Антология
Самая страшная книга 2026

© Авторы, текст, 2025

© Парфенов М. С., составление, 2025

© А. Провоторов, ил. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Важное уведомление

Формально составителем этой антологии указан Парфенов М. С. – на деле же он и другие люди, включая редактора «Астрель-СПб» Ирину Епифанову и Координатора отбора Ирину Парфенову, лишь организуют сам процесс, помогая настоящим составителям – из народа.

Каждый год собирается группа добровольцев, чтобы читать сотни присланных в ССК историй и голосовать за те, которые им понравятся. Каждый наш ежегодник собран по итогам таких голосований.

Так что настоящими составителями (так называемой таргет-группой) этой антологии являются:

Александр Москвин (г. Москва)

Александра Сарасонова (г. Нижний Новгород)

Алексей Шатин (г. Санкт-Петербург)

Анастасия Колокольчикова (Московская обл., г. Домодедово)

Анна Медведева (г. Москва)

Валентин Марудов (г. Москва)

Валентина Баринова (г. Тверь)

Виктор Гофман (Республика Казахстан, г. Караганда)

Виктор Макоед (Республика Адыгея, г. Майкоп)

Виктория Грищенкова (Московская обл., г. Пушкино)

Виктория Сурова (г. Москва, район Вороново, пос. ЛМС)

Виктория Шустрова (г. Москва)

Денис Козлов (г. Рязань)

Диана Шарапова (г. Калуга)

Дмитрий Петров (Свердловская обл., г. Краснотурьинск)

Евгения Климова (г. Иваново)

Елена Дыкова (Республика Казахстан, г. Астана)

Елена Юшкова (Удмуртская республика, г. Ижевск)

Игорь Пономарев (г. Санкт-Петербург)

Илья Старовойтов (г. Курган)

Ирина Рудакова (г. Нижний Новгород)

Ирина Топунова (Московская обл., г. Подольск)

Людмила Кшевинская (г. Москва)

Наталия Турянская (Свердловская обл., г. Екатеринбург)

Николай Рассанов (г. Киров)

Оксана Теплова (г. Саратов)

Ольга Сагирова (г. Санкт-Петербург)

Светлана Вилкс (г. Оренбург)

Татьяна Короткина (Ленинградская обл., г. Гатчина)

Татьяна Рыбалко (г. Санкт-Петербург)

Татьяна Хаданович (Республика Беларусь, г. Минск)

Татьяна Ясиновская (г. Санкт-Петербург)

Филипп Герасименко (Ставропольский край, г. Невинномысск)

Юлия Никулина (Москва)

Яна Сидорова (Республика Крым, Красногвардейский район, с. Петровка)

Спасибо им за труды!

А еще каждый год таргет-группа обновляется. Кто-то выбывает, кто-то, наоборот, приходит «на новенького». Каждый год мы экспериментируем, совершенствуя нашу систему отбора для того, чтобы подарить вам очередную «самую страшную» книгу.

Мы называем наши издания так не потому, что считаем их действительно САМЫМИ страшными из всех. Мы называем их так потому, что ЛЮБОЙ читатель найдет здесь что-нибудь, что ему понравится. Такую историю или истории, которые напугают персонально его.

Персонально ТЕБЯ.

Парфенов М. С.
Рыжик

Так уж вышло, что сначала в жизни Павлика объявился грубый и наглый «дядь Гера», а только потом – милый и ласковый Рыжик.

Одним злополучным вечером Мама приволокла в их квартирку на окраине очередного хахаля. Она тогда даже не рассмеялась по-настоящему, а словно надела на лицо чью-то чужую улыбку. Громким неестественно-радостным голосом воскликнула: «Вот и наш новый папочка! Обними же его, дурачок!..» – и пихнула Павлика в спину, понуждая сделать шаг в прихожку, навстречу высокому человеку в мятом сером костюме и стоптанных грязных кроссовках.

Павлик обнимать незнакомца не стал, так как считал себя уже слишком взрослым для таких нежностей. Да и по опыту мимолетных знакомств с предыдущими «новыми папами» знал, что не больно-то это и приятно, когда тебя тискают, как игрушку какую-нибудь плюшево-тряпичную, мозолистые мужские лапы. Избегая неприятных объятий, протянул «мятому» ладошку: «Здрасьте…» А тот – сжал ее в своей громадной и твердой, словно из деревяшки выструганной, руке. С такой силищей сжал, что косточки захрустели.

Павлик скривился от треснувшей в пальчиках боли. Незнакомец, не ослабив хватки, наклонился вперед. Блеснул золотыми коронками, пахнул кислой табачной вонью прямо в лицо: «Герман Петрович. Для тебя, сталбыть, – дядь Гера. Компренде, пацанчик?»

Что-то при этом стеклянно звякнуло совсем рядом, и перепуганный, ошпаренный болью в раздавленной конечности Павлик даже подумал, что это внутри него самого какой-то особо важный орган вот-вот разлетится на осколочки. Раскрыть рта не рискнул – а ну еще захнычет от боли и страха, как девчонка. Только мелко-мелко закивал: понял, мол, понял!

«Все пучком, чико, – хмыкнул дядь Гера, отпуская Павликову ладошку – ладошку-лепешку, как ее теперь можно было бы назвать. Выпрямился, уже не глядя на новоиспеченного пасынка, выудил из-за спины и протянул Маме пакет с звенящей тарой. – Я ж говорил, что быстро контакт наладим, мучача!»

Той же ночью, пряча голову под подушками, чтобы не слышать скрипы и стоны, доносящиеся из спальни, которую прежде делил с Мамой, Павлик постепенно начал осознавать: былые деньки, и без того не очень-то радостные, закончились. Мятый дядя с ходу, одним только своим появлением, смял и его маленький мирок. Разрушил до основания, разнес вдребезги какой-никакой, а все-таки привычный порядок. И грозил превратить жизнь Павлика в сущий ад.

Оставалось надеяться, что продержится очередной «папа» не дольше предшественников: Мама быстро сходилась с мужчинами, но так же легко те от нее и сбегали вскорости: месяц-другой, и адью. Ну или «адьос», если на манер дядь Геры выражаться.

Только б самому это время вытерпеть…

А неделю спустя брел грустный Павлик домой из школы. С физры специально схилял, чтоб до обеда успеть, пока новый папа где-то в городе в поисках подработки рыщет. У дядь Геры никакой постоянной работы почему-то не было, зато были мутно-синие наколки в виде перстней на пальцах, две или три желтые «фиксы» во рту и привычка вставлять в речь словечки, вроде как испанские, которые он сам называл «эксперантос». С этим своим «эксперантос» дядь Гера частенько приставал к Павлику, если ловил того на кухне. Обзывал «чикой», хватал за локти, тащил к столу или пытался усадить к себе на колени. Предлагал выпить «текилы» – то был мутный багряный коктейль из портвейна и водки. Мог и пинка прописать, если мальчик отказывался. Так или иначе, но Павлик в таких случаях при любом раскладе оставался голодным до самого вечера, пока Мама не возвращалась с вокзала. Поэтому-то он и предпочитал либо сразу после школы тащиться через полгорода в Мамин буфет, где уж точно что-нибудь да перепадет, пусть даже совершенно невкусная, «резиновая» булка с «бумажной» сосиской, либо сорваться с уроков пораньше, чтобы успеть покушать дома до прихода дядь Геры. Покушать и спрятаться в своей комнате, избежав пыток «эксперантос».

Так и шел Павлик к своему подъезду в ту пятницу, как вдруг навстречу с громким требовательным писком выкатился меховой кругляш с блестящими зелеными глазенками. Кругляш, назвать которого можно было только одним словом – «Рыжик». И никак иначе: любое другое имя этому маленькому ласковому солнышку было бы чуждо. Ну не Барсиком же такое яркое чудо звать, не Тишкой или Васькой каким-нибудь, когда с первого взгляда понятно, что он – Рыжик.

Котенок кинулся Павлику в ноги, прижался бочком – тепло крохотного тельца ощущалось даже через штанину – и принялся тереться, обходя кругом, сначала об одну ногу, потом о другую.

– Ты чего?.. Ты чей?.. Откуда ты взялся-то, Рыжик?..

Павлик огляделся – может, где-то рядом хозяин или хозяйка котика нарисуется. Но время шло к обеду, поэтому взрослые жильцы, видать, все еще на работах пропадали, как Мама. Пустовала и детская площадка перед домом – там никого не было, если не считать Карину, девчонку с восьмого этажа. Карина училась в одной с Павликом школе, но в другую смену, и пару раз, пересекшись на пересменках в школьном дворе, защищала его по-соседски от старшаков. Сейчас она сидела на лавочке перед качелями, закинув ногу на ногу, а рядом валялся ее рюкзак с пугающим рисованным черепом. На ней были синие чулки и такие же крикливые, но только ярко-красные, в тон коротким крашеным волосам, сапожки на каблуках, и куртка, приспущенная с левого плеча. В одной руке Карина держала тонкую сигарету, а в другой – мобильный телефон. От сигареты в воздух поднималась струйка сероватого дыма, а в телефоне соседка с кем-то переписывалась.

Вообще, из-за «айфона» Павлик ее не очень любил. Потому что завидовал, ведь такие видал только у взрослых, и то не у всех. Вот у его Мамы, к примеру, не было. Павлику казалось, что будь у него самого айфон, то и дядь Гера бы отстал. А может, и не случалось бы в их с Мамой жизни больше никаких дядь Гер – пацанам с айфонами «новые папы» вроде как без надобности.

И хотя с мобильником он Карину замечал постоянно, а вот с котятами – никогда, Павлик все-таки решил на всякий случай удостовериться, что Рыжик – не ее. Подхватил пушистый шарик на руки, чтобы отнести к скамейке. А тот сразу прильнул к груди мальчика. Запустил коготочки в свитер и кожу – не столько больно, сколько щекотно – и заурчал. Не замурлыкал даже, а затарахтел, равномерно и успокаивающе, точно маленький моторчик у Павлика рядом с сердцем заработал. И так Павлику стало от этого хорошо, что он моментально передумал с Кариной о чем-либо говорить.

Вот только та как раз отвлеклась от переписки, чтобы затянуться сигаретой, и заметила соседа.

– Оп-па, мелкий! А ну-ка, сюда посмотри… Да повернись ты, кому говорят, ну не съем же я тебя. Чего это ты там сныкал?.. Уи-и-и!

Лицо Карины расплылось в широкой улыбке, которая сразу же превратила ее для Павлика из уже почти совсем взрослой обратно в ребенка, такого же, как он сам. Потому что взрослые, с мобильниками или без, так искренне и радостно улыбаться не умеют. Даже Мама.

– Уи-и-и! – повторила Карина. – Котейка!

Недокуренная сигарета осталась чадить на краю скамейки, мобильник юркнул в карман, а рюкзак и вовсе свалился наземь – в одну секунду соседка очутилась перед Павликом, тот даже моргнуть не успел.

– Классный какой, уи-и-и! Пушистенький какой, уи-и-и! Дай, дай мне его погладить! Ну, дай же!

Павлик нехотя передал ей малыша:

– Его Рыжик звать.

– Конечно, Рыжик, это ж и дятлу понятно. Ну не Черныш же! Я все мечтаю черненького завести, чтоб как у настоящих ведьм, но этот тоже такой маленький, кругленький, просто уи-и-и!.. О, да он у нас мальчик! Мальчик, видишь?

Карина развернула котенка, но Павлик разглядел только коротенький хвостик, завернувшийся наверх, к животу – мех в этом месте оказался чуть светлее, чем на остальном теле Рыжика, ближе к желтому.

– Себе заберешь, – расстроился Павлик.

– Куда там… У бати моего аллергия. Хотя, знаешь, был бы он черный – взяла бы, и пофиг на предков ваще!

Павлик посмотрел на валяющийся в пыли у скамейки рюкзак. Пиратский «веселый Роджер» как будто подмигивал ему оттуда.

– А ты, типа, ведьма какая-то?

– Типа да. – Она вернула ему Рыжика, подобрала притухшую сигарету и вытащила из кармана зажигалку. Чиркнула колесиком, затянулась и выпустила в воздух кольцо серебристого дыма. Хихикнула. – Чисто Гэндальф в юбке, понял?

Павлик кивнул, хотя что такое «гендальф», ему было неведомо. И на всякий случай повернулся к скамейке боком, чтобы укрыть котенка от вонючего дыма. Не удержавшись, спросил:

– А тебя родители не заругают, что куришь?

– Заколдованные они у меня! Заговор наложила, для отвода глаз. Понял, да? – Карина снова прыснула. – Ой, да ладно те, уши развесил… Ведьмовство всякое, если что, это так, чисто в прикол, а не по серьезке. А предки… – Тут выражение ее лица переменилось, снова став «взрослым». – Не до меня им сейчас… Развод у них сейчас, понял?

Слово «развод» Павлик знал – своего самого первого, настоящего папу уже толком не помнил, а вот это слово отпечаталось в памяти намертво, поделив их с Мамой жизнь на «до» и «после». Ему даже стало жаль соседку.

– Что делать-то с котейкой будешь? – спросила Карина.

– Домой отнесу.

– Уверен? Ваш-то синяк похуже моего аллергика. Зашибить может.

– Синяк?

– Ну, батя твой. Или кто он там тебе, отчим?

«Синяк» – звучало забавно. И, главное, очень подходило дядь Гере с его синими пальцами. Павлик улыбнулся:

– Отчим, наверное. Но «синяк» прикольней!.. А я его «мятый» называю.

– Мятый? И то правда, этот его пиджак идиотский… Ха! Мятый синяк, во как!

На этот раз рассмеялись они оба.

Нахихикавшись вдоволь – у Павлика с непривычки даже скулы заныли, – вернулись к обсуждению того, что делать с котенком. Карина предложила найти Рыжику местечко на лестничной клетке рядом с мусоропроводом и лифтами.

– Но там же грязно…

– Так мы временно. Обустроим все как надо, я коврик притащу. Давай только не на вашем этаже, а у нас, чтобы мятому синяку глаза лишний раз не мозолил. Уговор?

