Ван Динго
Вишневое дерево моего врага

WANG TING-KUO

MY ENEMY'S CHERRY TREE

王定國

敵人的櫻花

© 2015 by Wang Ting-Kuo (王定國)

© Фейгина Е.В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

– Я плохо справляюсь, прошу вашего совета.

Цюцзы

Предисловие

Желаю я излить отнюдь не скорбь…

Я крайне чувствителен к звукам, и те, что мне не нравятся, порой ощущаю кожей.

Некоторые признаки моей болезни проявились уже в детстве: прежде всего я выучился молчать, за весь день мог не проронить ни слова, а в ушах у меня стоял гомон других людей. Павший духом отец, разгневанный моими странностями, мог вдруг залепить мне пощечину, в ярости крича:

– Говори же ты! Говори!

Я молча глядел на него, не пытаясь даже прикрыть лицо руками, а лишь наблюдая, как зависает в воздухе его ладонь, и когда она вот-вот готова была обрушиться на меня, я уже слышал тихие, приглушенные всхлипывания матери. Однако ей оставалось лишь беспомощно стоять в сторонке и торопливо подгонять меня:

– Скорее же говори, ты говори скорей.

Обычно это случалось потому, что отец задавал мне какой-то вопрос, а я не отвечал. Должно быть, он хотел понять хоть немного, что не так с этим ребенком, и однажды после работы прибежал на спортивную площадку при начальной школе в Лугане[1], где мой класс как раз упражнялся в беге, а я, с неуклюжим видом поочередно выбрасывая вперед руки и ноги, затесался среди одноклассников. Все это наблюдал отец, и когда он вернулся домой, то, схватившись руками за поясницу, в парализующем бессилии прислонился к стене, с отчаянием сказав матери:

– Вашему отцу так тяжело…

Больше десяти лет спустя, морозным ранним утром, когда на небе виднелись еще крошечные точечки звезд, я, одетый в зеленую военную форму, поднимался на мостик перед плацем, один оказавшись напротив сотен солдат и офицеров из казарменного городка. Выпятив грудь колесом, я отдал честь, окинул взглядом плац и незаметно сглотнул холодный воздух, который вернулся ко мне теплой слюной.

Как странно, передо мной раскинулось море людей, а повсюду царили лишь тишина и безмолвие, и в этот миг весь мир ждал только меня. Я вытащил из-под мышки последнюю волю вождя[2], попросил их всех открыть книгу, и тотчас в предрассветной тьме раздался шелест страниц.

Я начал читать. Ни один человек на плацу не дремал, каждая пара глаз сверкала в тишине, я говорил отчетливо и мелодично, словно подчиняя себе Поднебесную своим звонким голосом, и каждый звук, слетавший с моих губ, внушал им трепет; каждый абзац растворялся в воздухе, оставляя после себя едва уловимый отголосок. Я наслаждался многословными, взявшимися словно из ниоткуда длинными фразами, умилялся беспрерывному потоку запятых, которые позволяли мне никуда не торопиться, а, напротив, сдерживали мои чувства. Голос мой то был торжественен и высок, то вдруг мягко опускался вниз; я был командиром, поднимавшим боевой дух войска перед походом, или же оратором, который в забытьи едва ли не взлетает к небесам.

Тогдашний я в мгновение ока покинул свое молчаливое бренное тело…

Немного погодя рядовой второго разряда стал известным в армии человеком: парнишка из Лугана по фамилии Ван начал отвечать за режиссуру развлекательной программы, и если сперва вечера эти проходили только среди роты и занимался он этим ради собственного удовольствия, то потом, вопреки всяческим ожиданиям, взял в свои руки бразды правления, преодолел немало трудностей и с такой легкостью вошел в штаб, будто руку в мешок опустил и нашарил там руководство над всей бригадой. Но и это еще не все: два месяца спустя он не только завоевал первое место в генштабе сухопутных войск, но еще дважды попадал благодаря этому в съемочный павильон «Хуаши»[3]. Несколько недель подряд он появлялся в программе «Дни Цзюйгуана»[4].

Десятки лет в один миг проплыли мимо меня, а я никогда еще не рассказывал о делах прошлого. Даже когда я женился и стал отцом, история эта по-прежнему хранилась в глубинах моей души. Ни мои друзья, ни мать с отцом, которые в то время только и могли качать головой и вздыхать, глядя на меня, до сих пор не слышали о крайней нужде и помешательстве, настигших меня тогда. Будто немой, заговоривший со всей горячностью, за те два коротеньких года военной службы я разом излил все обиды, скопившиеся в моей душе.

Все время я пытался нащупать, что же это? Когда в одном бренном теле уживаются две ипостаси: сила и слабость противостоят друг другу, огонь и холод теснятся, и, когда одно чувство исчерпывается без остатка, другая сторона обрушивается с новой силой, стремясь захватить власть над пепелищем.

А еще я искал, откуда же пошло то страшное молчание. Я помню лишь, что в моем коротком детстве мы без остановки переезжали – переезжали и переезжали, сменили целых восемь домов, и каждое место, где мы оставались ненадолго, представлялось мне чужим и пустынным. Лежа на теплой кушетке, я просыпался посреди ночи, охваченный невыразимым страхом: боялся, вдруг я просплю слишком долго и тогда после пробуждения окажусь уже в другом месте, таком же студеном и пропитанном нищетой.

Только потом я понял, что все это была скорбь. У скорби разные лица, и необязательно они залиты слезами. Она приходила с молчанием, вобрав в себя мою тогдашнюю стойкость, ужас и одиночество, что сковывали меня по рукам и ногам так долго, а потом отступившие вдруг в одночасье.

Так почему же эта скорбь по-прежнему со мной? Потому что многое еще не высказано.

Одно и то же тело, два разных чувства, что повели его разными дорогами.

