Сергей Чеусов
Опалённое детство

Шёл второй год войны. Полуденное солнце нещадно палило колхозные поля и весенние всходы пшеницы торчали как заморыши в потрескавшейся Казахстанской степи. Уже месяц как на землю не упала ни одна капля дождя, а редкие облака, показывающиеся на горизонте, исчезали, так и не набрав силу. Пара тощих быков медленно тянули телегу с прошлогодней соломой. Быки были старые с натёртыми язвами на шее от изношенного ярма. Телега загружена наполовину, чтобы не мучить и без того обессиленных животных. Благо, что степи Казахстана такие ровные. Глазу не за что зацепиться, нет крутых подъёмов, иначе быки попросту встали бы и не сдвинулись с места. Пятнадцатилетний парнишка Митька лежал в телеге на соломе с полузакрытыми глазами готовый вот-вот задремать от нестерпимого зноя и голода. Но слепни не давали ему уснуть, пытаясь впить своё жало. Ветхая льняная рубашонка прикрывала худое тело от палящих лучей, а короткие сатиновые штаны едва закрывали колени. Ноги одеты в простую грубую обувку, сшитую из сыромятной кожи с подвязками. Чёрный вьющийся чуб, как у природных казаков, упал на лоб и прилип от выступившего пота. Несмотря на свои пятнадцать лет, Митька был ростом чуть выше метр сорок. Голод, который выпал на его долю и на долю его семьи, сделал своё дело, Митька совсем не рос. В тридцать седьмом ему было десять лет, когда морозной декабрьской ночью в двери их дома громко постучали. Отец Митьки, поселковый атаман кокпектинского казачества Владимир Чернов, вскочил с кровати, зажёг лампу, подошёл к двери и спросил:

– Кто там?

– Открывай, шкура!

В дверь начали колотить ногами и кулаками готовые разнести всё в клочья.

Отец открыл дверь и в избу ввалились четверо незнакомых мужиков, двое из них были в кожанке с пистолетами. Резкий запах водки ударил в нос.

– Чернов ты будешь?

– Да.

– Собирайся, сука!

– Что случилось, куда собираться?

– Там узнаешь!

Четверо ребятишек прижались к матери, которая держала на руках ещё восьмимесячную дочку. Дети испуганно смотрели на вошедших, готовые вот-вот расплакаться. Отец оделся и его грубо вытолкали за двери.

– Володя…а! – закричала в истерике мать, прижимая к груди маленькую Тамару.

– Прощай, Аннушка! – успел крикнуть отец.

Во дворе его начали избивать кулаками и ногами, а когда он упал, подняли и закинули в сани. Митька выскочил во двор и кинулся к отцу, но мужик в кожанке схватил его за шею и отшвырнул в сторону.

– Пшёл прочь вражий выродок! – выругался он. – Всё ваше отродье под корень стребим!

От бессилия, что-либо сделать, Митька заплакал, лёжа в снегу. Он не чувствовал мороза и смотрел, как мужики завалились в сани и сытые, откормленные лошади, храпя, рысью рванулись с места. Что потом случилось с отцом никто не знал. В селе шушукались, что Володька Чернов, их казачий атаман, враг народа и его расстреляют. Два года о нём ничего не было слышно, а в тридцать девятом пришла бумага, что Владимир Дмитриевич Чернов умер от воспаления лёгких. Но это была ложь. Очевидцы потом рассказывали, что его зверски убили, когда везли в Семипалатинск из районного центра. Вместо лица было кровавое месиво и ни одного целого зуба. С момента ареста отца Митька всё ждал, что тот вернётся, что это какая-то ошибка. Ведь отец был предан Советской власти ещё с начала её зарождения, когда верхом скакал по сёлам и сообщал радостную весть, что большевики свергли временное правительство и взяли власть в свои руки. Он был ярый сторонник Советской власти, активист, участвовал в раскулачивании, за что его избрали казачьим атаманом. Но были у него не только верные друзья казаки, но и враги, по доносу которых его арестовали. С тех пор Митька стал главным мужчиной в семье несмотря на свой детский возраст.

До колхозного скотного двора оставалось ещё полпути и Митька уснул в телеге, вытянув худые ноги. Он уже не обращал внимания на мух, которые садились на лицо. Быки остановились и стояли, понурив головы. Лучи палящего солнца грели так, что высушили сыромятную кожу на ногах и Митька не сразу понял от чего ноги нестерпимо ныли. Он вскинул глаза и посмотрел на опухшие щиколотки. Сыромятная кожа вонзилась в тело так, что обувку невозможно было снять. Митька сморщился от боли и попытался её стянуть, но она сидели крепко. Оставалось одно, размочить сыромятную кожу в воде, но воды, как назло, не было с собой ни капли. Он вспомнил, что в полукилометре был овраг с крохотным ручейком, и начал стегать прутом измученных быков. Те недовольно замычали, но ускорили шаг. Минут через десять показался ручей и Митька, хромая на обе ноги, засеменил к воде. Минут пятнадцать он отмачивал ступни в прохладной воде, пока, наконец, сыромятная кожа разбухла. На ноги было жалко смотреть, синяки покрывали кожу, но боль утихла. Митька напоил быков и поехал дальше.

Колхозный скотный двор был, что называется, одно название. Полтора десятка худых коров стояли под навесом, прячась от жары и мух, и два десятка таких же овец были в кошаре, сложенной из камня, скреплённого глиняно-соломенным раствором. Кошара была старая, построенная ещё до войны, когда хозяйство процветало и было богатым. Но с началом войны почти всех коров и овец сдали на мясо фронту. Каждый месяц из района приходило распоряжение о сдаче мяса и в скором времени колхоз должен был остаться без животины. Митька подъехал к скотному двору, открыл ворота, и быки медленно затащили телегу к маленькому стожку. Скотник Пантелей, лет сорока, сидел на чурбаке и дымил цигарку, свёрнутую из клочка старой газеты. Медаль “ За отвагу” висела на его гимнастёрке, потёртый кожаный ремень на поясе перехватывал и удерживал деревянный протез ноги. Полинялая пилотка лежала на плече и капли пота выступили на изрезанном морщинами лбу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.