них помощники продевали веревки, которыми плотно привязывали лежащего к столу. Узкое окно давало мало света. Одного из помощников Панкратий отправил зажигать светильники. Нина видела, как у парня тряслись руки – лучина ходуном ходила, не попадая на фитиль. Видать, он впервые помогает в таком деле. В полу комнаты Нина разглядела неглубокий паз, ведущий к углублению в углу.

Не обращая внимания на выкрикивающего ругательства больного, лекарь подвернул рукава, надел через голову покрытую темными пятнами, тонкую кожаную накидку, что прикрывала спереди тунику до самых колен. Открыл стоящий на полу сундук и достал оттуда завернутые в тряпицу позвякивающие инструменты. Развернул их на стоящем рядом узком столе. Железные тонкие ножи, разнообразные крючки, щипчики, палочки блеснули в неровном свете. Повинуясь жесту лекаря, один из парней разжал декарху стиснутые челюсти и вставил ему между зубов обточенную палочку из мягкого дерева, ловко обмотал и затянул веревку вокруг головы. Тот беспомощно дернулся, застонал.

– Он пьян. – Лекарь повернулся к помощникам. – Сколько он выпил?

– Не ведаю, почтенный Панкратий. Но он, говорят, еще с утра едва не кувшин в себя влил.

Лекарь кивнул:

– Плохо. Опий с беленой ему нельзя теперь – помрет.

Молодой евнух пробежал мимо Нины, отодвинул плечом занавеску, неся в руках миску, полную какой-то жидкости. Пахнуло крепким вином.

Лекарь опустил в поднесенную мису руки, вытер чистой тряпицей. Вслед за ним то же сделали его помощники. Тот, что зажигал свечи, был бледен, как молоко, на лбу у него выступила испарина. Принесший мису поставил ее в угол, торопливо покинул комнату.

Свет огонька блеснул на отполированном железе, когда лекарь поднес инструмент к коже несчастного привязанного. С первым же надрезом крики больного усилились. Лекарь удовлетворенно кивнул. Нина перекрестилась, губы ее шевелились, шепча молитву. Вопли были невыносимы. Панкратий сосредоточенно и быстро разрезал слой за слоем, помощники пережимали ткани, чтобы остановить хлещущую кровь. Тот, у которого дрожали руки, внезапно покачнулся и мягким кулем осел на пол. Второй помощник вскрикнул. Панкратий выругался, но глаз не поднял даже.

Нина откинула занавеску, бросилась в комнату, сдернув на ходу мафорий и закатывая рукава. Бросила корзинку и мафорий в угол, торопливо окунула руки в мису с вином и поспешила к столу. Перехватила те щипцы, что уже держал второй помощник, давая тому возможность сделать работу упавшего. Панкратий бросил на нее короткий взгляд, рявкнул во всю мощь:

– Симеон!

Его призыв не был услышан, вероятно, из-за криков больного. Нина вздрогнула, не поднимая глаз, быстро и громко, чтобы перекрыть непрекращающиеся вопли, произнесла:

– Я сделаю, что скажешь, почтенный Панкратий. Лишь помочь хочу несчастному.

Лекарь резко выдохнул, точными движениями отсекая плоть, добираясь до кости. Больной внезапно затих. Нина глянула на его лицо. Глаза несчастного закатились. Панкратий замер, повернул голову к помощнику. Тот торопливо достал полированную пластину, поднес к губам больного. Пробормотал:

– Дышит, в беспамятстве.

Лекарь вернулся к работе. По виску его стекали капли пота.

– Симеон! – рявкнул снова Панкратий. Через минуту в комнату влетел молодой евнух, приносивший мису с вином. Повинуясь приказу лекаря, подошел к Нине, умело взялся за инструменты. Бросил встревоженный взгляд на лежащего в обмороке собрата. Аптекарша отступила назад.

Не поднимая глаз, Панкратий бросил:

– Уходи!

Нина, не обращая внимания на указание, торопливо подобрала свою корзинку, посмотрела на лежащего на полу помощника. Подняла мафорий, смочила его в чаше с вином. Склонилась над упавшим парнем, протерла ему лоб, растерла ладони. Тот открыл глаза, увидев склоненную на ним аптекаршу, попытался не то подняться, не то отползти. Нина помогла ему передвинуться в угол. Отыскала в корзинке кувшинчик с бодрящим настоем, заставила парня сделать глоток. Он прикрыл глаза, откинул голову на каменную стену. Бледность постепенно покидала его лицо. Аптекарша облегченно вздохнула.

Заметив, что Панкратий, взявшись за пилу, кинул на нее разъяренный взгляд, поднялась и поспешила к двери. Не дело это лекаря за работой отвлекать. А помощник оклемается, вон уже слабый румянец на щеках появился.

У самого выхода Нина обернулась на Панкратия. На лице у лекаря было странное выражение. Он как будто оскалился в улыбке, кромсая остро наточенным железом тело страдальца. Тяжелая занавеска опустилась перед лицом аптекарши.

По дороге к дворцовой аптеке Нина опустила глаза на одежду. Так и есть, испачкалась в крови. Да что ж такое, вторая стола уже за один день. Она вздохнула. Ладно, попросит кого из евнухов позвать Хлою, одну из служанок императрицы. Та сама с удовольствием отнесет притирания в гинекей. Авось василисса не осерчает.

Выбралась Нина из дворца уже под вечер. Шла, запахнувшись в плотный плащ, скрывая от прохожих перепачканную одежду. Нанятый для сопровождения воин шагал чуть позади, позвякивая оружием на поясе.

Улицы затянуло густыми сумерками, напоенными ароматами жаренного на вертеле мяса из таверн, приглушенной музыкой, запахами жимолости и акации из богатых садов. Мимо проплыли роскошные носилки, в выглянувшей из шелковых занавесок женщине Нина признала Цецилию – хозяйку болтливой Клавдии. Патрикия окинула взглядом Нину, задержавшись взглядом на испачканном кровью подоле. Нина торопливо запахнула плащ плотнее. Но Цецилия не подала и виду, что что-то заметила, лицо ее скрылось за струящимся шелком. Нина выдохнула.

Войдя в аптеку, она устало присела на скамью, разожгла масляный светильник, огляделась. На столе поверх чистой холстины лежали вымытые ракушки. На восковой табличке, лежащей на краю стола, аптекарша прочла послание своего подмастерья: «За желчью мясник наказал поутру прийти». Она кивнула, ну поутру так поутру. Поежилась от вечерней прохлады, заползающей через окна.

Едва успела растопить очаг, как в дверь постучали. Нина едва не застонала от досады. Ни поесть, ни переодеться. Открыв окошечко в двери, поднесла светильник. За дверью стоял Никон. Аптекарша застыла.

– Нина, ты дверь-то открой. Или так и будем через окошко друг на друга любоваться? – проворчал сикофант.

Впустив гостя, Нина заперла за ним дверь, почтительно кивнула, жестом пригласила присесть на сундук с подушками. Сама настороженно опустилась на скамью у стола. Сикофант оглядел хозяйку аптеки, покачал головой:

– Ну что молчишь, даже не спрашиваешь, по какому делу я к тебе пришел?

– Да уж в ночи с добрыми вестями не приходят. Случилось что, почтенный Никон?

Никон кивнул. Поднял глаза к потолку, где привязанные пучки ароматных трав отбрасывали причудливые тени, перевел взгляд на ряды кувшинчиков и глиняных горшочков на полках, снова внимательно посмотрел на аптекаршу.

– Как твой подмастерье? Помогает?