Тот паренек, что так ясно и чисто выговаривал свою речь, наконец-таки вкусил сладость победы и, войдя в общество, сохранил при себе те звонкие манеры. Он осознал, что человеческая жизнь не так уж и тягостна, как он себе воображал, и что в безвыходном положении нужно подать голос, разогнать молчание. Достаточно набраться храбрости, чтобы сказать то, что раньше выговорить не получалось.

Он вернулся к тайваньскому гоюю[5] с его нечетким выговором и начал с низов, устроившись продавцом. Когда он стоял перед клиентами, ему сложно было не смутиться, время от времени он даже краснел, а после, дойдя до жизненной развилки, не понимал, каким путем ему следует идти. И все же он шел, стиснув зубы, пока не добрался до средних лет, до сегодняшнего дня. Многие его попутчики один за другим сошли с этого пути, а он все шагает.

Ну а что же с тем несчастным ребенком, а? С тем молчаливым мной. В семнадцать лет он пристрастился к чтению, и литературная увлеченность его взяла начало на безлюдной сумрачной улице, где он часто стоял в одиночестве у длинных рядов букинистических лотков, слово за словом пожирая самую суть книг – особенно жадно он впитывал идеи западной литературы, ее тенденции. Он пробовал записывать на бумаге свои банальности, голова его полнилась невежественными представлениями о прекрасном, и те одинокие годы оставили после себя мельтешащие картины.

Сорок лет спустя две этих ипостаси неожиданно слились в одну, и цельный я вернулся наконец к письменному столу.

Прошлой зимой я начал писать «Вишневое дерево моего врага».

Сперва я писал от третьего лица и, закончив первую главу, счел ее удачной: темп повествования отличался живостью и быстротой, персонажи возникали и исчезали, нагоняя напряжение, да вдобавок манера письма выходила отстраненной, нисколько не тронутой чужими низменными страданиями. Я возвысился над происходящим, будто кукловод, что, укрывшись за невидимым занавесом, распоряжается жизнями героев.

Какая жалость, что это нисколько не соответствовало первоначальному замыслу книги.

Месяц спустя я начал заново, с самого первого иероглифа. Все та же история о другом человеке, но печаль его полностью принадлежала мне, и теперь это был не безбрежный Млечный Путь, а мираж, дальше которого не заглянешь, переплетение теней и звуков. Точно вначале я собирался сесть в машину и пересечь широкую пустошь, а затем свернул внезапно на тропинку, идти по которой непросто и долго – и все же я дошел.

В этой истории у меня нет имени, мое имя и есть я[6]. Как будто я рисовый колосок: очистишь от шелухи, а под ним зернышки. Так и я, когда с меня сняли, вновь обрел свободу воображения. И потому я вновь увидел того одинокого ребенка, что сорок лет назад медленно вышел из калитки начальной школы в Лугане, на нем по-прежнему была все та же форма, севшая после стирки, и шел он, слегка покачиваясь, а в уголке его рта висела сопля, выступившая на осеннем холоде. В вечерней мгле разливалась по земле его одинокая, влажная тень.

Должно быть, он возвращался домой после школы. Я присел на корточки и обнял его.

Вот так, путь искупления и надежды начинается тогда, когда чужую трагедию ты принимаешь как свою.

С виду может показаться, что история эта о потере и поисках истинной любви, но на самом деле это взгляд на все те трудности, что составляют человеческую жизнь. Когда любовь одного человека удерживают силой, идеалы его плавятся под чужим влиянием, будущее его растаптывают – тогда-то эта непритязательная, чистая история придет на помощь, станет аллюзией на нашу жизнь, надеждой на тот путь, проложить который надо любой ценой, чтобы ничего больше у тебя не отобрали, не расплавили и не растоптали.

Одним словом, я желаю излить вовсе не скорбь.

Часть 1
Если ты не готов, мы можем пока не начинать

До полудня гости в кофейню не заходили. Он стал первым. На нем была землистого цвета панама, он не успел снять ее при входе, потому как вдруг застыл в оцепенении – не ожидал, что кофейня рассчитана на одного сотрудника, никаких помощников здесь нет и внутри окажусь лишь я.

Вот почему отступать уже было поздно. Он уселся кое-как на стул прямо у двери, панама так и осталась у него на макушке, а его застывшее лицо обратилось к велосипеду, на котором он только что приехал. Все вокруг казалось нереальным, вдруг подул ветер, и оконное стекло едва заметно задрожало, как при землетрясении.

В повисшем молчании не было нужды приветствовать друг друга или делать заказ. Я словно робот достал чашку с блюдцем, и в тот миг, когда загремела кофемолка, крошечная кофейня увязла в еще более странной, мертвой тишине.

Не выпив и половины чашки, он встал.

Я давно уже толкнул дверь кофейни и вышел на улицу, сбежав тем самым от любых разговоров или просьб оплатить счет, да дошел еще до самого перекрестка, где решил дождаться его ухода. Но ждать мне пришлось долго, он все не выходил. Я обернулся и бросил взгляд на кофейню, тут-то и обнаружил, что хотя он и вышел уже за стеклянную дверь, но уселся, одинокий, под навесом у клумбы, где яростно курил сигарету. Сигарета прогорела уже до фильтра, при каждой затяжке его щеки вваливались, но он все грыз ее, не отпуская, в точности проигравшийся в пух и прах азартный игрок, что не в силах принять поражение.

1

Говорят, после той выкуренной сигареты Ло Имин вернулся домой и слег.

Он забрался на крышу, где стоял железный стул, на котором он любил читать; стоило ему оторвать взгляд от книги или газеты, как перед ним простирались далекие горы, беспрерывной чередой тянущиеся вдоль реки. Должно быть, это случилось вскоре после полудня, хотя некоторые говорят, что уже вечерело, потому как одна женщина по соседству снимала тогда белье с балкона. Она увидела, как почтенный господин Ло вдруг встал со стула и, словно повинуясь неведомому приказу, в считаные секунды перелез через перила.

