Лилия Толибова
Тёмный вальс её имени

ГЛАВА 1: БЕСКОНЕЧНАЯ НОЧЬ

Есения двигалась по тускло освещенному коридору больницы, как призрак. Третья ночная смена подряд высасывала из нее жизнь, оставляя лишь звенящую пустоту в голове и свинцовую тяжесть в ногах. Стены, выкрашенные в унылый казенный цвет, казалось, смыкались, а мерный писк аппаратов в палатах сливался в монотонную, убаюкивающую и одновременно тревожную мелодию.

02:47 ночи. Время, когда мир замирает, а для нее – самый разгар борьбы. Борьбы с собственным телом, которое отчаянно молило о сне, и с невидимыми врагами, что таились в болезнях ее пациентов.

Она заглянула в третью палату. Пожилой мужчина с инфарктом спал, его дыхание было ровным. Есения поправила ему одеяло и проверила показатели на мониторе. Цифры – зеленые, успокаивающие. Все в норме. Она сделала пометку в листе назначений, ее движения были отточены до автоматизма, доведены до совершенства сотнями таких же бессонных ночей.

Внутри все гудело от усталости. Хотелось прислониться к прохладной стене, закрыть глаза хотя бы на минуту. Но она не могла. Профессия не позволяла. Там, за дверями палат, были люди, чьи жизни зависели от ее внимательности, от способности не поддаться изнеможению.

Она прошла на сестринский пост, где тускло светилась настольная лампа, выхватывая из полумрака стопки историй болезни и шприцы. Сделав большой глоток остывшего кофе из бумажного стаканчика, она поморщилась. Напиток был горьким, но сейчас это было единственное топливо, способное поддерживать огонь в почти погасшем двигателе.

Где-то в конце коридора хлопнула дверь, и звук эхом пронесся по звенящей тишине. Ночью больница жила своей, особенной жизнью. Каждый шорох, каждый стон или кашель отдавался в ушах с удесятеренной силой. Это был мир теней и приглушенных звуков, мир, где между жизнью и смертью – лишь тонкая, почти невидимая грань, а она, Есения, была одним из стражей на этой границе.

Несмотря на смертельную усталость, она была собрана и предельно сконцентрирована. Ее профессионализм был щитом, который не давал эмоциям и физической боли взять верх. Она – медсестра. И она будет выполнять свою работу до последней минуты, до рассвета, который казался таким же далеким, как и сама мысль об отдыхе.

Короткая передышка закончилась, не успев начаться. Скрип тормозов у приемного покоя и последовавшая за ним суматоха вырвали Есению из сонного оцепенения. Двери распахнулись, впуская внутрь холодный ночной воздух и двух санитаров с каталкой.

На каталке лежал мужчина. Даже сквозь боль и бледность было видно, что он красив. Правильные, почти аристократические черты лица, светлые волосы, слипшиеся от пота и крови, дорогой костюм, безнадежно испорченный на левом плече багровым пятном.

– Пулевое, – коротко бросил один из санитаров. – Потерял много крови, но в сознании. Давление сто на шестьдесят.

Есения кивнула, ее усталость мгновенно испарилась, сменившись ледяной концентрацией. Она привычным движением натянула перчатки.

– В малую операционную, быстро! – скомандовала она, срезая остатки ткани вокруг раны.

Пациент лежал на удивление спокойно. Его голубые глаза были открыты и осмысленны. Пока санитары везли каталку по коридору, а Есения на ходу готовила капельницу с физраствором, он не сводил с нее взгляда. В его глазах не было ни страха, ни боли – только холодное, оценивающее любопытство. Он изучал ее, как хищник изучает новую территорию.

Она чувствовала этот взгляд, он буравил ее затылок, скользил по рукам, когда она вводила иглу в вену, но не подавала вида. Она видела сотни пациентов – кричащих, плачущих, молящихся. Но этот был другим. Его молчаливое, напряженное внимание нервировало куда больше, чем любые крики агонии.

– Как вас зовут? – задала она стандартный вопрос, сверяясь с сопроводительным листком, который ей сунул санитар. Там было пусто.

Мужчина чуть заметно усмехнулся, и эта усмешка, несмотря на его состояние, была полна самодовольства.

– Виктор, – его голос был хриплым, но ровным. – Можете звать меня Виктор.

Он не отводил взгляда. И Есения, сама того не желая, впервые за эту бесконечную ночь почувствовала не просто профессиональный интерес, а что-то иное. Тревогу. Этот человек принес с собой в стерильные стены больницы что-то темное и опасное, и оно уже пристально смотрело ей прямо в глаза.

В малой операционной царил стерильный холод, пахло антисептиком и кровью. Под ярким светом бестеневой лампы Есения работала быстро и сосредоточенно. Стальной звон инструментов, ложащихся на металлический поднос, был единственным звуком, нарушавшим тишину. Она промыла рану, извлекла пинцетом мелкие кусочки ткани и приготовилась накладывать швы. Все это время Виктор Дроздов молчал, не сводя с девушки внимательного взгляда.

– У вас удивительные руки. Такие уверенные, – его голос, ровный и бархатный, прозвучал совершенно неуместно в этой обстановке.

Есения даже не подняла головы.

– Сосредоточьтесь на дыхании, – отрезала она, вставляя иглу в иглодержатель.

Он тихо усмехнулся.

– И ни тени улыбки. Вам совсем не идет эта суровость, ангел мой.

В этот момент ее терпение лопнуло. Она остановилась и впилась в него взглядом.

– Во-первых, я вам не ангел. Во-вторых, если вы не прекратите болтать, я сделаю анестезию менее эффективной. Вам бы больше пошло молчание. Экономит силы.