– А твой папа, он не синяк?

– Говорю тебе, он ал-лер-гик. Чихает на шерсть кошачью, понял? Ну что он Рыжику сделать может, зачихает его до смерти, что ли?

Павлик опять хихикнул. Еще никогда они с соседкой так долго не разговаривали, как сегодня. И это оказалось на удивление весело и приятно.

– И потом, – продолжала Карина, – он у нас не чета урке вашему. Мы ж под вами как раз живем, получается. Слыхали, как и что этот «мятый» орет, когда нажрется. Еще и лупит тебя небось… Наш батя не такой. Наш – бесхребетный.

– Без-хер…

– Гы, ну типа того, да. Червяк он. В смысле, характера не имеет, стержня в нем нет. Потому, видать, и развод…

Павлик спросил, что будет, когда «временно» закончится – оно же должно когда-нибудь закончиться, если «временно»?

– Ну, знаешь… Может, заберет себе кто… А не заберет, так сами что-нибудь придумаем. К ветеринару отвезем или в питомник.

– Питомник?

– Это типа детского дома, только для котят. В курсе, что такое «детский дом»?

Павлик был в курсе. Его самого когда-то забирали у Мамы, на долгих полгода, и ему в детском доме совсем-совсем не понравилось.

– Ну, это на самый крайний случай, – успокоила Карина.

К тому моменту они уже поднялись на ее восьмой этаж и продолжали разговор, стоя на площадке перед мусоропроводом, возле окна. Окно было немножко приоткрыто, но Карина захлопнула ставню, «чтоб Рыжика не продуло». Сбегала к себе, а вернулась уже без куртки и рюкзака, зато с маленьким ковриком под мышкой, бутылкой молока и глубоким блюдцем.

– Когда мои разведутся, батя, наверное, съедет. Тогда заберу домой… Но ты сможешь заходить в гости, навещать котейку!

Павлик тяжело вздохнул, смиряясь. Что делать… Опустил Рыжика на коврик. Осторожно подпихнул дрожащий пушистый комочек к миске с молоком: «Пей давай». Котенок орудовал крохотным язычком минуты три, не меньше.

– Во бедолага! – покачала головой Карина. – С голоду помирает, наверное.

– Я принесу!.. Сейчас!.. У нас колбаса есть!..

Павлик пулей пронесся мимо лифтов, выскочил на лестницу и бегом взлетел на свой девятый этаж. Нырнул в прихожку и пронесся дальше, не разуваясь, прямиком на кухню. Где и встал как вкопанный.

Новый папа был дома. И не один.

Кухня будто плавала в тумане. За столом, у распахнутого настежь окна, помимо дядь Геры, сидели еще двое, такие же небритые и очень коротко, под «ежик», стриженные. В тренировочных штанах, хотя и совсем неспортивного вида. Один помоложе, в просторной однотонной футболке с длинным рукавом. Другой постарше, с седой щетиной, в тоненькой майке на голое тело, как мужик из «Нашей Раши». Взгляд Павлика приковали к себе узоры на плечах дядь-Гериного друга, такие же синие, как и пальцы отчима, только более сложные: там были звезды, а еще купола, а ниже, под тканью, похоже, скрывалась целая галерея. На столе – Мамины кружки для чая, початые бутылки из-под вина и водки, переполненная до краев пепельница. Рядом лежал надорванный пакетик «Читос», стояла тарелка с нарезанной крупными кусками «докторской», а вокруг были рассыпаны игральные карты. Еще там же, на перепачканной скатерти, почему-то валялись погнутая алюминиевая ложка, огрызки какой-то резиновой трубки и – самая для Павлика удивительная деталь во всем этом натюрморте – шприц. Как из больницы, только такой же грязный, как и все прочее.

Тот, что помоложе, обратил внимание дядь Геры на пасынка:

– Слышь, Петрович…

Мятый Человек нехотя приоткрыл свои мятые глаза и посмотрел на Павлика мертвенно-мятым взглядом.

Постепенно там, в глазах у дядь Геры, разгладилось. Необычно широкие зрачки, поблуждав в сигаретном дыму, сфокусировались на замершей в проеме кухонной двери фигурке. Дядь Гера засмеялся – и смех из его горла выскочил тоже какой-то мятый, комканый, с похожим на звук рвущейся ткани хрипом:

– Кепаса, малой… Чо, нагулялся уже?

Тот из гостей, что постарше и со звездами на плечах, медленно затушил окурок о край стола, рядом с пепельницей. При этом словно ненароком сдвинул локтем шприц и ложку подальше. Спросил тихим и злым голосом:

– Это что еще за штрих?

Дядь Гера лениво отмахнулся:

– Людки моей сопля, не признали, что ли… Та не стой, как пень, чико! Топай сюды. Поздаромкайся с людьми-то.

Павлик одеревенело шагнул вперед. Ему не нравилось, когда дядь Гера называл его «чикой», но еще больше ему не нравились эти странные, такие же «мятые», как и отчим, люди. Которые почему-то, оказывается, должны были его, Павлика, узнать, хотя сам он их первый раз в жизни видел.

Как назло, ужасно захотелось в туалет. Но дядь Гера не отрывал от пасынка глаз с черными расширенными зрачками, и ослушаться его было страшно. Павлик протянул ладошку, заранее морщась от будущей боли. Однако старший из мужчин приветствие вовсе проигнорировал, а молодой визгливо, по-шакальи – точь-в-точь как Табаки в мультике про Маугли – расхохотался:

– Поздоровей видали, штришок!

Остальные тоже засмеялись. Не так, как Карина давеча, а как это делают взрослые, не взаправду. Как дядь Гера – фальшивым и недобрым «мятым» смехом.

Потом отчим вкрадчиво поинтересовался:

– Так ты чо приперся-то, чико?

– Мы там, на улице… Мы котенка нашли, – еле слышно ответил Павлик. В паху у него уже все ныло.

– Котенка, говоришь. – Дядь Гера облизнул губы.

– Он… – Павлик посмотрел на тарелку с «докторской». – Он голодный.

– Да и срать! – сверкнул фиксой дядь Гера. Повторил задумчиво, глядя вновь куда-то уплывающим мимо Павлика взглядом: – Котенок, значит… Компренде, амиго… А знаешь, как мы в твои годы с кошаками прикалывались? О, буэно…

И снова облизнулся. Словно услышал про какое-то вкусное блюдо, вроде пюре с «коклетой» – Павлику они нравились больше всего из нехитрого набора в Мамином буфете.

– Дворовых собак на них науськивали, ясен пень. Но это еще цветочки! Бывало, соляры какой стырим, обольем кошака, спичкой чиркнем и ракету запустим… А то еще леской, было дело, яйца ко́шачьи перетянем, другой конец к чему-нить привяжем – и с окна его, кота, значит, красным дождичком да на прохожих!

Кухня снова взорвалась громким и злобным, прямо-таки звериным хохотом.

– Так что ты давай, вали к своему кошаку, – вдруг резко прекратил смеяться дядь Гера. Дыхнул дымом и чем-то еще, кислым и тухлым. – Не мешай людям отдыхать культурненько… Компренде, маль-чико?!

А потом взял и просто вдавил окурок в лоб Павлику – тот даже чуть припустил в штаны, не столько от боли, сколько от страха и неожиданности. Несколько колючих искр осыпались с пеплом мальчику на нос и щеки.

– И это, слышь, штришок, – добавил молодой, тот, чей смех был похож на шакалье тявканье. – Ты же мамке-то своей нас не штриханешь, а?

– Не штриханет, – уверенно произнес старший из троицы. – А не то Петрович с его мелкими причиндалами тот же фокус-покус проделает, что и с котовьими яйками в детстве исполнял. Верно говорю, компрачикосы?

– Си, си…

– Губой тряси! На вот, малой, держи. – Старший подхватил со стола тарелку с колбасой и сунул Павлику в трясущиеся от ужаса руки. – Не обессудь, чем богаты… Только помни, что я сказал. Мамке ни слова. Ты понял?

– Компренде, маль-чико, а? Повтори!

– Ком… перде…

– Буэно. А теперь вали на хер.

Вдохнуть полной грудью Павлик рискнул только в коридоре, когда прижался взмокшей спиной к двери, из-за которой все еще доносился зычный хохот дядь Геры и старшего из гостей, перемежаемый шакальим подвизгиванием молодого. Пи`сать хотелось ужас как, но задержаться в квартире хоть на минуту, чтобы зайти в уборную, Павлик побоялся. Вместо этого, оставив тарелку с колбасой на подоконнике, справил нужду у мусоропровода на своем этаже. После чего, подхватив съестное, спустился на ватных ногах к Карине и Рыжику.

– Ты куда пропал-то? – Карина сидела на корточках перед ковриком, так что сердитое красивое лицо оказалось практически вровень с головой Павлика. Куртку она снова накинула на плечи. – Я уж думала, все. Вот, сгоняла сама в «Пятерку» за парком, затарилась.

– Что такое «компрачикос»? – спросил Павлик, спихнув колбасу с тарелки на коврик, в кучку с кошачьим кормом.

– Фигасе ты выдал! Ну, это типа бандиты такие были. Опасные вроде, детьми торговали… Погоди, а ты где про них услышал?

Павлик, помня угрозы дядь-Гериного приятеля, ничего не ответил, только пожал плечами. И погладил Рыжика. Тот, наевшись-напившись, сначала было улегся на коврик, но потом разлепил сонные глазки, неуверенно поднялся, мяукнул обиженно. Покачиваясь, сделал несколько шажков к трубе мусоропровода. Взял да и обкакался, чем изрядно повеселил новообретенных друзей. Карина, конечно, для виду поохала, пробормотала ворчливо что-то про «мелких серунов» и насчет того, что «все вы, мужичье, одинаковые». Но Павлик заметил, как соседка кривит губы, силясь скрыть улыбку. И сам прыснул со смеху, вспомнив, что чуть ранее мочился у другой такой же трубы: и правда ведь, получается, они с Рыжиком «серуны-ссыкуны».

Потом Карина опять ушла к себе, а вернулась с половой тряпкой и совком, чтобы наскоро прибрать за котенком. Рыжик же, успокоившись, задремал рядом с блюдцем. Так до самого вечера втроем и просидели.

Стали оживать лифты – взрослые возвращались с работ. В шахтах то и дело тряслись и гудели, поднимаясь и опускаясь, кабины. В одной из них, вероятно, свалили приятели дядь Геры. По крайней мере, Павлик на это очень надеялся.

Наконец, когда на площадку восьмого этажа вышел худенький и кудрявый (и поэтому немножко смешной) дядечка в сером полупальто и очках на тонком длинном носу, Карина поднялась со вздохом:

– Ну, вот и батя…

«Батя» Карины казался скорее ее старшим братом, чем отцом. Заметив ребят, окинул четырехглазым взором их импровизированный лагерь. Но ничего не сказал – просто встал, спрятав холеные руки в карманах. Молча ждал, пока дочь распрощается с друзьями.

– Пока, Рыжик. До завтра, сосед!

– До завтра, Карина…

Оставшись один, Павлик сел прямо на грязный холодный пол. Привалился спиной к стене, накрыл ладонью Рыжика. Запустив пальцы в мягкую шерстку, почувствовал легкую вибрацию крохотного тела – котенок тихонько мурлыкал во сне, источая успокаивающее тепло. Это тепло передалось руке Павлика и, постепенно поднимаясь и словно растекаясь у него под кожей, достигло груди. Мальчик не заметил, как задремал, убаюканный кошачьей колыбельной.

Проснувшись, первым делом проверил, на месте ли Рыжик. Затем прислушался – сверху, с девятого, доносились неразборчивые приглушенные крики. Подскочив как ошпаренный, побежал к своей квартире. Но к тому моменту, когда он влетел в прихожку, ссора уже перетекла во что-то вроде примирения – из спальни опять раздавались ритмичные скрипы и стоны.

В последующие денечки Павлик уже регулярно после школы заглядывал к Маме в буфет, чтобы выпросить «коклету» или хотя бы булку с сосиской для Рыжика. Таким образом он старался, как говорили по телику, «внести свой вклад», поскольку уход за котенком в основном обеспечивала Карина. Она и корм с молоком покупала, и даже специальные лоточек и лежаночку откуда-то притащила. Ребята распределили между собой нехитрые обязанности, у них даже некий распорядок оформился: в первой половине дня, пока Павлик был в школе, с Рыжиком проводила время, кормила и поила его Карина; Павлик же «принимал смену» после учебы – играл с котенком, скармливал тому нехитрые буфетные гостинцы, выбрасывал в жерло мусоропровода содержимое лотка. Вечерами же и на выходных они оба гуляли с Рыжиком на улице, во дворе и парке, внимательно присматривая, чтобы никто из местных котейку не обижал.

Павлик за безопасность питомца переживал не на шутку. Его все подмывало поделиться с подругой историей про жуткий живой факел, сделанный из уличной кошки, и другими страшными байками из детства дядь Геры, но как это сделать так, чтобы не нарушить данное «компрачикосам» слово?.. Удержать же все эти ужасы внутри собственной головы тоже казалось невозможным. Да и Карина подмечала беспокойство приятеля, интересовалась, что его гложет. В итоге Павлик рассказал про «фокус» с леской, сославшись на старшаков из школы – дескать, от них услышал. Карину его рассказ привел в ярость.

– Вот же уроды! – сказала она и выругалась матом. Она вообще нередко ругалась, совсем как взрослая. – Этим козлам самим причиндалы бы поотрывать, чтоб не плодились! – А потом добавила: – Мелких обижать нельзя – запомни это, мелкий. Маленькие слабее, обидеть маленького – много ума не надо. Нет в этом ни силы, ни смелости – так батя говорит. Он, типа, пацифист, мой батя, он вообще считает, что обижать никого нельзя, что все надо делать по закону… И тут я с ним не согласна ни разу. Но вот мелких – мелких трогать не моги! Знаешь такую песенку?..

И она напела Павлику куплет, который показался ему смутно знакомым, хотя он и не мог вспомнить, где и когда эту песню слышал.