Нина вздохнула:

– Не томи, почтенный, если дело какое – поведай. А нет – не обессудь, устала я, пустые разговоры вести не могу. – Она развела руками. Плащ при этом разошелся, обнажив темные пятна на столе.

Сикофант нахмурился:

– Что это у тебя на одежде?

– Ох ты ж. – Нина опустила глаза на столу. – Да я во дворце лекарю Панкратию помочь пыталась. Одному несчастному пришлось ногу отнимать. Я под рукой оказалась, вот и перепачкалась. Да только вот в дом вошла, переодеться не успела.

– Поблагодарил тебя почтенный Панкратий за помощь? – усмехнулся Никон.

Нина нахмурилась, сложила руки на груди. Но собеседник примирительно поднял руку:

– Не сердись, Нина. Слыхал я, что Панкратий тебя не жалует. Я не ссориться пришел.

Нина не отводила от сикофанта настороженного взгляда. Он почесал бороду, вздохнул.

– Ты же слыхала, что девицы в городе пропадают?

– Слыхала. Говорят все из простых да неустроенных.

– В том и беда, что неустроенных. Нет жалоб от семьи, так и искать не велено.

– Не по-христиански это, – покачала головой Нина. – Но ты, верно, ищешь?

– Да какое ищу… – Он махнул рукой. – Пришел тут к эпарху на поклон.

Никон замолчал, перевел взгляд на окно, где меркли багряные отблески вечерней зари.

– И что же эпарх? – не выдержала Нина.

– У эпарха ответ простой – мало ли, говорит, где те девицы шлялись. А безмозглых баб, говорит, искать – никакой казны не хватит.

– Так пропадают же – на базаре болтают, что уже немало пропало за этот год. Надо искать! Кто еще о жителях позаботится, если не эпарх? – Она растерянно развела руками.

– Сама знаешь же, где деньги, там и приказы. А с безродных да одиноких какой прок? – Никон смущенно пожал плечами. – Я еще к чему, Нина. Ты бы поостереглась. Ты же тоже одна. С тех пор как этот твой славянин уехал, ты вроде как без защиты. Может, тебе нанять кого в провожатые? От этого твоего подмастерья толку мало – хиловат да растяпист.

– Спасибо за заботу, почтенный. Найму. Да только неужто ты ко мне пришел, чтобы совет дать? Ты уж не ходи огородами, скажи, что тебе от меня-то надобно.

Сикофант снова почесал бороду, произнес негромко:

– Мне твоя помощь нужна, Нина. – Помолчав, он продолжил. – Мне-то искать не велено, а ты и по домам, и по тавернам, и даже во дворец вон вхожа… Словом, собери слухи да мне расскажи. Может, и сама поймешь, где нам этих душегубов искать. А может, и вместе что надумаем.

– Почему душегубов? Неужто убитыми девиц этих нашли? – Нина в ужасе прижала пальцы к губам.

– Не понять мне, как они пропадают, – не отвечая на ее вопрос, произнес Никон. – Все ворота города под охраной, товары ввозимые и вывозимые проверяются. Значит, где-то в городе их прячут. В лупанариях я уже беседовал. Нет у них никого из пропавших. Вот и пришел к тебе за помощью.

– Ты, почтенный, с чего это взял, что я могу тебе похитителя найти? – растерялась аптекарша. – Ты же сам в прошлый раз говорил мне не путаться у тебя под ногами. Еще не хватало, чтобы какая-то аптекарша за сикофантов работу выполняла. Даже и не проси, почтенный. Ступай лучше опять к эпарху – пусть прикажет искать!

– Говорю тебе, ходил уже. Он лишь велел назавтра разослать по регионам[36] указ, чтобы искали пропавших да выделили еще стражей на охрану улиц. – Он поднял на Нину усталый взгляд. – А после приказал не вспоминать боле о том. Нет от родственников прошений, значит, и искать некого, говорит.

– Я-то тут чем помогу? – растерялась Нина. – Пусть лучше жена твоя слухи собирает. Чай, она тоже и в лавки, и на базар захаживает.

– Ты же знаешь Евдокию. Ум короток, язык без костей. В таком деле от нее толку мало. Да и в любом… – Он отвел взгляд.

Нина молчала, сложив руки на груди. Смотрела в сторону. Никон вздохнул:

– Нам бы лишь понять, как этих девиц крадут. Тогда хоть к эпарху будет с чем идти. А без того не прикажет безродных баб искать. Нужны они ему больно.

От таких слов Нина зябко повела плечами. И правда, кому безродные одинокие женщины нужны. Пропала, и ладно. Новые для работ вон в очередь небось выстроились.

– А ты-то отчего печешься о девицах, коли они никому не надобны? – настороженно спросила аптекарша.

– Я, Нина, не люблю, когда в моем городе людей крадут. Когда страшно женщинам по улицам ходить. И ежели он до тебя доберется? – Никон замолчал, поднял на нее глаза. Споткнулся взором на выскользнувшем из-под платка непослушном черном локоне. Перевел взгляд ниже. Нине стало не по себе, она потупилась, торопливо затянула потуже и без того скромный ворот столы.

В маленькой аптеке стало тихо, лишь слабо потрескивали угольки в очаге. Наконец аптекарша подняла на него глаза и, вздохнув, кивнула:

– Поговорю на базаре и в лавках. Если смогу чем помочь, пришлю весточку.

Закрыв за сикофантом дверь, Нина задумалась. Зачем Никон приходил? Будто без аптекарши ему не справиться. Однако женщины и правда пропадают. Недобро это. Может, и впрямь порасспрашивать в таверне да в лавочках. Гликерия за такое не похвалит, опять скажет, что подруга ищет себе бед да хлопот. Но если хоть что-то удастся разузнать, может, найдет Никон тех, кто девиц крадет.

Нина вздохнула. Завтра пойдет к мяснику поутру, а потом, может, в таверну заглянет, с Марфой поговорит. Та тоже сплетни собирать горазда, не хуже Клавдии. Но это завтра. А сейчас сил уже нет ни на что.

Глава 6

Спала Нина плохо. Проснулась еще до рассвета, лежала в темноте, распахнув глаза. Похищенные девицы не шли из головы. Не легче было и оттого, что в разговорах с ней каждый норовил отметить, что она тоже одинокая и неприкаянная да что ее тоже похитить могут.

От этой мысли было тревожно. Салих, учитель тайной школы воинов-фатимидов в горах, ей когда-то нож подарил, который она теперь носит в скрытых ножнах в плаще. И обучил, как одинокой женщине от врага отбиться. Немало времени Нина провела тогда в горах под его защитой. Сказала Фоке, что отправилась в паломничество, что Салих ее проводит, а сама ушла к учителю в горы. Он не отпустил ее, пока не наловчилась отбиваться от нападающего и с ножом, и без оружия. Да только не верила Нина, что это умение ей когда-нибудь пригодится. Опасностей в городе, конечно, немало. Да только защититься от грабителя или хулигана все одно тяжело. И силу иметь надо, и смелость. Воины вон постоянно учатся да сражаются. А она уж и не помнит ничего, верно.

Нина села на лавке, опустила ступни на холодный каменный пол. Опять зябко сегодня, очаг за ночь прогорел. Она разожгла светильник, торопливо оделась.

Спутавшуюся за ночь черную косу расплела, расчесала деревянным гребнем, помянула нечистого, сломав один из зубцов. После бани-то не смазала кудри маслом, и вот, пожалуйста. Надо что ли железный гребешок кузнецу заказать. Она нанесла на волосы масло из виноградной косточки, настоянное на розмарине. От него волосы становились мягкими, послушными, из-под платка не выбивались. Да и пряный запах розмарина Нина любила.

