Борис Харитонов
Особое задание: записки разведчика

© Харитонов Б. П., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

* * *

Советским и чехословацким товарищам по совместной борьбе с фашизмом посвящается.

Автор

Слово к читателю

Перед нами повесть о советских разведчиках.

Она – документальна, основана на достоверных фактах. Здесь нет домысла, нет выдуманных героев.

Мне довелось близко знать многих разведчиков этой группы. И Сергей Лобацеев, и Иван Сапко, и Павел Мельников, и Александр Богданов, да и сам автор повести были партизанами отряда «Победители», которым командовал Герой Советского Союза Д. Н. Медведев.

Б. П. Харитонов еще тогда, в нашем отряде, привлекал мое внимание своей обаятельностью и беззаветной храбростью. Этих своих качеств он как бы даже стеснялся.

Помню: глубокий тыл врага. Харитонова посылают на задание. У него очень болят ноги, каждый шаг причиняет страдание. Но он пошел. И задание выполнил. А какую проявил выдержку, когда встретился во Львове с разведчиком Н. И. Кузнецовым, одетым в форму немецкого офицера!

В нашем специальном отряде, как говорит Борис Петрович Харитонов, разведчики прошли партизанскую «академию», получили высшее партизанское образование. Знания и опыт, приобретенные в отряде, помогли разведчикам не только отлично выполнить особое задание командования, но и блестяще провести крупные диверсионные операции.

События, о которых рассказывает автор, пережиты им самим. И это придает книге особую драматическую напряженность, наполняет ее атмосферой достоверности, подлинности, привлекает большой силой эмоционального воздействия.

Повесть касается последних месяцев Великой Отечественной войны, когда наши войска готовились к завершающему удару по Берлину и к боям за освобождение столицы Чехословакии – Праги.

Советскому командованию необходимы были достоверные данные о противнике, и как можно более полные. С целью добывания таких сведений, а также для установления связи с чехословацкими патриотами в северо-восточную Чехию была направлена особая разведывательная группа.

Разведчики действовали во многих городах Чехословакии, а один из радистов даже работал в самой Праге. Им удалось установить дислокацию штаба группы армий «Центр» во главе с фельдмаршалом Шернером и захватить несколько офицеров связи с важными документами. Они добыли и сообщили советскому командованию сведения о стремлении гитлеровских главарей сдать Прагу американцам. На Большую землю передали сотни других радиограмм с важными сведениями о противнике.

Душевной теплотой веет от рассказов Б. П. Харитонова о своих боевых товарищах. Образы мужественного, находчивого разведчика Саши Богданова, скромного Васи Жеребилова, проявившего в гестаповском застенке душевную силу и несгибаемое мужество, радиста Дмитрия Пичкаря, образы многих других выписаны ярко и глубоко затронут сердца читателей.

В повести рассказывается, как люди из разных слоев населения Чехословакии с риском для жизни помогали советским патриотам, приближая час освобождения и внося свой значительный вклад в дело победы над гитлеризмом.

Автор показывает истоки дружбы наших народов, скрепленной в тяжкую пору пролитой кровью, – той братской и нерушимой дружбы, которую всеми способами старались подорвать и опорочить международный империализм и недобитки внутреннего классового врага в социалистическом государстве чехов и словаков.

С. СТЕХОВ бывший комиссар разведывательного отряда «Победители»

Прыжок во тьму

«Боевой приказ.

Для выполнения особого задания в тылу противника назначается группа в составе восьми человек. Командир группы – Харитонов Б. П. (псевдоним „Крылов“), зам. командира и старший радист – Лобацеев С. И. (псевдоним „Радий“), радисты Пичкарь Д. В. (псевдоним „Икар“), Саратова М. Д. (псевдоним „Лера“), разведчики Сапко И. Д. („Поль“), Веклюк М. П. („Бронислав“), Богданов А. Е. („Козырь“), Мельников П. Т. („Огар“).

Группе приказываю высадиться в тылу противника авиадесантом в районе города Ческа Тржебова (Чехословакия) с задачами:

Связаться в городе Ческа Тржебова с чешскими подпольщиками-патриотами Дитром, Фиалой и Габрманом и помочь им наладить радиосвязь с Центром.

Разведать дислокацию частей противника в пунктах Ческа Тржебова, Забржек, Моравска Тржебова, Оломоуц, Басковице. Установить нумерацию частей, состав, организацию и численность войск противника.

Выявить наличие и характер оборонительных сооружений противника, места нахождения аэродромов, количество и типы базирующихся на них самолетов в районе деятельности группы.

Освещать переброску войск и техники противника по железным и шоссейным дорогам в направлениях: Усти – Ческа Тржебова, Ческа Тржебова – Моравска Тржебова – Забржек.

Обратить особое внимание на передвижение танковых и моторизованных частей противника.

С целью получения документальных данных о противнике производить нападения на штабные машины, брать в плен отдельных лиц высшего и старшего офицерского состава, а также связных и посыльных.

Уничтожать склады боеприпасов и горючего в районе действия группы…

Все полученные сведения группа сообщает в Центр по радио и добытые документы направляет в Центр со связниками, выделенными из состава группы. Пароль для перехода линии фронта: „Я от Крылова иду к Соколову. Доставьте меня в крупный штаб“.

Пароль для связи с подпольщиками в Ческа Тржебова: „Здрави Лаушман, ктори вспомина ваши праце в Жупе и ваших зправ в „Выходической обзори““ („Вас приветствует Лаушман, который помнит о вашей работе в Жупе и ваши статьи в „Восточночешском обозрении““).

Все радиограммы направлять на имя Соколова.

Радиосвязь круглосуточная.

Действующая армия. 20 февраля 1945 года».

…Самолет набирает высоту. Мы сидим на откидных железных скамейках, укрепленных вдоль бортов самолета. Скамейки узенькие, и разведчики сидят на них боком – на спине у каждого большая сумка парашюта. Набитые до отказа вещевые мешки прикреплены спереди на груди.

Одеты мы по-разному. У большинства теплые ватные куртки с меховыми воротниками, такие же теплые брюки, шапки-ушанки и сапоги. Только у Саратовой, Пичкаря и у меня элегантные демисезонные пальто – нам сразу же придется работать в городе.

То один, то другой из разведчиков поворачивается к круглому бортовому окошечку, отодвигает шторку, пытается рассмотреть линию фронта. Но внизу – ни огонька. Темно и в самолете. Лампочки освещения выключены. Только через раскрытую дверь видно мерцание приборов в кабине пилотов.

Вдоль салона, между скамьями, установлен длинный узкий стол. На нем стоит стрелок. Плечи и голова стрелка скрыты в прозрачном куполообразном колпаке, выступающем сверху над фюзеляжем. Там установлен спаренный крупнокалиберный пулемет – единственное оружие тяжелого, неповоротливого транспортника.

Пытаюсь рассмотреть навьюченные сумками и мешками фигуры товарищей. Лиц не видно. Сидят молча. О чем каждый сейчас думает? О предстоящем прыжке в темноту? О матери, о родных и близких? Наверное, каждый о своем и по-своему…

Почти все мы уже прошли «партизанскую академию» в отряде Медведева в лесах под Ровно, знаем, почем фунт лиха, и встречались с врагом с глазу на глаз.

Только радисты Майя Саратова и Дмитрий Пичкарь впервые летят в тыл врага.

Невысокая, миловидная, немного застенчивая Майя, нет, теперь уже не Маня, а по «легенде»[1] и документам Соколовская Мария – «Лера», – будет работать с подпольщиком Вацлавом Фиалой в Ческой Тржебове.

«„Здрави Лаушман, ктори вспомина ваши праце в Жупе…», – всплыли в памяти слова пароля. – Кто ты, Вацлав Фиала? Какой ты? Как ты нас встретишь? Сумеешь ли оказать помощь? Ведь наше появление будет для тебя совершенно неожиданным. Пока мы о тебе знаем только как о старом товарище и друге Лаушмана!»

«Лаушман, – рассказывал мне перед вылетом полковник разведотдела в штабе 1-го Украинского фронта, – депутат довоенного чехословацкого парламента. Он же секретарь левого крыла социал-демократической партии Чехословакии. До своей эмиграции в Советский Союз работал в Ческой Тржебове на нелегальной работе, поэтому имел там большие связи и доверенных людей, в том числе Дитра, Фиалу и Габрмана, к которым дал опознавательные пароли. Все они считают Лаушмана своим идейным, организационным и партийным руководителем…»

Дмитрию Пичкарю, по новым документам – Людвику Крейчи, будет значительно легче работать в паре с Дитром. Пичкарь – подпоручик Первой чехословацкой дивизии в СССР – в совершенстве владеет чешским и словацким языками, бывал раньше в Ческой Тржебове, знает местные обычаи и порядки…

Внезапно рокот моторов стал глуше. Самолет снижался. Над дверью кабины пилотов вспыхнула синяя сигнальная лампочка. Пора!

Инструктор парашютно-десантной службы тщательно ощупал каждого, предупредил:

– Приготовиться!

Штурман и стрелок распахнули обе бортовые двери. Струя холодного воздуха с силой рванулась в самолет. Мы в затылок друг другу выстроились у дверей. Инструктор хлопнул рукой по плечу:

– Пошел!

Я вниз головой бросился в темную бездну…

На рассвете 21 февраля начальник разведотдела штаба 1-го Украинского фронта принял рапорт:

«20 февраля 1945 года в 22.30 с Ченстоховского аэродрома на самолете „Ли-2“ № 11 выброшена в тыл противника группа „Крылов“. Выброска произведена удачно. Все парашюты раскрылись…»

Летчикам с самолета казалось, что все прошло благополучно. А на самом деле…

…В тугом, плотном потоке воздуха меня несколько раз переворачивает, как в водовороте. Затем ощущаю резкий рывок и сознаю, что парашют раскрылся. Осматриваюсь, считаю парашюты. Шесть, семь… я восьмой. Все!

Толчок получился мягкий, упругий. Справиться с парашютом удалось довольно легко. Не успел спрятать его, как где-то совсем рядом раздался условный свист.

В кустах я нашел Майю. Бросился помогать ей. Вдвоем быстро стащили ее парашют с деревьев, спрятали его в кустах между огромными камнями, забросали мхом и ветками. Со стороны села послышался какой-то шум. Мы прислушались. Кто-то напролом пробирался через кусты в нашу сторону. Изготовив автомат, я встал за дерево. Сзади притаилась Майя с пистолетом в руке. Подпустив подходившего совсем близко, я окликнул его.

– Свой, свой. Это я, Сапко! – послышался торопливый ответ. Иван подбежал к нам. – Ну и напугался же я сейчас! Крышу разбил.

Оказалось, что Сапко приземлился прямо на черепичную крышу какого-то сарая. Во дворе на него набросилась большая собака. Ивану пришлось от нее убегать, бросив ей на растерзание остатки парашюта.

Мы вышли на просеку. Сапко свистнул. Невдалеке откликнулись таким же свистом, и вскоре из кустов вышли Лобацеев, Богданов и Пичкарь…

Оставалось найти Веклюка и Мельникова. Выбрали большую приметную сосну. Возле нее оставили Майю и весь лишний груз, а сами разошлись в разные стороны на поиски товарищей.

Не успел я отойти и сотню метров, как впереди услышал тихий свист. Быстро направился в ту сторону и вскоре под деревьями увидел что-то темное. Оттуда неслись тихие стоны.