Она ожидала чего угодно – злости, обиды, но он лишь улыбнулся шире, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. Эта улыбка обезоруживала, и девушка с досадой почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он был опасен. Это чувствовалось в его спокойствии, в хищной ауре, исходившей от него даже сейчас, когда он был ранен и беспомощен. Но, черт возьми, он был еще и дьявольски притягателен. Это было странное, тревожное притяжение к человеку, от которого инстинкты велели держаться подальше.

Закончив со швами и наложив стерильную повязку, она подключила капельницу. Ее пальцы работали на автомате, но она все еще ощущала на себе его взгляд.

– Спасибо, – сказал он уже серьезнее. – Вы настоящий профессионал.

– Это моя работа, – буркнула она, проверяя скорость инфузии.

Есения уже собиралась уйти, когда он бросил ей вслед фразу, заставившую замереть у двери:

– Мне сказали, что именно в этой больнице по ночам работают настоящие ангелы. Не обманули.

Слово «именно» прозвучало с особым ударением. Есения обернулась. Он смотрел на нее все с той же обаятельной улыбкой, но в глубине его голубых глаз плескался холодный расчет. И до нее дошло: его появление здесь, в этой забытой богом больнице на окраине города, не было случайностью. Совсем не случайностью.

ГЛАВА 2: ЗАПАДНЯ ЗАКРЫВАЕТСЯ

Когда дверь малой операционной закрылась за ней, Есения на несколько секунд прислонилась лбом к холодной стене коридора. Тишина, нарушаемая лишь гудением ламп, давила на уши. Она закрыла глаза, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Дело было не в ране и не в крови – к этому она привыкла. Дело было в нем.

«Что это, черт возьми, было?» – пронеслось у нее в голове.

Машинально она зашла в крошечную сестринскую уборную и плеснула в лицо ледяной водой. Подняв голову, встретилась со своим отражением в старом, чуть мутноватом зеркале. Тусклый, безжалостный свет люминесцентной лампы не скрывал ничего: темные круги под усталыми глазами, волосы, стянутые в тугой, безжизненный хвост на затылке. Ни капли макияжа.

Она критически окинула себя взглядом. Широкие плечи под мешковатой униформой, руки работницы с короткими ногтями и едва заметными мозолями от бесчисленных манипуляций. Никакой утонченной женственности, которую воспевают в романах. Она была практичной, грубоватой – такой, какой должна быть медсестра в провинциальной больнице.

В голове эхом отозвались слова бывшего: «Ты скорее мужик в юбке, чем девушка». И ведь он был прав, в какой-то степени. Она была сильной, резкой, самостоятельной. Она сама таскала тяжести, сама справлялась со всем и никогда не просила о помощи.

«На такую ни один здравомыслящий мужчина и не посмотрит», – с горькой усмешкой подумала она.

Так почему этот Виктор смотрел на нее так? Словно не видел ни усталости, ни резких черт, ни грубоватых рук. Красавчик с бандитскими замашками, который мог бы заполучить любую модель. Что он нашел в ней?

Этот взгляд… он не просто флиртовал. Он будто видел сквозь ее броню что-то, чего она сама в себе давно не замечала. И это пугало больше, чем пулевое ранение на его плече.

Вопреки ожиданиям Есении, Виктор Дроздов не исчез на следующее утро. Он остался в больнице, заняв отдельную палату, которую ему, по слухам, организовал главврач после одного-единственного звонка «сверху». Его официальный диагноз звучал буднично – «осложнения после травмы», но все прекрасно понимали, что причина его пребывания здесь была иной. Он чего-то ждал. Или кого-то.

Каждое утро начиналось одинаково. Виктор наотрез отказывался от процедур, если их приходила делать не Есения.

– Мне нужны только ее руки, – с обезоруживающей улыбкой заявлял он пожилой медсестре из дневной смены, и та, вздыхая, шла за Есенией.

Их перевязки превратились в странный, напряженный ритуал. Он сидел на краю кровати, обнаженный по пояс, давая ей молчаливую власть над своим телом. А Есения, стараясь не смотреть ему в глаза, обрабатывала рану, делая вид, что не замечает ни его пристального взгляда, ни едва уловимого запаха дорогого парфюма, смешавшегося с запахом антисептика.

– Ты сегодня опять не выспалась, – говорил он тихо, когда она накладывала свежий бинт. Его голос был низким, почти интимным, и вызывал у нее рой мурашек. – Тени под глазами стали еще темнее.

– Пациентов много, – отвечала она сухо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Я не о пациентах. Я о тебе. Тебе нужно отдыхать, ангел мой.

– Перестаньте меня так называть, – шипела она, закрепляя повязку пластырем чуть резче, чем следовало.

Он лишь усмехался в ответ.

Это была игра. Опасная, изматывающая игра в кошки-мышки, где роли постоянно менялись. То он был хищником, загоняющим ее в угол своими комплиментами и пронзительным взглядом. То она чувствовала себя хозяйкой положения, ведь его здоровье было в ее руках.

С каждым днем внутренняя стена девушки давала все новые трещины. Она злилась на себя за эту непрофессиональную реакцию, за учащенный пульс, когда он невзначай касался ее руки, за то, что начала думать о нем вне больничных стен. Она понимала, что он – манипулятор, игрок, человек из другого мира. Но первобытное влечение, которое он в ней разбудил, было сильнее голоса разума.

Виктор был мастером своего дела, и дело это было в людях. Дроздов умел читать их, как раскрытую книгу, находить трещины в броне и аккуратно, методично расширять их. С Есенией он сменил тактику. Видя, что прямой флирт лишь заставляет ее выстраивать новые бастионы, он стал тоньше и хитрее.