Наскоро перекусив, она проверила травы, что с вечера подвесил Фока. Осмотрела внимательно сосуды с маслами, выставленные вдоль окна. Тут настаивались масла на разных травах: лаванде, вербене, гамамелисе. Каждая травка маслу свои полезные свойства передавала. Здесь важно, чтобы не перестояли – процедить надо вовремя. Тогда можно и в притирания добавлять.

Вспомнила про ракушки. Достала толстую пластину с частыми насечками. Такими столяры пользуются, чтобы неровности у дерева сглаживать. Вынесла все на двор, разложила на столе. Вот Фоке дело теперь на весь день – наружную часть у ракушек спиливать, жемчужное ложе отделять.

За хлопотами Нина не заметила, что утреннее солнце уже позолотило купола. Улицы постепенно наполнялась розоватым светом, городскими звуками и запахами стряпни. Ароматы жареных лепешек дразнили редких прохожих. Где-то за забором высокий женский голос причитал, распекая благоверного, пришедшего под утро из таверны. Залился тонким плачем ребенок. Это, верно, у соседки, в третьем доме по левой стороне. Она приходила недавно с мальцом за заживляющим маслом и отваром из фенхеля.

Увязав кудри платком, Нина накинула плащ и мафорий. Подхватила кожаную суму с кармашками, перегородками и крепким плетеным ремнем. В этой суме у нее всегда лежали самые необходимые снадобья на случай какого несчастья. Был тут и порошок, что раны чистит, и опия маленький флакон, и мазь от ушибов, и крепкий отвар кровохлебки, и сердечный настой, и прочие снадобья. В плоских кармашках лежали тонкие ножички, щипчики, огниво. Нина с благодарностью вспомнила Лисияра-знахаря. Это он своим скифским мастерам такую знатную суму заказал взамен той, что срезали у Нины когда-то грабители.

Воспоминания о нем согрели душу. А ведь поначалу она от ласковой его заботы отказывалась. Но не тот человек Лисияр, кто бросит раненую душу. Все у него с шуткой, с лаской. Ни о чем не просил, не спрашивал. Просто рядом, бывало, сядет, травами вместе с ней занимается, настои готовит. Порой песни напевал на своем языке. Ночевать уходил к скифским купцам, выделившим ему угол, поутру возвращался. Однажды Нина, возвращаясь в аптеку из дворца, попала под проливной дождь. Дом был уже близко, шерстяной плащ от холодного ливня защитил, но тонкие кожаные сокки[37] и низ столы все же намокли. Едва она закрыла за собой дверь, как Лисияр вошел со двора, стягивая с себя промокшую насквозь рубаху. Увидел Нину, виновато развел руками:

– Я травы прибрать хотел, что во дворе сушились. Да, видишь, поскользнулся, стол перевернул. Прям что твой Фока, – усмехнулся он. – Придется нам за новым сбором в горы отправляться. Прости.

Нина молча шагнула ближе, сбросила плащ, потянула платок с головы. Не говоря ни слова положила ладонь ему на крепкую грудь. Лисияр замер на мгновение. Провел пальцами по ее рассыпавшимся кудрям, обхватил руками, осторожно прижал к себе. С того дня он стал оставаться у нее ночами. Они прожили вместе, почитай, год. В церковь с ним она идти отказалась, он и не настаивал. Понимал, что после пережитого сердце Нины застыло куском льда. Ждал терпеливо.

А недавно и Лисияру пришлось уехать в родные края. Нина распрощалась с ним без сожаления. Спрятала она свою душу, словно в каменный колодец, зная, что больше не сможет ни довериться, ни полюбить.

Проверив, что в суме всего хватает, Нина перекинула ее через плечо. Взяла небольшую корзину и шагнула на улицу.

Звуки утреннего города окружили ее – водоносы заунывно предлагали хозяйкам свежей воды, мягко булькающей в высоких заплечных кувшинах. Разносчики зычно расхваливали только испеченные, еще горячие лепешки, вяленый инжир, да настоянные на ягодах напитки. Пробежал мальчишка, держа на вытянутой руке связку только что пойманных окушков. Пахнуло рыбой, перебив зазывный аромат лепешек. Нина направилась по Мезе в сторону площади Вола, где располагались мясные лавки. Встречая знакомых, кивала, желала доброго дня, но побеседовать не останавливалась. Поутру все куда-то спешили, не до разговоров пока.

На пороге лавки мясника Нина остановилась. Дверь была приоткрыта – видать, она не первая покупательница. Поправив мафорий, аптекарша перехватила корзинку и шагнула через порог. Железистый запах свежей крови смешивался с душком требухи. Лавка эта, в пример прочим, была чистая. Запаха протухшего мяса здесь не водилось. Хозяин Ираклий и подмастерьев, и дочь, которая помогала ему, держал в строгости. Каменные полы и прилавки здесь отчищали песком и намывали старательно. На заднем дворе, где разделывали телячьи да бараньи туши, Нина не бывала – лишь изредка в приоткрывшуюся дверь можно было увидеть подмастерья, волокущего тушу или медный таз с кровью.

За прилавком стояла дочь хозяина – Инесса. Девица крупная, высокая, с широким разворотом плеч. И сильна, как мужчина. Нина видала, как она тушу крупного барана одной рукой несла. Ираклий и сам был великаном – выше любого почти на голову. Его даже в императорскую гвардию забрать хотели. Но он еще в юности сломал ногу, сделался хромым. И остался мясником.

Инесса в отца пошла. Правда, красотой не вышла. Крупный нос нависал над губами, придавая лицу унылое выражение. Глаза были мелковаты да близко посажены. Не водилось женихов у девушки. Не находилось охотников взять в супружницы некрасивую дочь мясника да еще и с которой не каждый мужчина решит силой помериться. Вот и засиделась она в девках. Уже за 20 лет, поди, перевалило. Скоро совсем стара будет для замужества.

Увидев Нину, Инесса обрадовалась, вышла из-за прилавка навстречу аптекарше:

– Почтенная Нина, ты за желчью? – Лишь голос у девицы был красивый – низкий, бархатный.

– Доброго тебе дня, Инесса. Да, за ней. Как батюшка, здоров ли?

– Здоров. Молодые хиреют, а батюшка лишь крепче становится.

– Вот и славно. Я смотрю, у тебя тоже вон румянец во всю щеку, глаза блестят. Значит, тоже здорова.

Инесса покраснела, опустила глаза. Нина удивилась, с чего бы вдруг. В разговоре ее засмущать еще не случалось. Девушка провела руками по кожаному фартуку:

– Ты еще что будешь брать?

– Нет пока. Пошлю Фоку, если что понадобится. Я смотрю, ты опять одна. Отец-то где?

– На ипподром ушел. С Демьяном-коновалом, сказал, надо ему встретиться. – Девица снова зарделась, нырнула под прилавок, застучала там чем-то.

– Что же хорошего этот проклятущий коновал ему скажет?! Грубиян и невежа! – вырвалось у аптекарши.

– За что ты так почтенного Демьяна честишь, Нина? Тот же лекарь, человек знающий. И с батюшкой они дружны, – удивленно промолвила Инесса, разогнувшись. – Я и сама с ним разговаривала – достойный человек.

Нина, не желая рассказывать, какая отвратительная история с ней приключилась из-за грубого коновала, только фыркнула. Пригляделась к девушке:

– А тебя зачем отец на ипподром водил? Порядочным девицам там не место.