Подбежал ближе. Включил фонарик. Широко раскинув руки, под деревом лежал Миша Веклюк, Все его лицо было залито кровью. Кожа со лба была сорвана. Он тихо стонал.

– Что с тобой, что случилось?

– Сорвался с дерева… – чуть слышно прошептал Веклюк.

Подошли ребята. Несчастье с Веклюком всех взволновало. Раненый в группе, когда мы еще не знаем, где находимся, какая вокруг нас обстановка! Это очень усложняло наше положение.

Веклюка осторожно понесли к просеке, чтобы там при лунном свете осмотреть его.

Я посветил фонариком вокруг. Нашел шапку Веклюка, финский нож, фонарик. Посмотрел вверх. Там белел парашют, накрывший собою вершины двух высоченных сосен.

Впоследствии Веклюк рассказал, что он завис между деревьями на большой высоте. Оглядевшись, начал раскачиваться как на качелях с тем, чтобы зацепиться за дерево и по стволу спуститься на землю. Наконец ему удалось ухватиться руками и ногами за ствол сосны. Прижаться вплотную к дереву мешал пристроенный на груди вещевой мешок. Не догадавшись сбросить его на землю, Веклюк, долго не раздумывая, вынул нож и обрезал стропы. И вот в тот момент, когда он правой рукой с ножом тянулся к последнему из них, левая соскользнула по коре, и он опрокинулся вниз головой. Несколько минут Веклюк висел вверх ногами, прижавшись спиной к стволу дерева. Схватиться за ствол руками он уже не мог. Вещевой мешок, тяжелая сумка с запасным комплектом батарей для радиостанции и сумка из-под парашюта сползли ему на голову и тянули вниз. Он начал понемногу разжимать ноги и скользить по стволу. Так удалось проехать метра полтора. Затем на стволе попался сучок. Скольжение прекратилось. Истратив силы и потеряв всякую надежду на спасение, Веклюк разжал ноги…

Итак, парашют Веклюка висел высоко на соснах. Снять его оттуда было невозможно. С рассветом с первого пролетающего самолета парашют заметят и сразу же будет организована облава.

Теперь нужно было определить, где мы находимся, выбрать наиболее подходящий маршрут.

На просеке Майя уже обрабатывала Веклюку рану. Ей помогал Лобацеев. Сапко и Богданов продолжали поиски Мельникова. А мы с Пичкарем отправились узнавать название села.

На обочине шоссе при въезде в село нашли столб с прибитой к нему доской, на которой на немецком и чешском языках был указан район и название села: «Рабштайнска Льгота, район Хрудим».

Уходить надо немедленно, дорога каждая минута. Склонившись над картой, мучительно стараюсь найти единственное, самое правильное решение. Немцы, конечно, будут искать нас в лесу. А что, если, вопреки логике, выйти из леса, успеть до рассвета пройти по открытой местности километров шесть и пересидеть день вот в этом маленьком лесочке? Едва ли немцы будут искать нас там.

Итак, хоть и рискованный, но вполне реальный план уже был.

Мельникова так и не удалось найти. Еще перед вылетом на задание мы договорились, что в случае, если не удастся собраться всем на месте выброски, каждый будет самостоятельно следовать в район деятельности. У каждого, в том числе и у Мельникова, на этот случай была своя карта, назначены место и время встречи. Может, Мельников придет туда?

Труднее было с Веклюком. Весь его груз пришлось распределить между собой. Веклюк передвигался с трудом, очень осторожно, боясь оступиться, – каждый толчок причинял ему боль. Сапко и Лобацеев поддерживали его под руки, Богданов шел последним, обрабатывал наш след махоркой.

С первыми проблесками утренней зари остановились на дневку в густом молодом сосняке недалеко от дороги, ведущей к районному центру Хрудим.

Надо было думать о том, как быть дальше. Единственным нашим помощником и советчиком была пока только карта.

Лесок, в котором мы расположились, обозначен на карте небольшой зеленой загогулиной, похожей на жирный знак вопроса. Сразу за лесом и полем, километрах в пяти к северу от нас, там, куда уходит покрытое гравием хорошо накатанное шоссе, находится город Хрудим, где, вероятно, имеются немецкий гарнизон и жандармерия. В полутора километрах слева, откуда изредка доносится собачий лай, вдоль дороги вытянулось небольшое село, а в восьми километрах позади, возле Рабштайнской Льготы, остался на деревьях наш парашют.

Что там будет происходить через час-полтора? В какую сторону немцы кинутся на поиски сброшенных парашютистов? Надо затаиться и переждать.

Выставили два поста. Один – для наблюдения за дорогой, второй – на опушке лесочка.

Примерно через час Богданов доложил, что по дороге от Хрудима в сторону Рабштайнской Льготы промчались восемь грузовиков с немцами. Ого! Значит, Хрудим уже знает о нашем появлении. Гестаповская машина начала работать.

Говорят, у беглеца одна дорога, а у погони – тысячи. С утра у противника была всего одна отправная точка – село Рабштайнска Льгота, где мы высадились. Но какое направление выберет он для поисков? Может, «помочь» ему? Что, если оставить «следы», указывающие на то, что парашютисты после выброски ушли на запад, а самим круто изменить направление и двигаться на восток?

Этот план тем более привлекал нас, что там, на востоке, было место, назначенное нам для базирования, туда, в район города Ческа Тржебова, нам все равно нужно было пробиваться.

Под вечер в сухом приметном месте мы выкопали яму, выложили ее сухими листьями и мхом, сложили туда все, кроме необходимого в данный момент. Яму тщательно замаскировали.

Перед уходом я написал радиограмму. Лобацеев быстро развернул рацию и отстукал в Центр первую весточку:

«Соколову. Группа выброшена в районе города Хрудим с ошибкой на 35 километров от намеченного места. Бронислав сильно побился. Огар при приземлении не найден. Принял решение уходить в лес в направлении города Высоке Мыто. Крылов».

Эта радиограмма не только извещала Центр о нашем приземлении. Она имела еще другую цель. Если служба радиоконтроля у немцев поставлена хорошо, – а сегодня гестапо, конечно, все поставило на ноги, – то нашу радиостанцию обнаружат и успеют запеленговать, и это послужит второй отправной точкой для гестапо. Рабштайнска Льгота – место работы радиостанции – вот для них маршрут движения нашей группы, а несколько довольно крупных лесных массивов, расположенных чуть дальше на запад, – самое вероятное место нашего пребывания.

Шли всю ночь с редкими передышками. На дневку устроились в небольшом лесу. Забрались в густые кусты, чтобы труднее было обнаружить нас с воздуха, если, как и накануне, будут искать и при помощи авиации. Уснули как убитые.

И этот день прошел относительно спокойно, если не считать того, что в середине дня над лесочком, где мы расположились, на небольшой высоте прошел самолет. Это нас очень встревожило. Но потом самолет долго кружился над другим, соседним леском и, наконец, улетел на запад, к Рабштайнской Льготе.

Искали нас по-прежнему усиленно. И не только к западу от места высадки, куда мы так хотели направить поиски, но заглядывали и сюда, далеко на восток.

На следующее утро вышли к одноколейной железной дороге Скутеч – Хрудим. С высокого обрыва наблюдали, как в сторону Хрудима паровоз протащил короткий состав. Никаких признаков охраны дороги не заметили. Внизу, сразу за железной дорогой, виднелся небольшой, дворов в восемь-десять, хутор Мезигожи (Междугорье). Действительно, хутор спрятался в небольшой долине между двумя горами, окружен со всех сторон лесом. Тихий, укромный уголок. Хорошо бы здесь пристроить Веклюка. Дальше идти он не мог и только задерживал остальных.

Целый день наблюдали за хутором и железной дорогой. Дорога не охранялась. Поезда ходили довольно редко. За весь день прошло до десятка небольших составов в обе стороны.

В сумерках мы с Пичкарем и Богдановым подошли к крайней усадьбе. Просторный кирпичный дом, кирпичные хозяйственные постройки, большой фруктовый сад раскинулся по склону холма вплоть до железной дороги. В стороне от дома, в саду, – сложенная из известняка рига.

В кухне светилось окно.

В глубине двора, в коровнике, широкая дверь была распахнута, там горел фонарь и виднелась фигура чем-то занятого мужчины.

Богданов остался во дворе, в тени сарая. Мы с Пичкарем вошли в коровник. Подвешенный на столбе фонарь слабо освещал помещение. Пол цементный. По сторонам штук пять мирно жующих жвачку крупных, хорошо ухоженных коров. Посреди коровника, спиной к нам стоял пожилой невысокий крестьянин и в большом деревянном корыте замешивал мелко нарезанную солому и полову.

Услышав позади себя шорох, крестьянин что-то сказал и, не дождавшись ответа, повернулся к нам. На старческом, морщинистом, покрытом каплями пота лице выразилось крайнее удивление и растерянность. Как бы не веря своим глазам, он провел по лицу мокрой, измазанной кормом рукой, приоткрыл от удивления рот.

– Добрый вечер, – сказал Пичкарь.

Крестьянин ничего не ответил, словно не понимая.

– Как ваше имя, хозяин? – снова спросил Пичкарь.

– Иозеф. Иозеф Новотный, – еще не совсем придя в себя, ответил тот.

– Что ж вам никто не помогает? А где жена, дети? – продолжал Пичкарь.

– Жена с сыном в кухне, там управляются.

– Расскажи ему все, – вмешался я, – скажи, что мы партизаны, у нас есть раненый. Попроси разрешения оставить раненого на несколько дней.

Пока я говорил, Новотный с интересом прислушивался к русским словам. Но когда Пичкарь перевел ему сказанное, в лице его снова появилась растерянность. В этот момент в коровник с двумя ведрами в руках вошла низенькая пожилая женщина. Увидев незнакомых, она поставила на пол ведра и, вытерев фартуком руки, сказала тихо:

– Добрый вечер.

– Объясни ей тоже, – подтолкнул я Пичкаря.

Пичкарь стал повторять просьбу. Женщина спокойно слушала.

– Скажи им, что мы хорошо заплатим за помощь, – сказал я и достал из сумки толстую пачку рейхсмарок.

Увидев деньги, женщина замахала руками и сделала шаг в сторону. Мне подумалось, что, может быть, этого мало, я достал из сумки еще одну пачку. Иозеф тоже протестующе замахал руками. Какие тут деньги! Новотные и хотели бы помочь нам, но очень боялись.

Тогда я решился. Пичкарь остался с хозяевами, а я вышел во двор и сказал Богданову, чтобы привел Веклюка.

Через несколько минут Веклюк уже был в риге. Разглядывая голову Веклюка, всю замотанную уже порядочно загрязненными и измазанными кровью бинтами, Иозеф тяжело вздохнул.

– Сделайте так, чтобы вас никто не видел, когда будете уходить от нас и когда придете за ним, – попросил он.

Мы попрощались и ушли, уверенные, что здесь нашли друзей.

После Веклюк рассказывал, что поздно ночью хозяева пришли за ним и отвели его в дом. Там, плотно завесив в кухне окна, хозяйка нагрела много воды, вдвоем с Иозефом они отмочили присохшие к ране бинты, промыли и дезинфицировали рану на лбу, сделали новую повязку и, накормив, отвели Веклюка в ригу. А на следующий день в маленьком лесном хуторе расположилось какое-то гитлеровское подразделение. Пять солдат с лошадьми встали на постой и в усадьбе Новотных. Иозеф и Антония Новотные, постоянно рискуя своей жизнью, жизнью своих детей и односельчан, все же приходили к Веклюку, приносили пищу, воду, делали перевязки.