– У ко-ошки четыре ноги… Позади-и у нее – длинный хвост, длинный хвост! Но трогать ее не моги – за ее малый рост, малый рост!

С тех пор строчки эти стали для них обоих чем-то вроде тайного, понятного только им заклинания. Частью некоего каждодневного ритуала, включавшего в себя прогулки по парку и обязательные поглаживания Рыжика.

Домой Павлика при этом ни капельки не тянуло. Дома теперь день-деньской заседал, один или с друзьями-компрачикосами, дядь Гера.

Тому, казалось, было совершенно плевать, где пропадает пасынок. Искать работу дядь Гера бросил. Все чаще Павлик, возвращаясь в квартиру для ночевки, слышал, как Мама с отчимом ругаются – и все реже ему доводилось слышать звуки «примирения» из спальни. У Павлика даже затеплилась надежда, что в скором времени «мятый папа» наконец-то исчезнет из их с Мамой жизни. Провалится туда, откуда приперся.

А пока – пока утешением и отдушиной для Павлика служило время, проведенное с котом и подругой. Рыжика он вообще воспринимал как своего рода «компенсацию» – это умное словечко как-то раз произнесла Карина, рассказывая про развод родителей. Павлик понял так, что «компенсация» – это когда тебе что-то хорошее взамен чего-нибудь плохого дается. Тепло и любовь, щедро источаемые рыжим котенком, получается, ком-пен-си-ро-ва-ли присутствие в жизни Павлика дядь Геры.

А еще он был очень рад, что пушистого солнца становилось все больше – Рыжик прибавлял на глазах и уже через пару недель вырос раза в два. Теперь Павлик мог его не просто гладить, но даже зарыться лицом в шерстку на брюшке, чтобы ощутить «кайф» (еще одно Каринкино словечко), когда маленькие клыки покалывают затылок через волосы, – котенок, играя, норовил куснуть. Карина, наблюдая за друзьями, бурчала насчет блох, вшей и прочих гадостей, но сама то и дело хихикала.

Однажды она даже пригласила Павлика к себе. В тот день ее родители уехали в суд по своим «разводным» делам, а Карина сбежала с уроков. Значит, можно было поиграть втроем во дворе, но сначала соседка решила похвастать кое-чем, вот и позвала мальчика в свое жилище.

Он поразился тому, какие порядок и чистота там царят. Удивленно уставился на круглую белую штуку, стоящую на полу в коридоре, – таких Павлик прежде не видывал.

– Робот-пылесос, – пояснила Карина. – Сам убирает. А управлять им с телефона можно, прикинь? И еще через вот эту штуку, голосом.

– Обманываешь!

Но Карина и правда скомандовала:

– Алиса, уборка!

И робот загудел и принялся разъезжать по ламинату, вращая щеточкой.

– Ты богатая! – сказал Павлик восхищенно. И добавил: – Я тоже, когда вырасту, богачом стану. Олигархом!

Карина фыркнула:

– Счастье-то не в деньгах измеряется, мелкий.

– Я знаю, что не в деньгах, – насупился Павлик.

Ему было досадно, что она до сих пор обзывает его мелким или соседом. Он-то сам давно уже думал про нее не иначе, как про Кариночку. Больно уж старшая девочка Павлику нравилась, хотя признаться в этом даже самому себе было ужасно стеснительно.

– А в чем же, если не в деньгах? – подначила «Кариночка» с ехидцей. – А, олигарх?

– Счастье измеряется… – задумался на секунду Павлик. – В котах! Вот в чем!

Карина посмотрела на него с улыбкой, но уже без насмешки. В таких ее улыбках Павлик ощущал тепло сродни тому, что исходило от Рыжика. От такого тепла он всякий раз млел.

– Вот уж правду говорят, что устами младенца…

– Я не младенец!

– Неважно. Суть-то в другом, Павлик. – Кажется, это был первый раз, когда она назвала его по имени. Да еще и так ласково! – Твоя правда насчет котиков. Знаешь, как говорят?.. Котята – это ангелы, посланные людям с небес, чтобы присматривать за нами.

Павлик про такое ни от кого никогда прежде не слыхал, но ему очень понравилось. А еще он подумал, что это касается не только котят, но и добрых ласковых девочек.

– А смотри, что я Рыжику купила! – отвлекла его от этих непривычно взрослых размышлений Карина.

Достала свой школьный рюкзак с черепом и вытащила оттуда кошачью игрушку – палочку с перьями и маленькими бубенцами-блестюшками.

Прихватив забаву, ребята вышли на площадку у лифтов.

– Буэнас диас, чиканос! – перегородил проход дядь Гера. Вырос словно из ниоткуда, ребята за малым в него не врезались. И, похоже, для него самого это стало такой же неожиданностью, как и для Павлика с Кариной.

– Петрович, мля… – процедил, показавшись у дядь Геры из-за плеча, молодой «компрачикос».

– Чо за херня? – подал голос и старший.

Вся троица застыла на площадке перед лифтами. Оба дядь-Гериных приятеля суетливо оглядывались по сторонам, на двери соседских квартир, на лифты и в сторону лестничной площадки.

Мятый Человек нахмурил было брови, но затем, нарочито широко растянув губы, показал коричнево-желтые зубы в фальшивой ухмылке:

– Чего не в школе-то, амигос?

– Учительница болеет, – быстро соврала Карина. – А вы что тут делаете?

– Да вот, – выступил вперед старший. – Этажом, походу, ошиблись. Звиняй, малая, бывает.

Голос у него был спокойный, но вот взгляд прищуренных, словно через амбразуру посматривающих, глаз так и сновал, метался туда-сюда.

– И правда, ошибочка вышла… Косячок-с! – кивнул дядь Гера. Затем, не глядя, махнул рукой в сторону мусоропровода. – А у вас тут что ж, получается, приют для кошаков беспородных? Нормально так обустроились, сеньоры! И сеньоритки…

Громадная ладонь потянулась к Карине. Та резко дернула головой, избегая прикосновения. Дядь Гера осклабился еще шире, демонстрируя уже все свои коронки:

– Не кипешуй, мучача!

Перевел взгляд на Павлика и подмигнул:

– Губа-то не дура, маль-чико…

На улице Карина сказала Павлику, что играть во дворе сегодня не хочет.

– Давай лучше в парк сходим. А то этот ваш, мятый… задолбал уже, если честно.

Оказывается, дядь Гера пару раз ловил ее на парковке рядом с «Пятерочкой», куда выбирался за водкой и вином для своей «текилы». То подмигнет, то громко, на всю парковку «Привет соседям!» крикнет, как будто знает ее, Карину, тыщу лет.

Но самое неприятное – взгляд. Даже когда она молча проходила мимо, делая вид, что не замечает мужчину и не слышит окриков, то все равно затылком ощущала – «да и не только затылком, если честно», – как дядь Гера пялится ей вслед.

– Он и сейчас у окна торчит, – уверенно сказала Карина. – Можешь не проверять, я точно знаю. Даже если не видно, он все равно там. Я же ведьма, мы такое нутром чуем, понял?

– Понял, – не стал спорить Павлик.

Он просто припомнил, как в прошлый раз дядь Гера сказал своим компрачикосам, что те, мол, должны его, Павлика, узнавать уже. Теперь стало ясно почему: кухонное окно в тот день было открыто и вся троица в него курила. Курила и, получается, смотрела наружу, во двор. На них, на Павлика и Карину, смотрела.

Тему эту никто из ребят больше не затрагивал, чтобы не портить вечер. Вместо этого они дотемна играли с Рыжиком в парке. Карина показывала Павлику белочку, которую приметила на одном из деревьев. Потом Рыжик забрался на ветку другого дерева, а спуститься обратно сам уже не мог, испугался. Карина даже хотела звонить в МЧС, спасателям! Но Павлик не упустил шанса покрасоваться перед подругой, заполз по стволу наверх, по-обезьяньи, и стащил рыжее солнышко. Солнышко с перепугу надуло Павлику прямо на футболку, зато Карина назвала мальчика «настоящим рыцарем» и, смеясь (и чуточку морщась от запаха), чмокнула в щеку.

А еще неделю спустя квартиру Карины обворовали. Павлик узнал об этом за ужином из разговора Мамы с дядь Герой.

– Обнесли? Полиция опрашивала? Да ты чо… – прокомментировал новости отчим. – Наверняка кто-то из своих закрысил, потому и мусора опросы проводят. К нам, кстати, тож заглядывали…

Павлику совсем не понравилось, каким тоном это было сказано. Точно такое же нарочитое удивление звучало в голосе дядь Геры в тот день, когда он с приятелями «по ошибке» на восьмом этаже им с Кариной встретился. Да и не заходил никто сегодня: в дверь стучали-звонили, но отчим не открыл – это все Павлик из своей комнаты прекрасно слышал.

– Хрен на блюде, а не люди, мучача, вот чо я те скажу.

– Герман, ну не при ребенке же…

Мама вроде бы и сердилась на бранное слово, и в то же время не очень. Возможно, подумалось Павлику, это как-то связано с тем, что сожитель преподнес ей в подарок какие-то дорогие духи. Собственно, и разговор-то весь состоялся за распитием «текилы» по случаю очередного замирения.

– Порфавор, мучача… – скалился дядь Гера, пьяный и довольный. И тянул ручищи к торчащим из-под подола у Мамы коленкам. – Тэ амо, кариньо. Ты ж в курсе, си?.. Давай-ка малого баиньки отправим, а сами – аморэ, аморэ…

В своей комнате, пряча в очередной раз голову под подушками, Павлик все думал: не видал ли он раньше этот подарочный пузырек?.. Не стоял ли тот на полочке в прихожей, в квартире у Каринки?..

Сама Карина, впрочем, по поводу случившегося не особо переживала. Так и сказала на следующий день, пока гуляли с Рыжиком во дворе:

– Жалко, конечно, что робота и еще кое-что из батиных прибамбасов вытащили. Но счастье ж не в деньгах, Павлик, ты помнишь?..

– Счастье в котиках.

– Точно! А денег предки еще заработают. Может, и с разводом своим назад отыграют, раз такое дело. Оно ведь знаешь как бывает? Если в жизни что-то плохое случается у людей, то это их как бы объединяет… Компенсация, мать ее!

Вот только плохое – что-то по-настоящему, очень-очень плохое, хуже не бывает! – произошло с ними позже.

В школе начались каникулы, так что Мама, заглянув в зал-детскую, чмокнула Павлика в лоб, но будить не стала. Шепнула, что в холодильнике стынут его любимые «коклеты», велела слушаться нового папу и не ругаться – как будто Павлик когда-либо смел дядь Гере перечить!.. Сказала и ушла на работу. Не минуло и полчаса, входная дверь опять хлопнула – отчима сны Павлика не волновали. У отчима «трубы горели», вот и отправился спозаранку в «Пятерочку» за ингредиентами для своей «текилы».

Впрочем, это Павлик понял уже потом. А пока он, встав, заглянул в туалет (воспользовавшись правом не чистить зубы, раз уж все равно остался дома один). Оделся-обулся, достал из холодильника «коклеты», сложил в пакет и умчал на встречу с питомцем – а еще, конечно, с Каринкой. У той ведь тоже каникулы! Значит, они снова могут гулять целый день, играть с Рыжиком во дворе, в парке и других местах, где только захотят. И, кто знает, вдруг Павлику снова перепадет поцелуйчик…

Но Карины внизу не было. Спит?.. Павлик рискнул позвонить в ее квартиру, однако никто не открыл. Ну, предки-то ладно, завсегда пропадают, а куда Карина подевалась?

Вернувшись к Рыжику, он заметил, что в блюдце почти не осталось молока. И кусочков «Вискаса» рядом тоже не видать, пушистый все схомячил. Или в таких случаях правильно говорить «скотячил»? Надо бы у Карины спросить…

Может, она во дворе гуляет? Павлик приподнялся на цыпочки, открыл окно и, повиснув на подоконнике, выглянул наружу.

Погода тем утром выдалась не по-осеннему солнечная. «Бабье лето», как говорили по телику. Лучи слепили глаза, мешая разглядеть, что творится на улице. Качели на детской площадке, скамеечка – пусто…

Рыжик громко мяукнул.

– Тише ты, мелкий! – отвлекшись, цыкнул на кота Павлик. А когда снова выглянул во двор, то увидел, наконец, Карину.

Та спешно пересекала площадку в направлении подъезда. Он признал подругу по ярким крашеным волосам. К тому же на ней была привычная куртка, а с плеча свисал рюкзак. Белым пятнышком пялился снизу вверх на Павлика знакомый принт в виде черепа.

А позади, буквально в нескольких шагах, шел дядь Гера. В руках у него Павлик заметил бумажный пакет из тех, что выдают в алкомаркетах. В отличие от Карины, отчим явно никуда не торопился, но и сильно от девочки не отставал. Дядь Гера часто вертел головой – сверху, из окна, отчим казался маленьким, как крыса, и движения его, когда он посматривал по сторонам, были такими же резкими, дергаными, по-крысиному хищными.

Рыжик снова протяжно мяукнул, но Павлик не обратил внимания. Он растерялся, не зная, что делать. Крикнуть Каринке? Или дядь Гере, чтобы отвлечь?..

Или лучше бежать вниз, им навстречу?

Спрыгнув на пол, Павлик метнулся было на лестницу, но затем сообразил, что Карина скорее поедет на лифте. Прибежал обратно, замер меж двух кабин: какую выбрать, чтоб не разминуться? Нет, все-таки лучше поорать из окна отчиму, задержать того хотя бы на минуту!

Павлик так спешил, что задел ногой блюдце. Оно громко звякнуло, перепугав Рыжика. Котенок шарахнулся в сторону, даже шлепнулся задом на свой коврик. «Прости, прости!» – только и успел подумать Павлик, снова прыгая к окошку.

А вот докричаться до кого-нибудь во дворе уже не успел. И детская площадка, и асфальт перед подъездом пустовали. За спиной у Павлика загудели механизмы заработавшего лифта. Пуще прежнего замяукал – практически уже закричал! – кот.