Та замялась. Не сразу ответила:

– Я у лавок мироваров хотела пройтись. Уж больно хорошо там пахнет. А одной-то непристойно. Вот и напросилась с отцом. А на ипподром он меня не водил – Демьян сам к нам вышел. – Произнеся имя коновала, Инесса снова покраснела. Да так сильно, что даже шея пошла пятнами. Нина с жалостью на нее посмотрела. За что такое несчастье девице? Мало, что некрасива да еще и, похоже, влюбилась в грубияна. Неужто отец ее за коновала сватать надумал?

Инесса протянула Нине кувшинчик с залитой воском пробкой:

– Вот тебе желчь. Я вот только перед твоим приходом налила да запечатала, воск, поди, и застыть толком не успел.

Нина поблагодарила, положила на прилавок монеты. Но прежде, чем выходить, произнесла негромко:

– Ты послушай моего совета, милая. Не засматривайся на коновала. Он зол, неотесан, обидеть может. Ты телом-то сильная, а душа у тебя нежная…

Но Инесса, все еще с алеющими щеками, ее перебила:

– Ты же не знаешь его совсем, Нина. Как судить так можно о почтенных людях? Уж не знаю, какое он тебе неуважение оказал. Может, посмотрел не так, как иные? – Инесса сердито сложила руки на груди. – Так он все еще по жене горюет, вот на женщин и не смотрит вовсе – память ее бережет. Ко мне он добр, с батюшкой вежлив. С чего же ты на него так обозлилась?

Нина нахмурилась:

– Ну добр так добр. Сама кашу варишь, сама и хлебай. – Она поправила мафорий. – В пятый день Фоку пошлю к вам за жиром свежим да, может, за мясом. Кланяйся от меня батюшке.

Не глядя более на разгоряченную спором Инессу, она вышла на залитую мягким осенним солнцем улицу.

Подходя к аптеке, Нина все еще думала о проклятущем коновале, вспоминала его разъяренную физиономию и свой позор. С крыльца кинулся к ней Фока:

– Почтенная Нина, идем скорее – за тобой Никон-сикофант послал. Опять, говорят, убили кого-то!

– Кого убили? – оторопела Нина.

– Женщину, говорят, в гавани нашли. Да пойдем уже скорее. – Он потянул ее за рукав. – Я аптеку запер, тебя остался на крыльце поджидать.

Нина перекрестилась, торопливо направилась в сторону городских ворот, что открывали выход в гавань. Фока размашисто шагал рядом.

– Рассказывай, – произнесла Нина.

– Да нечего рассказывать. Стратиот[38] прибежал, потребовал тебя позвать. Сказал, что Никон велел не мешкая в гавань идти. Я спросил, что случилось, а он только пробурчал, что утопленницу к берегу прибило.

Нина задумалась. Для утопленницы аптекарша не нужна. Что же Никон за ней послал? Выйдя за городские ворота, Нина завертела головой, пытаясь найти Никона. Глазастый Фока первый заметил в отдалении за большим камнем группу людей. Над их головами возвышались пики стражников.

Ноги утопали во влажном песке, ветер трепал одежду, приносил с моря соленые брызги от разбивающейся о скалы воды. Уже не первый день штормило, волны бросались на берег раздутыми сердитыми валами. Зато запах рыбы и водорослей не был таким удушающим, как в жару.

Приближающихся Нину и Фоку заметили стражники, двинулись было навстречу, чтобы отогнать. Но она, чуть задыхаясь от быстрого шага по тяжелому песку, сказала:

– Почтенный Никон за мной послал. Аптекарша я.

Воины отступили, позволили пройти.

На песке лежало тело утопшей. Наброшенная на него дерюга оставляла открытой лишь голову. Длинные темные волосы облепили лицо и шею почившей. Распахнутые глаза смотрели в ясное равнодушное небо.

Никон оборвал свой разговор с трясущимся не то от ужаса, не то от холода насквозь вымокшим рыбаком. Поманил Нину.

Он взялся за холстину, закрывающую труп. Краем глаза Нина заметила, что стражники неуютно переступили с ноги на ногу, некоторые отвернулись. В затылке у нее заныло от нехорошего предчувствия.

Поднятая ткань обнажила белое, почти не распухшее еще тело. Прилипшие водоросли создавали причудливый узор на нем. Но тем страшнее было то, что открылось взору. Нина почувствовала, как к горлу подступила горечь, с силой прижала руки ко рту. Живот несчастной девицы был разрезан крестообразно, сизовато-багряная полость походила на рот какого-то чудовища.

Глава 7

У Нины из рук все валилось. Мысли крутились в голове мрачные, страшные. Едва она принялась за притирания, как перед глазами вставало облепленное волосами лицо. И страшный разрез на теле. Как тут что-то делать можно? Не приведи господь, собьешься, меры перепутаешь. Нельзя в таком состоянии снадобья готовить.

Фока снова разбил горшок с отваром. Нина, взглянув в его потерянное лицо, не стала ругать. Отправила проведать матушку. Он понуро кивнул и вышел, притворив за собой дверь. Нина задвинула засов. Ждала сикофанта – сказал, придет поговорить после доклада эпарху.

Нина принялась за простую работу, что обычно поручала подмастерью: разбирала травы, процеживала масла, раскладывала приготовленные снадобья по малым горшочкам. Вспомнила про испачканную кровью одежду, что надо отстирать как-то и отнести в баню обратно. Замочила ее в кадушке с холодной водой, соли насыпала от души.

Солнце уже перевалило за купола, когда раздался громкий стук в дверь. Нина торопливо открыла. Сикофант, не ожидая приглашения, прошел и устало опустился на сундук с подушками, прикрыл глаза. Аптекарша метнулась к полкам, плеснула неразбавленного вина в чашу, молча сунула в ее руку сикофанту. Тот бросил на нее благодарный взгляд, опрокинул в себя багряную жидкость. Нина примостилась на скамью напротив.

– Позволь спросить тебя, почтенный Никон, – осторожно начала она. – Эта убиенная – служанка предводителя нашей гильдии, Талия. Та, что пропала на днях. А остальные пропавшие так и не нашлись?

Никон, глядя в сторону, пробормотал:

– И на Троицу, как выяснилось, то же самое было. Тогда рыбаки сеть вытащили, а там женщина мертвая. С разрезанным животом. Они с перепугу обратно в воду скинули да решили молчать. А как это тело нашли, так ко мне один из этих рыбаков повиниться пришел, что тогда промолчали и никому не доложили о находке.

– Значит, кто-то не только крадет девиц, но и режет?! – Нина прижала ладонь к губам. Помолчав, спросила: – Что эпарх-то сказал на это?

– Эпарх наказал усилить охрану улиц. И повелел объявить, чтобы женщины в одиночку не ходили.

– А искать-то велел того, кто женщин, как скотину какую, потрошит? У нее же нутро все вырезано было! Это что же за чудовище должно быть, чтобы так с живым человеком обойтись? – Нина повысила голос.

– Искать его я буду. – Никон поднял на нее тяжелый взгляд. – Только зря я тебя тогда слухи просил собирать. Страшное это дело, не надобно тебе соваться. Не ровен час докатится до душегуба весть, что аптекарша много вопросов задает.

Нина молча кивнула. Сикофант хмуро смотрел на нее. Не дождавшись иного ответа, произнес:

– И по улицам одна не ходи, слышишь? Не то охрану к тебе приставлю. Чтобы провожали тебя и ко дворцу, и в лавки.

– Спасибо тебе, почтенный. Только не позорь ты меня перед соседями и покупателями – не надобно мне охраны! – заволновалась Нина. – Я лучше с собой всюду Фоку буду брать.