Женщина пронзительно завизжала. Соседи один за другим выбежали из своих домов, староста района лично привел отряд взаимопомощи и поддержки, а с улицы вывернула полицейская машина, припарковавшись в ожидании у въезда в переулок. Когда почтенному господину Ло помогли спуститься, поддерживая под руки, в лице у него не было ни кровинки, ноги подкашивались, и ни на один вопрос он не мог ответить. Сгустившуюся над местом происшествия тишину разрывал лишь плач женщины-соседки, снова и снова она повторяла полицейским, что произошло: сперва она заметила стаю голубей. Она переехала сюда пять лет назад, но столько голубей, вдруг взлетевших разом, никогда еще не видала…

Несколько дней спустя я пошел на рынок за продуктами. Прежде хорошо знакомые продавцы вмиг ко мне охладели, а рассевшиеся по обочине дороги лоточники хоть и продавали, что я просил, но глаз на меня не поднимали. Когда я закончил с покупками и исчез из их поля зрения, они склонили головы и принялись что-то обсуждать. Казалось, что весь маленький городок в один голос выражал затаенную обиду вперемешку с гневом, и я, точно преступник, с поникшей головой покинул место происшествия.

В других случаях я сталкивался с людьми, которые не прочь были завязать разговор. Пусть они меня и не знали в лицо, всех их переполняло одно и то же чувство: только открыв рты, они тотчас же выражали беспокойство о господине Ло Имине, расхваливали его как благодетеля их маленького города, расписывали его манеру общения с людьми, его добросердечность и милосердие. Возле его дома часто собирались бездомные, поскольку Ло Сан в любое время готов был выйти к ним и накормить.

Слухи о добрых делах Ло Имина – это чистая правда. Один мой друг, состоящий в волонтерской организации, лично мне рассказывал, что в последние несколько лет Ло каждый месяц снимал со счета в кредитном союзе деньги и сразу же раскладывал их по конвертам. За исключением денег для далеких от него благотворительных организаций, куда требовалось отсылать заказные письма, оставшиеся парадные конверты, большие и маленькие, он складывал в корзину своего велосипеда и с усердием Санта-Клауса развозил лично, даря радость всему маленькому прибрежному городку, словно туда уже пришли новогодние праздники.

Я слышал также еще одну душевную историю, которую жители городка любили передавать из уст в уста. Как-то раз новенький почтальон принес письмо к дому Ло, однако сам Ло Имин в то время гулял на свадьбе. Тогда почтальон трижды прокричал у стен его дома: «Аноним!» – сбежавшиеся на крик соседи взглянули на подпись на конверте, и все узнали, что это очередная расписка о получении пожертвования. Так Ло Имину, вовсе не стремившемуся к славе, воздалось наконец по заслугам за его добрые дела, а благодаря новому почтальону с этого дня за ним закрепилось трогательное прозвище Анонима.

С тех пор, как Ло Имин заболел, все мысли жителей поселка были обращены только к нему, они точно из раза в раз разогревали вчерашнюю остывшую еду. Их восхваления сливались в одну мелодию и круглыми сутками разносились по всем улицам и перекресткам городка, так что приходилось слушать их снова и снова – и каждый раз они звучали с ноткой тепла, трогая за душу, пусть даже для меня послевкусие от этих воспоминаний полнилось совершенно иной скорбью.

Но вы не сомневайтесь, когда я только познакомился с Ло Имином, меня переполняло точно такое же уважение к нему, вплоть до того, что я искренне считал: без него наше общество многое бы потеряло – впрочем, как и каждый из нас по отдельности; пропади с глаз долой его исполненные изяществом манеры, никогда бы мы не обрели пример для подражания, согревающий наши души.

Даже когда случилось то, что полностью разрушило мою едва оперившуюся жизнь, я по-прежнему не стал выносить это на публику. Мир извне нуждается в гармонии, маленький городок все еще грелся в лучах славы, исходивших от их героя, и мне оставалось лишь надеяться, что он сможет жить; только пусть он живет, ясно все осознавая, чувствуя иногда скрытую насмешку в предназначавшихся ему рукоплесканиях; испытывая временами те мучительные страдания, что он принес другому. Только так он будет помнить, что есть человек, который никогда его не простит.

Вот почему, когда я узнал о его внезапной болезни, будем откровенны, сердце мое болезненно сжалось, и боль эта отдалась в костный мозг. А говоря начистоту, душа моя надрывалась тоской.

2

Я бывал в доме Ло – в этом старинном здании, какое сейчас редко встретишь, выстроенном совершенно без плитки. Весь дом составляли железный каркас, старое дерево и камень из Иланя вкупе с черной черепицей. Стоял он на многочисленных коротких колоннах, что поддерживали фундамент, благодаря чему двухэтажное здание высилось над землей на три чи[7]. Перед входом в дом тянулась длинная галерея, деревянный настил которой скрипел при каждом шаге.

Я все еще помню слова Ло Имина, сказанные им пять лет назад в нашу первую встречу: «Это оставили мне в наследство отец с дедом, не я заработал, я лишь берегу накопленное семьей. Надеюсь, что смогу пораньше выйти на пенсию, чтобы банк не переводил меня больше с места на место, а то я так и не побыл здесь хозяином».

Несмотря на его скромность, я восхищался его карьерой и послужным списком. Он занимал важный пост в одном из крупных банков, господствовавшем в финансовом секторе: заведовал кредитными операциями по всему центральному району страны. Его можно было назвать большим начальником, опытным и облеченным властью. Обычно он жил в общежитии при банке, и только по выходным и праздникам ему удавалось вырваться в родной дом, расположенный за городом.