– Спокойствие, только спокойствие… – пробормотал Павлик и Рыжику, и самому себе.

Подхватил котенка на руки, принялся баюкать у груди, вышагивая перед закрытыми створками. Остановился у одной из шахт, прижал ухо к холодному, едва заметно вибрирующему пластику.

Неожиданно там, в шахте, раздались грохот и звон бьющегося стекла. Плотно сдвинутые створки содрогнулись, до ушей Павлика донесся разъяренный вопль:

– …учка малоле… пута, мать твою!

Еще один мощный удар повторно сотряс двери – кабина проезжала как раз мимо восьмого этажа! Рыжик заорал, рванулся вперед, на звук, когтями задних лапок больно расчертив кожу на груди и шее Павлика. Мальчик не обратил на боль внимания. Выпустив котенка, замолотил руками-ногами по пластику, закричал что есть мочи:

– Каринка!.. Не-тро-гай-ее-дядь-гер-по-жа-алста!

Грохот в шахте затих. Гул лифта сначала отдалился, поднявшись выше, а потом и вовсе исчез. Наверху, на девятом этаже, послышался шорох раскрывающихся дверей.

Павлик кинулся на лестницу:

– Я здесь, Каринка!..

Столкнулся с ней на полпути, на площадке меж двух лестничных пролетов. Застыл на последней ступеньке, увидев бледное лицо, размазанную по одной из белых щек алую помаду. «Разве Карина пользуется помадой?..» Тут до него дошло, что это вовсе и не помада, это кровь сочится из разбитой губы. В глаза Павлику бросился надорванный рукав Карининой куртки. И колготки, ярко-синие, жгучие, как кислота, Каринкины колготки, спереди потемнели, испачкались в чем-то то ли коричневом, то ли буром.

Снизу снова мяукнул Рыжик. Также робко и еле слышно Павлик выдавил:

– Карин?..

Та, пошатнувшись, вытянула руку, чтобы опереться о стену. Не выдержала и привалилась плечом, уставилась ошалело на мальчишку:

– Падла ваш мятый… айфон отжал, паскуда.

– Та на, падавись! – раздался насмешливый голос дядь Геры.

Карина выпучила глаза от испуга. Быстро оглянулась и в самый последний момент дернула головой в сторону. В стену рядом камнем прилетело, врезалось, брызнуло осколками пластмассы, отскочило и грохнулось на истоптанную плитку пола, в пыль – и только тогда Павлик сумел рассмотреть, что это телефон девочки. Ее теперь уже, видимо, бывший телефон.

С девятого этажа к ребятам вразвалочку, уверенной походкой спустился Мятый Человек. Остановился на пару ступеней выше, накрыв громадной тенью. Сам тоже громадный, широкоплечий – пиджак того и гляди по шву треснет. Поднял руку и ткнул толстым, как палка, пальцем в сторону Карины:

– Собирай по кусочкам теперь, путамадрэ, раз надо. Считай, в расчете… – Двинул рукой, указывая уже на Павлика: – А ты… Маль-чико. Помни наш уговор. Мамке ни слова!

Ухмыльнулся, показав зубы. Сплюнул в просвет за перилами лестницы. Постоял еще немного, будто раздумывая над чем-то, – Павлик с Кариной окаменели, боясь двинуться с места.

Наконец дядь Гера, еще раз смачно харкнув, уже прямо им под ноги, махнул рукой, грузно развернулся и зашагал наверх, бормоча:

– Вот же сука… Ниньосы ссаные… С кошаком своим…

Когда угроза исчезла из виду, Карина с громким полувсхлипом опустилась на колени, начала сгребать осколки. Ее пальцы тряслись, как и разбитые губы. С губ срывались слова:

– Тыщ двести же, падла, расхреначил… Если не больше.

А вместе со словами этими падали слезы. Павлик хорошо их видел. Как мог, он попытался утешить подругу:

– Карин… Ты же сама говорила… В жизни айфон – не главное…

Осторожно коснулся ее плеча и тут же поспешно убрал руку, потому что Карина чуть не подпрыгнула от этого легкого прикосновения. Повернулась к нему, дернула раненым ртом, моргнула. И тихо-тихо, на выдохе, сказала:

– Не главное, Павлик. Айфон – не главное. Понимаешь?..

Павлик кивнул. Пусть словами и не смог бы объяснить, как и что именно, но он действительно понимал. Чувствовал, что Мятый Человек лишил Карину чего-то гораздо более важного, чем гаджеты или деньги. Чего-то главного.

И, кажется, Рыжик это тоже чувствовал. Выбрался незаметно на лестницу, вскарабкался по ступенькам, подошел тихонечко к девочке. Приподнялся, опершись передними лапками о ее колени, вытянул шею – и лизнул зареванное лицо.

Карина слабо улыбнулась, фыркнула. Подхватила котенка на руки, ткнулась носом в шерстку на кошачьем загривке. Прикрыла глаза, будто спит. И Павлик присел рядышком, прислонив голову к плечу подруги.

Так они молча втроем и сидели, минут десять.

А потом Карина открыла глаза:

– Я предкам скажу. Про айфон. Пусть полицию вызовут…

Павлик посмотрел на нее. Обрадовался тому, как уверенно и серьезно зазвучал ее голос – и тому, как заблестели, уже не от слез, ее глаза, когда Карина закончила:

– И пускай этого урода посадят.

Он подумал немного. Потом нашел своей маленькой ладошкой ладонь девочки и, как мог, пожал ее:

– Я тоже все Маме скажу.

Так и решили. Но, поскольку Каринкиным телефоном воспользоваться уже было нельзя, поступили следующим образом: взяли Рыжика и вместе отправились на вокзал, в буфет. Там, пока Павлик угощал кота «коклетами», Карина поговорила с Мамой. Он же подтвердил сказанное и еще нажаловался на то, что дядь Гера водит в их квартиру каких-то «компрачикосов». И про шприц на кухне тоже поведал, не таясь.

Мама, конечно, расстроилась. Но и обозлилась – Павлик догадался, потому что знал, как с ней это бывает, когда кто-то из «новых пап» вытворит что-нибудь дурацкое, обманет или сбежит в неизвестном направлении. Круглое Мамино лицо в такие минуты темнело, наливаясь краской, а голос становился хриплым и суровым, как сейчас:

– Притон устроить решил, подонок?! Ноги его больше в моем доме не будет!

Она одолжила Карине свою старенькую кнопочную мобилку – позвонить родителям. Пока ждали машину, Мама угощала новую знакомую горячим чаем и бутербродами, продолжая тихонько, вполголоса о чем-то ее расспрашивать. Павлик не до конца понимал, о чем именно, но слышал несколько раз повторившийся вопрос: «А он тебя точно нигде не трогал, милая?..» Карина молча качала головой, а Павлик гадал, почему она врет и зачем вообще Мама ее спрашивает, ведь по разбитой губе все и так видно.

Может быть, речь шла о чем-то другом, о каких-то других прикосновениях?.. О чем-то таком, взрослом, в чем Павлик – всего лишь ребенок, увы! – мало что соображает?.. При мысли об этом ему становилось неприятно – от осознания детской своей слабости и несмышлености. А еще от воспоминаний об испачканных синих чулках Карины.

В конце концов девочка разрыдалась прямо в буфете. Благо тут никого, кроме них троих и Рыжика, этим вечером не было. Только тогда Мама, словно спохватившись, прекратила допросы. Пересела ближе к Карине и обняла, позволив ткнуться лицом в необъятную грудь. Так и сидели. Мама гладила по спине Карину, а Павлик – Рыжика. А потом и родители Карины подъехали.

Им они передали девочку, что называется, из рук в руки. Павлик еще и Рыжика отдал, рассудив, что Каринке тот сейчас нужнее. Но сначала извинился:

– Дядь, вы, хоть и алкоголик, я знаю, но, пожалуйста, потерпите немножко. Рыжика только довезти надо, а там у него свой домик, мы с Кариной сделали. Не зачихивайте его до смерти, пожалуйста!

Глаза у Каринкиного бати выпучились так, что едва не сравнялись в размере с линзами очков. Карина, совсем к тому времени уже успокоившись, хихикнула:

– Да не алкоголик он, а аллергик, дурень!

И пускай Каринка его вроде как отругала, Павлику от звука ее смеха все равно стало гораздо легче на душе. Точно все дурное уже осталось позади. Точно жизнь – их с Мамой жизнь, жизнь Каринки и ее родителей, жизнь Рыжика – вот-вот вернется в прежнее мирное русло.

Может, даже «развода» в семье Карины не случится, ведь когда с людьми всякое нехорошее происходит, оно их объединяет…

Вот только нехорошее еще не закончилось.

Мама придержала Павлика в прихожке, а сама пошла, тяжело ступая (аж зеркало на стене задрожало!), прямиком на кухню. Павлик не стерпел, выглянул из-за угла – интересно же все-таки посмотреть, что там будет теперь, когда все грязные тайны дядь Геры и его «компрачикосов» стали известны.

За Маму он почти не переживал. Уже завтра – об этом они заранее договорились с родителями Карины – придет полиция, «как минимум участковый». А «мятые синяки» вроде дядь Геры боятся полиции больше, чем чего-либо еще! По крайней мере, Каринкин батя-очкарик (он же батя-аллергик) очень убедительно об этом рассказывал. Мама же слушала и кивала, поддакивая. Вставляя между прочим: «Герман вообще на условном, ему с ментами пересекаться – край…»

А по дороге домой она просила у Павлика прощения. Обнимала, слюняво целовала в щеки и лоб солеными от слез губами, каялась: «Кто же знал, миленький! Он ведь, зараза, такие письма писал из тюряги своей… Я-то, дура, еще и кредит на эту сволочь оформила, чтоб ему пусто было!..» И клялась, снова и снова божилась: «Ноги его в нашем доме больше не будет!..»

Так и не состоявшийся отчим – или почти уже бывший будущий отчим, как не без удовольствия начал думать о нем Павлик, – по обыкновению, посасывал коричневатое пойло из чайной кружки. Пиджак накинул на спинку стула, босые ноги разбросал по полу, сверкая заскорузлыми пятками, и вообще выглядел максимально расслабленно. Заметив Маму, медленно приподнял тяжелую голову, глянул на нее ленивым «мятым» взглядом:

– Мучача?

А та, широко размахнувшись, отвесила ему пощечину.

– Ты чего, мучача?..

– Ложись спать, сынок, – сказала Мама, обернувшись к Павлику. И прикрыла кухонную дверь.

Но, конечно, Павлик еще долго не мог уснуть. Лежал на диване, внимательно прислушивался к ругани, доносящейся из-за стенки. Кричала в основном Мама. Долго кричала, с час, не меньше. Дядь Гера лишь иногда глухо огрызался в ответ. И пару раз вроде бы что-то спрашивал. Павлик не мог разобрать, о чем речь, уловил только отдельные слова: «завтра», «мусора», «договоримся». Еще вроде бы «айфон» и уже знакомое «компенсация» прозвучало. Потом Мама опять кричала, раздавались звуки новых пощечин… Наконец хлопнула дверь спальни. Павлик, уже засыпая, услышал сквозь сон, как Мама прошла на кухню и забряцала там посудой. Как видно, спать с дядь Герой в одной комнате они уже не будут. Никаких тебе больше скрипов и стонов из спальни. Никогда.

Успокоенный и умиротворенный, Павлик уснул. И снились ему маленькие рыжие котята с ангельскими крылышками, порхающие, как феи из сказок, вокруг счастливо улыбающейся Карины.

Утром же его разбудил требовательный стук. Участковый! Павлик мигом скинул одеяло на пол и поскакал в прихожку, на бегу натягивая штаны. Пропустить момент, когда ненавистного дядь Геру вышвырнут из их с Мамой квартиры, он, разумеется, не мог.

Какое же разочарование его ожидало!..

Догадываться, что что-то не так, что что-то идет не по их общему, заранее обговоренному с Кариной и ее родителями плану, Павлик начал, когда увидел в коридоре Маму и отчима, держащихся за руки все равно что парочка влюбленных в парке.

– Ма-ам?..

Дядь Гера оглянулся первый:

– О, сынка!

Снова этот фальшиво-радостный голос. И обращение, от которого Павлика аж передернуло всего. Захотелось крикнуть: «Не имеешь права!.. Ты не мой, ты не настоящий папа!..» Но, разглядев дядь Геру получше, Павлик буквально лишился дара речи.

На фальшивом папе был всегдашний его костюмчик, только на сей раз – впервые за все время! – выглаженный. А еще, Павлик глазам своим не верил, дядь Гера был в кои-то веки побрит. Ни следа всегдашней его щетины!

Ничего не понимая, Павлик сначала испытал облегчение, когда дядь Гера отпустил Мамину ладонь, но тут же снова впал в ступор. Потому что теперь отчим положил руку Маме на плечо и посторонился, разворачивая ее в сторону сына.

На пороге стоял усатый пожилой мужчина в форме. Вид у мужчины, несмотря на ранний час, был утомленный. Даже усы его как-то совсем обессиленно повисли. На Павлика участковый даже не взглянул.

– Так что же, получается, отрицаете?

– Да с чего б мне себя оговаривать-то, гражданин начальник? – Дядь Гера улыбался. Но не так, как обычно, сверкая фиксами, а с закрытым ртом, одними губами. А еще, совсем уж удивительное дело, из речи дядь Геры пропали все его «эксперантос». – Живем мы тихо и мирно, никого не трогаем. А что соседи жалуются, ну так, сам понимаешь, на то они и соседи… Нас вот залили на днях вообще. Весь день вчера порядки наводили. Правда, милая?

И тут у Павлика перед глазами помутилось, а ноги едва не прогнулись в коленях. Потому что Мама… Мама… Она…

Она сказала участковому:

– Правда.

– Да ты сам глянь, гражданин начальник!

Дядь Гера махнул в сторону кухни.

А Павлик вспомнил, как Мама всю ночь там полы скребла и посудой грязной гремела. Это что ж значит, порядок наводила перед приходом полиции?.. Но зачем, почему?!