Никон поморщился, но она торопливо произнесла:

– Он справится, рослый уже и крепкий. А то и Галактиона звать буду. Да и я не буду в ночи ходить, научена уже. – Она отвела взгляд, вспомнив некстати историю с нападением[39].

– Сложно с тобой, Нина. Ты же вечно в какие-то бедовые истории попадаешь. Ведь если с тобой что случится… – Он оборвал себя, посмотрел ей в глаза. От такого прямого и жаркого взгляда Нина смутилась. Что ж такое-то? Сколько лет она уже и его знает, и жену. Снадобья да притирания той продает. А он все так же греховно на нее глядит, от чего у Нины одно смятение и беспокойство. Сикофант опустил глаза на узорную чашу в своих руках. Аптекарша тихо сказала, глядя в сторону:

– Хочешь, я на иконе поклянусь, что без твоего разрешения и охраны не буду никуда влезать? Мне, чай, тоже не хочется такую страшную смерть принять. – Нина поежилась. – А в лавочках и на базаре я все же про девиц поспрашиваю да тебе поведаю, что узнаю. Надобно этого зверя изловить, да побыстрее.

Увидев, что он нахмурился и собрался что-то сказать, она торопливо добавила:

– Просто сплетни послушаю, ничего более. Даже спрашивать ни у кого не буду – ты же знаешь, красна улица домами, а кумушка – сплетнями. Сами все расскажут. Одна Клавдия, служанка Цецилии, чего стоит. С ней как повстречаешься, хочешь не хочешь, а все про всех узнаешь. Она вон в бане у ипподрома да на базаре полон короб слухов набирает. Знай только отбирай зерна от плевел.

Помолчав, Никон тихо спросил:

– Я тебя ведь не просто так позвал. Хотел, чтобы ты своим женским взглядом убитую девицу рассмотрела. Не заметила ли чего, что я упустил?

Нина вздохнула. Воспоминания снова скрутили нутро, страх ледяной рукой сжал горло. Помолчав, она ответила:

– Не похоже, чтобы он над ней… снасильничал. – Она запнулась. – Тогда остаются синяки да царапины. Почему-то нутро пусто, как будто ее бальзамировать собирались. Странно это. И видел ли ты ее глаза?

– Что с глазами?

– Черные они. Зеница все око закрыла, тоненькая полоска лишь по кругу. Такое бывает, если опоить человека отваром дурман-травы или беленой. – Нина задумалась. – Ягоды их ядовиты – это всем известно. В малом количестве сон наводит, боль снимает, а в большом – сперва в буйство человека вгоняет, потом убивает. А перво-наперво зеницу расширяет. Человек начинает видеть хуже. Потом жажда и немощь появляются, за ней уже буйство. А после – смерть.

– Значит, он ее отравил сперва, – пробормотал Никон.

– Может, и отравил, а может, количество не рассчитал. Я слыхала, что искусные лекари используют вытяжку белены, когда человеку что-то отрезать надо или кости вправлять. Она вроде боль притупляет. Но тут как с любым ядовитым растением – стоит ошибиться, и отравишь человека до смерти. – Нина развела руками.

– Неужто нет противоядия, раз ее лекари используют?

– Почему же нет. Этот яд небыстрый, если больной или лекарь рано поймут, что происходит, то жизнь можно спасти. Первым делом страждущему молока дают много выпить. И выгоняют яд из нутра да судороги снимают разными травами. Потом древесный уголь толченый остатки яда вобрать может. Спасти можно. Лишь бы вовремя успеть.

Задумавшись, Никон потер шею.

– Не пойму только, зачем он им нутро режет.

– Я подумала тут, может, он их в жертву кому приносит? Мало ли язычников на белом свете. И как будто искусен он в таком страшном деле. Разрезы-то ровные, аккуратные, слоями. И очень тонким, острым ножиком сделаны. Так резать может только тот, у кого рука привычна. Не то мясник, не то лекарь, не то жрец какой сатанинский.

– Лекарь, что при эпархе состоит, то же самое сказал. – Никон потер ладонями лицо, словно стараясь стереть увиденное утром. – Завтра буду с аптекарями да лекарями беседовать. И о дурман-траве, и об умении резать. На днях снова зайду к тебе. А ты, коли что надумаешь или разузнаешь, пошли ко мне Фоку своего.

Когда сикофант ушел, Нина погасила светильник и долго еще лежала в темноте без сна. Решилась помочь Никону, чем сумеет. Не дело это, чтобы девиц в городе отлавливали да резали. Надо найти этого Мясника.

⁂

Поутру Нина полила аптекарский огородик на заднем дворе, вернулась в дом. Взгляд ее упал на мешочек с бобами, купленными у мавра. Как поставила тогда на полку, да и забыла за хлопотами. Вот и пришло время вытяжку из них приготовить. Только как проверить, что и правда сработает она противоядием, да при каком количестве. Нина помнила, что Анастас ей про эти бобы рассказывал когда-то. Он их привез однажды из дальних стран, сделал из них настой, что помогал при глазных болях. Но предупредил тогда, что они ядовиты. Порывшись в сундуке, Нина достала свитки, что Анастас привозил из путешествий, может, там есть что про то, сколько надобно для противоядия. Прочитав, отложила в сторону. Приготовить-то полбеды, а вот сколько давать – непонятно.

Оставив бобы настаиваться, Нина вышла во двор. Заботливо накрытые холстиной ракушки лежали на узком столе. Нина убрала грубую ткань, взяла зачищенную перламутровую пластину, нежно блеснувшую драгоценной полостью в утреннем солнце. Маловато получается перламутра с одной ракушки. Может, лучше покупать у арабских купцов? На тех ракушках жемчужный слой и толще, и ярче. Надо бы к Зиновии зайти – ее муж, аргиропрат, наверняка знает, как с жемчужным ложем работать, может, и Нине подскажет. А то и обломки отдаст за сходную цену. Но для ее дела пока и этого достаточно.

Нина завернула пластинку в тряпицу, положила на стол. Взялась за тяжелую каменную ступку и, приподняв повыше, с силой стукнула по свертку. Ракушка приглушенно хрупнула.

Высыпав в малую ступку осколки, Нина села растирать их каменным пестиком. Когда на дне остался беловатый порошок, она аккуратно, тонким ножичком переложила его в стеклянный сосуд. Перышком вымела из ступки остатки на клочок пергамента, пересыпала их в стекло. Достав сосуд с остро пахнущим содержимым, Нина залила растолченный перламутр, встряхнула, глядя на танцующие в жидкости крошки. Отставив флакон в дальний угол полки, задвинула его горшком, чтобы кое-кто не смахнул ненароком.

Впустив взлохмаченного Фоку, Нина принялась перечислять ему задания на сегодня:

– Вот здесь у меня вытяжка из судилищных бобов. – Она показала на небольшой стеклянный сосуд. – Спусти в подвал, в сундук с ядовитыми снадобьями.

– А для чего она тебе? – Фока недоуменно нахмурился.

Нина вздохнула:

– Глазные боли этот боб лечит хорошо. Но в большой дозе он ядовит. Тот мавр сказал, что физостигма от отравлений беленой помогает, только вот сколько давать отравленному, не знаю еще. Тут ведь важно, чтобы защита в атаку не перешла. Посмотрю в библиотеке – может, найду что про них. А пока спрячь – авось не пригодится.

Подмастерье кивнул.

– Что еще сегодня мне сделать надобно? – Он зевнул, почесывая за ухом.