…К вечеру следующего дня мы подошли к большому селу Луже, лежащему на скрещении многих дорог. Здесь наш путь на восток кончался. Кончались и лесочки, хотя и небольшие, но вытянувшиеся почти беспрерывной цепочкой на всем пройденном нами пути. За эту последнюю ночь перехода мы должны были сделать рывок и пройти больше двадцати километров теперь уже строго на север, по совершенно безлесной местности, а к рассвету подойти к большой полосе лесов к северо-западу от Пардубице.

Двадцать километров… А мы после нескольких ночных переходов буквально выбивались из сил. К тому же мы по-прежнему несли на себе довольно большой груз и последние дни почти не спали.

Перед нами село Луже. Без всякого сомнения, в таком крупном селе должна быть или чешская жандармерия, или даже немцы. Обойти село трудно – через него протекает речка, а мосты – только в центре села.

В этот день шел мелкий холодный дождь со снегом. Мы промокли до нитки. Костра, конечно, не разводили, а палатки нас уже не спасали.

К дороге, ведущей из села Луже, подошли в сумерках. Навстречу нам неторопливо катил велосипедист. Фонарик вилял из стороны в сторону – велосипедист старательно объезжал лужи.

Мы с Пичкарем, сложив автоматы и сумки в кустах – вид получился вполне мирный – вдвоем вышли на дорогу. Велосипедист принял нас за чехов. Ничего не подозревая и ни о чем не расспрашивая, он ответил на несколько вопросов Пичкаря. Обстановка в селе оказалась самая неблагоприятная для нас. В школе, в гостинице и в других крупных зданиях располагалось около трехсот немцев. Хорошо хоть, что мы заранее узнали об опасности. Вернулись к своим и все рассказали.

Пришлось обходить село стороной. Вокруг села – широкие пашни. Почва размокла только сверху, под слоем грязи – промерзлый грунт. Ноги скользят, на сапоги налипает по пуду липкой земли. Каждый шаг дается с большим трудом.

К счастью, речка оказалась небольшая и неглубокая. Бурный горный поток несся среди камней. Выбрали удобное место и перешли реку вброд. Село оставалось справа. Прямо перед нами шоссе, но там виднелось еще несколько крупных построек.

Мы с Богдановым шли впереди группы. Я мучительно перебирал в голове самые фантастические планы действий. Задерживаться нельзя. Пойти полями – такого марша нам не выдержать. Рассвет застанет где-нибудь посреди пути, а это – явная гибель. Пойти прямо по шоссе – за двадцать километров даже ночью наверняка нарвемся на какой-нибудь отряд немцев или будем замечены с проезжающих по шоссе автомашин. К тому же на шоссе расположено еще несколько сел.

Передвигаясь очень медленно и осторожно, мы подошли к большой деревянной постройке, оказавшейся мельницей. За мельницей – мост через речку, значительно шире той, которую мы только что пересекли. Вокруг ни души. Только в маленькой пристройке у здания мельницы в одном из окон виднелся свет. Богданов уже подходил туда. Возле оконца увидели большие двойные во рота – въезд для автомашины. «Гараж», – подумал я.

Осторожно заглянули в незавешенное оконце. В помещении стояла большая пожарная автомашина. Возле машины сбоку, ближе к стене, – небольшой столик. Над столиком электрическая лампочка. За столом, откинувшись спиной к стене, сидел мужчина в брезентовой робе, читал книгу. Дежурный пожарник. Один он тут или их несколько?

Мы переглянулись с Богдановым. У обоих одновременно мелькнула одна мысль.

– Давай, – кивнул я и, пошарив по воротам, нашел врезанную в них калитку, нажал ручку. Дверца подалась.

В помещении было двое. Скрытый от окна столиком, в углу у стенки был деревянный топчан, на котором лежал второй пожарник в такой же брезентовой куртке и штанах. При нашем появлении он поднялся. Оба с интересом посмотрели на нас.

– Добрый вечер, товарищи, – я протянул для пожатия руку.

– Русови, партизаны? – радостно и с удивлением сказал тот, что читал книгу, не выпуская мою руку и улыбаясь.

– Да, мы русские партизаны, – подтвердил я.

Пожарник похлопал меня по плечу.

– В селе есть немцы? Германцы есть? – спросил я. Чех понял вопрос и, сразу став серьезным, закивал головой:

– Ано, ано, исоу скутечне, вице як тржиста мужи[2], – раздельно заговорил он, пристально глядя в глаза и стараясь по ним определить, понял ли я его.

Мы все поняли. Оказывается, русский и чех могли свободно понимать друг друга.

– Как ваше имя? – спросил я. – Как вы называетесь? – повторил, видя недоумение в его глазах. – Я называюсь Крылов, – впервые я произнес свое новое имя и ткнул себя рукой в грудь. – А вы как?

Чех понял, радостно закивал головой.

– Крылов, – ткнул он меня пальцем. – Прохазка, – показал на себя, – Франтишек Прохазка.

– Товарищи, – я достал из сумки карту, показал на ней точку, – мы сейчас находимся здесь, село Луже…

– Ано, ано, – закивали оба, склонившись над картой.

– Нам надо быть здесь, – показал я на карте село Радгост возле самой железной дороги Прага – Брно. – Нам нужно авто. Вот это авто, – показал я на пожарную машину. – Отвезите нас в Радгост, а потом сразу назад, в Луже.

Чехи переглянулись и… согласились.

– Только никто не должен знать об этом. Поняли вы меня, Франтишек?

– Можете нам вежить, братри русови, – горячо заверил Прохазка.

Он завел мотор. Второй чех открыл ворота. Машина тихо выехала по настилу на шоссе. Подошли остальные наши товарищи, уселись в кузове.

Через полчаса мы уже подъезжали к Радгосту. Сердечно распрощались с чехами. А еще через час мы были в лесу.

Под утро подморозило. Тучи развеялись, и день обещал быть сухим и солнечным.

На отдых расположились возле одного из многочисленных горных ручейков. К полудню все немного отоспались. Из сушняка развели бездымный костер – сушили одежду, мылись, брились. Когда вскипятили чай, разогрели тушенку, готовясь основательно закусить, с поста торопливо пришел Богданов и рассказал, что по полевой дороге от села Тыништко к опушке леса подошли двое каких-то подозрительных типов в гражданском. На опушке они остановились и вот уже с полчаса там топчутся.

Пришлось уничтожить следы костра и срочно приготовиться к отходу. Мы с Богдановым и Пичкарем осторожно двинулись к опушке. Вскоре обнаружили незнакомцев. Два высоких молодых парня в легких демисезонных пальто стояли на небольшой полянке возле лесной дороги. Несмотря на довольно холодную погоду, один из них был без шляпы – от холода его спасала буйная шевелюра. У второго на голову натянут берет. Они о чем-то разговаривали, курили. У того, что в берете, под пальто было что-то спрятано – левый борт сильно выпирал, и ему приходилось придерживать полу рукой.

Постояв на месте некоторое время, они вышли на дорогу и тихонько двинулись по ней в глубь леса, временами останавливаясь, посвистывая и кого-то негромко окликая. После каждого оклика они некоторое время прислушивались, а затем двигались дальше.

Оставив Богданову автоматы, мы с Пинкарем вышли на дорогу и тихонько свистнули. Услышав свист, парни обернулись.

– Добри день, гоши[3]! – громко и радостно заговорил хозяин берета, протягивая для приветствия руку.

Я оставил пистолет в кармане и пожал им руки.

– А где инны хлапцы? – спросил меня парень в берете, нетерпеливо оглядываясь по сторонам, очевидно, надеясь увидеть еще кого то. – Мы принесли вам идло, – громко продолжал он, показывая увесистый сверток.

– И цигареты, – подхватил второй и вытащил из кармана несколько пачек сигарет в желтой упаковке.

«Откуда им стало известно о нас? – мелькнуло в голове. Я невольно чуть отступил в сторону и вновь нащупал в кармане рукоятку пистолета. – Но они же принесли для нас пищу и сигареты…»

– А кде тен капитан Саша? – допытывался у меня парень и, видя недоумение, уточнил – Тен капитан Саша с Москвы. Заяты. Вы таке заяты? – спросил он.

– Что значит «заяты»? – спросил я у Пичкаря.

– Пленные, – ответил тот, – бежавшие из плена.

– Так, так, мы тоже заяты, – заверил я. – Мы русские, бежали из немецкого плена…

– Гоши, маете глад? Берите идло, – наперебой заговорили парни, протягивая нам сверток с продуктами и сигареты.

Все вместе мы отошли в сторонку, присели под кустом и обстоятельно поговорили. Выяснилось, что парни – жители села Тыништко, что расположено в километре от леса, прямо на автостраде Градец-Кралове – Литомышль. Накануне вечером здесь, на опушке леса, они встретились с группой русских, бежавших из фашистского плена. Группу в пять человек возглавлял «капитан Саша из Москвы». Тогда, при случайной встрече, они передали русским единственное, что было в карманах, – коробку спичек и договорились, что сегодня снова придут в лес и принесут продукты и курево. Но русские, очевидно, не дождались и ушли в другое место.

Парни радовались, что встретили здесь хотя бы нас. А для нас каждое их слово являлось важной информацией об обстановке в окружающих селах и городах.

– А здесь в лесах есть партизаны? – я попытался перевести разговор на практическую тему.

Оказывается, партизан в здешних лесах нет, но укрывается много бежавших из плена советских солдат, которых, несмотря на угрозы гитлеровцев, всячески поддерживает население.

Ни немцев, ни полиции в Тыништко нет. Ближайший участок чешской жандармерии находится в селе Добжиков. Немецкие гарнизоны имелись только в городах. Ближайшие – в Хоцени и Высоке Мыто. В краевом центре Пардубице, что отсюда в двадцати километрах, находилось управление гестапо. Отделение гестапо имелось в городе Хрудиме.

Парни пообещали к вечеру прийти в лес еще раз и принести побольше продуктов. Договорились встретиться здесь же в семь часов вечера.

Вернувшийся с поста Богданов рассказал, что парни прямо через поле прошли в село Тыништко. Мы быстро собрались и, уничтожив все следы недолгого здесь пребывания, двинулись в глубь леса. Часам к шести, оставив груз на попечение Лобацеева и Саратовой, кружным путем вчетвером подошли к месту предстоящей встречи с нашими новыми знакомыми. Пришли заранее, чтобы обследовать окружающий лес и, выбрав удобное место, видеть, как, а может быть, и с кем придут чешские парни на свидание.

На опушке в густых кустах возле самой дороги, по которой приходили из Тыништко чехи, Богданов заметил какое-то движение. Мы притаились, стали наблюдать. Вот в кустах на мгновение показалась и снова присела фигура в светло-зеленой шинели. Кто это? Немцы? Неужели парни были провокаторами и для нас уже приготовлена засада?

Мы, пожалуй, готовы уже были незаметно уйти, как над кустом можжевельника снова появилась фигура. Человек стоял к нам спиной и смотрел в поле. На нем была какого-то странного цвета шинель, на голову до ушей натянута черная кепка. Возле него вскоре появилась фигура второго человека в такой же шинели и глубоко насаженной пилотке. Постояв немного, оба незнакомца присели в кустах.