Он начал говорить. Не о себе, сначала – о ней.

– Тяжелая была ночь? – спрашивал он, когда она, хмурясь, меняла ему повязку.

– Не тяжелее обычного.

– Это не ответ. Я вижу, как ты держишься на одном кофе и силе воли. Никто не должен так жить.

Эти простые слова попадали точно в цель. Впервые за долгие годы кто-то не просто констатировал ее усталость, а словно бы сочувствовал ей.

Однажды, когда она уже заканчивала процедуру, он поморщился, прикоснувшись к здоровому плечу.

– Знаешь, а ведь это все из-за дурацкого портфеля, – сказал он с горькой усмешкой.

Есения вопросительно подняла бровь, и он понял, что наживка проглочена.

Рассказал ей красивую, гладкую, как речной камень, историю. О том, что у него своя строительная фирма. О том, как он до поздней ночи вел тяжелые переговоры, от которых зависела судьба большого проекта. О том, как решил пройтись пешком до машины, чтобы проветрить голову, и в темном переулке на него напали двое. Хотели отнять портфель с важными документами. Он, конечно же, не отдал. Завязалась драка. А потом был выстрел.

– Глупо, правда? – он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была обезоруживающая смесь досады и усталости. – Рисковать жизнью из-за бумажек. Но я всю жизнь строил этот бизнес с нуля. Это… это все, что у меня есть.

История была безупречна. Она объясняла все: и дорогую одежду, и ночное ранение, и его нежелание обращаться в полицию, чтобы «не спугнуть инвесторов лишним шумом». Он представил себя жертвой, храбрецом, человеком, который сам себя сделал и готов защищать свое дело до последнего.

Есения слушала, и ее внутренний циник, всегда готовый к подвоху, почемуто промолчал. Она видела перед собой не бандита, а уставшего, сильного мужчину, который оказался не в то время и не в том месте.

– Вы… вы молодец, что не отдали, – неожиданно для самой себя сказала она.

Виктор мягко улыбнулся. Это была уже не та хищная усмешка, а теплая, благодарная улыбка.

– Спасибо. Приятно это слышать. Особенно от тебя. Ты ведь каждый день видишь настоящую боль. Ты знаешь, за что стоит бороться.

Он аккуратно взял ее руку, ту самую, с короткими ногтями, которую она считала «мужиковатой», и легко коснулся ее тыльной стороны губами. Легко, почти невесомо.

– Спасибо, Есения.

В этот момент лед внутри нее не просто треснул. Он оглушительно раскололся на сотни мелких осколков. Он назвал ее по имени, показал свою уязвимость, восхитился силой. Виктор забросил крючок, идеально подогнав наживку под тайные желания и страхи, и она начала его заглатывать.

На следующий день после его «исповеди» начался новый этап наступления. Утром, посреди суматошной смены, на сестринский пост доставили огромный букет кремовых роз. Курьер, смущаясь под любопытными взглядами медсестер, протянул его Есении. Внутри была короткая записка, написанная твердым, уверенным почерком: «Ангел-хранитель не должен грустить. В.»

– Ого, Есения, да у тебя тайный поклонник! – присвистнула пожилая санитарка.

Девушка вспыхнула до корней волос. Это было не просто неуместно – это был цирк. Дешевый трюк. Она молча унесла букет в ординаторскую, подальше от чужих глаз, чувствуя, как внутри все кипит от смеси смущения и гнева. Он что, решил ее купить? Задарить, как какую-нибудь пустышку?

Вечером, когда Есения пришла на перевязку, он уже ждал ее. В его глазах не было и тени насмешки, только спокойное, теплое внимание.

– Я смотрю, курьер справился.

– Зачем вы это делаете? – холодно спросила она, разворачивая стерильный пакет с инструментами. – Больница – не место для таких… жестов.

– Я просто хотел, чтобы ты улыбнулась, – его голос был тихим и серьезным. – Я вчера видел, какой пустой у тебя был взгляд, когда ты уходила. Словно ты несешь на себе всю тяжесть этого мира.

Она замерла с пинцетом в руке. Его слова были не комплиментом. Они были констатацией факта, который она сама от себя прятала.

– Тебе не нужно быть сильной двадцать четыре на семь, Есения, – продолжил он, глядя ей прямо в глаза. – Иногда можно позволить себе просто… выдохнуть.

Сопротивление, такое яростное и принципиальное еще минуту назад, начало крошиться, как песчаный замок под натиском волны. Он не пытался соблазнить, он говорил с ней о ней самой, видел ее насквозь – не просто медсестру, не «мужика в юбке», а уставшую, одинокую женщину.

Поздно ночью, когда больничные коридоры опустели, она зашла в ординаторскую. Тонкий, пьянящий аромат роз заполнил стерильное помещение, подошла к букету и осторожно, словно боясь обжечься, коснулась пальцами шелковистого лепестка.

И в этот момент ее накрыло. Не злость или смущение, а всепоглощающее, острое, как осколок стекла, чувство одиночества. Она вспомнила свою пустую квартиру, где ее никто не ждал. Ужины из микроволновки, съеденные под бормотание телевизора. Тишину, от которой вечерами звенело в ушах.

Никто и никогда не дарил ей цветов просто так. Никто не говорил ей, что она может позволить себе быть слабой. Всегда и везде она была опорой, каменной стеной, надежным плечом. А ей так отчаянно, до боли в груди, хотелось хоть на миг самой на кого-то опереться.