Нина сосредоточенно принялась перечислять:

– Перво-наперво проверь марену. Если высохла – разотри всю в порошок. Да половину залей сперва уксусом до жижи, а потом средней мерой горячей воды. Да не сразу с огня, а остывшей до терпимого. Крышкой накроешь и оставь до моего прихода. Посмотрим, получится ли добрая краска. А вторую половину порошка в малый горшок положи, завтра в притирания добавлю. – Она повернулась к столу, на котором стоял кувшинчик, принесенный давеча из мясной лавки. – С желчью приготовь мазь для суставов опять, разложи в три горшка. Один для почтенного Феодора, второй – надо отдать Стефану на ипподроме…

Услышав слово «ипподром», Фока не смог сдержать ухмылку. Но тут же опустил глаза, посерьезнел и кивнул.

– Что это ты ухмыляешься? Никак Галактион тебе что смешное рассказал? – Нина сердито сложила руки на груди.

Фока старательно замотал головой, но, подняв на хозяйку глаза, не выдержал и хихикнул. Нина вздохнула. И ведь высокий вымахал, подзатыльник так просто не дать, едва ли не подпрыгивать надо. Но подмастерье все же согнал ухмылку с лица, кивнул:

– Все сделаю, почтенная Нина.

В дверь неожиданно постучали. Властно, громко. Нина кинулась открывать. За дверью стояли два воина из дворцовой стражи. Один был худ и жилист, второй – высокий и крепкий. Худой произнес неожиданно густым басом:

– Аптекаршу Нину требует великий паракимомен. Велел проводить немедля.

Нина кивнула:

– Сейчас соберусь, обождите, почтенные. – Она собралась закрыть дверь, но воин выставил руку и придержал дверь.

– Ты не слышала, аптекарша? Я сказал немедля.

Нина нахмурилась:

– А, ну раз немедля, тогда, конечно, ни суму свою аптекарскую брать не буду, ни переодеваться в дворцовую далматику. А ты потом сам сюда еще раз сбегаешь – за сумой со снадобьями да за одеждой для аптекарши. – Она шагнула за порог. – Раз ты думаешь, великий паракимомен меня в таком виде хочет видеть!

Воин смущенно глянул на напарника. Тот пожал плечами, окинул Нину взглядом и кивнул:

– Делай, что нужно, только поторопись. Великий паракимомен ждать не любит.

– Великий паракимомен ждать не любит, – передразнила его себе под нос Нина, закрыв дверь. – Откуда ты знаешь, что любит или не любит великий паракимомен?

Фока настороженно спросил:

– Случилось что, почтенная Нина?

– Не доложили мне! – Она раздраженно фыркнула. С великим паракимоменом, сводным братом императрицы и практически тайным правителем империи Василием Нофом, спорить никто не осмелится. Не смела и Нина.

Торопливо переодевшись в расшитую далматику цвета топленого молока, аптекарша наскоро перевязала платком волосы, набросила шелковый темно-зеленый мафорий. Надела на палец перстень императрицы, повернула его резной поверхностью вниз. Взяла суму и шагнула за порог.

После шумной и разогретой солнцем Мезы в дворцовых переходах царила прохладная тишина. Шагая за провожатым слугой по мозаичным полам, Нина поежилась. Высокие, обрамленные мраморными колоннами окна глядели во внутренний двор, где поблескивали струи фонтанов. Некоторые деревья были тронуты осенним золотом, пробивающимся сквозь еще густую зелень.

Нину проводили к палатам великого паракимомена. Пока она переминалась с ноги на ногу в мраморной галерее, украшенной белокаменными статуями и вазами из оникса, мимо бесшумно сновали евнухи и слуги в мягких туфлях. Кто-то нес в руках свитки, другие тащили ларцы или короба. Степенно прошел толстый, похожий на пышную женщину, диэтарий гинекея. Узнав Нину, приподнял бровь, замедлил шаг. Нина почтительно склонила голову. Не проронив ни слова, диэтарий прошествовал мимо.

Из дверей стремительно вышел невысокий мужчина с залысинами и глубоко посаженными глазами. Его шелковый плащ криво свисал с плеча. В руках он нервно сжимал свиток. Нина узнала почтенного протоасикрита[40] Феодора, поспешно склонилась. Он бросил на аптекаршу невидящий взгляд, пробормотал что-то под нос и зашагал по галерее, согнув плечи. Молодой асикрит[41] засеменил за ним, неся в руках поднос с каламарью, пергаментами и каламами.

Слуга Василия, Алексий, отодвинул тяжелую шелковую занавесь у входа в палаты своего хозяина. Взглянув на Нину, он кивнул, глядя мимо нее. Она прошла через каменный свод в палаты великого паракимомена. Губы Алексия чуть изогнулись в усмешке, когда она проходила мимо. Нина даже не повела глазом. На ее памяти он не первый слуга в этих палатах, а она как приходила, так и приходит.

Василий Лакапин, коего называли за глаза Ноф, родился бастардом у предыдущего императора Романа I. В детстве мальчика оскопили, чтобы защитить трон от притязаний незаконнорожденного да чтобы уберечь его самого. Ведь евнух по закону не мог стать императором, так что Василию была обеспечена безбедная жизнь при дворце. Во взрослом уже возрасте он узнал, что его мать, бывшую рабыню императрицы, выгнали из дворца, когда маленькому Василию исполнился год. И что нашла она приют в доме отца Нины, Калокира, и тосковала всю жизнь по своему единственному дитяти. И потому Василий взял аптекаршу Нину Кориари под защиту, позволил ей готовить снадобья для императрицы. В ее аптеке он мог отдохнуть от дворцовых интриг, послушать рассказы про матушку, обсудить с простой аптекаршей что-то, гложущее душу. Советы ему она давать не осмеливалась, но одно ее участливое и бескорыстное присутствие помогало ему порой найти единственно верный путь в хитросплетениях дворцовых козней.

Войдя, Нина склонила почтительно голову, застыла, не поднимая глаз. Первой говорить не осмеливалась – за то время, что провела при дворце, этикет выучила. У слуг здесь главное правило: ходи бесшумно, отвечай только, что спрашивают, и исполняй указания немедленно. Хотя Нина к слугам себя не причисляла, но одно правило для себя взяла: не начинать разговор первой. А потому ждала. Осторожно подняла взгляд на Василия, отметив мысленно, как постарел и осунулся великий паракимомен. Все же не так хороша жизнь во дворце. Особенно если власть есть. Где власть, там и враги, и интриги, и жестокость.

Василий закончил писать, бросил в раздражении калам в мраморную чернильницу. Темные брызги, взлетев, запятнали белый камень. Откинувшись на резную спинку кресла, великий паракимомен поднял глаза к подвешенному на цепях к потолку светильнику с разноцветными стеклами. Солнце, проходящее через высокие арочные окна покоев, бросало сквозь эти стекла цветные блики на стены из белого мрамора. Широкий стол с резным окаймлением был, как обычно, завален книгами и свернутыми пергаментами.

Переведя взгляд на окно, великий паракимомен тяжело поднялся, кивнул Нине:

– Пойдем в саду поговорим.

Аптекарша посеменила за ним. Выйдя из дверей, Василий свернул к боковой галерее, ведущей в сад. Пройдя к мраморной ажурной беседке, перед которой журчал фонтан в виде двуручной чаши, он опустился на скамью.

Махнув Нине рукой, чтобы садилась рядом, он втянул теплый, полный ароматами поздних роз воздух. Длинно выдохнул, повернулся к аптекарше:

– Есть у тебя Нина такое средство, чтобы в душе покой воцарился?