Мы решили захватить их и выяснить, в чем дело. С трех сторон окружили кусты. Подошли вплотную. Те не замечали нас.

– Встать! Руки вверх! – скомандовал Богданов, выскочив из-за куста.

С земли торопливо поднялись двое. В поднятых руках не было оружия. В первый момент бросились в глаза их неестественно желтые, будто выкрашенные охрой, лица.

– Кто такие? Что тут делаете? – сердито спросил Богданов. Окрик вывел незнакомца из состояния шока. Он вскинул на Богданова глаза, увидел на нем ушанку с красной звездочкой и, казалось, только сейчас дошел до него смысл услышанных слов.

– Наши, наши товарищи! – вскрикнул он и, протянув к Богданову руки, шагнул навстречу.

– Руки! – грозно напомнил Богданов и дернул автоматом.

– Мы свои, свои, русские. Бежали из плена, – торопливо заговорил тот, испугавшись, что этот сердитый, словно с неба свалившийся русский вдруг, не разобравшись, нажмет на спуск, и совершится непоправимое.

Это были бежавшие из плена Владимир Ступенько и Константин Глухов. Мы расспросили их обо всем, и Сапко повел парней в наш «лагерь».

Между тем наступили уже назначенные для встречи семь часов, а парни из Тыништко не появлялись. Подождав еще с полчаса сверх назначенного срока и не дождавшись чехов, мы решили сами сходить в Тыништко, благо знали, что там ни немцев, ни жандармерии нет, а население сочувственно относится к русским.

В темноте прошли по пустынной улице села. В центре выделялся двухэтажный дом с несколькими освещенными в нижнем этаже окнами. Над входом рассмотрели вывеску с нарисованной кружкой пива и надписью «Гостинец».

Заглянули в окно. В просторной комнате были расставлены несколько грубо сделанных, но прочных деревянных столов. За одним из столов сидели четверо пожилых крестьян в простой рабочей одежде.

Богданов остался на улице, а мы с Пичкарем вошли в зал. Все четверо сидящих за столом обернулись на скрип двери, чтобы рассмотреть новых посетителей. Несколько секунд с открытыми от удивления ртами они смотрели на нас.

– Добрый вечер, товарищи! – улыбнулся я.

– Рус! – первой опомнилась женщина. Выбежав из-за стойки, она замерла посреди зала.

– Партизаны! – с удивлением воскликнул один из крестьян и вскочил со стула.

– Да, мы партизаны, – подтвердил я и протянул крестьянину руку…

Он схватил ее обеими руками, долго тряс, произнося какие-то непонятные восклицания. Остальные тоже подошли к нам, пожимали руки, хлопали но плечам, что-то кричали.

Я подошел к столу и взял оставленную там газету. Это был свежий номер «Ческого слова», издававшегося в Праге. Еще несколько таких газет висели на вбитом в стену гвозде.

– Можно купить эту газету? – спросил я у хозяйки, но, видя, что она не понимает вопроса, достал из кармана деньги. Она замахала руками, сложила газету и сунула мне в карман.

– Але то нени правда, то е леж! – сказал один из чехов, показывая на газеты и неодобрительно покачивая головой. – То нени «Ческе слово», то е «Фашистицке слово».

– Вас только двое, или в лесу есть ваши товарищи? – прервал размышления один из крестьян.

– Нас скоро будет много, очень много – вся Красная Армия, – шутя ответил ему.

– В нашем лесу и сейчас много русских, бежавших из плена, – вмешался второй чех. – Мы все носим продукты и одежду к деду Маклаку. А к нему ночью приходят русские, и он их кормит.

– Кто этот дед Маклак?

– Тоже русский. Живет в селе Рзи с первой мировой войны. Его халупа возле самого леса…

В лесу, в своем «лагере», мы рассказали ребятам обо всем, что видели в Тыништко. Всех нас очень радовало, что население в окружающих селах очень дружественно относится к советским людям. Этот лес можно было избрать для своей основной базы и отсюда съездить в Ческу Тржебову, где у нас имелись явки и где должны были работать двое из наших радистов.

Съездить в Ческу Тржебову. Но как? До Ческой Тржебовы километров сорок. Хорошо бы раздобыть пару велосипедов. Да, надо быстрее заводить знакомства. Без помощи местных жителем ничего не сделаем Прежде всего, пожалуй, следует встретиться с дедом Маклаком, о котором так тепло отзываются чехи.

Рано утром мы с Богдановым пошли лесом к селу Рзи. Подходя к опушке, еще издали почувствовали запах дыма и печеной картошки. Затем заметили небольшой костер и сидящего возле него на корточках человека. Одетый в темную куртку и глубоко натянутую на голову помятую шляпу, он палочкой доставал из костра печеную картошку. Подошли ближе. Под ногой Богданова треснула веточка. Человек схватил лежавшую рядом увесистую палку и вскочил на ноги.

Это был рослый широкоплечий парень с исхудалым, измученным и измазанным сажей лицом. Увидев людей с автоматами, он бросился в сторону густого кустарника, но грозный окрик Богданова «Стой! Назад!»– остановил его.

Парень рывком обернулся в нашу сторону. Не выпуская из рук дубинки, он смотрел на наши автоматы, на шапки со звездочками.

– Вы кто, русские? – с удивлением и недоверием спросил он.

– А ты кто такой? – вместо ответа спросил Богданов.

Парень оказался бежавшим из плена сержантом-артиллеристом Николаем Поповым. Бесконечно обрадованный встречей, он торопливо рассказывал о себе, о том, как ему удалось бежать из колонны военнопленных возле города Высоке Мыто, как старый чех в каком-то селе дал свою одежду и направил сюда в село Рзи, к деду Маклаку.

Утром Попов уже побывал у деда. Тот дал ему большой кусок хлеба, немного сала, спички и несколько картофелин. Сказал, чтобы на день пока ушел в лес, а вечером пришел к нему.

Покурив и засыпав землей догоревший костер, мы подошли к самой опушке леса. На небольшой полянке, окруженная с трех сторон лесом, стояла ветхая избушка – невысокая, сбитая из теса, с маленькими оконцами, обращенными в сторону леса, покрытая серой черепицей. Сбоку к домику примыкал совсем низенький, но просторный дощатый сарай, стены которого были на зиму утеплены соломой и собранными в лесу листьями. Метрах в двухстах за избушкой виднелись первые дома села Рзи.

Богданов с Поповым остались на опушке, а я пошел по тропинке к домику. Пройдя вдоль стены, я выглянул из-за угла. Невысокий старый человек в коричневом зимнем пальто с меховым воротником и в старой меховой шапке закрывал дверь на большой висячий замок. Очевидно, это и был дед Маклак. Второй человек, высокий, сутулый, засунув руки в карманы куртки и втянув голову в поднятый воротник, неторопливо уходил по дорожке, ведущей к селу.

Я тихонько свистнул.

Старичок обернулся.

– О! – воскликнул он. – А мы вас ждали. Ярко! – громко крикнул он, обернувшись в сторону уходящего человека. – Ярко, подь сем!

– Ну, теперь давайте знакомиться, – приветливо сказал старик, подойдя ко мне. – Меня зовут Маклаков Степан Семенович, я русский. Да, вероятно, вы это уже знаете, раз пришли ко мне, – усмехнулся он. – А это житель села Тыништко Ярослав Гашек.

– А меня зовут Крылов, майор Крылов, – я подал им руку. Старик пригласил нас в домик.

Мы вошли в коридор. Там на полках стояли картонные ящики и корзины с продуктами, лежало множество разных свертков.

– Это чехи приносят сюда продукты и одежду для русских беглецов, – кивнул Маклаков на полки и открыл обитую клеенкой дверь в кухню.

Здесь он торопливо снят пальто и шапку, потом на минуту скрылся за занавешенной серым суконным одеялом дверью. Оттуда послышался негромкий разговор, и Маклаков снова вышел в кухню.

– Там лежит моя жена, больна тяжело, – как бы извиняясь, сказал он.

– Откуда вы узнали о нас? – спросил я Маклакова. – Почему ждали нас?

– Вчера днем два парня из их села, – Маклаков кивнул на молчаливого, сосредоточенного Гашека, – ходили в лес под село Ярослав, носили продукты для бежавших из плена, которых они встретили там накануне. Пленных не нашли, но встретили двоих других, – начал рассказывать он.

Значит, ребята все же приходили на место условленной встречи с нами. Знал Маклаков и о нашем посещении гостиницы. Я рассказал ему, что мы – группа парашютистов, заброшенных из-за линии фронта.

– Задачи, которые поставило перед нами командование, – добавил я, – мы не сможем выполнить без помощи и поддержки местных жителей. Поэтому обращаемся к вам, Степан Семенович, с просьбой оказать нам некоторую помощь. Мы уже знаем, с какой самоотверженностью вы помогаете бежавшим из гитлеровского плена советским людям, и надеемся найти в вас верного помощника.

Маклакова, очевидно, взволновали эти слова. Глаза его увлажнились, русая бородка затряслась. Он вскочил со стула, подбежал ко мне и, обняв за плечи, возбужденно заговорил:

– Верьте мне! Клянусь вам, что сколько хватит моих старческих сил, я буду помогать вам, буду вашим верным другом. Это великое счастье выпало на мою долю, что в конце своей жизни я снова могу быть полезен моему Отечеству. Вы не можете понять, как это для меня важно и дорого… Уверяю вас, молодой человек.

И вот Ярослав, – Степан Семенович повернулся к молчаливо сидящему и с напряжением прислушивающемуся к нашему разговору Гашеку. – Это человек, на которого можете полностью положиться. За него я ручаюсь, как за себя.

Я попросил наших новых помощников раздобыть для нас пару велосипедов. Маклаков и Гашек заверили, что это не представляет трудности, и Гашек вскоре ушел добывать велосипеды.

Степан Семенович налил два стакана крепкого до черноты чая, принес из сеней несколько булочек и снова сел к столу.

Я попросил Степана Семеновича рассказать о себе. Неторопливо, но заметно волнуясь, как бы переживая все заново, рассказывал Степан Семенович повесть своей жизни.

Первая мировая война застала Степана Маклакова учителем сельской школы под Смоленском. Был призван в армию, служил в артиллерии. В 1916 году был тяжело ранен осколком снаряда и взят в плен австрийцами.

Раненного, его отвезли в тыл на территорию теперешней Чехии. Ранение оказалось очень тяжелым. Надежд на выздоровление не было почти никаких. Но здесь его выходила, буквально вырвала из рук смерти чешская девушка Мария – та самая, что лежит теперь больная за занавешенной одеялом дверью.

После войны уехать на родину вместе с Марией Степану Семеновичу не разрешили, а покинуть ее он не мог. Вдвоем батрачили у богатых чехов. Потом купили в лесу небольшой кусочек земли, очистили его от кустарника и построили здесь своими руками халупу.

Незаметно шли годы. Маклаковы старели. Потом пришли оккупанты. Не слышно стало по вечерам в селе Рзи девичьих песен. Стонала под гитлеровским сапогом и родная Смоленщина. Горе и отчаяние охватили душу Степана Семеновича…

В январе 1945 года по дорогам Чехии потянулись колонны военнопленных, которых немцы гнали на запад. Сотни беглецов оседали в лесах и селах Чехии.

Прибавилось забот у Маклакова.