Она знала, что Виктор Дроздов – опасная игра. Что его забота, скорее всего, лишь часть хитроумного плана. Но сейчас, вдыхая сладкий аромат этих роз, она позволила себе крошечную, предательскую мысль: а что, если нет? Что, если он и правда видит в ней ту, которую хочется защищать? И эта мысль была страшнее и слаще любого яда. Ее ледяная броня таяла, и она ничего не могла с этим поделать.

Больничный мир – это большая деревня, где новости разлетаются быстрее вируса. Появление у неприступной Есении богатого и обаятельного поклонника стало главной темой для пересудов. Но не все разделяли восторженные вздохи молодых медсестер.

Однажды вечером, во время короткого перекура на заднем дворе, к Есении подошла Нина Петровна, самая опытная и язвительная санитарка в отделении. Она молча прикурила тонкую сигарету и выпустила струю дыма.

– Смотрю я на тебя, девочка, и диву даюсь, – начала она без предисловий, своим скрипучим, прокуренным голосом. – Ты же у нас умница, с головой на плечах. Неужели не видишь, что пациент твой из тридцать второй – фрукт не простой?

– Нина Петровна, он просто… – начала было оправдываться Есения.

– Да что ты мне рассказываешь! – перебила та. – Я на своем веку таких «бизнесменов» насмотрелась. У них на лице написано, что они не налоги платят, а проблемы решают. Глаза у него посмотри внимательно. Улыбается ртом, а глаза – как два куска льда. Такие в переулках из-за портфеля пули не получают. Берегись его, Есения. Сожрет и не подавится.

Слова Нины Петровны были как ушат холодной воды. Но Есения лишь упрямо мотнула головой. «Просто завидует, – подумала со злым удовлетворением. – Привыкла, что я одна, вот и бесится, что кто-то проявил внимание».

Она начала сознательно игнорировать тревожные звоночки, которые звенели все громче.

Первый знак: Его посетители. К нему не приходили заплаканные родственники с авоськами. К нему приезжали двое. Всегда одни и те же. Коротко стриженные мужчины в идеально сидящих, но неприметных костюмах. Они не разговаривали в коридоре, двигались бесшумно и смотрели на всех так, будто оценивали потенциальную угрозу. Они заходили в палату, плотно прикрывали дверь, и через полчаса так же молча уезжали. Есения убеждала себя, что это «партнеры по бизнесу».

Второй знак: Телефонный разговор. Однажды она вошла в палату без стука, чтобы поменять капельницу, и застала его говорящим по телефону. Очаровательного Виктора Дроздова не было. Был другой человек. С жестким, ледяным лицом и сталью в голосе.

– …Значит, слушай меня сюда. Вопрос нужно решить до завтрашнего вечера. Чисто. Чтобы от объекта даже пыли не осталось. Понял меня? – отчеканил он в трубку и, заметив Есению, мгновенно переменился в лице. Он нажал отбой и виновато улыбнулся. – Прости. Жесткие переговоры. Строительный бизнес – это война.

Ее сердце на миг замерло от той холодной ярости, что прозвучала в его голосе, но она тут же заглушила этот страх. «У всех своя работа, – сказала она себе. – Он защищает свое дело».

Третий знак: Реакция персонала. В ординаторской появилась новая, дорогая кофемашина. «Презент от благодарного пациента из тридцать второй», – как бы невзначай сообщил главврач. Медсестры были в восторге. Но Есения видела в этом не благодарность, а расчет. Он покупал их лояльность, молчание. Он создавал вокруг себя зону комфорта и безопасности.

Каждый из этих знаков был кирпичиком в стене, отделяющей правду от той красивой лжи, которую он для нее построил. Но девушка не хотела видеть эту стену. Голос разума, шептавший об опасности, тонул в пьянящем чувстве собственной нужности и желанности. Пустота внутри вдруг заполнилась тихим теплом – такого она не ощущала уже годы. И этот голод по теплу, по сильному плечу рядом, был сильнее инстинкта самосохранения.

День выписки Виктора подкрался незаметно. Есения чувствовала странную смесь облегчения и необъяснимой тревоги. Больница вернется в свою привычную, серую колею. Коридоры станут тише. Но и в ее душе что-то опустеет.

Она вошла в палату, чтобы провести последний осмотр и отдать ему выписной эпикриз. Виктора Дроздова-пациента больше не было. Вместо него у окна стоял высокий, уверенный в себе мужчина в дорогих джинсах и черном кашемировом свитере. Он больше не был уязвимым и прикованным к койке. Он был хищником, готовым к прыжку.

– Ну вот, Виктор Андреевич, можете отправляться на свободу, – Она с усилием собрала в улыбку дрожащие губы и сунула ему бумаги, будто это ничего не значило. – Рана заживает хорошо. Швы снимут через неделю в любой поликлинике.

Мужчина не спешил брать бумаги. Он медленно повернулся и посмотрел на нее. Его голубые глаза были серьезными, без привычной искорки насмешки.

– Я не могу уйти просто так, Есения.

– В смысле? – Есения ощутила напряжение в теле. – С документами все в порядке.

– Я не о документах. Я о нас, – он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила назад, уперевшись в дверной косяк. – Все это время ты видела меня слабым, раненым. Теперь я хочу, чтобы ты увидела меня другим. Настоящим.

Его голос стал ниже, бархатнее, обволакива, парализуя волю.

– Поужинай со мной завтра.

– Я не могу, – выпалила она. Слова Нины Петровны, холод в его голосе во время телефонного разговора, молчаливые посетители – все это вихрем пронеслось в ее голове. – Я не хожу на свидания с бывшими пациентами. Это непрофессионально.

Он мягко усмехнулся, словно ожидал именно этого ответа.