– То есть вы девочку Куликовых не видели, по лицу не били…

«Это же он про Каринку спрашивает!» – догадался Павлик.

Дядь Гера опять растянул губы:

– Вот те крест, начальник, цельный день с семьей провел, никого не видал!

Усталые усы мотнулись к Маме:

– Подтверждаете?

Та кивнула.

– И мобильный телефон у нее, значит, тоже не отнимали?

– Да на что он мне сдался-то? Милая…

Мама снова кивнула! Тут Павлик уже не выдержал.

– Врешь! – завопил сквозь слезы. – Все врешь! Мама, зачем ты врешь?!

Из-под усов раздался тяжелый вздох:

– Вот оно как, значит. Гражданочка, объяснитесь…

Мама моргнула раз, другой. Поджала губы, отвела взгляд – Павлик только сейчас заметил, какие у нее порозовевшие белки стали, и что под глазами набухло. И то, как крепко и глубоко вцепились пальцы-крючья дядь Геры в Мамино плечо, он тоже заметил.

Посерев лицом, она слабо улыбнулась:

– Сын просто с девочкой этой соседской дружит…

– Так точно, гражданин начальник! – подхватил дядь Гера с воодушевлением. – Любовь там у них, на почве кисок. Девка за кошаками приблудными ухаживает, а наш парень, вишь, за ней. Чиста рыцарь, и все такое.

Сейчас его смех был похож на шакалье хихиканье, совсем как у того молодого компрачикоса – такой же, как сказала бы Карина, «по-до-бо-страст-ный».

– Слушай, начальник… – Дядь Гера отлепился от Мамы и шагнул к участковому, как бы ненароком выдавливая того из прихожей. – Дружище, ну что мы, ей-богу, с утра пораньше тут… Давай-ка спокойно один на один вопрос порешаем, без баб и детей. Милая, – это он уже к Маме обратился, – ты посиди пока с пацаном. Позавтракайте, что ли… А я скоро.

Последнее было сказано им обоим. Уже другим тоном, со значением сказано, и голос у него опять поменялся – стал тихим и злым, уже не как у молодого, а как у того, второго компрачикоса, со звездами на плечах.

Мама утащила Павлика в спальню. Тот все повторял, утирая слезы: «Врешь… Зачем врешь… Ведь не так, не так все было…» – и она, усадив сына на край кровати, сама упала на колени. Тоже заплакала, только тихо, сдерживая рвущиеся из горла рыдания. Зашептала горячо, вперемежку с всхлипами:

– Молчи, ты только молчи! Не говори никому ничего, не надо… Кто же знал…

– Да что случилось-то?! – закричал Павлик, но Мама тут же накрыла ему ладонью рот.

Оглянулась в сторону прихожки, замерла. Даже всхлипывать прекратила. Только тут Павлик понял, насколько же она перепугана. Удостоверившись, что никто их не слышит, продолжила шепотом:

– Надо молчать, Павлик. Надо молчать обо всем. Потому что иначе Герман сделает тебе больно, очень больно. Кивни, если понимаешь!

Павлик кивнул, и Мама убрала ладонь, одними губами повторив: «Только тихо!»

Он зашептал ей в ответ:

– Ну и пускай. Пускай делает. Я потерплю! Нельзя же так, мам!..

– Можно, маль-чико. – В комнату зашел дядь Гера.

Привалился к дверному косяку. Все еще бритый и «гладкий» внешне, но такой же «мятый» внутри, как и раньше, – эта «мятость» сквозила в каждом ленивом движении, во взгляде, в голосе. Дядь Гера ошпарил обоих прежней фиксатой ухмылкой. Поманил Павлика:

– Топай сюда. Разговорчик имеется.

Мама вскочила на ноги, взвыла: «Герман, не надо!», бросилась к отчиму. А дядь Гера в долю секунды отклеился от двери и, махнув древоподобной ножищей, ударил Маму в живот. Та согнулась пополам и медленно, с глухим стоном завалилась на пол. Павлик кинулся к ней, однако его накрыла тяжелая цепкая лапа – лапа монстра из тех фильмов, что мальчик тайком от Мамы смотрел по телику. Потом он встречал таких чудищ в ночных кошмарах, но никогда, никогда и представить себе не мог, что увидит одно из них наяву!..

Лапа сдавила тонкую шею, превращая крики в сиплый писк.

– Прогуляемся, чико?

– Герман, пожалуйста…

– Заткнись, путамадре.

Он, все еще удерживая полузадушенного Павлика за горло, небрежно вильнул ногой и прочесал подошвой кроссовки по лицу Мамы. Голова ее качнулась, стукнула затылком по свежепомытому полу. Из носа пошла кровь.

– Буэно, – удовлетворенно кивнул дядь Гера. – Пошли, чико, потрем за дела наши грешные, дела семейные… А ты, пута, – это он уже снова обращался к привалившейся к стене Маме, – утрись и сиди здесь, не рыпайся. Нос с хаты сунешь наружу – носа лишу. Позво́нишь кому – мобилу в очко засуну, куда ты так любишь. Только не тебе засуну. Компренде?

Мама что-то бессвязно простонала в ответ.

– Вот и ладушки, мучачка. Вот и буэно… Пойдем, маль-чико, – подмигнул Павлику Мятый Человек. Чудище из кошмаров, монстр из-под кровати. Самый опасный из всех компрачикосов.

Дядь Гера выволок мальчика на лестницу, протащил за шкирку на восьмой этаж. Остановился возле пустующего кошачьего «лагеря». Легким пинком отфутболил блюдце в угол за мусоропроводом. Ослабив хватку, пихнул Павлика туда же. Распахнул окно. Достал из кармана брюк спички и пачку – само собой мятую, какую ж еще! – щелчком пальца выбил сигарету, зажег. Глубоко затянулся и выпустил дымную струю из ноздрей.

– Значит так, чико. Объясняю один раз, популярно. А ты вникай и запоминай, потому что второго раза не будет. Компренде?

Дядь Гера опять щелкнул пальцами, и горящая сигарета пулей стрельнула в сторону забившегося за трубу Павлика.

– Вижу, что компренде.

Мятый Человек продолжал:

– Думаете, дядь Гера плохой? Так и есть. Мучо, мучо плохой! Но вы, может, думаете, что дядь Гера и с головой не дружит. А это не так. Я, знаешь ли, пока сидел, книжки всякие читал. Гумилева там, учебники… Ну, что было, то и читал, хули делать. Вот, языки изучать даже начал: си, буэно и прочую срань… Культура, блядь! – Он усмехнулся, глядя в окно, и солнечный блик тускло сверкнул на одной из коронок. – Так что дядь Гера не дурак, чико. И мне, веришь, нет, на самом деле в хер не впились ни ты, ни мамашка твоя, на передок слабая. Путамадре!.. Мне только зиму у вас перекантоваться, а потом – разбег, каждый по своим делам и делишкам. Ну или, может, сами куда съедете, если буфетчицу-минетчицу твою уломаю на размен… А я ее точно уломаю. Компренде?

Павлик робко кивнул из своего укрытия.

– Дядь Гера проблем не ищет, чико, – сказал Мятый Человек вкрадчиво. – Дядь Гера проблемы решает.

«И другим создает, всем вокруг», – добавил про себя Павлик, но вслух произнести не решился.

– Так вот, для понимания, чико. Если мне создашь проблемы ты – пострадает твоя мамашка. Если же она сама чего мутить станет – плохо будет тебе…

Павлик, пользуясь моментом, пополз вокруг трубы, надеясь выбраться по другую сторону мусоропровода. Чтобы, улучив еще какую возможность, бежать наверх, в квартиру. Запереться там, схватить телефон, звонить в полицию, в МЧС, спасателям, чтобы приехали и спасли всех – его, Маму, Карину…

«Каринка!»

Выглянув из-за угла, Павлик увидел соседку – она подсматривала за происходящим из коридора перед своей квартирой. Как давно Каринка там прячется? Как много видела и слышала? Понимает ли, с каким чудовищем они столкнулись?..

Что-то ему подсказывало, что понимает.

Почему же тогда торчит тут, под самым носом у монстра, а не скрылась в безопасности, за новыми-то замками?..

Их взгляды встретились, и Павлик узнал ответ на свой немой вопрос. Из-за него она здесь сейчас стоит. За него, за друга своего мелкого, переживает. И Рыжик, сидящий у Каринки на руках, наверное, тоже волнуется…

И вдруг она закричала:

– Стой!..

Но было поздно. Пальцы-когти схватили Павлика за волосы, потянули из-за трубы назад и наверх.

– А теперь давай-ка закрепим науку, – прохрипел дядь Гера страшным голосом, швыряя Павлика на пол. Оскалился по-звериному, глядя на Карину. – Раз уж все в сборе… Сюда ползи, пута малолетняя. Быстро, я сказал!

– Не надо, Карин…

– Надо, чико, надо, – сказал Мятый Человек и наступил Павлику на спину.

У того разом весь воздух из легких вышел, глаза брызнули слезами на пыльную плитку, к которой дядь Гера придавил Павлика всем весом.

– Греби сюда, пута. А не то маль-чико станет совсем бо-бо.

Казалось, нога дядь Геры сейчас продавит его насквозь, провалится прямо через тело, кроша позвоночник и ребра до тех пор, пока подошвой грязной кроссовки не упрется в пол. У Павлика даже голову поднять не получалось, настолько сильными были давление и боль. Перед глазами устроили хоровод звездочки, и в этом хороводе он с трудом сумел разглядеть красные Каринкины сапожки – девочка шла к монстру.

А тот, возвышаясь над Павликом живым истуканом, буквально втаптывая того в бетон, бормотал что-то совсем уж странное и непонятное:

– Гумилев, пута! Это был, мать его, поэт, романтик… И еще шпион.

«Отпусти меня, отпусти, ну пожалуйста, как больно-то, а-а-а…»

– А я не шпион. Но тоже сидел. И тоже романтик! Я, вашу мать, кон-кис-та́-дор, в панцире железном!.. И сейчас, пута, я отучу вас стучать на конкиста́доров… На колени, сука. На колени, сказал!

Сквозь боль в спине, сквозь туман в глазах Павлик скорее ощутил, чем увидел какое-то движение рядом. На лицо ему пала тень, послышался шорох ткани.

Мятый Человек «в панцире железном» убрал тяжеленную свою ногу. Павлик смог вдохнуть немного воздуха, пусть и вперемешку с пылью. Мельтешащих звездочек стало чуть меньше. Мальчик откатился в сторону, с трудом присел на полу, поднял голову – и ахнул от ужаса.

Карина стояла перед дядь Герой на коленях, как тот и требовал. Плечи и голова девочки были опущены, лицо она уводила в сторону, прятала от Павлика. А дядь Гера, положив одну руку ей на затылок, другой возился с пуговицами на брюках. Глаза его маслянисто блестели, губы кривились в блаженной улыбке – совсем как в тот раз, на кухне, когда Павлик застал его и других компрачикосов за посиделками со шприцем.

– Закончим, что в тот раз, в лифте, не успели… – Мятый Человек выудил из расстегнутой ширинки нечто, на вид тоже весьма и весьма мятое. Мятое, грязное и большое. – Давай, бери… – возбужденно пыхтело чудовище, то и дело срываясь на глухой рык. – Возьми его… Хавай, сучка…

Раздалось шипение. Рыжик!

Котенок, которого Карина все это время прятала на груди, храбро кинулся на защиту хозяйки. Яркой оранжевой молнией сверкнул в воздухе и впился дядь Гере прямо в пах, всеми когтями и клыками сразу.

Мятый Человек заревел от боли и ярости. С воплем отшатнулся, ударился спиной о подоконник, задел локтем оконную раму – там даже стекло треснуло.

– Ах ты ж тварь! Сука гребаная! Блядина!

Кажется, весь его бесконечный запас словечек-«эксперантос» в один миг куда-то испарился.

Карина, улучив момент, вскочила и помогла встать на ноги Павлику. Они замерли на площадке перед лифтами, с восторгом и ужасом наблюдая за неравной схваткой. Рыжик, их пушистое маленькое солнце, превратился в комок отчаянной смелости и буквально вгрызался громадному мужчине в самое уязвимое место. Мелькали лапы, летели в воздух алые капли – кот рвал кожу и плоть.

Но исход битвы был предрешен заранее. Мятый Человек был слишком большим и сильным. А Рыжик, несмотря на всю свою кошачью храбрость, оставался всего лишь котенком. И пусть ему удалось за счет внезапности атаки поколебать «железный панцирь» и заставить противника отступить, запаниковать, дядь Гера быстро пришел в себя.

С усилием отодрав воинственно шипящего Рыжика от брюк, дядь Гера утер свободной рукой взмокшее от пота лицо, перепачкав лоб красным. Другой рукой перехватил бешено изворачивающегося котенка за шерсть на загривке, поднял перед собой. Черные глаза безумно сверкали, но Павлику померещилась во взгляде, которым монстр окинул кота, тень чего-то, отдаленно смахивающего на уважение:

– Вот же сучонок…

Затем Мятый Человек перевел взгляд на ребят. Забрызганное кровью лицо скривилось в мстительной гримасе:

– Скажите «адьос» своему гато, щенки.

– Пусти! – Заверещав, Карина сама, как кошка, вцепилась в руку дядь Геры.

А Павлик из последних сил прыгнул в ноги чудовищу.

Но Мятый Человек лишь повел плечом легонечко и одним этим движением отбросил Карину на пару метров. Пихнул лениво, будто нехотя, коленом – и в кровь расшиб мальчику нос.

– Запомни-ка это, маль-чико. Запомни получше.

Шагнул к окну и швырнул слабо пискнувшего Рыжика наружу.

На мгновение, на какую-то микроскопическую долю секунды, когда ярко-оранжевый шарик застыл в воздухе, словно повиснув в гамаке из солнечных лучей, Павлику, все еще в полуобмороке, почудилось, что у их с Кариной маленького защитника и правда выросли крылья, как у настоящего ангела. Ведь котики же ангелы, посланные нам свыше, чтобы присматривать, да?..