Для Ло Имина возвращение домой было сродни отпуску, каждую неделю он ночевал там, и обычно у него оставались лишь пара часов по утрам, чтобы навести порядок. Когда мы с Цюцзы приехали к нему, он уже успел сгрести опавшую листву в кучу и вымести землю дочиста. Сидя на корточках у прудика, он торопливо мыл руки, чтобы затем провести нас через галерею в дом.

Во время нашего разговора он все вытирал пот со лба, пот пропитал и его полосатую рубашку. На ногах у него были короткие желтые калоши с низким голенищем. Мы вошли в дом, на короткое время он куда-то исчез, а затем вернулся в чистых черных брюках и белой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Когда он говорил, воротник врезался в его морщинистую шею, и складки на коже постоянно подергивались.

Он произвел на меня впечатление человека важного и вместе с тем простого. С первого взгляда в глаза бросалась его чистоплотность. Хотя сперва я и потерялся в атмосфере этого дома, на деле же еще больше меня тронула та сердечность, которую он проявил к нам одним. Я не знаю, кто удостаивался права войти в этот дом, но наша с Цюцзы очередь явно была последней. Хватило всего двух встреч, чтобы в голове у меня появилась гнусная мыслишка: вот бы он был моим отцом, как было бы славно. Я никак не могу объяснить этой абсурдной мысли, скажу лишь, что еще в детстве я пережил крах одной своей мечты, и тогдашний мой отец так и не смог отстроить ее для меня.

Казалось, что Цюцзы ждала визита в дом Ло с еще большим нетерпением. Она прослушала в фотоклассе курс его бесплатных лекций, и вот так, благодаря почетной связи, мы удостоились приглашения в старинный, будто бы принадлежавший первому на деревне богачу дом. Цюцзы не всегда умела располагать к себе людей, но в учебе она проявляла невиданную настойчивость. Новичок в фотографии, в присутствии эксперта она радовалась совсем как ребенок, и на занятиях глаза ее блестели. Она и не задумывалась о том, что объектив фотоаппарата, захватывающий глубокие кадры, порой не способен уловить трудности мира реального. Думаю, именно благодаря ее душевной чистоте Ло Имин относился к ней как к дочери, иначе я ни за что бы не поверил, что кто-то посторонний мог бы так легко попасть в дом этого богатого и могущественного человека. Не только Цюцзы была счастлива наставлениям – я тоже находил в них радость, как умел, боясь показаться чересчур отчужденным. Едва я узнавал, что управляющий Ло прислал очередное любезное приглашение, как, несмотря на все трудности, всегда находил способ вернуться из рабочего района далекого Синьбэя[8] в Тайчжун, где сажал Цюцзы на скутер и мчал к морскому порту. Всю дорогу мы возбужденно кричали навстречу ветру, и голоса наши перебивали рев мотора, руки Цюцзы обвивали меня за талию, и мы отважно продирались сквозь ветер, черпая силу в нашей новорожденной любви.

В гостиной Цюцзы привыкла садиться слева от телефона, а справа стояло мягкое кресло Ло Имина. Они оживленно жестикулировали над снимками из альбомов, и разговор их кипел, словно масло в сковородке, на которой поджаривались две рыбки. В особенности же Ло Имин любил за непринужденной беседой поделиться забавными историями из того времени, когда он только начинал учиться фотографии, и с гордостью раскладывал снимки на столе, словно устраивал для нас персональную выставку. Газеты, пепельница – все это он отодвигал в сторону, чтобы освободить место; вот и я время от времени смиренно отсаживался в уголок подальше.

Он не скупился на наставления для Цюцзы, не только разъяснял ей концепцию и искусство фотосъемки, но и частенько брал негативы и подносил их к свету, проникающему через стекло, точно милостивый благородный муж, окутанный льющимся из окна сиянием. Стоя лицом к окну, он упивался своими речами. Его волосы уже тронула седина, и подобная преданность наставничеству делала его образ особенно трогательным.

Что же до меня, тогдашний я, невежда, еще далекий от искусства фотографии, прославиться в котором можно, лишь отдаваясь этому делу со всей горячностью, бесцельно осматривался по сторонам. Дом был поистине огромным, больше, чем могло бы привидеться во сне. Он был построен в японском стиле, и от него веяло духом чиновничьих резиденций, время от времени мой нос улавливал тонкий аромат старой древесины. Не знаю, каким это место представлялось другим, обычным людям, вызывало ли оно у них чувство безнадежности, стыда за собственную несостоятельность? Я ничего подобного не ощущал – разве что капельку зависти, которую, впрочем, тут же отваживал силой своего воображения. Тогда мне еще не исполнилось сорока. Вот если бы он остановился и подождал меня, по меньшей мере через двадцать лет я бы его нагнал.

Так я и предавался беспорядочным думам в ожидании прилежной Цюцзы. Иногда она задавала очень странные вопросы, взять хоть такой: нужно ли надевать темную одежду, когда заходишь в комнату для проявки? Или еще: ох, как быть, если на черно-белой фотографии вдруг заснимешь чернобрового бородастика, птицу с ярким оперением? Любознательность Цюцзы кричала об ее уязвимости, но эта уязвимость и составляла чистоту ее души, отражавшуюся на белоснежном лице, спрятанном под короткими волосами, незапятнанном, как лист бумаги; когда же брови ее слегка хмурились, казалось, что это брызги грязи из взрослого мира случайно угодили ей на личико.

Но я любил такую Цюцзы. Крохотное невежество будет получше большого ума: в любое время она может научиться чему-то у других, тогда как люди умные давно застряли в собственных эгоистичных соображениях. К тому же она вовсе не глупа, скорее ей присущ налет блаженности, но эта черта лишь усиливала мою любовь к Цюцзы. Сам я давно лишился этой чистосердечности, а ей было как раз под силу озарить темные уголки моей души, облегчить груз, тяготивший мою жизнь.