– С этой минуты я – не пациент. А ты – не медсестра. Мы просто мужчина и женщина. И этот мужчина очень хочет отблагодарить женщину, которая не дала ему расклеиться в этих унылых стенах.

Он подошел совсем близко. Есения чувствовала тепло его тела и тонкий аромат парфюма. Он не касался ее, но само его присутствие было почти осязаемым.

– Я слышал, как ты говорила, что обожаешь острую азиатскую кухню, но никто из твоих знакомых ее не любит, – сказал он тихо. – Я знаю одно место. Маленький тайский ресторанчик, не пафосный. Но там готовят так, что ты забудешь обо всем на свете. Позволь мне показать его тебе. Завтра. В восемь вечера. Я заеду.

Защита рухнула. Он слышал. Он запомнил случайную фразу, брошенную в разговоре с коллегой неделю назад. Этот мастер-манипулятор знал, что цветы и дорогие подарки ее только оттолкнут. А вот такое личное, внимательное отношение – это был удар под дых. Это было то, чего ей так отчаянно не хватало. Внимание к ней самой.

Борьба внутри длилась всего несколько секунд. Разум кричал: «Беги!», но сердце, изголодавшееся по теплу и близости, уже шептало предательское: «Да».

– Хорошо, – выдохнула девушка, ненавидя себя за эту слабость.

На его губах появилась торжествующая улыбка. Он взял ее руку и вложил в ладонь маленькую картонку. Это была не визитка. На ней был написан только номер телефона и одно слово: «Виктор».

– До завтра, Есения.

Когда она вышла из палаты, ноги были ватными. В руке она сжимала картонку, ставшую билетом в новую, неизведанную и, без сомнения, опасную жизнь. Радостное предвкушение и леденящий страх смешались в пьянящий коктейль, от которого кружилась голова. Она сделала шаг за черту. И пути назад уже не было.

ГЛАВА 3: СЛАДКИЙ ЯД

Весь следующий день Есения провела как в тумане. Работа валилась из рук. Она то и дело роняла инструменты, путала ампулы и отвечала на вопросы коллег невпопад. Внутри нее бушевала настоящая буря: страх боролся с предвкушением, а здравый смысл – с отчаянной надеждой.

Вечером, стоя перед своим скромным гардеробом, она ощутила приступ паники. Ее одежда – практичные джинсы, бесформенные свитера, строгие блузки – была создана для работы и выживания, а не для свиданий. Взгляд зацепился за единственное платье, купленное три года назад для свадьбы подруги и с тех пор ни разу не надетое. Простое, темно-синее, с элегантным вырезом. Оно казалось очень нарядным. Но выбора не было.

Ровно в восемь под окнами ее хрущевки бесшумно затормозил черный седан представительского класса. Не кричащий, не спортивный, а дорогой и уверенный в своей мощи, как и его владелец. Виктор ждал ее внизу, прислонившись к капоту. Он был в идеально скроенном костюме, без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей на белоснежной рубашке. От него веяло такой спокойной силой и уверенностью, что у Есении на миг перехватило дыхание.

Он не повез ее в маленький тайский ресторанчик.

Вместо этого они поднялись на панорамном лифте на последний этаж одной из городских высоток. Ресторан был воплощением сдержанной роскоши: тихая музыка, приглушенный свет, огромные окна, за которыми, словно россыпь бриллиантов, раскинулся ночной город.

– Я решил, что для первого раза нужно что-то более… особенное. С видом на город, – мягко пояснил он, заметив немой вопрос. – А до твоего любимого острого мы еще доберемся. Обещаю.

Мужчина был безупречен. Идеальный джентльмен из старого кино. Отодвинул ей стул, помог снять легкий плащ, который она накинула поверх платья. Он не вручил ей меню, а просто посмотрел на нее и сказал официанту: «Нам, пожалуйста, ваш лучший стейк рибай для дамы и бутылку вот этого Кьянти». Он угадал. Она обожала мясо, но никогда не позволила бы себе заказать самое дорогое блюдо.

Весь вечер Виктор говорил не о себе. Он расспрашивал о ней. О детстве, о том, почему она выбрала медицину, о чем мечтала, когда была маленькой. Он слушал так, как ее не слушал никто и никогда – внимательно, не перебивая, задавая вопросы, которые показывали, что ему действительно интересно. Он смеялся над ее шутками, восхищался силой и преданностью работе, говорил комплименты – не пошлые и заученные, а тонкие и точные.

– У тебя удивительные глаза, – сказал он, когда они пили вино. – В больнице они были колючими, как у ежика. А сейчас – теплые, как растопленный мед.

Есения чувствовала, как тает. Она, привыкшая быть скалой, превращалась в податливый воск в его руках. Предупреждения Нины Петровны, его странные посетители, ледяной тон в телефонном разговоре – все это казалось сейчас далеким, нереальным, глупым подозрением. Рядом с ней сидел обаятельный, умный, внимательный мужчина, который смотрел на нее так, словно она была единственной женщиной во Вселенной.

Несмотря на его безупречные манеры, Есения весь вечер чувствовала себя самозванкой. Сидя в дизайнерском кресле, стоимость которого, вероятно, равнялась ее полугодовой зарплате, она ощущала себя так, словно надела чужое, слишком дорогое платье. Она видела, как другие посетительницы – холеные, расслабленные, в шелках и бриллиантах – бросали на нее короткие оценивающие взгляды. Ее простое синее платье, которое еще утром казалось верхом элегантности, здесь выглядело блеклым и сиротливым.

Девушка нервно теребила салфетку под столом, отвечала на его вопросы односложно и боялась прикоснуться к еде, опасаясь использовать не ту вилку. Эта роскошь не радовала – она давила, подчеркивая пропасть между их мирами.