– Это сейчас у меня тихо, – рассказывал Степан Семенович. – А посмотрели бы вы, что здесь будет вечером. Будут приходить чехи с продуктами. Соберутся беглецы, которые сейчас прячутся в лесу. Всех нужно накормить горячей пищей, напоить чаем, обогреть. Один я не смог бы справиться. Тут у меня есть помощник – светлой души человек. Сам недавно бежал из неволи и теперь помогает здесь товарищам по несчастью.

Мы вышли из домика. Маклаков подошел к сараю, постучал. В сарае в самом дальнем углу под ворохом одеял и каких-то тряпок угадывались фигуры трех человек. Возле двери стоял четвертый – высокий, очень худой человек с глубоко запавшими глазами.

– Познакомься, Вася, – тихо сказал ему Маклаков, – это товарищ Крылов.

– Жеребилов Василий, – приглушенным голосом назвал себя незнакомец.

– Как они? – Маклаков кивнул в сторону лежавших в углу людей.

– Спят сейчас. Жар у всех, – тяжело вздохнул Жеребилов.

Я договорился с Маклаковым, что вечером приду за велосипедами, и направился в лес.

У себя в «лагере» посовещались и наметили план на ближайшие дни: Богданов с Поповым и Ступенько этой же ночью отправятся к месту первой нашей дневки – заберут спрятанную в лесной яме запасную радиостанцию и патроны, а на обратном пути зайдут на хутор Мезигожи за Веклюком. Иван Сапко вместе с Костей Глуховым с наступлением темноты пойдут к селу Ярослав, куда, если он жив и здоров, должен прийти и Мельников. Нам с Пичкарем, если Гашек выполнит обещание и доставит велосипеды, предстояло с утра ехать в Ческу Тржебову.

…С наступлением сумерек, сменив шапку-ушанку на шляпу, я снова направился к Маклакову.

В кухне возле жарко пылавшей плиты хозяйничали Степан Семенович и Жеребилов. Вскоре появился пожилой чех с корзиной в руках. Он поздоровался и выложил на стол полбуханки хлеба, небольшой кусок ветчины и несколько головок лука. Затем вынул из кармана и с какой-то торжественностью положил рядом с хлебом пачку сигарет. Было видно, что сигареты чех считал самым дорогим подарком.

Степан Семенович пошел его проводить. Я взял в руки небольшую пачечку. Сигареты «Липа», 10 штук. Невольно вспомнилось, как чех ложил пачку на стол. Сам, наверно, заядлый курильщик, а вот принес же, хотя получает по одной сигарете на день.

Возле дома послышались голоса. В распахнувшейся из сеней двери показалась высокая женщина со свертком в руках Вслед за ней вошел мужчина в теплой короткой куртке с двумя большими чемоданами в руках.

Сказав несколько слов, он снова вышел на улицу уже с Жеребиловым. Маклаков объяснил мне:

– Это пан Иозеф Смекал из города Высоке Мыто. Он имеет в городе большую пекарню. Сейчас приехал сюда на автомашине. Авто оставлено в селе Рзи – сюда нет дороги В автомашине остался хлеб. Они с Жеребиловым пошли принести его.

Пока Маклаков говорил, женщина с интересом рассматривала меня.

– Он русский? – спросила она Маклакова.

– Да, русский офицер. Несколько дней назад бежал из немецкого плена.

– Мы привезли для «заятых» одежду и обувь. Некоторые из них совсем раздеты, а на дворе зима, – с этими словами она раскрыла оба чемодана.

Когда Смекал выгрузил принесенный хлеб и мы с Маклаковым вышли проводить его, в темноте у сарая я заметил несколько фигур. Это были недавно бежавшие из плена. Уже три дня они держались возле домика Маклакова. Днем сидели в лесу возле костра, а вечером приходили сюда съесть миску горячего супа. Теперь они могли получить и кое-что из одежды и отправиться в путь, к партизанам Словакии.

Мы с Жеребиловым взяли в сарае велосипеды, доставленные сюда Гашеком, спрятали их в густых кустах в лесу, и я поспешил в наш лесной «лагерь».

Нужно было отдохнуть. Предстоял трудный день – поездка в Ческу Тржебову.

В Ческой Тржебове

Утро 27 февраля выдалось морозное, ясное. Мы с Пичкарем побрились у костра, выпили по кружке крепкого чая. По лесной тропинке направились к селу Рзи.

Ногам после тяжелых сапог сейчас легко в удобных ботинках. Вся одежда на нас легкая. Вместо теплых меховых шапок на головах фетровые шляпы, которые целое утро расправляли и разглаживали для нас Сергей и Майя. Под пальто нет теплой меховой безрукавки.

Мы вытащили велосипеды из кустов, сухими листьями обтерли покрывший их иней.

Тропинка вывела в поле к шоссейной дороге, которая поднималась в гору и там пересекала автостраду Градец-Кралове – Свитау. Хорошо укатанный мелкий гравий зашуршал под шинами.

Запыхавшиеся, с трудом преодолев подъем, мы выехали на перекресток. Соскочили с велосипедов, чтобы перевести дух и покурить.

У обочины вкопан прочный, выкрашенный желтой краской столб, как еж ощетинившийся во все стороны указателями. Прага – 120 км, Пардубице – 20 км, Хоцень – 6 км. Надписи на немецком и чешском языках. На одном из указателей, повернутом острием на восток, жирным готическим шрифтом выведено «Hohen Maut» и под ним едва заметно по-чешски – «Высоке Мыто – 5 км».

На автостраде с утра оживленное движение. Вот мимо нас пронеслись на запад, к Пардубице, длинный черный американский «шевроле» и серый итальянский «фиат». За стеклами обеих машин виднелись высокие офицерские фуражки. В сторону Высоке Мыто прошло несколько огромных тупорылых грузовиков, укрытых брезентом с нарисованными на бортах белыми скрещенными топорами – опознавательным знаком дивизии. Сидящие на грузовиках немцы курили, смеялись, горланили, как у себя дома.

С бугра открывался широкий вид на окрестности. Тут и там в утренней дымке виднелись населенные пункты. И везде, в каждом из них, возвышались заводские трубы. Я насчитал девять труб. Все они дымились – заводы работали. Немцы превратили промышленную Чехию в свой арсенал, в свою кузницу оружия. Что производят эти заводы? Обжигается ли там черепица, варится ли знаменитое чешское пиво? Или, может быть, плавится сталь для немецких танков?

Чехия… Страна высокой древней культуры, страна трудолюбивых, талантливых и добрых людей, страна бесчисленных заводов и фабрик. По твоей земле разъезжают сейчас высокомерные, равнодушные к твоей судьбе оккупанты… И твой, Чехия, древний город Высоке Мыто называют по-своему – Хоен Маут.

Наш путь тоже вел к этому городу – к видневшимся в тумане острым шпилям его башен. Впереди, возле закрытого шлагбаума у переезда железной дороги, виднелось несколько автомашин. Мы притормозили и тихонько подъехали к переезду. Сидящие на машинах немцы не обращали на нас никакого внимания.

Вот справа, со стороны Пардубице, прогрохотал на восток тяжелый товарный состав. На четырех платформах – укрытые брезентом громоздкие туши танков. В голове и хвосте состава – установки с крупнокалиберными зенитными пулеметами. Возле них дежурные зенитчики в касках. Состав прошел, но шлагбаум почему-то не открывали. На шоссе с обеих сторон накапливались подъезжавшие автомашины.

На обочине дороги возле самого переезда на двух высоких столбах установлен огромный фанерный щит, выкрашенный в желтый цвет. На щите жирными черными буквами выведено по-немецки: «Der Sieg, oder Sibirien!» («Победа или Сибирь!»). Огромный восклицательный знак заканчивал этот устрашающий лозунг, призывающий отдать все силы ради победы, иначе, мол, все немцы будут вывезены безжалостными большевиками в далекую Сибирь, где глушь, голод, морозы и медведи. Другой стала геббельсовская пропаганда! Предчувствие близкого поражения изменило ее тон.

С востока появился встречный поезд – санитарный. В окнах виднелись забинтованные лица гитлеровцев. Немцы на автомашинах замолчали, настороженные, встревоженные, проводили его взглядами.

А с запада показался еще один, третий за эти несколько минут, состав. Этот был короткий, всего несколько маленьких цистерн с горючим. И опять платформы с зенитными установками. Горючее немцы берегли как зеницу ока.

Да, очень интенсивной жизнью жила эта дорога Прага – Брно – главная железнодорожная магистраль страны, пересекавшая всю Чехию с запада на восток.

Зазвенел звонок. Автоматические шлагбаумы поднялись. Рев десятков автомобильных моторов – и вся масса скопившихся машин пришла в движение.

Мы тоже поехали дальше. Впереди все яснее вырисовывался раскинувшийся на холмах город Высоке Мыто. Над морем крыш из ярко-красной черепицы возвышалось в центре массивное здание костела с двумя остроконечными шпилями. Здесь и там, как бы охватывая кольцом центр города, высились над ним высокие остроконечные башни.

Километрах в двух от города нам повстречалась ехавшая на велосипеде женщина. Я мельком взглянул на нее, и что-то знакомое заставило меня еще раз обернуться. Чешка тоже глянула в нашу сторону, затем остановила велосипед и спрыгнула на дорогу. Я тотчас узнал ее. Это была та самая женщина, что накануне вечером вместе с паном Смекалом привезла в избушку Маклакова чемоданы с одеждой для военнопленных.

– Добрый день, пани Смекалова. Куда вы едете?

– Я вовсе не жена Смекала, – засмеялась женщина. – Я его соседка. Мое имя Анжела Новакова. Сегодня утром мне удалось раздобыть несколько пачек сигарет, и я решила съездить к деду Маклаку. А куда вы едете? – поинтересовалась женщина. – Этот товарищ тоже русский? – показала она взглядом на Пичкаря.

– Я чех, – вмешался в разговор Пичкарь. – Мы хотим пробраться на восток, в Словакию. К партизанам.

Брови ее взметнулись вверх:

– Вы с ума сошли! Вот так, днем, на велосипедах по главной дороге вы думаете доехать в Словакию? Да вас схватят здесь же, при въезде в город!

– И все же мы должны ехать. Сегодня нам надо быть в Ческой Тржебове. Посоветуйте, как это сделать, – попросил я.

– Боже мой! Иезус Мария! В Ческу Тржебову! Да знаете ли вы, что в нашем городе и Литомышле полно немцев. Вам нельзя ехать через Литомышль. Ехать надо обходными дорогами, – взволнованно говорила Новакова.

– Посоветуйте, как это лучше сделать.

– Едемте со мной в город, – решила Новакова. – Я вас проведу к себе на квартиру. Там обсудим, как быть.

С этими словами она развернула свой велосипед и поехала назад к городу. Мы на некотором расстоянии поехали за ней следом.

Сразу же при въезде в город Анжела свернула в боковую улочку, чтобы обойти стороной контрольно-пропускной пункт фельджандармерии, и так глухими узенькими улочками вывела нас к центру – прямо к подножию большой башни.

– Пражска брама, – пояснила Анжела, показывая на башню.

Это были знаменитые Пражские ворота. Мы тогда не могли предполагать, что через год после Великой Победы на этой самой башне чехи установят мраморную мемориальную плиту с надписью о нашем отряде.