Иными словами, я не мог без Цюцзы. Только глядя на ее легкую улыбку, я испытывал счастье, а когда хвалили ее, то и я грелся в этих лучах, приобретя благосклонность высшего. Обеими руками она держала чашку с летним чаем, молча слушая учителя и часто моргая, а лицо ее озарялось радостью. То и дело она опускала чашку и брала в руки блокнот со словами: «Учитель, говорите помедленнее, я хочу все записать».

Я уверен, что и Ло Имина она взволновала. Хотя он и обладал приветливыми манерами, чувствовалась в нем некая напряженность: радуясь, он благовоспитанно улыбался, не показывая зубы, и восторженность тихонько разливалась по его охрипшему горлу. В ту первую встречу, когда время подошло к полудню, он любезно предложил нам остаться на обед, мы с Цюцзы переглянулись – мы знали, что он жил один, – и отказались. Вот бы в тот день все и закончилось – какие теплые воспоминания оставила бы после себя эта встреча. Но, к сожалению, вскоре мы снова навестили его, сезон цветения тогда еще не наступил, и большая вишня за окном по-прежнему стояла, полностью облаченная в зеленую листву, а ее темно-лиловые ветви сияли в затененном дворе таинственным светом.

Когда Цюцзы ушла от меня, вишня так и не успела зацвести. Мы оба лишились той весны.

3

Внезапная болезнь Ло Имина и впрямь вызвала немалый переполох.

Полицейский участок прислал двух офицеров, у одного был местный прибрежный говор, а другой, судя по всему, был новичком. Едва войдя, они тут же начали все обыскивать, а при виде антресоли над потолком за опущенными занавесками издали причудливый крик, точно обнаружили опиумокурильню. По их напряженному виду казалось, что они вот-вот готовы были выхватить пистолеты.

Один из них приказал мне установить стремянку и ловко забрался наверх. На антресоли было темно, нависал потолок, и пока он сомневался, идти ли ему дальше, ему вдруг захотелось показать себя: он оперся на кроватные доски по обеим сторонам от люка и подтянулся, точно на параллельных брусьях, отважно рванув вверх головой – и тотчас послышался громкий удар о потолок.

Стремянка не выдержала его веса и подкосилась, он наполовину остался висеть между этажами, а ноги болтались снаружи. Полицейский с прибрежным говором подпер стремянку и помог напарнику спуститься, крик боли перешел в жалобные стоны, и, потирая ушибленную голову, новичок гневно воззрился на меня. Вся ситуация приобрела комичный оттенок. Я поставил на стол две чашки с водой и стал ждать, когда они приступят к дальнейшему расследованию.

Полицейский-новичок, недовольный случившимся, спросил, потирая голову:

– Что за черт, это что еще за ловушка наверху?

– Кровать, подушка и еще радиоприемник в придачу.

– По всему поселку говорят, что ты приехал сюда искать неприятностей, кажется, так оно и есть.

Полицейский с прибрежным говором с ним согласился:

– Говорят, кофе ты продаешь для отвода глаз, я вот тоже так думаю. Кофе здесь совсем не к месту, почему бы не продавать в такую жару травяной чай? – Он успокаивал раненного в голову товарища, вместе с тем изучая мое удостоверение личности и проводя с ним какие-то манипуляции через прибор. В ожидании ответа он переписал мои данные себе на планшет.

Прибор выдал ему ответ. Он вдруг опустил голову и прошипел мне прямо на ухо:

– Хотя судимостей у тебя нет, что ты тут затеял? Что такое собираешься сделать?

– Я просто продаю здесь кофе.

– В городе людей побольше и полно пустых помещений.

– Здесь ближе к морю.

– Хм, ты хоть одного краба здесь видал? Это же чертово место. Меня тебе не обмануть, так или иначе, все, связанное с господином Ло, будет тщательно расследовано. Что у тебя с ним за вражда, в конце концов? Какие у тебя с ним счеты? Давай скажем так, ты и правда приехал за местью? Буду говорить начистоту, мне бы и хотелось, мать твою, чтобы здесь произошло наконец что-то стоящее, а то мне, сотруднику полиции, пришлось уже опуститься до ловли мелких воришек. Раз задумал что-то, так делай, пусть хоть все в городке пойдет кувырком – неважно, но только не тронь и волоска с его головы, господин Ло – это господин Ло. Только ему одному здесь нельзя умирать. Лучше бы тебе так извернуться, чтобы он и дальше жил, тогда я смогу выдохнуть…

Тут в кафе вошли два гостя и замерли в нерешительности. Полицейский с прибрежным говором надел на голову фуражку и, подхватив новичка, двинулся к дверям. Обернувшись напоследок, он разъяснил мне тихим голосом:

– Если что-то случится, я вернусь.

Я подал гостям напитки, молча вышел наружу, присел на стул и закурил. Неминуемое отчаяние охватило меня, я ведь просто открыл небольшую кофейню, продажи в ней – несколько случайных чашек кофе в день, да и даже если в этом мире закончится весь кофе, двери кофейни все равно останутся открыты, и не будет у нее никакой иной цели, кроме как дождаться возвращения моей Цюцзы.

Я и правда не ожидал, что Ло Имин ворвется сюда, издалека я увидел лишь медленно катящийся велосипед, а на нем – обычного деревенского старика. Откуда мне было знать, что он вдруг слезет с велосипеда и войдет, в тот же миг сбросив меня в пучину горя, страха и отчаяния? Я еще не понял тогда, был ли то еще один злой рок, обрушившийся на меня, или же просто мираж.