Виктор, с его дьявольской проницательностью, все видел.

– Тебе здесь не нравится, – это был не вопрос, а утверждение. Он отложил приборы и посмотрел на нее. – Ты как птица в золотой клетке. Красиво, но не твое.

– Нет, что вы, здесь очень… – начала она, но он мягко перебил.

– Есения. Хватит формальностей. И хватит лжи. Поехали отсюда.

Не дожидаясь ответа, он подозвал официанта, расплатился одним движением черной пластиковой карты и, взяв ее за руку, повел к выходу.

– Куда мы едем? – спросила девушка, когда машина плавно тронулась с места, унося из мира роскоши и глянца.

– Ко мне, – просто ответил он. – Выпьем нормального чая. Или коньяка. Без сотен чужих глаз.

Сердце рухнуло вниз. «Ко мне» – эта фраза звучала опасно и в то же время соблазнительно. Но она промолчала. Протестовать уже не было сил, да и, если быть честной с самой собой, не было и желания.

Его квартира располагалась буквально в нескольких зданиях от ресторана. Это был не дом, а пространство. Огромная студия с панорамными окнами во всю стену, за которыми ночной город лежал у их ног. Никакой пошлой позолоты или кричащей роскоши. Темное дерево, натуральная кожа, строгие линии, идеальный, почти стерильный порядок. Жилище сильного, уверенного в себе мужчины, который держал под контролем все, включая собственное пространство.

Он не стал включать яркий свет, оставив лишь несколько точечных светильников, создававших уютный полумрак. Сняв пиджак, он стал похож не на светского льва, а на обычного человека.

– Коньяк? – предложил он.

Она кивнула.

Он галантно налил им по порции в тяжелые хрустальные бокалы и сел в кресло напротив, оставив между ними почтительное расстояние. Они молчали. Тишину нарушал лишь тихий гул города за окном. И в этой тишине, в этой спокойной, безопасной обстановке, что-то внутри Есении надломилось. Словно плотина, которую она годами выстраивала вокруг своего сердца, дала первую, а затем и вторую трещину.

– Почему ты такая? – вдруг тихо спросил он, глядя на янтарную жидкость в своем бокале. – Сильная, колючая. Всегда в броне. Кто тебя так обидел?

И плотина прорволась.

Сначала сбивчиво, а потом все более откровенно, она начала говорить. Алкоголь развязал язык, а его внимательный, сочувствующий взгляд вскрыл душу. Она рассказала ему все. О матери, которая умерла, когда ей было пятнадцать, оставив ее одну в этом жестоком мире. О том, как ей пришлось отказаться от мечты стать хирургом и пойти в медучилище, потому что нужно было быстрее начать работать. О своей пустой квартире. О чувстве тотального одиночества, которое съедало ее изнутри каждую ночь. О том, как она устала быть для всех сильной, как отчаянно ей хотелось хоть раз в жизни почувствовать себя слабой и защищенной.

Слова лились из неё легко, а слёзы – ещё легче. Впервые за долгое время она не пыталась смахнуть их или скрыть – они текли свободно, оставляя на щеках влажные дорожки.

Виктор слушал молча, не перебивая. Когда девушка замолчала, опустошенная и беззащитная, он встал, подошел к ней и, опустившись на одно колено, осторожно стер слезинку с ее щеки.

– Больше тебе не придется быть сильной одной, – прошептал он. – Я обещаю.

В этот момент Есения поверила ему безоговорочно. В этом огромном, холодном городе он был единственным, кто увидел за ее броней живую, израненную душу. Она сама, добровольно, отдала ему ключ от своего сердца. И хищник, наконец, получил то, чего добивался. Полный и абсолютный доступ к ее сердцу.

Когда ее сбивчивый, полный боли рассказ иссяк, в огромной комнате повисла звенящая тишина. Город за панорамным окном жил своей жизнью, сияя миллионами безразличных огней, а здесь, в этом полумраке, остановилось время. Виктор все так же стоял перед ней на одном колене, не разжимая ладоней, в которых покоились ее руки, словно хрупкие, раненые птицы. Он не проронил ни слова. Вместо тысячи утешений, банальных и пустых, он просто поднялся, увлекая ее за собой.

Виктор провел ее в спальню. Здесь царил тот же лаконичный стиль, нарушаемый лишь огромной кроватью, которая казалась центром этой вселенной.

Он оставил ее на мгновение и вернулся с двумя бокалами и бутылкой вина.

– Это поможет, – тихо сказал он, протягивая ей бокал.

Они пили молча, стоя у окна, и это молчание больше не было гнетущим. Оно было наполнено пониманием, принятием и нарастающим, почти осязаемым напряжением. Когда бокал девушки опустел, Виктор забрал его и поставил на подоконник. Его пальцы, теплые и сильные, коснулись ее щеки, стирая невидимую слезу.

– Я не дам тебя в обиду. Никогда, – его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

Девушка движущая не видомой силой подалась вперед, в его объятия, и он принял ее, прижал к себе так крепко, словно хотел собрать воедино все ее осколки. Его губы нашли ее – сначала осторожно, пробуя, потом все более настойчиво и требовательно. Этот поцелуй был не прелюдией, а продолжением их безмолвного диалога – в нем смешались ее боль и его ярость, ее отчаяние и его обещание защиты.