– Обычные отвары есть, чтобы сердце унять, тревогу притушить, сон призвать. Лишь прикажи – принесу. А душу – только Господь поможет успокоить.

– И ты меня в монастырь спровадить хочешь? – усмехнулся Василий.

– Да помилуй, разве я это сказала? – Нина опешила. Помолчав, осторожно спросила: – Неужто кто тебя от императора отдалить хочет?

Он поморщился:

– С тех пор как преставился патриарх, во дворце не пойми что происходит.

Сводный брат Василия и императрицы Елены, патриарх Феофилакт, зимой разбился насмерть, упав с лошади. Горевали о нем мало, ходили слухи, что он о своих лошадях заботился больше, чем о церковных богослужениях и своей пастве. Только что же такое во дворце потом произошло, что сам великий паракимомен в растерянности? – Нина перекрестилась, открыла было рот, но Василий ее перебил:

– Не о том я хотел поговорить с тобой. Лучше расскажи мне про Романа. Мне донесли, что он у тебя в аптеке ночь провел. Это с каких пор ты наследника привечаешь? Мало тебе было хлопот с мужчинами? Мало слухов про тебя распускается? – Он повысил голос.

Нина почувствовала, как жар поднялся от шеи, добрался до лба. Она повернула голову к Василию:

– Наследника ко мне Галактион привел пьяного в курдюк! – Поняв, как выразилась о юном василевсе, она испуганно прикрыла рот ладонью, попросила прощения. Василий качнул головой, чтобы продолжала.

– Конюх его от каких-то драчунов в таверне отбил. Я его отпаивала полночи, он только к утру в себя пришел. Хороша бы я была, если бы не приютила парня. – Голос Нины от волнения сорвался.

– Ты не забыла, о ком разговариваешь, Нина? – вкрадчиво спросил Василий.

У аптекарши похолодело в груди. Она подняла глаза на собеседника.

– Ведаю, что ты, великий паракимомен, за Романа душой болеешь. Да только мне себя обвинить не в чем. Когда он в беде, я вижу в нем не наследника и соправителя, а человека. И лечу я каждого, как умею, в беде никому не отказываю. – Нине стало страшно. А ну как и правда за такие слова о юном соправителе ее в подземелья отправят плетей попробовать. Она замолчала, опустив глаза. Сжала концы мафория, ожидая гнева Василия. Но тот молчал. Нина боялась пошевелиться. Василий наконец произнес:

– Верю, что ты ничего дурного Роману не сделаешь. Отчего он так напился, не знаешь?

– Откуда мне знать, отчего молодые люди напиваются? Верно, оттого, что денег хватает. Надо было бы семью кормить, небось поосторожнее гулял бы.

Василий сложил на коленях руки, переплетя пальцы в замок:

– Про семью верно говоришь. Мне донесли, что ему какая-то девица полюбилась да отказала. Ты не знаешь, кто это такая? И как она посмела отказывать василевсу?

– Не знаю. – Нина опустила голову, скрывая смущение. – А ежели и отказала, так разве она рабыня? Свободная девица может отказать. И василевс, чай, законы Божьи соблюдать должен.

– Глупости говоришь, Нина. Думай глубже. Кто ему отказывал?

Нина пожала плечами. Василий вздохнул:

– Никто. Никто не смеет отказать василевсу. Роман воспитан так, что он не станет позорить патрикий. Он знает, что их отцы и мужья должны быть на его стороне. Он не заводит врагов среди знати. Но в городе он еще не встречал отказа. Все знают, что вознаграждение будет щедрым. А подавальщица в таверне ему отказала!

– Не подавальщица… – Нина прикусила язык, но было поздно.

Василий, усмехаясь, посмотрел на нее:

– Стареешь, Нина. Проговорилась, смотри-ка. А раньше умела молчать. – Он вздохнул и продолжил. – Не горюй, я знаю, что это танцовщица. Ты мне лучше скажи, говорил ли он тебе о ней? Я ведь чувствую, что добром это не кончится. Не влюблен ли он в нее?

– Не ведаю я, великий паракимомен. Не думаешь же ты, что городская аптекарша может стать поверенной сердечных дум наследника. Да только отчего ты беспокоишься? Дело молодое. Отказала одна, не откажут другие. Он ее вскорости позабудет.

– Говорю тебе. Ни одна не отказывала. Для него это – как холодный бассейн после калидариума. Завоевывать ее пойдет теперь. Вот я и опасаюсь. Танцовщица из городской таверны, отказавшая василевсу, умеет, верно, в затрикион[42] играть. Ходы продумывает.

– Да Господь с тобой, великий. С чего вдруг у тебя такая беда, что одна девица Роману отказала? Бывают девицы, что себя блюдут, живут по законам Божьим.

– И при этом на публике танцуют? Задом трясут на потеху толпе? – Он вытер ладонью вспотевшую шею. – Императрица женить его надумала. Невесту ему ищет знатную. Так что танцовщица тут очень не к месту пришлась. Потому мне надо знать, влюблен ли Роман в нее.

Нина молчала, глядя в пол. Через минуту произнесла:

– Прости мне, великий паракимомен. Не ведаю я ничего про наследника. В дворцовые-то дела мешаться не смею. Отпоила наследника, отпустила с Богом. Если еще чем могу помочь – скажи. Я твое приказание выполню.

– Не приказание, а просьба у меня к тебе будет, Нина. – Василий сменил тон. – Поговори с той танцовщицей, посмотри на нее, выведай, может, ей денег заплатить, чтобы она уехала отсюда. Выдадим ее за какого-нибудь патрикия. Например, в Никее, чтобы от Царицы городов подальше.

– Сделаю, как скажешь, великий паракимомен. – Нина опустила глаза.

– Верю, сделаешь. И поговори с городскими сплетницами. Может, у нее и есть уже какой-нибудь любовник, а Роман о том не знает еще.

– Сейчас весь город лишь о пропавших девицах говорит. – Нина замялась. – Ты, верно, слыхал от эпарха.

Василий удивленно поднял бровь:

– Что за девицы? Куда пропадают?

– Куда – никто не знает. Говорят, уже немало девиц пропало за год. А одну на днях выловили из моря с разрезанным животом. – По спине пробежал холодок при воспоминании о распростертом на песке истерзанном теле. – Никто их не искал, считали, что они сами уходили куда-то. Только сейчас, говорят, велено сикофантам убийцу разыскивать. Неужто тебе эпарх не докладывал?

Василий сидел, задумчиво перебирая бахрому на широком рукаве. Наконец повернул к Нине голову:

– У эпарха своя власть в городе, у меня своя – во дворце. Не с чего ему мне докладывать. Девицы-то совсем юные? Не в лупанарии ли их заманивают?

– Не знаю, все ли юные. Но все незамужние да бессемейные. Такие, за кого и заступиться некому. Если бы в лупанарии девицы попали, так вряд ли их разрезанных из моря-то вылавливали бы.

Кивнув, Василий промолвил задумчиво:

– Недобрые дела творятся в городе. Тогда и тебе, Нина, поберечься надобно. Я велю Алексию тебе найти кого-нибудь для охраны. Ступай, выполни мою просьбу.

Нина поклонилась, торопливо ушла, мысленно поминая всех угодников. И тут о ней, одинокой и неприкаянной, позаботились.

Глава 8

Выйдя из дворцовых ворот, Нина остановилась в задумчивости. Провожающий стражник озадаченно посмотрел на нее. Она обратилась к нему:

– Почтенный Архип, позволь мне попросить тебя об одолжении? Мне надобно переговорить с Галактионом, конюхом с ипподрома. Можешь ты разыскать его и ко мне привести? Я заплачу щедро.