В тот краткий миг, растянувшийся едва ли не до бесконечности, Павлик даже успел представить, как Рыжик, пару раз взмахнув этими своими новыми чудесными крыльями, воспаряет над пропастью восьмого этажа. И летит, летит в далекую синюю высь, над двором их многоэтажки и дальше, над крышами других домов, над парковкой возле «Пятерочки» и над самой «Пятерочкой», над золотисто поблескивающими кронами осеннего парка. Летит, устремляясь к старшему, великому своему собрату.

Маленькое солнышко – к большому и яркому Солнцу.

…Они нашли его у бордюра. Возле оградки, отделяющей детскую площадку от пятачка подъезда. На сером асфальте темнела цепочка влажных пятен – несколько метров Рыжик прополз на переломанных лапках, капая кровью из разбитой головы и рта.

Павлик рухнул рядом с котенком. Ободрал коленку и порвал штанину, но даже не заметил. Погладил Рыжика по спине – та была мягкой, мнущейся, как пластилин, и мокрой. К шерсти прилипла асфальтовая крошка, а окрас стал темнее из-за пыли и крови.

– Поднимайся, Рыжик… Поднимись, ну же… Ты же кот, у тебя девять жизней, давай… – умолял, заливаясь слезами, Павлик. Сбоку присела на корточки Карина, положила руку на плечо. Павлик содрогнулся. Его трясло. – Поднимайся, Рыж…

Но у того не осталось сил даже просто дышать. Еле-еле повернув маленькую круглую голову, котенок в последний раз взглянул на своих юных друзей все еще зелеными, но уже тускнеющими глазами.

Еле слышно мяукнул, будто прощаясь, и умер.

Хоронили Рыжика тем же вечером, в парке за «Пятерочкой». В рюкзаке Карины – том, что с черепом. Она специально принесла его из дома, а еще взяла с собой совок.

Пока Павлик ковырял в газоне на углу парка ямку для Рыжика, Карина объясняла:

– Взрослые нам не помогут. Боятся. За нас боятся, поэтому ничего и не сделают. Ни мой батя-рохля, ни наши с тобой мамы.

Павлик молчал. Только еще яростнее тыкал совком подмерзшую землю, понимая, что подруга права. Да и как с ней поспоришь – она же большая, сама уже почти взрослая. Не то что он – мелкий, мелкий, жалкий, бессильный! Карина смелее его и смелее всех других, вместе взятых.

А еще она ведьма…

Юная ведьма говорила:

– Сделаем все сами. Проведем ритуал.

Павлик остановился, посмотрел на Карину с робкой надеждой. Та покачала головой удрученно:

– Нет, Павлик, не получится. Рыжика оживить нам с тобой не под силу…

– Ну и зачем тогда твои ритуалы?!

– Чтобы карать.

Могила была готова. Неглубокая, конечно. Но много ли надо, лишь бы рюкзак-гробик поместился. Карина вытряхнула в траву содержимое: коробку из-под обуви, пластиковую бутылку. Ножик для резки бумаги, пластырь. Старый блокнот, обгрызенный карандаш. Медальон на цепочке, похожий на те татуировки, которые Павлик видел на плечах у старшего из компрачикосов, – в форме звезды. Только Каринина звезда была с какими-то непонятными фигуристыми значками на конце каждого из лучей и обведена кругом.

В коробку к останкам Павлик положил игрушку с перышками и бубенцами. Может, подумал, где-то там, на кошачьих Небесах, Рыжик еще немножко с ней поиграет. Протянул руку и на прощание почесал маленькое и все еще мягкое ушко, погладил холодную бледно-розовую подушечку на пятке, сжал пальцами коротенький хвостик.

Прикрыл глаза, в которых больше не осталось невыплаканных слез. Запоздалым тихим эхом еле слышно повторил вслед за Кариной:

– Карать.

Коробку сунули в рюкзак, а рюкзак уместили на дно могилки. Встали рядом, с двух сторон. Скорбно склонили головы.

Павлик попытался вспомнить какую-нибудь молитву – вроде как полагается… Однако на ум ничего ни шло. Мама водила его пару раз в церковь, но там было так скучно, что приходилось бороться со сном. Никого и ничего Павлик в церкви не запомнил, кроме нарядного бородатого дядьки с толстым крестом и некрасивых плоских портретов в позолоченных рамах.

– Дай мне руку, пожалуйста, – шепнула Карина.

Павлик подчинился. Вздрогнул, когда холодное лезвие коснулось раскрытой ладони и на коже выступили темные капли. Но руку не отвел. Встретился взглядом с подругой и снова кивнул:

– Карать!

Никого из взрослых посвящать в план не стали – те их уже подвели однажды, да и в ритуалы, уверенно сказала Карина, взрослые не верят.

«Не верят, зато боятся. За нас боятся», – повторил за ней Павлик, у которого перед глазами еще стояли картины с тихо воющей, истекающей кровью из разбитого носа Мамой – и с ней же, кивающей в ответ на вопросы участкового.

Без посторонней помощи пришлось терпеливо выжидать подходящего момента, благо каникулы длились две недели и время в запасе у ребят имелось.

Тревогу вызывал дядь Гера. Не выльется ли его безумие еще во что-нибудь ужасное?.. Не пострадает ли от железных кулаков чудища-конкиста́дора еще чья-нибудь невинная душа?..

Но Мятый Человек вел себя как ни в чем не бывало. Будто бы ничего и не произошло! Ни словом, ни взглядом не напоминал о жестокой расправе над Рыжиком. Да и вообще, казалось, перестал обращать на Павлика с Мамой внимание. Теперь они снова спали вместе в ее спальне, дядь Гера же перебрался на диван в зале. Там он храпел ночами, смотрел телик или же бездумно ковырялся в отобранном у Мамы телефоне. А днем заседал на кухне, лишь изредка высовывая нос на улицу, чтобы сходить за очередной порцией портвейна и водки.

Павлик ждал.

Пластмассовый пузырек с кровью – его, Карины и Рыжика – хранился у него в потайном месте, под кроватью. По утрам, когда Мама уходила на работу, Павлик поднимался и проверял, все ли на месте. Заодно смотрел, не спит ли еще дядь Гера. Тот, как правило, уже бодрствовал, что и мешало воплотить задуманное в жизнь.

Но в один из дней, уже ближе к обеду, Павлик, забежав по малой нужде в туалет, заметил на обратном пути, что дядь Гера отключился прямо на кухне.

На столе снова валялись шприц и гнутая ложка. Мятый Человек был совсем уж «всмятку». Наполовину сполз со стула. Пиджак задран, согнутая в локте рука безвольно повисла… Рядом по скатерти змеились резиновые хвосты жгута. Веки дядь Геры были прикрыты.

Тогда Павлик на цыпочках прокрался обратно в спальню за бутылочкой с кровавым зельем. Вылил все в кружку с «текилой» на кухонном столе, после чего выбежал из квартиры и поспешил на восьмой этаж – доложить, что дело пошло. Говоря словечками родителей Каринки, то ли все еще разводящихся, то ли нет, «процесс запущен». Компенсация скоро будет.

Он, Павлик, тоже кое-чему подружку научил, когда рассказал ей все, что знал о дядь Гере, – включая и то, о чем когда-то говорить боялся. Так что это был план не одной лишь Карины, это был их общий план. И теперь он пришел в действие.

Выждав около часа, ребята поднялись в квартиру Павлика. Он первый сунул за дверь нос: убедиться, что отчим спит, и проверить, выпил ли тот свой коктейль с заговоренной кровью. Карина уверяла, что должен был.

«Он же торчок, – сказала она. – После прихода точно пить-жрать захочет».

В ответ на вопрос, откуда ей это известно, призналась, что когда-то за ней ухаживал парень из старших классов, любитель «травки». Со слов этого парня – после того как покуришь, всегда очень хочется пить и «на хавчик пробивает». Ну а раз такой эффект даже от банального «косячка» случается, то уж от той пакости, что по вене пускают, тем более.

Павлик, немного обидевшись, спросил Карину, зачем же она со всякими наркошами встречалась. На что та с улыбкой ответила, что просто еще с ним, Павликом, тогда не была так хорошо знакома. И чмокнула его в щеку.

Осторожно пробравшись на кухню, ребята удостоверились, что «текилы» в кружке больше нет.

– Отлично! – громко сказала Карина. И смело, что есть мочи, пнула дядь Геру по голени. – Нахлебался, не разбудишь!

Тот и правда никак не отреагировал ни на этот пинок, ни на следующий. И даже когда Павлик, собравшись с духом, щипнул дядь Геру за щеку, отчим только всхрапнул чуть громче.

– Время! – Карина подобрала со стола кнопочный телефон, когда-то принадлежавший Маме Павлика. Посмотрела на экран. – Звонил кому-то, урод… Ладно, давай поспешим. Помогай мне, не стой столбом, Павлик!

Вдвоем они подвинули второй стул и не без труда водрузили на него сначала одну, потом вторую ножищу спящего дядь Геры. Спустили с бесчувственного тела брюки, а после и трусы – драные грязные «семейники» с засохшими желтыми пятнами спереди.

Прервались, чтобы перевести дух. Взгляд Павлика словно магнитом притягивала к себе вьющаяся у отчима между ног поросль – там, среди волосатой черноты, болтались перевитый толстыми венами отросток и сморщенный мешок яиц. Пакость, пусть сейчас и маленькая, а не как тогда, у лифтов. Павлик не представлял, как к такому можно прикоснуться. Но Карина, будто прочитав его мысли, успокоила:

– Не парься, сама все сделаю.

И достала из кармана моток лески.

Самым сложным оказалось преодолеть расстояние от дверей квартиры до лифта. Дядь Гера весил тонну, не меньше, и ребята даже вдвоем, кряхтя и пыжась изо всех сил, с трудом волокли великана. Несколько раз пришлось делать передышки – Карина во время первых таких пауз от души пинала бесчувственное тело, но потом прекратила тратить энергию даже на это.

Наконец они очутились возле лифта.

– Давай, – кивнула Карина на кнопку вызова. А сама взяла свободный конец лески, отошла к мусоропроводу и несколько раз обвила им трубу. Для верности еще завязала двойным узлом.

Створки раскрылись. Павлик глянул в окно: уже начинало смеркаться. Значит, надо поспешать, пока взрослые еще на работах пропадают.

Минут пятнадцать, не меньше, ребята потратили на то, чтобы перетащить тело дядь Геры через порог кабины. В конце концов снаружи осталась торчать только одна ступня в кроссовке – дверные створки периодически сдавливали ее с двух сторон, пытаясь закрыться, и разъезжались обратно.

– Фух! – Павлик утер вспотевший лоб. – Кажись, все…

В нерешительности они застыли перед кабиной.

– Кто нажмет, я или ты?

Карина тяжко вздохнула:

– Давай я. А ты ногу пропихни… На счет «три», понял?

Павлик мялся до последнего. Ему вдруг пришло в голову, что задуманная ими расправа – это все-таки слишком. Чересчур. Не станет ли он, Павлик, таким же чудовищем, как дядь Гера, поступив с ним так жестоко? А что, если отчим не выживет? Не сделает ли это их убийцами?..

– Раз… – начала отсчет Карина.

Показалось, что и она словно тянет время, не в силах заставить себя сделать последний шаг.

Павлик пытался собраться с духом. Он старался думать о Рыжике. Вспоминал, как тускнел, становясь холодным и прозрачным, будто стекло, взгляд блестящих зеленых глаз, как остывало обмякшее, изломанное тельце котенка. Пытался найти где-то в глубине себя и выудить на поверхность злость и жажду мести, которые помогли бы справиться с охватившими его страхом и неуверенностью.

– Два…

Не мигая, Павлик смотрел на торчащую из кабины ступню дядь Геры. «Ну же, смелей! – твердил себе мысленно. – Не будь мелким ссыклом!»

Поднял взгляд выше – и увидел, что Мятый Человек уже не спит. Одно веко оставалось прикрытым, но другое было приподнято. И черный, во всю радужку, зрачок уставился прямо на ребят.

– ТРИ!!! – закричала Карина.

Они сделали все одновременно. Карина, нагнувшись вперед, сунула руку внутрь кабины и нащупала панель с кнопками этажей. Павлик же в этот момент надавил изо всех сил на кроссовку дядь Геры, проталкивая ступню отчима в лифт.

– Ну, мудила, поехали!..

Прежде чем створки сомкнулись в последний раз, Карина успела плюнуть в кабину.

Заскрипели невидимые тросы в шахте, загудели глухо механизмы лифта. Коробка с запертым в ее стенах Мятым Человеком отправилась вниз, на первый этаж.

Павлик с восхищением и ужасом наблюдал за подругой. Глаза на бледном Каринкином лице расширились и словно запылали каким-то внутренним огнем. Взгляд девочки был прикован к медленно разматывающейся, ускользающей в щель под дверями лифта леске. В прижатой к груди ладони Карина сжимала свой магический амулет, похожий на звезду.

– Диаболус эст веритас… За Рыжика! – произнесла она твердо.

– За Рыжика, – тихо повторил Павлик.

Но вдруг гул и скрипы, доносившиеся из шахты, затихли. Что-то там, внутри, глухо лязгнуло, что-то дрогнуло – и кабина прервала спуск.

– Да как так-то?! – воскликнула Карина. – Какого черта?!

Ударила кулаком по дверям. А из глубин шахты раздался ответный могучий удар. И сразу за ним – гневный, лишь самую малость приглушенный рев.

Рев Монстра.

– Бли-и-ин… Неужели зелье не действует?

– Как это не действует?! – перепугался Павлик. – Ведь работало же, ведь все у нас получалось!

Новый удар сотряс, казалось, всю шахту, с первого по самый последний этаж. Чудовище бесновалось в ловушке лифта, рвалось наружу.

Павлик обмер:

– Он же сейчас двери сломает… и выберется…

– Нет! – закричала Карина. – Не сможет! Он застрял!