Он выглядел пышущим здоровьем, точно совсем недавно вышел на пенсию, выносливость и ловкость не изменили ему, а иначе он не смог бы доехать в такую даль на велосипеде. Для него это все равно что беззаботная прогулка, сродни привычному шатанию по окрестностям, когда он может остановиться в каком-нибудь укромном уголке, прежде им не замеченном, и запечатлеть в памяти все, что сочтет занятным, единственным в своем роде или же прекрасным, будто сошедшим из сновидений, – каждым днем своей пенсии он наслаждался больше, чем кто бы то ни было.

А уж выпить чашку кофе для него и подавно было привычным делом, он предпочитал кофе с ноткой мускуса, без сахара – черная жидкость сама по себе таила нечто глубокое, трудное для понимания. Тогда, сидя в гостиной дома Ло, мы мучительно пытались распробовать этот вкус. Цюцзы никак не могла проникнуться скрытой магией кофе, да и я не прочувствовал этого необычного аромата. Я не смел испустить ни звука, сидел с крепко прижатыми локтями, в ужасе держась за золотистую чашечку с блюдцем и смертельно боясь, что их благородный вид еще явственнее подчеркнет мое смятение. Однако я понимал, что должен без промедления почуять всю ценность кофе, и одними восхищениями тут не отделаешься – только преисполнившись жизненными страданиями, можно было окунуться в самую суть этого напитка, чтобы он пробрал до костей, вызволил на свет твой одинокий дух. Лишь тогда, сдержав загадочное «э-э», я позволил черной жидкости стыдливо затеряться где-то посреди пищевода и гортани.

Вот и в тот злополучный полдень он, разумеется, зашел выпить чашку кофе. В конце концов и до него дошли слухи, что какой-то пришлый дурак открыл крохотную кофейню, да еще как нарочно выбрал для этого место на самой окраине маленького городка. Ничто не тяготило его, он, как и обычно, решил проехаться на велосипеде куда глаза глядят. К тому же до обеда еще оставалось время, вот он и завернул в кофейню на чашечку кофе – так, должно быть, он и решил.

Не будь его решение столь поспешным, все осталось бы по-прежнему, и он не угодил бы вместе со мной в пучину горя, страха и отчаяния. Он все так же мирно пребывал бы в собственном мраке, мрак тот не доставлял особых страданий, никого не губил, и лишь когда мы встали друг напротив друга, не различая лиц, нас обоих вдруг охватил страх потерять самое главное – себя. Тут-то мрак и набрал силу, напитался нашим ужасом и затянул обоих в непроглядную бездну.

К несчастью, на этот раз он все же пустился в путь. Должно быть, он проехал по дорожке вдоль дамбы у реки, после крутого поворота она вела к мосту, на другом конце которого стоял их дом, дом семьи Ло. Спустившись от дома вниз, можно было дойти до католической церкви в центре городка, рядом с ней располагался парк. С покрытого травой холма в парке виднелся старый дом в японском стиле, во дворе которого облетали с вишни увядающие лепестки.

Пока он медленно приближался по тенистой узкой дорожке, я был чем-то занят в кофейне: быть может, как раз готовил инвентарь для кофемашины или протирал пустую барную стойку. Одним словом, небо не посылало мне предупреждений, даже глаз не дернулся от предчувствия, так что я, разумеется, не мог знать, что нас обоих уже поджидает эта невыносимая встреча.

Под дамбой тропинка резко сворачивает, и, проезжая этот поворот, он наверняка сфальшивил в своем любимом свисте. Настигни его в тот миг дурное предчувствие, он мог бы еще поспешно повернуть назад, в окрестностях имеется немало других мест для прогулок. Он мог бы свернуть в тесный переулок, ведущий к старой улице, или же проехать по широкой дороге вдоль лесопилки и оттуда попасть к оживленному овощному рынку.

К сожалению, ничего из этого он не сделал. Ровно как в тот год, когда у него еще оставалась возможность сохранить старость незапятнанной – но он оступился.

4

Стоило только полицейским уйти, как почти сразу произошло что-то странное. В полдень, что принес с собой грозовой ливень, вдруг подъехало такси и остановилось на гравии, водитель с зонтиком над головой побежал открывать заднюю дверь, но она уже резко распахнулась, затем взметнулась над землей длинная юбка и смело ринулась из автомобиля под проливной дождь.

Это была женщина лет тридцати, со всех сил она бежала к крыльцу, но каблуки ее то и дело застревали в гравии: только вытащит туфлю, как увязнет снова, к крытому крыльцу она прибежала уже босая. Усевшись на стул у двери, она задрала ножки и принялась стряхивать с обуви прибрежную пыль.

Она была мне не знакома, и я с удивлением рассматривал ее: весь образ кричал о том, что нарядилась она со всей тщательностью: лицо было густо накрашено, в волосах у лба сверкала фиолетовая заколка, а странного вида солнцезащитные очки, скользкие от капель воды, сидели в опасной близости от кончика носа, вот-вот грозясь упасть.

Будь она туристкой из чужих краев, да еще с таким тяжелым макияжем, то не стала бы отрываться от группы: приехала бы с автобусной экскурсией или в компании пары-тройки друзей. Назвать ее местной? Тоже вряд ли, любителей ходить по кофейням в поселке слишком мало, а уж в такой ливень сюда и подавно никто бы не пошел, да еще и в таком экстравагантном наряде: местные предпочитают повседневную одежду.

Я так и замер в задумчивости у стойки, а она уже вошла и села у окна. Хотя она и поправила солнцезащитные очки, напряжение, застывшее в изгибе бровей, отразилось холодным блеском и на черном стекле. Когда я поднес ей стакан воды в качестве приветствия, она проговорила через нос ледяным голосом:

– Ты наверняка чужак, раз открыл кофейню в таком месте.