Через большую центральную площадь мы прошли к дому, где жила Новакова. В своей уютной квартирке она угостила нас кофе, познакомила с сыном Вацлавом – не по годам высоким шестнадцатилетним юношей. Узнав, в чем дело, Вацлав принес из своей комнаты довольно подробную карту Чехии и на ней показал наиболее удобный и, по его мнению, безопасный путь до Ческой Тржебовы.

– Нет, лучше я поеду с вами, – вдруг решительно заявил Вацлав. В принятии неожиданных решений он, очевидно, походил на мать.

– А ты, Вацлав, бывал когда-нибудь там? – с сомнением спросил я.

Мать и сын взглянули друг на друга и рассмеялись.

– О, вы совсем не знаете чехов, – заговорила Новакова. – Чехи – путешественники. У нас есть пословица: «Цо чех, то трамп». Трамп – это английское слово, обозначающее «бродяга», «непоседа». Значит, что ни чех, то бродяга. Наша страна очень маленькая, но мы любим ее и любим по пей путешествовать. Вацлав с малых лет знает все села и города в округе, – уверенно заявила она и, считая вопрос решенным, отправила сына проехать за Литомышльскую браму, проверить – нет ли там сегодня поста полевой жандармерии.

Не успели мы выпить еще по одной чашечке кофе, как Вацлав вернулся с приятным известием, что дорога свободна. Распрощавшись с гостеприимной Анжелой Новаковой, мы втроем двинулись в путь. Вацлав ехал впереди метрах в ста, а за ним мы с Пичкарем.

Дорога на Литомышль была очень оживленной. То и дело навстречу или обгоняя нас проносились машины с немцами. Километрах в двух от города слева от дороги мы увидели полевой военный аэродром. Как раз в это время несколько двухмоторных бомбардировщиков «хейнкель-111» один за другим взлетели с аэродрома, сделали круг над ним и, выстроившись клином, ушли к фронту, на северо-восток.

Я притормозил и спрыгнул на обочину. Отстегнув от рамы насос, присел возле велосипеда и стал делать вид, что подкачиваю колесо.

Незаметно осмотрел аэродром. Часть самолетов стояла в отрытых глубоких капонирах по краям поля, часть была замаскирована срубленными ветками на опушке леса. Насчитав до сорока самолетов, я прицепил насос и помчался догонять Пичкаря.

Быстро доехали до села Грушева и свернули влево, в сторону от главной автострады. Здесь дорога была пустынной. Одетый в удобную спортивную одежду, Вацлав все время маячил далеко впереди, и, чтобы не отстать от него, приходилось вовсю нажимать на педали.

Уже начинало вечереть, когда мы без всяких приключений, но порядочно взмокнув от гонки за таким лидером, как Вацлав, въехали в Ческу Тржебову.

Крупный железнодорожный узел с огромным депо и железнодорожными мастерскими определял облик города. На улицах то и дело встречались железнодорожники в темных форменных фуражках, тужурках и измазанных мазутом комбинезонах. Много было и немцев. Дважды встретился патруль полевой жандармерии, к счастью, не обративший на нас никакого внимания.

Нам предстояло сейчас же найти хотя бы одного из трех людей, имена которых нам сообщили в разведотделе штаба фронта, связаться с ним, проверить остальные связи, выяснить обстановку и возможности для работы в городе хотя бы одного из наших радистов.

Вот и нужная нам улица, ведущая на окраину города. Здесь живет один из тех троих – Габрман.

Выкрашенный в серый цвет небольшой красивый домик с нужным нам номером стоял в глубине садика. Оставив Вацлава с велосипедами, мы с Пичкарем подошли к решетчатой калитке. Она была заперта на замок. На невысоком бетонном столбике, рядом с металлическим ящиком для писем и газет – кнопка электрического звонка.

Мы позвонили. Из домика вышла пожилая женщина и направилась к нам по выложенной плитами дорожке. Mы вежливо приподняли шляпы и раскланялись.

– Могли бы мы видеть пана Габрмана? – спросил Пичкарь.

– А кто вы такие?

– Мы старые друзья пана Габрмана…

Женщина достала из кармана кофточки ключ, щелкнула замком и открыла калитку.

– Мой муж умер весной прошлого года, – вдруг тихо сказала она…

Дом второго нужного нам человека – Вацлава Фиалы – нашли быстро. Велосипеды поставили у специальной стойки. Вацлав со своим велосипедом остался ждать у следующего дома.

Мы с Пичкарем поднялись по лестнице на второй этаж. Позвонили. На площадку вышел сгорбленный, среднего роста мужчина лет пятидесяти. Поверх черной куртки на нем был надет клеенчатый фартук. В руках он держал прикрытое фанеркой ведро.

Разговор должен был вести Пичкарь, так как я мог выдавать себя за чеха только до тех пор, пока «по-чешски» молчал.

– Здесь живет Фиала Вацлав? – начал он.

– Я Вацлав Фиала, – буркнул человек в фартуке. – В чем дело?

– Мы пришли к вам по важному делу, – продолжал Пичкарь.

– По какому делу? Кто вы такие? – подозрительно оглядывая нас, продолжал Фиала.

– Видите ли, дело очень серьезное, – уклонился Пичкарь от ответа. – Может быть, зайдем в комнату?

– Что вы хотите? Говорите здесь, – отрезал Фиала. – У меня нет времени.

– Мы пришли, – понизив голос, заговорил Пичкарь, – мы пришли передать вам привет от Лаушмана, который помнит вас по работе в Жупе и по вашим статьям в «Чешском обозрении».

Фиала поставил ведро на пол и внимательно посмотрел на нас.

– Никакого Лаушмана я не знаю, – так же тихо сказал он.

– Но Лаушман говорил, что вас отлично помнит, и посоветовал обратиться к вам.

Фиала вытащил из кармана платок и, вытерев вспотевшие лоб и шею, заглянул вниз через перила лестницы. Затем, захватив свое ведро, предложил нам идти за ним вниз.

Вышли на улицу. Здесь я, попросив Фиалу и Пичкаря подождать минутку, подошел к ожидавшему в сторонке Вацлаву и попрощался с ним. Он вскочил на велосипед, включил фонарик и понесся вниз по пустынной улице.

– Кто это был? – тихо спросил Фиала, когда я подошел.

– Это наш товарищ, – шепнул Пичкарь.

Фиала провел нас в глубь двора. Там он открыл ключом дверь одного из кирпичных сарайчиков и пригласил нас войти туда. Я молча, жестом предложил хозяину войти первым. Фиала понят, вошел сам и, пропустив затем нас, плотно закрыл дверь.

– Лаушман представляет себе, что здесь все по-прежнему, – вдруг торопливо и раздраженно заговорил Фиала. – Он не знает, что такое гестапо. В Тржебове кругом кишат агенты. Работа невозможна. Уходите. Я не могу оказать вам никакой помощи, – он даже потянулся к выключателю, чтобы погасить свет.

– Подождите! – остановил его Пичкарь. – Устройте нас хотя бы на ночь. Не можем же мы ночевать в поле под дождем.

– У меня это невозможно, – заявил Фиала, не объясняя причины. – Я могу отвести вас к своему другу – там переспите спокойно.

Выбора не было, и мы согласились, предупредив Фиалу, что если он вздумает шутить и с нами что-нибудь случится, то шутки эти окончатся для него очень плохо, так как наши товарищи всюду его найдут.

Фиала кивнул. Он помнил о том третьем велосипедисте, что уехал вниз по улице.

Товарищ Фиалы, к которому он привел нас на ночлег, оказался одиноким стариком. Он принял нас на ночь, ни о чем не расспрашивая.

Было еще раннее утро, когда за нами зашел Фиала пригласить на завтрак, от которого мы единодушно отказались.

– Знаешь Габрмана? – как бы между прочим спросил Пичкарь Фиалу, уже прощаясь.

– Да. Но он умер.

– А Дитр здесь?

– О, вы и этого знаете, – удивился Фиала и с тем же раздражением, что и накануне, подробно рассказал нам, что Дитр – картежник и пьяница, открыто сотрудничает с нацистами, дочь выдал за гестаповца, а гитлеровцы построили Дитру дачу и, как «вполне благонадежного человека», выдвинули его на пост мэра города.

Итак, третья, последняя наша явка тоже отпадала. Ничего не оставалось, как уезжать из города.

Утро было туманное, сырое. Выпавший за ночь мокрый снег неровным грязным покровом укрыл поля, на дорогах – сплошная слякоть. Под стать погоде было и наше настроение.

Не давали покоя мысли о Лаушмане. Кто он такой, что за человек, почему, давая советской разведке имена своих товарищей и опознавательные пароли, он так обманулся в своих старых друзьях? Неужели эти люди за годы оккупации так изменились? А может быть, они и раньше были такими?..

Забегая вперед, скажу, что после освобождения Чехословакии от оккупантов Лаушман входил в состав созданного Бенешем чехословацкого правительства, был в нем министром иностранных дел. Занимая этот высокий пост, Лаушман имел неограниченные возможности общаться с политическими деятелями Запада. Большинство членов правительства всеми силами старались помешать стремлению чехословацкого народа к коренным социальным реформам, хотели вновь повернуть страну на путь буржуазной республики.

Именно он, Лаушман, стал одним из организаторов и вдохновителей правительственного заговора в феврале 1948 года, когда, надеясь на поддержку с запада, четырнадцать министров правительства Бенеша объявили бойкот социальным преобразованиям, проводимым Коммунистической партией Чехословакии. Правительственным кризисом они рассчитывали запугать народ и добиться большинства в правительстве.

В бурные дни февраля 1948 года трудящиеся страны вышли на улицы, целиком поддержали Коммунистическую партию и выгнали заговорщиков из состава правительства. Тогда, в феврале 1948 года, Лаушман полностью показал свое лицо. А в феврале сорок пятого, не зная Лаушмана, мы столкнулись с его старыми друзьями в Ческой Тржебове и увидели их лицо.

…Незаметно доехали до большого села Горное Слоутнице. По обеим сторонам дороги бесконечно тянулись дома. Скользкий крутой спуск заставил нас сойти с велосипедов и идти пешком. Далеко впереди, в долине, в густом слое тумана угадывались дома Дальнего Слоутнице.

Спустившись с горы, мы снова сели на велосипеды и в густом, как кисель, тумане проехали несколько километров.

Возле села Ческа Гержманице остановились у перекрестка передохнуть, перекурить. И здесь стали свидетелями события, которое надолго врезалось в память.

Сначала вдали прозвучало несколько выстрелов, послышался лай собак, постепенно все нарастал и надвигался какой-то неясный гул. Затем сквозь молочную пелену тумана мы рассмотрели на дороге что-то большое, темное, двигающееся. Занимая всю ширину дороги, к перекрестку приближалась темная масса. Это была многотысячная толпа людей, медленно, но беспрестанно двигавшихся вперед.

Люди брели, еле волоча ноги по слякоти. Изнуренные голодом, черные от грязи, они шли молча, многие поддерживали друг друга. Военнопленные. Наши, советские люди…

Колонна медленно проползала мимо нас. По бокам ее шли эсесовцы с автоматами Некоторые из них вели на длинных поводках собак.

Мы стояли за канавой, подавленные всем увиденным. Как, чем могли мы сейчас помочь этой массе изможденных людей, наших соотечественников? Многие из них могли бы стать товарищами по борьбе.