Стражник презрительно поморщился:

– Еще я на побегушках у тебя не бегал, любовников не звал. Другую сводню себе ищи! Мне велено проводить тебя до дома, вот до дома и поведу.

Нина вздохнула. Перевернула перстень императрицы на пальце, показала охраннику:

– Не любовника прошу позвать. Видишь кольцо? Мне надобно передать этому конюху тайное поручение. Только теперь вот доложу великому паракимомену, что пришлось тебе открыться. А тут уж не знаю, оставят ли тебя при дворце служить или в дальние провинции отправят, раз тебе такие тайны известны.

Стражник покосился на кольцо. Увидев там императорский знак, крякнул, почесал в затылке. Не успел сказать ничего, как Нина, глядя ему в глаза, произнесла:

– Да и меня ты зря обидел, в любострастии обвинил. Не зови никого, пойдем обратно во дворец, я великому паракимомену доложу, что нет надежды на некоторых стражников.

– Да ты это… погоди. Почтенная Нина, я не…

Охранник покраснел:

– Я позову, только тебя мне выпускать из вида не велено. Я с тобой на ипподром пойду, вместе разыщем этого твоего…

Подумав, Нина устало кивнула. И правда, дел-то на нуммий[43], а разговоров уже на номисму[44].

Подойдя к одной из низких дверей, встроенных в сфендон – закругленную стену ипподрома, стражник постучал. Им открыл парнишка из младших конюхов. Архип велел ему привести Галактиона, да тайно. Глянул заговорщицки на Нину. Та едва удержалась, чтобы не помянуть нечистого. Но мальчик лишь кивнул и открыл пошире дверь, пропуская гостей.

Там, куда вошли Архип и Нина, судя по всему, был организован склад. В темноте переходов видны были колеса, какие-то деревянные помосты, составленные друг на друга. Свернутые в рулоны не то ковры, не то лошадиные попоны, топорщились вдоль левой стены.

На самом ипподроме сегодня стоял шум. В ярком полуденном солнце на желтоватом песке гарцевали лошади. Конюхи покрикивали на огромных изящных животных. Кони вскидывали тонкие ноги, мотали головой. Шкуры их лоснились, сияя на солнце.

– Нина?! – Голос Галактиона заставил аптекаршу вздрогнуть. Он выбирался из подземного лаза рядом с ними. – Что стряслось?

Она глянула на Архипа, уставившегося на молодого плечистого конюха. На лице у того появилась снова презрительно-понимающая ухмылка. Видать, снова решил, что Нина все ж за любовником сюда прибежала. Но она даже не стала разуверять его. Велела повернуться к ипподрому, отойти да не подслушивать. Тот насупился, но отошел.

Нина же отступила, наоборот, ближе к стене, присела на свернутый ковер. Галактион уселся на край открытого лаза, выжидающе посмотрел на Нину.

– С тобой Василий разговаривал про Романа? – шепотом спросила она.

– Да, разговаривал. Я ему все рассказал, как было.

– А про зазнобу его тоже рассказал?

Галактион смутился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Мафорий – покрывало в виде платка, наброшенного на голову и плечи.

Вернуться

2

Василисса – супруга василевса, императора Восточной Римской империи (Византии), императрица (греч.).

Вернуться

3

Салеп – напиток на основе перемолотых клубней орхидей (ятрышника). Подается горячим.

Вернуться

4

Порфи2р – натуральный камень вулканического происхождения пурпурно-красного цвета с белыми кристаллическими вкраплениями..

Вернуться

5

Ойкумена – обитаемая земля, то есть земля, заселенная людьми (греч.).

Вернуться

6

Далматика – верхняя туника из парчи с диагонально обрезанным подолом.

Вернуться

7

Ромей – житель Восточной Римской империи (позже получившей название Византия).

Вернуться

8

Патрикия – дама при дворе императрицы, жена или дочь аристократа – патрикия.

Вернуться

9

Коммеркий – торговая пошлина (греч.).

Вернуться

10

Эпарх – градоначальник Константинополя.

Вернуться

11

Сикофант – доносчик, здесь: дознаватель, сыщик.

Вернуться

12

Лупанарий – публичный дом.

Вернуться

13

Меза – главная улица Константинополя.

Вернуться

14

Лукумадес – круглый сладкий пончик, жаренный в масле.

Вернуться

15

Прасины и венеты – партии или объединения болельщиков, жителей Константинополя, вокруг команд, участвующих в гонках на колесницах. Эти объединения назывались димами и различались по цветам одежды цирковых возниц, как венеты (голубые), прасины (зеленые). Димами руководили предводители – димархи.

Вернуться

16

События описаны во второй книге «Кольцо царя» серии «Убийство в Византии».

Вернуться

17

Диэтарий – старший над слугами какого-либо помещения царского дворца.

Вернуться

18

Гинекей – женская часть дворца или дома.

Вернуться

19

Мировар – изготовитель или торговец благовониями.

Вернуться

20

Каламарь – чернильница, калам – палочка для письма.

Вернуться

21

События описаны в первой книге «Яд империи» серии «Убийство в Византии».

Вернуться

22

Роман II – сын императора Константина VII и Елены Лакапины, дочери императора Романа I. В 945 году был коронован отцом как соправитель.

Вернуться

23

Стола – туника, которая надевалась поверх исподней туники и доходила до лодыжек.

Вернуться

24

Ноф – незаконнорожденный, бастард (греч.). Имеется в виду Василий Лакапин, побочный сын императора Романа I.

Вернуться

25

Иоанн Цимисхий – аристократ из армянского рода Куркуасов (прозвище Цимисхий по-армянски значит «низкого роста»), около десяти лет спустя после описываемых событий станет императором Восточной Римской империи.

Вернуться

26

Великий паракимомен – главный спальничий, титул, жалуемый обычно евнухам. Часто паракимомен исполнял обязанности главного министра. Эта должность была высшей среди тех, которые могли занимать евнухи.

Вернуться

27

Имеются в виду кошенильные червецы – насекомые из надсемейства Coccoidea, из самок которых добывают вещество, используемое для получения красного красителя – кармина.

Вернуться

28

Кампаги – сапоги.

Вернуться

29

Черная рожь – рожь, пораженная спорыньей, грибком семейства Clavicipitaceae, который содержит ядовитые алкалоиды.

Вернуться

30

Тепидариум – «теплое помещение», место купания и омовения в банях (греч., лат.).

Вернуться

31

Калидариум – парилка, горячий зал (греч., лат.).

Вернуться

32

Фригидариум – помещение, в котором находились бассейны с прохладной водой (греч., лат.).

Вернуться

33

Равдухи – стражники, выполняющие полицейские функции.

Вернуться

34

Аподитериум – помещение в бане для переодевания (греч., лат.).

Вернуться

35

Декарх – командир декады (десятки), подразделения из десяти воинов.

Вернуться

36

Регион – район Константинополя (лат., греч.).

Вернуться

37

Сокки – кожаная мягкая обувь, закрывающая стопу.

Вернуться

38

Стратиот – воин, солдат.

Вернуться

39

События описаны во второй книге «Кольцо царя» серии «Убийство в Византии».

Вернуться

40

Протоасикрит – секретарь императора.

Вернуться

41

Асикрит – чиновник императорской канцелярии.

Вернуться

42

Затрикион – византийские шахматы на круглой доске.

Вернуться

43

Нуммий (фоллис, обол) – мелкая медная монета.

Вернуться

44

Номисма (солид) – основная денежная единица Византии, содержащая около 4,45 г золота.

Вернуться