– Но… – Павлик показал на леску, которая натянулась только вполсилы.

– Вниз! – скомандовала Карина. – Попробуем вызвать оттуда!

И они побежали. Мелькали, проносясь под ногами, бетонные ступеньки. Седьмой этаж, шестой, пятый… На четвертом вопли дядь Геры стали слышны особенно отчетливо, и ребята остановились, прислушиваясь.

– Твари! Ублюдки, мать вашу! Суки малолетние, порву-у-у!.. – Мятый Человек то визжал пронзительным, режущим уши фальцетом, то внезапно переходил на рычащий бас. – Я-А-А!.. КОНКИСТÁДОР!.. – Каждое слово сопровождалось мощными тяжелыми ударами по стенам трясущейся и даже будто откликающейся треском на этот зычный рев кабины. – В ПАНЦИРЕ!.. ЖЕЛЕЗНОМ!..

Очередной пинок заставил одну из створок прогнуться наружу – примерно на уровне коленок Павлика в дверях лифта образовался зазор в форме неровного полукружия. Там, внутри, грузно шевелилось и тяжело дышало взбешенное Чудище.

– Трындец… – обреченно выдохнула Карина.

Ноги у нее подкосились. Бесполезный амулет выпал из ослабевших пальцев и жалобно звякнул, стукнувшись о плитку. Девочка опустилась на колени:

– Магия не действует, Павлик…

В дыре на секунду показался черный глаз Мятого Человека. Бешено вращаясь, сфокусировался на ребятах – и тут же исчез. В щель протиснулись толстые пальцы – дядь Гера пытался отодвинуть створку.

– Убью-у-у… – завыл снова тоненьким голосом. И тут же прохрипел, глухо, но уверенно: – Р-руки вам повыдер-ргиваю, твар-рям.

Сомневаться, что угроза будет приведена в исполнение, не приходилось. Створка поддалась, сначала на сантиметр. Потом, с новым могучим рывком, щель выросла сразу вдвое. Пальцы поднялись по ней выше, в зазоре появилось искаженное злобной гримасой лицо Мятого Человека.

– МАЛЬ-ЧИКО, – пробасило чудище. – Я. ТЕБЯ. ВИЖУ.

Соображать, думать о чем-либо в эту минуту Павлик не мог. Но под волосами на затылке прокатилась дрожь, на коже выступили мурашки, а в голове проскочила даже не мысль, а похожее на короткую вспышку света чувство. Догадка, озарение.

Колдовство Карины не действовало, потому что у Мятого Человека была своя магия.

Та, что, видимо, когда-то помогла ему выжить в тюрьме среди всяких «компрачикосов». Одарила силой монстра из ночных кошмаров и «панцирем железным». Превратила в Конкистадора.

Эта магия была посильнее той, на которую уповала Каринка. Чтобы одолеть такую, требовалось заклятие получше всяких глупых «диаболусов».

И тогда Павлик сделал то, чего сам от себя никак не ожидал. Шагнул вперед, к лифту, – совершенно спонтанно, по наитию, словно чья-то большая невидимая лапа мягко подтолкнула его в спину.

Шагнул – и закричал:

– У кошки!.. Четыре ноги!..

Черный глаз Мятого Человека моргнул. Удерживающие створку пальцы дрогнули. Павлик оглянулся на Карину, ища поддержки, и та, тоже без подсказки, подхватила, сначала робко и еле слышно, но с каждым словом все громче, пока оба их голоса не слились в единый звонкий хор:

– Позади! У нее! Длинный хвост!..

– Порву! – продолжал рычать Конкистадор. – Порву, сучары!..

Но перекричать их двоих у него уже не получалось.

– НО ТРОГАТЬ! ЕЕ! НЕ МОГИ!..

– Заткнитесь, ублю… – Писк дядь Геры оборвался на полуслове.

– ЗА ЕЕ! МАЛЫЙ РОСТ! МАЛЫЙ РОСТ!

Ребята смолкли. Из-за сдвинутых створок донесся беспорядочный шорох, будто дядь Гера торопливо заполз куда-то в угол кабины. А потом стало совсем тихо.

Секунда, другая минули в этой тиши. Друзья переглянулись. Карина поднесла палец ко рту: «Тс-с-с!» – и одними губами беззвучно сказала Павлику: «Слушай!»

Он прислушался…

И услышал в мертвой тишине слегка приглушенный, но все равно до боли знакомый звук.

В кабине застрявшего лифта мяукнула кошка.

– Диос мио! – донесся жалобный, дрожащий от страха голосок. – Кто здесь?.. Кто это, Павлик, ты?.. Что ты делаешь? Включите свет!

Мяуканье повторилось громче. Павлик и Карина замерли, не веря своим ушам. То друг на друга смотрели, то переводили взгляд на лифт, откуда слышалось жалкое хныканье Мятого Человека и… и что-то еще.

– Диос мио, божечки, иже еси, не трогай меня, не трогай меня, не трогай…

Что-то в кабине зашипело, угрожающе и невероятно громко, как совершенно точно не смогла бы шипеть ни одна, даже самая большая в мире, кошка. Павлик испуганно отскочил назад. Карина, зажав рот ладонью, медленно отступила следом.

Дядь Гера истошно завизжал – а потом механизмы лифта вновь заработали. Страшные вопли и громогласное довольное урчание – или это тросы в шахте так протяжно скрипели и гудели? – начали отдаляться. Кабина продолжила путь вниз, на первый этаж.

Когда ребята спустились, то увидели поразительную и шокирующую, но в то же время по-своему прекрасную сцену.

Перед распахнутыми створками лифта стояли двое «компрачикосов» – молодой, в извечной футболке с длинным рукавом, и старый, с татуировками. Как выяснилось позже, именно им звонил дядь Гера с Маминого телефона. И это именно они нажали кнопку вызова, повторно включив лифт… С их слов, по крайней мере. Правда, в полиции вору-рецидивисту и его подельнику, еще по малолетке отмотавшему срок за распространение наркотиков, не поверили. Как и в то, что к ужасной смерти гражданина Германа Петровича Степанцова эти двое непричастны, разумеется, тоже никто не поверил.

Никто, кроме Павлика и Карины, конечно. А они… они предпочитали молчать о случившемся.

Но все это – вопросы, разговоры, уголовные дела и суды, завершение развода и последующее нежданное воссоединение родителей Карины, увольнение Мамы Павлика с работы и их переезд в деревню к дедушке с бабушкой, прощание ребят – все это было уже потом. После.

А тем вечером, когда умер Мятый Человек, произошло кое-что еще.

Кое-что, о чем Павлик спустя годы постарался забыть, выбросить из памяти, как и многое другое из того, что случилось той осенью.

Все то, что лишь иногда возвращалось к нему, уже взрослому, во снах. Потому что во сне, как и в детстве, когда ты еще совсем «мелкий», гораздо проще поверить в чудо.

Пусть даже и в пугающее, но все равно – Чудо.

Тем вечером лифт привез на первый этаж нечто, уже мало напоминающее человека. Ведь в теле человека – Павлик слышал об этом в какой-то телепередаче – около пяти литров крови. А в той груде рваного мяса и перемолотых костей ее не осталось ни капельки! Зато вся кабина была залита красным, от пола до потолка. И приятелей дяди Геры обдало тоже, как из шланга.

Жильцы выглядывали из дверей. Кто-то, только зайдя в подъезд, замер, пораженный, у входа. Где-то снаружи уже звучали сирены.

Алые пузырящиеся потоки растекались по холлу первого этажа, и по расплывающимся в стороны лужам катилась мелкая рябь.

В этом смутном дрожании Павлик приметил отражение. Или даже не отражение, а отблеск, похожий на солнечного зайчика… Или тень, но не темную, а, наоборот, как будто слабо мерцающую изнутри. Отдающий по краям теплым оранжевым светом силуэт на секунду мелькнул, пронесшись над холлом, – и растворился в воздухе, как и положено любому миражу.

У этой «солнечной тени», как мальчику тогда примерещилось, были ангельские крылья. И коротенький хвостик.

Маленький Павлик помахал видению ладошкой и прижался к Карине, точно зная, что теперь-то все у них будет хорошо.

Дмитрий Лопухов
Рогалик

Стас договорился встретиться с Региной в кафе. Ужасно нервничал, потому что на свидания не ходил уже давно. И даже в самой концепции «свиданий» ему теперь чудилось что-то очень тонкое, шалое, скверно натягивающееся на его дрябловатые, усталые недовзрослые сорок два. Одногодки Стаса работали директорами, устраивали детей в институты, покупали квартиры в новостройках, меняли машины. А он так и жил в оставшейся от родителей крошечной «двушке», по городу перемещался на автобусе и писал свою бесконечную игру.

С Региной Стас познакомился заочно – о ней все уши прожужжала бывшая одноклассница:

– Регинка классная, но ей с мужиками жутко не везет. Она как Бриджит Джонс. Постоянно клянется, что больше не спутается с говнюком, и тут же вляпывается в очередного козла. Не знаешь Бриджит Джонс? Ну и ладно. А Регинка – золото. Не красотка, если честно, но милая и простая. Вот как для тебя создана.

Не очень-то верилось, что на свете действительно есть созданная для него женщина. Отношения у Стаса случались, но прерывались быстро и со скандалами – избранницам не нравились его жизненные установки, отсутствие амбиций, нищета, странное хобби. На бывших он не злился – с тоской осознавал, что он непутевый материал для построения семьи, жернов на шею целеустремленной женщины. Стас пробовал читать книги по саморазвитию и работал с психологом. Тщетно – словно ему однажды со сбоем обновили прошивку в голове и новые апгрейды стали невозможны.

Одноклассница прислала Стасу фотографию Регины – та и вправду была не красоткой, но симпатичной, чуть полноватой женщиной c едва заметными ямками ветрянки на лице и маленьким, чуть вздернутым носиком. Регина на фото по-детски открыто и доверчиво улыбалась, и Стас вопреки всему тоже заулыбался, а потом влюбился.

Переписка в чате шла неловко: Регина отвечала медленно и с явной неохотой. Тогда неуемная одноклассница организовала им встречу в кафе.

Стас пришел на час раньше, сидел с букетом, нервно потягивая чай. Украдкой обнюхивал рубашку, проверял, не застряло ли чего между зубами, пытался как-то закрепить неряшливо спадающую на лоб прядь, разглядывал пальцы и корил себя, что не подстриг ногти. Но рубашка была в порядке, в зубах ничего не застряло – перед выходом он использовал ирригатор. Волосы лежали неплохо, ногти тоже казались нормальными. Стас понимал, что причина невроза кроется не столько в свидании, сколько в том, что сегодня он впервые за много лет не написал ни строчки кода.

К концу часа Стас уже надеялся, что Регина не придет.

Но Регина пришла, и выглядела она точно как на фото. Стас занервничал еще сильнее – он-то отправил карточку десятилетней давности, когда был в куда лучшей форме.

– Привет, Стас.

– Привет, Регина.

– Меня, кстати, все называют просто Реня. – Регина заулыбалась и глаза ее наполнились озорными искрами.

– Тогда привет, Реня, – исправился Стас.

Тоже улыбнулся и протянул букет, в душе абсолютно уверенный, что Регина посидит с ним пару минут, а потом сбежит по какой-нибудь надуманной причине.

– Спасибо. Извини, что я так тупо в чат писала, у меня просто дикая техническая безграмотность. Все эти кнопки, программы… С детства прямо отвращение ко всему компьютерному. Прикинь, мама лучше, чем я, всем этим пользуется.

– Понимаю.

Они чуть-чуть посидели молча, потом Стас сказал:

– А я вот «Бриджит Джонс» посмотрел.

– Ого.

– Я вообще не очень ромкомы. Просто Танька говорила, что ты как Бриджит Джонс, вот я и решил… Сам не знаю…

Он совсем растерялся, запутался, замолчал и приготовился к тому, что сейчас Регина полезет за телефоном, скажет, что ей срочно позвонила эта ее продвинутая компьютерная мама и вызвала по внезапным делам.

– Вот это я приплохела. – Регина закатила глаза. – Танька раньше всем втирала, что я на Дженнифер Энистон похожа, а теперь, видишь, до Бриджит Джонс меня раздула.

Стас прыснул, а потом принялся доказывать Регине, что она выглядит потрясающе. Они выпили по бокалу вина, перекусили, опять шутили и смеялись. Стасу давно не было так комфортно и легко.

И поздним вечером, когда они уже разошлись по домам, уговорившись встретиться снова, Стас сидел за компьютером, писал свой неумелый и неряшливый код, а перед глазами у него стояло милое курносое лицо.

Закончил к полуночи. Регина в игре получилась как живая. Реплики, обстановку и все остальное Стас воспроизвел максимально близко к реальности. Докодив, он запустил игру и еще раз пережил сегодняшний прекрасный вечер. Графика была примитивной, но сквозь буквы и значки Стас воочию видел маленький курносый нос и красивые губы.

Когда его персонажу, литере «С», пришло время уходить из кафе, он кликнул на символ героини, желая в последний раз перечитать умилительное описание. Особенно хотелось про заразительную улыбку и полные озорных искорок глаза. Но, когда Стас начал читать, ему сделалось нехорошо. Вместо всего того, что он так любовно сочинял, текстовое окно сообщало: «У женщины отсечена часть головы. На месте языка у нее огромный таракан. Она готовится к трапезе».

Компьютер Стасу купили в двенадцать лет.

На дворе стоял девяносто пятый год. Закипала, разбрызгивая из экранов телевизоров грозные слова «бомбы», «штурм», «сепаратисты», Первая чеченская война. Убили Влада Листьева. А Стаса перевели из огромной общеобразовательной школы, во дворе которой по ночам сражались на цепях и арматурах бандиты, делившие киоски, в малюсенький лицей на окраине города. И на первом же родительском собрании отцу сказали, что упор будет на информатику, поэтому дома обязательно должен появиться компьютер.

– Появиться он должен! – устало и раздраженно повторяла мама. – Это на какие, хотелось бы понять, шиши?! У меня уже два года как должно зимнее пальто появиться, но все что-то никак. Хожу в драном пуховике, как бомжиха.