В ответ на ее насмешку я огляделся по сторонам. Действительно, расположение кофейни было абсолютно неудачным: поблизости стояла заброшенная печь для обжига кирпича, а по другую сторону узкой дорожки возвышалась дамба. В канале осел ил, нагнанный течением реки Чжошуйсы, он только и ждал очередного крупного наводнения, которое вынесло бы его в море. Кроме этого, с наступлением ночи здесь слышится лишь едва уловимое скрытое журчание, оно эхом отдается в моей голове, пусть и не имеет ничего общего с морем – море в двух километрах отсюда.

Вот почему мне только и оставалось, что неловко улыбнуться, обижаться на нее я не стал. Говоря откровенно, выглядела она довольно неряшливо: капли дождя стекали по волосам, а остатки поплывшего макияжа придавали ее лицу несвежий вид.

– Ты живешь здесь один? – спросила она.

Я указал на потолок над барной стойкой. Она недоверчиво протянула: «А-а!» – и холодно улыбнулась, кажется, нисколько не поверив, что эта антресоль пригодна для жилья. Наверное, так оно и есть, дома здесь изначально строили с низкими потолками, и спальное место там ни к селу ни к городу. Но оно там было: хотя пол надстройки и опустили до предела, высота антресоли составляла всего четыре чи. Когда я вставал за барную стойку, чтобы достать что-то из навесного шкафчика, то стоило мне зазеваться, как рукой я тут же касался основания антресоли, будто дотрагивался до тени, которую оставлял там каждую ночь.

Ее лицо исказилось презрением, она поднялась, прошлась до угла стены и вернулась на место, как будто обнаружила там осиное гнездо и теперь настороженно следила за мельтешащими шершнями, приготовившись к их внезапной атаке.

– И что же, когда собираешься спать, ты туда взлетаешь? – спросила она.

– Ну конечно, мне приходится забираться, а утром, когда я открываю кофейню, то стремянку прячу, – ответил я.

Ответом она осталась недовольна, отвернулась и уставилась на заброшенные жалкие лачужки неподалеку. Дождь к этому моменту уже прекратился, но уходить она не собиралась, осмотрела еще раз тесное помещение и вдруг взорвалась яростью, так что ее лицо с размазанным макияжем залилось румянцем, а острый подбородок затрясся, отказываясь ей подчиняться.

– Да ради чего, в конце концов? Ради чего ты приехал к нам?

Да, и ради чего же, в конце концов?

Когда эта исполненная гнева женщина ушла, я по своему обыкновению прибрал с барной стойки, подмел пол и лишь тогда вытащил деревянную стремянку, чтобы забраться наверх. На настиле помещалось всего две циновки, там можно было лечь без проблем, но ползти приходилось, пригнув голову, шею никак нельзя было выпрямить, а иначе лбом тут же врежешься в потолок. Какой-нибудь школьник смог бы там усесться, чтобы надеть на постели брюки – пусть и упираясь уже головой в потолок, – однако человеку с комплекцией мужчины чуть за сорок, только если он не тренировался специально ползать и переворачиваться с боку на бок, словно пресмыкающееся, место это представлялось такой же узкой щелью, как предначертанная людям судьба, даже щенок тяготился бы этой непроходимой конурой.

Тем вечером в моей рутине что-то не ладилось: по пути наверх мне все время казалось, что я что-то упустил, я даже повис в воздухе и еще раз оглядел кофейню. Места в ней было очень мало, и каждая вещь находилась, где ей и полагалось. Тогда мне оставалось только рыскать в памяти: я вспомнил короткую послеполуденную грозу, негодующую юбку, ее надменный выговор через аристократического вида нос…

Иначе говоря, только когда я взобрался в постель, в моей голове медленно всплыло осознание.

И хотя я уже лег, не мог больше мешкать ни минуты и решил снова выползти из кромешной тьмы чердака. Я начал спускаться ногами вперед, нащупал снаружи стремянку и медленно встал на нее, обретя устойчивость. Затем, двигая задом, соскользнул вниз, страхуя себя руками, но сегодня это медленное движение я совершил в волнении, так что едва не упустил приставленную стре- мянку.

То, что я так спешил проверить, – это дневник, хранящий все встречи с Ло Имином того года. Хотя дневник этот я так и не закончил, к счастью, он скитался вместе со мной и сейчас хранился под замком в ящике внизу. Если память меня не подводит, в нем упоминается и эта девушка. Пусть тогда я и не описал ее со всей тщательностью, однако записи по-прежнему хранили дух семьи Ло. Прошло достаточно времени, но дневник лгать не станет, не то что ее искусная маскировка, которая обманывала меня большую часть дня, пока я наконец не вспомнил.

Разве это не та самая девушка, что, вернувшись домой из Тайбэя на каникулы, пряталась на лестнице?

Открыв ящик, я пролистал до июля того года, а в июле отыскал запись от двадцать третьего числа.

К сожалению, запись начиналась так: «Гостили в доме семьи Ло. Жарко и безветренно».

Что же тогда произошло? Кажется, уже тогда я пребывал в упадническом настроении, почерк мой выглядел небрежным. Разве мы не вернулись только что из дома семьи Ло? Ах, неужели тогдашний я уже таил в себе другого, мрачного, что вешал на лицо формальную улыбку, а вечерами прятался в дневнике, которому нечего было возразить в ответ? А иначе почему ничто из того, на что упал мой взгляд в тот день – сам дом семьи Ло, крытая галерея, ведущая ко входу, вишня во дворе, изысканная и потрясающая воображение меблировка комнат, – не упоминалось в дневнике? Не может же быть такого, чтобы они не оставили после себя никаких впечатлений? И что еще важнее, объявившаяся сегодня женщина, должно быть, и есть та прятавшаяся на лестнице девушка – на той вздымающейся лестнице, что до сих пор стоит у меня перед глазами. Она пряталась между деревянными ступеньками, явно подглядывая, а когда обнаружила, что я на нее смотрю, босыми ногами ступила на цыпочки и прыгнула вверх, точно кошка, бесшумно исчезнув из вида.