Не дождавшись конца колонны, мы сели на велосипеды. Поехали по другой дороге, минуя Высоке Мыто, свернули в сторону города Хоцень, куда направлялась колонна военнопленных.

Небольшой, удивительно чистый и красивый город Хоцень раскинулся в долине по обеим берегам речки Тихая Орлица. Аккуратные, в большинстве своем одноэтажные домики, большие парки, сады, лес на окружавших город холмах. Берега речки облицованы гранитом. Летом, должно быть, здесь очень красиво. Через город проходит главная двухколейная железнодорожная магистраль страны – дорога Прага – Брно. Со станции Хоцень отходит ветка на северо-запад, к Градец-Кралове.

В город мы въехали по большому мосту, перекинутому через железную дорогу.

В небольшом скверике сразу же за мостом сели на скамейку передохнуть. Отбросив окурок, Пичкарь принялся счищать прутиком налипшую на ботинки грязь. Труба громкоговорителя, укрепленная на стоящем возле скамейки столбе, вдруг ожила, захрипела. Потом в ее утробе что-то щелкнуло, и она, содрогаясь от напряжения, стала выплевывать звуки лающего голоса:

«Ахтунг! Ахтунг! Очень важное распоряжение. По улицам Липы, Хоценек, Юнгманова, Уездская будут проходить колонны военнопленных. Улицы должны быть свободными. Жителям города по этим улицам проход запрещен. За невыполнение – расстрел!»

Труба умолкла на мгновение и ожила вновь. Старческий хриплый голос стал передавать это же объявление на чешском языке. Затем с небольшими перерывами тот же голос еще несколько раз повторил грозное распоряжение оккупантов.

К нашей скамейке подошла пожилая женщина с узелком в руках, попросила нас подвинуться и присела на краешек. Я уже хотел было уходить, опасаясь, что женщине вздумается вступить в беседу, как увидел, что от дороги в скверик направляется чешский жандарм. Пришлось снова закуривать, незаметно, краешком глаза наблюдая за поведением жандарма.

Он подошел к нашей скамейке и остановился. Дело принимало нешуточный оборот. Я положил спички в карман, нащупал там рукоятку пистолета.

– Добри день, пани Гоудкова! – поздоровался жандарм с женщиной. Что, снова пришли? – жандарм спрашивал женщину, а сам рассматривал нас.

– А что? Я ведь не на улице, а в сквере, – Жандарм покачал головой, повернулся и широкими пружинящими шагами пошел дальше. Мы вздохнули с облегчением.

Скверик постепенно наполнялся людьми. На соседних скамейках уже сидело несколько человек. Все они держали в руках узелки и свертки.

Молчавший несколько минут громкоговоритель стал извергать новое распоряжение:

«Ахтунг! Ахтунг! Строжайшим образом запрещается всякая связь, передача или бросание из окон съестных припасов в проходящие колонны военнопленных. В случае нарушения этого распоряжения, конвой немедленно будет открывать огонь!»

Люди на скамейках слушали молча.

Но вот новый шум, все нарастая, заглушил все остальное. На мосту появилось несколько немцев на мотоциклах. В забрызганных грязью серых прорезиненных плащах, низко надвинутых на глаза угловатых касках, с установленными на колясках пулеметами, – у немцев все рассчитано на угрожающий эффект, – с треском и грохотом понеслись они по улицам притихшего городка.

Вот и голова колонны вступила на мост. Люди из скверика бросились к дороге. Никакие угрозы оккупантов не могли остановить их. Все они, оказывается, для того сюда и пришли, чтобы встретить военнопленных.

Идущие по бокам колонны немцы угрожающе закричали, раздалось несколько выстрелов. Но толпа людей по обеим сторонам дорог и росла с каждой минутой. В колонну бросали принесенные с собой продукты. Окна домов по обеим сторонам улицы распахнуты. Из них тоже летят в колонну куски хлеба, картофель, яблоки, одежда, обувь. Крик и стрельба разъяренной охраны, лай собак, крики собравшихся на тротуарах, машущих руками и плачущих от горя и жалости женщин. Вся улица гудела, словно растревоженный улей.

Мы с Пичкарем сидели одни в опустевшем скверике.

В тот же день Сергей Лобацеев передал в Центр:

«Были в Ческой Тржебове. Габрман умер в прошлом году. Фиала трус, oт сотрудничества с нами отказался. Дитр сотрудничает с гитлеровцами. Постараемся сами найти надежных людей. Крылов».

В поисках друзей

Вечером я был в избушке у деда Маклакова.

– Ну, как ваша поездка? – поинтересовался он.

Все, что нужно было, мы выяснили, – не вдавался я в подробности.

Степан Семенович сегодня был чем-то озабочен и, перекинувшись со мной несколькими фразами, вышел в комнату.

Возле плиты, в которой жарко горели дрова, уже хлопотал Василий Жеребилов.

– Откуда вы родом, товарищ Жеребилов? – спросил я.

– Из Воронежа, – тихо ответил он и коротко рассказал о себе. Работал сначала токарем, а затем диспетчером одного из цехов завода имени Коминтерна в Воронеже. В самом начале войны ушел в армию добровольцем. Участвовал в боях под Тихвином, под Курском. В июле 1943 года был контужен и захвачен в плен. Долгое время находился в разных лагерях. Последнее время работал на шахте в Силезии, а когда с приближением фронта гитлеровцы эвакуировали пленных, по дороге бежал.

В кухню вошел Степан Семенович. Тяжело вздохнув, присел у стола. Плечи его опустились, как под непосильной тяжестью.

– Вы нездоровы, Степан Семенович?

– Жена тяжело болеет, – кивнул он на завешенную одеялом дверь и снова вздохнул.

– А врача приглашали?

– Приезжал сюда недавно врач, посмотрел, рецептов выписал кучу, а лекарств по ним достать не могу.

– И на черном рынке достать невозможно?

– В Пардубице все можно достать, но надо иметь бешеные деньги, – безнадежно махнул он рукой.

Я вынул из кармана увесистую пачку рейхсмарок и подвинул ее к Маклакову. Тот глянул сначала на кучу денег, затем на меня и решительно отодвинул их.

– Нет, я не могу принять от вас деньги. Вам их дали не для того…

– Дорогой Степан Семенович! – я обнял старика за плечи. – Ничем другим мы не в силах сейчас помочь вам. Я очень прошу вас взять деньги. Возможно, на черном рынке рейхсмарки уже не очень-то ценятся. Возьмите еще вот это, – я положил на стол несколько синих пятидолларовых бумажек.

Жеребилов взглянул на меня и молча кивнул головой.

– Не знаю, как вас называть, – обратился он ко мне.

– Майор Крылов.

– Товарищ майор, – продолжал он, – здесь, недалеко в лесу, в хорошо замаскированной землянке скрываются четверо наших советских людей. Все младшие командиры. Не хотели бы вы с ними поговорить? Это надежные ребята.

– Вы говорили им о нас?

– Нет, что вы, я же понимаю, что не имею на это права. Да и что я знаю?

– Хорошо. Завтра сходим к ним вместе с вами.

С улицы донесся какой-то шум.

Вскоре, согнувшись в низком проеме двери, в кухню шагнул Ярослав Гашек.

– Ну, вот, я же говорил, что Ярко наведается, – радостно встретил его Степан Семенович.

Я поблагодарил Гашека за велосипеды. Он напряженно слушал, растерянно улыбаясь, и было видно, что ничего не понимает из сказанного. А когда Степан Семенович перевел мои слова, он взмахом руки дал понять, что не придает никакого значения тому, что сделал для нас.

Гашек долго мял в руках предложенную ему советскую папиросу с диковинно длинным мундштуком, не решаясь закурить ее Постепенно с трудом вступил в разговор.

Он – лесоруб, лес знает не хуже чем свой дом. Сейчас в лесу скрывается много бежавших из плена советских солдат. Многие из них мечтают пробраться в Словакию, где действуют партизаны. Некоторые выкопали в лесу искусно замаскированные землянки и думают в них отсидеться. Он знает несколько таких землянок и каждый день, отправляясь на работу в лес, старается прихватить с собой что-нибудь для русских «заятых». Но и немцы знают, что в лесах скрываются беглецы. Поэтому германские власти строго запретили входить в лес после пяти часов вечера. Всем лесникам приказано сразу же сообщать немецким властям о появлении русских военнопленных. В Пардубице с лесниками проведено специальное совещание по этому вопросу.

Гашек собрался уходить.

– Надо еще доставить велосипед брату, – объяснил он свою поспешность.

– Где работает ваш брат?

– Франтишек работает диспетчером на станции Замрск.

Диспетчер на главной чехословацкой железнодорожной магистрали! Это просто невероятно! Сама судьба шла навстречу.

– Слушайте, Ярослав, – буквально уцепился я за поднявшегося лесоруба, – а можно встретиться и поговорить с вашим братом?

Степан Семенович перевел мой вопрос Гашеку.

– Конечно. Я могу сейчас же привести его сюда. Франта будет рад помогать русским, – уверенно заявил Гашек.

– Нет, сюда ему лучше не приходить. Не могли бы вы пригласить своего брата завтра вечером к себе? Сами под вечер придите сюда, мы вместе пойдем в Тыништко и там побеседуем с братом.

Так и договорились.

Только успел уйти Гашек, как в завешенное плотной тканью окно тихонько постучали и женский голос что-то спросил по-чешски. Степан Семенович торопливо надел шапку и вышел на улицу. Там некоторое время слышались приглушенные голоса, потом несколько человек вошли в сени, дверь открылась – и в кухню впорхнула молодая высокая девушка. За ней вошли двое парней. Судя по исхудалым, бледным и каким-то помятым лицам – бежавшие из плена. Последним вошел Степан Семенович.

– О, еще еден рус! – воскликнула девушка, заметив меня, протянула руку для знакомства. – Маруша Прохазкова, – назвала она себя, крепко, по-мужски пожимая руку.

Прохазкова побыла недолго. Она отвела Степана Семеновича в уголок, что-то пошептала ему на ухо и стала прощаться. Пришедшие с пей парни хотели было пойти проводить ее до села, но она решительно запротестовала, а Степан Семенович заверил, что до шоссе Марию проведет он, и вместе с девушкой вышел на улицу.

– Садитесь, что вы топчетесь у порога, – сказал я парням. – Давно в плену? Где попали?

– Оба с сорок второго. Я в Севастополе, а он – под Харьковом, – громоздкий, одетый в поношенную брезентовую куртку парень кивнул в сторону черного, как цыган, горбоносого товарища.

– А как бежали?

– Не бежали, а уехали с комфортом, на автомобиле.

Видя мое недоумение, он начал рассказывать подробно.

– Колонна остановилась на ночлег в селе километрах в десяти отсюда. Загнали в большие сараи, жрать не дают.

Чехи собрались из этого села и из других сел, привезли продукты. Фашисты забрали себе что получше из привезенных продуктов, остальное разрешили раздать пленным. Тут одни чех на грузовике приехал. Привез полный котел горячего супа. Котел сняли на землю, стали суп раздавать. Чех толкает меня на машину. Залезли мы с Васькой в кузов. Чех прикрыл нас брезентом, потом забрал порожний котел и увез нас в город Хоцень. Это был колбасник Гоудек. Пять дней у него на чердаке сидели. Подкормил нас. Потом были у инженера авиационного завода Иозефа Новака. Тот нам рассказал о Маклакове. Ну, мы и потопали сюда, Новак нам говорил, что Маклаков знает, как попасть к партизанам. Русских отправляет в Словакию. Правда это?