– Без компьютера сейчас и правда никуда, – виновато отвечал ей отец. – Надо как-то поднапрячься и купить. Для школы же. – А потом, когда недовольная мама вышла из комнаты и принялась яростно намывать и без того сверкающие полы, шепнул Стасу: – А еще будем в игры играть. Я видал на работе, и это, сын, полное болоньезе!

Это ошарашивало: папа поддержал что-то далекое от взрослых дел, от ремонта дачи и от покупки зимнего пальто. Так Стас впервые осознал, какая всемогущая эта штука – компьютер.

Из семейного бюджета наскребли триста долларов. На новый «Пентиум», конечно, не хватало, пришлось обзванивать объявления в «Из рук в руки». Договорились со студентом, копившим на машину. Стас поехал с отцом – мама все еще оплакивала свое несостоявшееся пальто.

У студента было неприятное рыбье лицо с водянистыми глазами и мелкими желтыми зубами, обнажавшимися при каждой улыбке. А компьютер оказался стареньким 386DX, с процессором на сорок мегагерц, жестким диском в сто семьдесят мегабайт, МС-ДОСом и «Виндоус 3.11».

Квартира студента озадачила Стаса, привыкшего к стерильной чистоте их «двушки»: повсюду стояли пустые бутылки, у шкафа беспомощно болталась поломанная дверца, тонкие белесые обои свисали лоскутами, словно кожа на спине обгоревшего отпускника, по стенам бегали тараканы. Одного из них студент убил резким ударом кулака, а останки небрежно стер обрывком газеты. На костяшках осталась кровоточащая ранка, в которой Стас, едва не задохнувшись от омерзения, заметил еще подергивающийся фрагмент таракана с головой и несколькими лапками.

Однако, несмотря на всю эту неопрятную нищету, компьютер казался первоклассным: аккуратный системный блок цвета кофе с молоком, выпуклый чистый монитор, огромная клавиатура, издающая под порхающими пальцами студента звуки, похожие на стрекот пишущей машинки.

– Скажите, – спросил Стас, с трудом вспоминая услышанные на уроке информатики слова, – а «Бейсик» с «Паскалем» на компьютере есть?

– «Бейсик» встроен в ДОС, – ответил студент. – «Паскаля» нет, но это легко поставить. Вы малому для школы покупаете? – спросил он, повернувшись к папе Стаса, а потом неожиданно бросил выжидающий взгляд на заставленный разноцветными бутылками угол. Никого там не увидел и искривил зубастый рот.

– Да вроде того, – с легким оттенком сомнения ответил отец.

Студент вцепился в эту его неуверенность точно пиранья в окровавленную тушу:

– Понял, понял. – Он запанибратски подмигнул. – Игр у меня тут полно. «Дум», конечно. «Вульфенштейн», «Цивилизация», квесты. Малому понравится. Думаю, он и сам потом захочет игры делать. Еще есть «Ларри», ну это вам самому, без пацана надо, хе-хе. Там непутевый мужик себе бабу ищет…

Стас с отцом еле-еле затащили тяжеленные монитор и системный блок на пятый этаж. Возле своей двери крутился сосед. Он смерил компьютер взглядом:

– Компик взяли? Чё за агрегат?

– 386DX, сорок мегагерц, жесткий диск сто семьдесят, четыре мегабайта оперативки, – повторил Стас пока еще не совсем понятные, но уже намертво отложившиеся в памяти слова.

– Нда-а-а… – протянул сосед. – Ветошь.

Стас хотел возразить – он уже всей душой полюбил свой молочно-кофейный компьютер с выпуклым аквариумом-монитором, – но сосед убежал.

– Ты только матери не говори, как парень таракана кулаком раздавил, а то она точно на помойку все это выкинет, – шепотом попросил отец, пока они тащили компьютер по коридору.

Стас, конечно, согласился, но мама все равно потом долго отдраивала клавиатуру, мышку и системный блок ваткой со спиртом.

– Кто знает, в каких он там микробах стоял и какой сифилитик на нем игрался, – бурчала она. – Дизентерию за баснословные деньги покупают, а мать давай ходи всю зиму в осеннем пальто…

Компьютер поставили на стол в комнатке Стаса. И до поздней ночи они с отцом учились включать «Нортон Коммандер», копировать и удалять файлы, пользоваться «Виндоус». Когда тьма за окном стала совсем уж непроглядной, а ворчащая мама легла спать в большой комнате, они запустили свою первую игру – приключенческую «Легенду Кирандии». И Стасу показалось, будто он сам попал в сказку – стал принцем, по воле судьбы покинувшим дом и отправившимся исследовать загадочный огромный лес.

– Ну это вообще болоньезе! – восхищался отец.

Они все играли и играли, передавали друг другу мышку, смеялись и спорили, как решать головоломки. А когда уставший Стас уполз на кровать, отец запустил еще одну игру и заговорщицки прошептал:

– Я тут в этого «Ларри» попробую, пока спишь. Слушай, ну ты матери не говори про игры и все это, ладно?

Стас пробормотал что-то и провалился в сон, напоследок успев подумать, что теперь-то он бесповоротно взрослый – ведь у него с отцом появились общие секреты.

Когда Стас думал об отце, почему-то всегда в первую очередь вспоминал его дурацкую привычку называть понравившееся словом «болоньезе». Не молодежными «клево», «зашибись» или «офигенно», не «классно» или «балдеж» поколения постарше. Отец говорил только «болоньезе».

Стас иногда представлял себе, как спрашивает: «Пап, почему все-таки „болоньезе“?» Потом пытался придумать за него ответ и всякий раз заходил в тупик, но задать вопрос в реальности робел – отношения у них с отцом были не очень. И когда Регина объявила, что сегодня они будут есть болоньезе, Стас тут же с восторгом рассказал ей про папину причуду и, смеясь, попросил найти объяснение.

– Черт его знает! – Регина беспечно пожала плечами. – Время тогда безумное было, взрослые вообще чудили.

«Взрослые…» – с улыбкой повторил про себя Стас. Его умилило, как непосредственно это прозвучало. Они ведь сейчас были уже куда старше, чем родители Стаса в тот год, когда в доме появился компьютер. Мама и папа поженились в восемнадцать, а к Стасу впервые переехала женщина – Регина – в его сорок два.

В тридцать родители думали, выглядели и говорили совершенно по-другому, как будто они слеплены были из иной, более взрослой материи. Лишь загадочное отцовское «болоньезе» рассыпалось в памяти шальными искрами и чуть-чуть ломало ощущение непоколебимой зрелости. Стас на пятом десятке чувствовал себя и мыслил так же, как и в двадцать, – только здоровье стало похуже и убыло волос. «Недовзрослый», – мысленно припечатывал он себя.

Съехались с Региной они очень быстро. Неудивительно – она тоже была из недовзрослых. В тридцать семь у нее не имелось жилья: Регина мыкалась по бойфрендам и друзьям.

– Я думаю, – откровенно говорила она, – Танька меня так ловко к тебе приклеила, чтобы побыстрее выселить. Но я у нее и правда подзадержалась, с полгода точно жила. Ее муж как-то спьяну нам тройничок предложил. Танька его табуретом ушатала, клянусь! В общем, тогда она и начала мне тебя продавать. Стас – компьютерный гений, добрее Стаса никого не знаю, Стас уважает женщин, Стас то, Стас сё…

Он уже знал, что главным аргументом в этой ангельской характеристике стал «компьютерный гений». Регина честно рассказала ему, что устала горбатиться за копейки и решила… заняться вебкамом. Но с компьютером она была на уважительное «Вы», а идти в «курятники», как окрестила вебкам-студии, она не хотела.

– Я уже для них, во-первых, старая! – смеялась Регина. – Во-вторых, не хочу никаких менеджеров, кураторов, как там у них эти электросутенеры называются? А то это уже какая-то проституция получается. А вообще куча козлов – моих бывших – видели меня голой бесплатно, теперь хоть деньги за это получу.

Стас воспринял эти откровения спокойно. Подрабатывая случайным фрилансом, он научился терпимости к источникам чужих доходов. Не воруют – уже нормально. Вебкам-трансляций он, конечно, никогда не организовывал, но сообразил, что уж это-то нагуглить несложно.

– Ну и переезжай ко мне, как раз одна комната пустует, – набравшись смелости, предложил он Регине.

И через три дня они уже перетаскивали ее вещи к Стасу. Танька, провожая их, прослезилась от радости и напоследок перекрестила в окно. Танькин муж, помогавший спускать баулы с этажа, выглядел насупленным и угрюмым – он до последнего лелеял фантазии о тройничке.

Жить у Стаса бесплатно Регина отказалась наотрез:

– Я подушку безопасности собрала как раз под такой случай. Буду платить за комнату. Не вздумай сопротивляться!

Стас, конечно, сопротивлялся. Регина клала ему деньги в карман, а он вынимал их и прятал в ее рюкзачок. Она засовывала купюры под его клавиатуру, а он доставал их и пропихивал в щель под дверью ее комнаты. Переводила на карту, а он тут же возвращал. Тогда Регина закатила скандал – кричала, что съедет, вернется к Таньке, согласится на тройничок с ее мужем или вообще станет бомжевать. И Стас вынужденно принял деньги.

В обычно унылой, серой, вечно холодной квартире как будто наступила весна. Регина порхала по комнатам, шутила, включала музыку и, мило фальшивя, подпевала. Рисунок на угрюмых обоях походил на голые ветки, но даже они расцвели россыпями солнечных зайчиков, когда Регина отмыла с окон многолетнюю грязь.

Со Стасом они жили в разных комнатах, и статус их отношений удачно описывался словами «все сложно»: парой себя не считали, сексом не занимались, завтракали вместе, иногда целовались и ходили по улице за руку. Стасу, по большому счету, этой «недовзрослой» любви хватало: от него ничего не требовали, было комфортно и никто не мешал с головой отдаваться его одержимости.

На второй неделе совместной жизни Стас рассказал Регине про свою игру.

Отец играл на компьютере лихорадочно и спешно: не успевал вникать и менял одну игру на другую, отдавал предпочтение всему яркому, быстрому, громкому. Он редко разбирался в правилах, никогда не проходил сюжеты до конца, с удовольствием пользовался читами и все бросал при первых же сложных задачах. Стас же, наоборот, старался вникнуть во все детали, сходить во все уголки мира, пройти всякий квест и уровень, пообщаться с каждым персонажем. Но этой вдумчивой манере вредил отец – он постоянно носил с работы дискеты с новыми играми, места на маленьком жестком диске вечно не хватало, поэтому то, к чему отец охладевал, безжалостно удалялось.

– Понимаешь, сын, я играю, чтобы расслабиться и очистить голову. На работе все… ну… так себе, – пояснял отец. – Мама твоя тоже, как бы сказать-то… требовательная и упрямая женщина. А тут я пострелял, полетал, и уже как-то нервишкам спокойнее.

В пользу для нервов верилось с трудом – отец психовал, когда у него что-то не получалось, колотил кулаком по столу. А еще очень злился, что на их устаревшем компьютере не работают современные игры.

Стас смутно понимал, что ярится отец не на пиксельных человечков и не на нехватку оперативной памяти, а на что-то куда как более реальное, происходящее за пределами выпуклого экрана. Иногда Стас, засыпая, посматривал то на монитор, то на согнутую спину отца, бормочущего под нос ругательства и яростно щелкающего мышкой, представлял свою грядущую взрослую жизнь и едва не захлебывался в накатывающих волнах необъяснимого страха.

На новый, девяносто шестой год отец купил старенький двухскоростной привод для чтения компакт-дисков и несколько забитых под завязку сборников: «200 игр на русском языке», «100 лучших игр всех жанров», «1000 игр – только хиты». На задних обложках этих дисков были напечатаны названия игр, и самые популярные выделялись курсивом и цветом. Отец, разумеется, играл только в них. А Стас, наоборот, зарывался в навалы архивов в поисках чего-то странного и необычного. Так он и наткнулся на «Роуг».

Сперва Стас даже и не понял, что это вообще игра: никакой графики, черные экраны, полоски из разноцветных символов. А потом сообразил, что за литерами и цифрами скрывается невероятный мир. Герой отмечался значком, монстры – просто заглавными буквами. В подземельях находились амулеты, зелья, кольчуги, посохи и ловушки – все тоже условно обозначенное символами и крючочками.

– Смотри, пап, вот это грифон! – Стас восторженно указывал на большую латинскую G, застывшую в подземной черноте. – А вот, гляди, хобгоблин защищает вход в сокровищницу.

– Какой еще гоблин? – удивлялся отец. – Это ж буквы. Давай лучше в «Дум». А если гоблинов хочешь, то в «Варкрафт».

– Да нет же, па, тут весь кайф в том, что мне… ну как это… Мне не навязывают! – Стас пытался объяснить отцу невероятную, невозможную, обезоруживающую красоту игры, но ему не хватало слов. – На экране буквы, да, но в голове одновременно как бы картины. И ты сам себе сочиняешь, как все выглядит! Это… ну, как читать лучшую в мире книгу, в которой ты сам все придумал.

– Да зачем придумывать? – недоумевал отец. – Я не придумывать хочу, а отдохнуть. Полетать, пострелять. – А потом, будто вспоминая, что он сейчас не с приятелем разговаривает, а с сыном, добавлял: – Нет, Стасик, ну если оно тебе воображение помогает развивать, то ты играй, конечно. Это дело хорошее. А старик твой лучше в машинки… Мне, кстати, на работе мужики говорили, что новая гонка вышла – «Нид фо Спид». Жаль, на нашей развалюхе не пойдет, а то там вообще полное болоньезе.

Позднее Стас узнал, что поразившая его прямо в сердце «Роуг» – первая ласточка целого жанра. Он и назывался в честь прародителя – «роуглайк», то есть «похожие на Роуг». Из ниоткуда – словно мокрица, самозарождавшаяся, в представлении средневековых естествоиспытателей, из сырости и тлена, – возник искаженный термин «рогалик».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.