Его руки уверенно и в то же время нежно скользили по ее спине, спускаясь к талии, прижимая ее тело к своему. Она чувствовала сквозь тонкую ткань его рубашки жар и напряжение его мышц. Одежда становилась досадной помехой, барьером, который он начал устранять – медленно, почти благоговейно. Замок на ее платье поддался с тихим шелестом, и прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной спины. Платье упало к ногам шелковым облаком. Он не торопился, его взгляд обжигал, изучая, восхищаясь каждым изгибом ее тела, словно стирая все плохие воспоминания, заменяя их своим преклонением.

Комната утопала в теплом, золотистом сиянии ночника, где мягкие блики танцевали по обнаженной коже, словно ласковые пальцы света, пробуждающие скрытые желания. Воздух был густым от предвкушения, пропитанным легким ароматом ее духов – сладким, цветочным, с ноткой мускуса, который уже начал смешиваться с естественным, животным запахом их возбуждения. Он подхватил ее на руки с неожиданной нежностью, чувствуя, как ее тело идеально отзывается: упругость бедер прижимается к его ладоням, податливая талия изгибается в его объятиях, а дрожь в коленях отдается вибрацией в его груди. Ее сердце колотилось так сильно, что он ощущал его ритм сквозь тонкую ткань рубашки, и это синхронизировалось с его собственным – бешеным, полным голода и заботы.

Прохладный шелк простыней встретил ее спину, как шелковистый поцелуй, вызвав волну мурашек, которые пробежали от плеч до кончиков пальцев ног. Он навис над ней, его силуэт в полумраке казался древним стражем, а горячее, тяжелое дыхание обволакивало ее лицо, смешиваясь с ее собственным – прерывистым, влажным от волнения. В этом моменте не было спешки; только глубокая, пульсирующая связь, где каждый взгляд в ее глаза говорил: "Я здесь, с тобой, полностью". Ее руки инстинктивно потянулись к его плечам, ногти слегка впились в кожу, оставляя следы – метки доверия и страсти.

Его пальцы начали путешествие с ее лица, начиная с нежных, почти невесомых касаний подушечек вдоль линии скулы, где кожа была такой мягкой, такой уязвимой. Это было как ритуал открытия: он изучал ее, как священный текст, спускаясь к шее, где губы подхватили эстафету – медленные, вдумчивые поцелуи, оставляющие влажные следы, от которых ее пульс ускорялся под его губами. Язык, горячий и ловкий, вычерчивал узоры на ключице, вызывая тихий вздох, который эхом отозвался в ее груди. Эмоции переполняли ее: смесь трепета и эйфории, когда она осознала, насколько он внимателен, насколько это не просто акт, а диалог тел, где ее тело отвечало ему стонами, полными благодарности.

Он задержался на груди, не торопясь, с благоговением освобождая ее от последних преград – пальцы скользнули под чашечки бюстгальтера, стягивая ткань вниз, открывая грудь для его взгляда и прикосновений. Когда его рот накрыл сосок – сначала осторожно, обводя языком кругами, – она ахнула, выгнувшись дугой навстречу, ее тело инстинктивно потянулось к нему, ища больше. Он усилил ласки: сосал, слегка кусал, дразнил кончиком языка, пока жар не разлился по ее венам, сосредоточившись внизу живота острым, ноющим желанием. Ее стоны стали громче, пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе – она теряла контроль, растворяясь в ощущениях, где каждый вдох был пропитан его запахом, мускусным и солоноватым, а ее собственное возбуждение наполняло воздух сладковатым, приторным ароматом.

Рука его скользнула ниже, уверенно, но нежно снимая трусики, и пальцы нашли ее – мокрую, трепещущую, готовую. Он водил по ней медленно, растягивая удовольствие, кругами и поглаживаниями, наслаждаясь тем, как она сжимается вокруг каждого касания, как ее бедра невольно поднимаются ему навстречу. "Так чувствительна…" – прошептал он хриплым голосом, полным гордости и желания, и эти слова ударили в нее, как искра, усиливая эмоциональную связь: она почувствовала себя желанной, единственной, в этом вихре ощущений, где страх растворился в чистом, первозданном блаженстве.

Когда он вошел в нее, это было не вторжение, а естественное слияние – сначала лишь кончик, едва-едва, чтобы дать ей ощутить давление, задержать дыхание в предвкушении. Ее тело напряглось, обхватывая его, и она почувствовала каждый миллиметр: как он раздвигает ее изнутри, натягивает, заполняет до предела, вызывая сладкую боль, переходящую в экстаз. Он замер, их лбы соприкоснулись, потные и горячие, дыхание смешалось в одно —соленое, прерывистое. "Ты в порядке?" – спросил он тихо, с ноткой уязвимости в глазах, и она кивнула, шепотом подтверждая: "Да… продолжай". В этот миг их связь углубилась – не только физическая, но и душевная, полная доверия и любви.

Движение началось плавно: медленные, глубокие толчки, от которых простыни шуршали под ними, а ее тело раскачивалось в унисон. Его бедра ударяли в нее с нарастающей силой, но он контролировал ритм, растягивая удовольствие, пока она не начала подталкивать в ответ, требуя больше – ее ногти царапали его спину, оставляя красные полосы, а стоны срывались с губ приглушенными криками. Жар нарастал, пот стекал по их телам, смешиваясь с запахами – ее сладким ароматом возбуждения и его мускусным, животным оттенком, – создавая опьяняющий коктейль. Эмоции переполняли: она чувствовала себя живой, любимой, в этом танце, где каждый толчок был обещанием вечности.

Волна накрыла ее внезапно – сначала легкая дрожь в ногах, потом всепоглощающая, разрывающая изнутри вспышка, заставившая ее сжаться вокруг него в конвульсиях.