Годы человеческие ускользают с легкостью, но некоторые дни не уходят незамеченными. Стоит их заклеймить словами, как особенное чувство рано или поздно всколыхнется в какой-то миг. Совсем как сейчас. Хоть она и выросла в зрелую женщину, ее изящный силуэт, который я увидел в тот день, так и остался в моей памяти – единственная встреча за всю жизнь, неудивительно, что воспоминания после нее особенно четкие.

Странно другое. Запись в дневнике была совсем коротенькая, а в пустом месте внизу я нарисовал круг, внутри которого спрятался иероглиф «вода». Почему «вода»? В тот вечер я почувствовал, как что-то ускользает от меня? Чернила с годами растеклись, и крохотный иероглиф «вода» словно изливал безмолвную скорбь.

Хм, какая пугающая связь – я вспомнил наконец, что успел заметить в ее руках стакан воды. Он был прозрачным, в нем отражался слабый свет, идущий из окна, и вода слегка покачивалась, вторя ее смятению, так что, когда она столь поспешно взбежала, несколько капель брызнуло ей на ноги.

Кто бы мог подумать, что те самые ноги придут ко мне сегодня.

Должно быть, всю дорогу сюда она шла, кипя от гнева. Вот почему, остановившись у крытой дорожки, постукивала собственными туфлями.

5

Женщина, сошедшая со страниц моего дневника, на следующий день вновь появилась передо мной – еще до обеда.

Сперва она постучала в стеклянную дверь и только потом медленно вошла внутрь. Казалось, все негодование смыла вчерашняя гроза, и черты ее лица наконец-то смягчились. Если вы желаете, чтобы я говорил прямо, то она вернула себе прежнюю красоту: пара черных блестящих глаз сверкала на белом, ненакрашенном лице, точно ко мне в кофейню изящно спустился с лестницы ее прообраз из того года. Не то что вчера, когда я мог видеть лишь заостренный от гнева подбородок.

Она сама вручила мне визитку, и, как я и предполагал, на ней было отчетливо отпечатано три иероглифа: Ло Байсю. Я не сдержал невольной грусти за нее, должно быть, она специально отпросилась с работы, чтобы вернуться сюда. Болезнь отца погрузила ее в тоску и настолько обескуражила, что она всю ночь мучительно переживала из-за своего неразумного поступка, который нужно было исправить. Вот почему сегодня она сменила гнев на милость, явившись мне с кротким выражением на миловидном лице.

В знак извинений она заговорила тихим голосом, опустив лицо, а собранные заколкой в виде бабочки волосы спадали на плечи. Она, видимо, полагала, что я уже обо всем знаю, и, усевшись, сразу перешла к сути.

– Прошлой ночью мой отец снова попал в больницу, врачам даже пришлось держать его за руки и ноги, чтобы осмотреть. Вернувшись домой, он выпил лекарство и насилу уснул, но очень скоро проснулся вновь, вскочил с кровати, наспех оделся и собрался куда-то бежать. Всю ночь он так и провел с открытыми глазами в ожидании рассвета.

Ни разу за все то время, что она изливала душу, Ло Байсю не посмотрела на меня, взгляд ее был сфокусирован на моих пальцах, словно эта рука и толкнула ее отца к краю пропасти. Разумеется, мои пальцы не были столь немногословны, как мой рот, они могли подавать голос вместо меня, легонько постукивая по столу. Казалось, что в их ритме можно было расслышать какую-то знакомую мелодию, но на деле отбиваемый ими тоскливый звук выражал лишь мое замешательство перед затруднениями, оказавшимися выше моего понимания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Луган (кит. 鹿港) – небольшой город на Тайване, на северо-западе уезда Чжанхуа.

Вернуться

2

Имеются в виду собранные в одну книгу предсметные наставления Чан Кайши (кит. 領袖遺訓), изданные в 1975 году. Чан Кайши – китайский революционер, фактический правитель материкового Китая с 1928 по 1949 год и президент Китайской Республики на Тайване с 1950 по1975 год.

Вернуться

3

«Хуаши» (кит. 華視) – сокр. от 中華電視公司, Chinese Television System, или CTS, – тайваньская телестанция, основанная в 1971 году.

Вернуться

4

«Дни Цзюйгуана» (кит. 莒光日) – или 莒光園地 – военная образовательная телепрограмма, посвященная вооруженным силам Китайской Республики, созданная по заказу Политического управления Министерства обороны и произведенная телекомпанией CTS. Трансляция программы началась в 1975 году, в 1978 году ее переименовали в 莒光園地 («Платформа Цзюйгуан»). Остров Цзюйгуан – один из островов архипелага Мацзу, на некоторых островах которого располагаются военные гарнизоны. Программа состоит из военных новостей, просветительских мини-постановок и специальных рубрик.

Вернуться

5

Тайваньский гоюй (кит. 台灣國語) – официальный язык на Тайване, отличающийся от путунхуа, принятого на материковой части Китая.

Вернуться

6

Авторская пунктуация.

Вернуться

7

Чи (кит. 尺) – мера длины, приблизительно равная 1/3 метра.

Вернуться

8

Синьбэй, или уезд Тайбэй (кит. 台北縣), также Новый Тайбэй – изначально уезд Тайбэй, стал городом центрального подчинения после того, как его население превысило число жителей столицы Тайваня, города Тайбэй, а сама местность из сельской стала урбанизированной. Сейчас Синьбэй окружает Тайбэй со всех сторон, а название его образовано из иероглифов 新 (новый) и 北, входящего в название столицы.

Вернуться