Она закричала, тело выгнулось, мир сузился до этого пика, где удовольствие граничило с болью. Он почувствовал ее сокращения, и это подтолкнуло его к краю: срывающимся стоном он вогнал себя глубже в последний раз, заполняя ее теплом, содрогаясь в унисон с ней. Кульминация была общей – взрыв, оставивший их обессиленными, но соединенными.

Они лежали, все еще сплетенные, в тишине, нарушаемой только их учащенным дыханием и тихим шуршанием простыней под еле заметными движениями. Кожа к коже, сердца бились в унисон, а воздух был тяжелым от их смешанных запахов. В этот момент не было слов – только глубокая, эмоциональная близость, где усталость смешивалась с нежностью, обещая новые рассветы.

Когда все закончилось, они лежали, обессиленные, в объятиях друг друга. За окном начинал брезжить рассвет, а она наконец, чувствовала себя в безопасности.

Первые лучи рассветного солнца, пробившись сквозь панорамные окна, наполнили спальню жидким золотом. Есения проснулась не от света, а от незнакомого чувства абсолютного покоя. На мгновение, не открывая глаз, позволила себе утонуть в нем. Она была в тепле, в безопасности, укрытая тяжелой, но нежной рукой, лежавшей на ее талии. Рядом ровно и глубоко дышал мужчина.

А потом реальность обрушилась на нее ледяным душем.

Воспоминания о прошлой ночи – не только о страсти, но и о ее собственном, стыдном, слезливом монологе – заставили кровь похолодеть. Девушка распахнула глаза. Роскошная спальня, шелковые простыни, сияющий за окном город… и она, нагая, в постели почти незнакомого мужчины. Мужчины, которому она вчера вывернула наизнанку всю свою израненную душу.

Паника, острая и колючая, пронзила. Что он теперь о ней думает? Жалеет? Презирает? Считает легкой добычей? Она, всегда такая сильная и независимая, предстала перед ним жалкой, сломленной плаксой. А потом… потом позволила ему взять не только ее душу, но и тело.

Нужно бежать. Немедленно.

Есения осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободилась из объятий. Рука Виктора была тяжелой, словно не желая ее отпускать даже во сне. Встав с кровати, она на цыпочках начала собирать разбросанную по комнате одежду. Ее простое синее платье выглядело на дорогом ковре чужеродным, жалким пятном. Она одевалась быстро, лихорадочно, пальцы не слушались, путаясь в пуговицах. Каждый шорох казался оглушительным.

Когда она уже была у двери, тихий, с хрипотцой сна голос заставил ее замереть:

– Ты куда?

Виктор полулежал на кровати, опираясь на локоть. Его волосы были взъерошены, а взгляд голубых глаз, ясный и внимательный, следил за каждым движением. В нем не было ни удивления, ни осуждения. Только спокойное ожидание.

– Мне… мне на работу, – соврала она, не поднимая глаз. – Я могу опоздать.

– Сегодня суббота, – ровным тоном заметил он.

Ее щеки вспыхнули.

– Все равно. У меня дела.

Девушка ожидала чего угодно: уговоров, насмешки, раздражения. Но он просто кивнул.

– Хорошо. Я вызову тебе такси.

Виктор не пытался удержать. Он не стал ничего спрашивать. Эта его спокойная уверенность обезоруживала и пугала еще больше. Пока она стояла в прихожей, обуваясь, он подошел сзади, одетый в простые домашние брюки, с обнаженным торсом. Он не прикоснулся к ней, но она чувствовала жар его тела за своей спиной.

– Я позвоню, – это прозвучало не как вопрос и не как обещание. Это прозвучало как констатация факта.

Всю дорогу в такси Есения смотрела в окно, но не видела ничего, кроме отражения своего смущенного лица. Вернувшись в свою крошечную, пахнущую одиночеством квартирку, подошла к зеркалу. И увидела другую женщину. С растрепанными волосами, распухшими от поцелуев губами и лихорадочным блеском в глазах. На ее шее и ключицах алели небольшие багровые пятнышки – следы страсти.

Она провела пальцами по этим меткам, и вместо стыда ее внезапно накрыла волна обжигающей нежности. Он не просто воспользовался ее слабостью. Он слушал ее. Он видел ее. Он прикасался к ней так, словно она была величайшей драгоценностью. Он был первым, кто не испугался ее колючек, а осторожно убрал их, чтобы добраться до самого сердца.

Стоя посреди своей одинокой комнаты, Есения поняла страшную вещь. Крепость, которую она строила годами, пала за одну ночь. Это было не просто увлечение или благодарность. Это было нечто гораздо более глубокое и опасное.

Она влюбилась. Безнадежно, безоглядно и до ужаса сильно. В хищника с нежными руками и пронзительными голубыми глазами. И эта любовь была похожа на прыжок с обрыва – страшно, но пути назад уже не было.

Дни, последовавшие за той ночью, превратились для Есении в пытку. Она жила в лихорадочном ожидании, ежеминутно проверяя телефон. Каждый звонок с незнакомого номера заставлял ее сердце замирать, а когда оказывалось, что это реклама или ошибка, она чувствовала укол горького разочарования.

Она прокручивала в голове события той ночи снова и снова. Его нежность. Его сила. Ее собственная откровенность. Она убеждала себя, что для мужчины его уровня она была лишь мимолетным развлечением. Удобный трофей на одну ночь. Сильная, неприступная женщина, которая так легко сломалась в его руках. Конечно, он больше не позвонит. Зачем она ему?

Но он позвонил. На третий день.

– Привет, – его голос, глубокий и спокойный, прозвучал в трубке так, словно они расстались пять минут назад.

– Здравствуйте, – пискнула она, мгновенно смутившись своей официальности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.