– Чтобы встретиться с партизанами, не обязательно идти в Словакию. Давайте выйдем на улицу, перекурим, – предложил я.

На улице я угостил их советскими папиросами. Парни были ошарашены.

– Ну, а теперь коротко рассказывайте, кто вы, откуда и вообще все…

Парень в куртке как-то сразу подтянулся и не рассказал, а скорей доложил: Бердников Борис, родом с Кубани, из крестьян; окончил десятилетку, потом служба на торпедных катерах Черноморского флота, война, оборона Севастополя, ранение, плен, несколько лагерей для военнопленных и вот побег.

Немногословный его товарищ назвался Василием Коньковым.

Родителей не помнит. Детство его прошло в детдоме. Потом работа на заводе «Азовсталь» в Жданове, затем война, неудачное наступление под Харьковом в сорок втором и плен…

Он сказал о себе всего несколько слов, но в этом ладном парне чувствовалась такая скрытая сила духа, что я сразу поверил ему и потом никогда не раскаивался.

На тропинке, ведущей к селу Рзи, послышались шаги – то возвращался Степан Семенович.

– Кто эта девушка, Степан Семенович! – задержал я Маклакова.

– Это учительница из села Срубы. Очень энергичная и решительная особа, – тихо сказал Степан Семенович. – Между прочим, – добавил он и на секунду сделал паузу, – жених Марии Вацлав Чижек работает старшим стражмистром государственной полиции в Праге и часто приезжает сюда.

– Что вы хотите этим сказать, Степан Семенович?

– Я говорю, что Чижек работает в пражской полиции и, насколько мне известно, он очень порядочный человек.

– Спасибо, Степан Семенович. Это очень интересно.

Спать Маклаков устроил меня на крошечном чердаке своего домика, где в углу был пристроен топчан и лежало старое, но чистое пуховое одеяло.

Когда ранним утром, хорошо выспавшись, я спустился в сени, там уже хозяйничал Вася Жеребилов. Завтрак был готов. Вася позвал в кухню Бердникова и Конькова, которые тоже ночевали у Маклакова.

После завтрака я попросил Жеребилова показать, где расположена землянка, в которой, как он говорил, прячутся четверо бежавших из плена. Вскоре вместе с Бердниковым и Коньковым мы шагали по лесной тропинке, ведущей круто в гору.

Вышли на крохотную полянку.

– Ну, вот мы и пришли, – сказал Жеребилов и лукаво улыбнулся, как бы предлагая нам самим догадаться, где землянка.

– А где же землянка? – не выдержал Бердников.

Вася подошел к одной из сосенок, ничем не выделявшейся среди множества таких же, обеими руками ухватился за ствол и приподнял ее вместе с корнями. Оказывается, деревцо было посажено в неглубокий ящик, набитый землей и сверху обложенный дерном. Сужающийся ко дну ящик плотно прикрывал вход в землянку.

Вася осторожно отставил ящик в сторону, нагнулся над входом и негромко окликнул хозяев.

Их было четверо молодых и крепких парней. Все они действительно были младшими командирами. Петр Журов был старшим сержантом, сапером. В саперных частях служили сержанты Солодовников и Жирный. И только Николай Рогозин был артиллеристом.

Они все вместе бежали из одной колонны, когда она остановилась на ночлег в селе Горные Елени. Случилось это две недели тому назад. Два дня скрывались в лесу. Потом решили выкопать в земле нору, тщательно ее замаскировать, чтобы ни один черт не смог ее обнаружить, и пересидеть в ней холода.

Я смотрел на них, слушал монотонный рассказ Журова и все время думал о том, стоит ли их судьбу связывать со своей работой, можно ли вполне положиться на этих людей, всей инициативы которых хватило только на то, чтобы выкопать для себя тайник и спрятаться, затаиться в нем.

– Так что же вы собираетесь делать дальше?

Журов неуверенно глянул на своих товарищей, как бы ища у них поддержки:

– Пока поживем тут, а там видно будет…

– Значит, будете сидеть и ждать, пока Красная Армия окончательно разобьет фашистов. Вся страна напрягает силы, а вы, как кроты, закопались в землю и ждете конца войны! – я разозлился. – Так вот, слушайте. Вы все – командиры Красной Армии. Никто вас этого звания не лишал и обязанностей с вас не снимал. Я майор Красной Армии и как старший по званию требую, чтобы вы и здесь, в тылу врага, не сидели сложа руки.

– Да мы что… Разве мы против этого, – заговорил Журов. – Но что делать?

– Даю вам первое задание. Поскольку вы саперы, соорудите где-нибудь в этом районе леса тайник. Выкопайте яму кубометров на пять-шесть, обложите ее со всех сторон деревом и очень тщательно замаскируйте. Задача ясна?

– Это все понятно, товарищ майор. Все будет выполнено за двое суток, а дальше что?

– А дальше получите новое задание. Без работы не останетесь Старшим группы назначаю старшего сержанта Журова. Есть еще вопросы?

– Все ясно, товарищ майор, – голос Журова окреп. – Только разрешите узнать: вы тоже бежали из плена, или…

– Всему свое время, Журов. Потом будете знать все, что вам положено.

Оставив Василия Конькова с группой Журова, мы с Бердниковым пошли в сторону города Хоцень. Жеребилов вернулся к Маклакову.

Часа через два быстрого хода мы уже подходили к восточной окраине леса, возле которого раскинулся город Хоцень.

Одна из улочек города протянулась по левому берегу реки Тихая Орлица до самой железной дороги. Над городом возвышалось несколько кирпичных заводских труб, серая башня костела, в центре города – башня ратуши с острым шпилем. Справа от нас, сразу за двухколейной железной дорогой Прага – Брно, виднелись корпуса какого-то крупного завода.

Время было около двух часов дня, и Новак сейчас, наверно, был на заводе. Идти к нему домой не имело смысла. Придется, пожалуй, здесь ждать до вечера. Коротая время, еще раз слушал самый подробный рассказ Бердникова о тех днях, что они с Коньковым прожили у Новака. Мысль зацепилась за одну деталь: когда Новак провожал их с Коньковым до леса, они шли через железнодорожный переезд мимо вон той сторожки. Новак при этом еще остановился и долго разговаривал с будочником. Очевидно, это приятель Новака, иначе Новак, находясь в компании двух русских пленных, не стал бы вступать с ним в беседу. Может быть, сходить к этому будочнику и попросить его найти Новака?

Так и решили. Бердников ушел.

Я сидел и обдумывал, с чего начать разговор с Новаком, если удастся сегодня с ним встретиться. Придется полностью довериться этому совершенно незнакомому человеку и действовать в открытую. Ходить вокруг да около, приглядываться и примеряться, наводить справки и собирать рекомендации нет времени. Фронт не может ждать. Командованию нужны сведения о противнике.

Мои размышления прервал остановившийся на железнодорожном переезде мотоциклист. К нему подошел будочник в темной форме железнодорожника. Потом из будки вышел Бердников. Они поговорили. Затем мотоциклист, оставив мотоцикл возле будки, вдвоем с Бердниковым направились к лесу.

Нет, нам сегодня решительно везло. Иозеф Новак, – а это был он, – как раз в этот день не задержался на работе. Среднего роста, сухощавый, чуть сутуловатый человек лет сорока с интересом рассматривал меня.

– Товарищ Новак, – заговорил я, – нам дали о вас самые лучшие рекомендации и мы решили обратиться к вам за помощью как к человеку, ненавидящему оккупантов, истинному патриоту и настоящему чеху.

– Позвольте, а кто это «мы»? – прервал меня Новак. Он хоть и плохо, но понятно говорил по-русски.

– Мы, советские парашютисты…

– Этот молодец тоже парашютист? – кивнул Новак на Бердникова и усмехнулся.

– Нет, этот товарищ бежал из плена. Вы сами это хорошо знаете. Он и рассказал нам о вас.

– Я думаю, что здесь вести разговор не совсем удобно. Поскольку вы так много знаете обо мне, идемте лучше ко мне на квартиру, – и Новак решительно зашагал вперед.

Он привел нас в мансарду небольшого, стоящего в глубине сада домика.

Здесь как-то сразу став сдержанным и сосредоточенным, Новак пожелал узнать, с какими намерениями мы его разыскивали.

Я попросил его рассказать подробней о заводе, на котором он работает.

– Наш завод интересует советскую авиацию как цель для бомбометания? – сразу же насторожился инженер.

– Отнюдь нет. Советское командование ни в коем случае не намерено разрушать чехословацкие заводы Но вы же понимаете, что завод, производящий военную продукцию, вызывает законный интерес.

Новак заговорил. Завод принадлежит крупному чешскому капиталисту Ярославу Мразу. Он сравнительно новый, выстроен перед оккупацией, оснащен современным оборудованием. Производит легкие самолеты-разведчики «Физелер Шторх». Работает в три смены, но производительность невелика – до двадцати самолетов в месяц, так как завод, кроме того, производит запчасти для других самолетов, а также планеры и фюзеляжи для истребителей «Арадо» При заводе имеется аэродром, на котором происходит испытание и обкатка новых самолетов. Охраняет аэродром и завод немецкая команда. Кроме того, завод, как и все производящие военную продукцию предприятия, находится под неусыпным контролем гестапо.

Окончив рассказ, Новак сам приступил к расспросам и высказал надежду, что теперь, с появлением в этом районе партизан, начнутся диверсии на транспорте и на предприятиях. Я охладил его пыл, заявив, что задача наша пока не в этом, что нас интересуют только разведывательные данные.

…Вечером этого же дня Ярослав Гашек привел нас с Пичкарем к себе, в село Тыништко, для встречи с его братом.

Франтишек Гашек по внешнему виду совершенно не походил на своего старшего брата Ярослава. Это был крупный тридцатилетний здоровяк с круглым красным лицом. Сближала братьев разве что немногословность. Никаких особых эмоций не отразилось на лице Франтишека при нашем знакомстве, но он так стиснул мою руку в своих огромных ладонях, что хрустнули суставы.

Мы сидели в маленькой боковой комнате, где жила мать Ярослава. Сразу же начался деловой разговор. Я попросил Франтишека давать нам сведения о движении поездов по железнодорожной магистрали, подчеркнув, какое огромное значение имеют точные и подробные данные о военных перевозках.

Франтишек молча слушал. Я старался говорить короткими фразами, давая возможность Пичкарю точно перевести каждое слово. Но Франтишек как бы не слушал перевода – не смотрел в сторону Пичкаря.

– Хорошо. Мы сделаем все это, – коротко сказал он в конце разговора.

– Кто это «мы»?

– Кроме меня, на станции работают еще три диспетчера – мои сменщики, – пояснил он. – Мы будем работать вместе.

– Это надежные люди?

– Не беспокойтесь. Мы все сделаем как надо.

Договорились о связи. Я сказал Франтишеку, что личных контактов у нас не будет. Вся связь пойдет через «почтовый ящик» – определенное, удобное для обеих сторон место, где будет заложен тайник, куда Гашек каждый день в восемь вечера будет относить сводку движения поездов за сутки.

Там же он будет находить записки с очередными заданиями. Такая постановка дела вполне устраивала обстоятельного Франтишека.

На следующий день в «почтовом ящике» лежала первая сводка. И с тех пор до последних дней войны каждый вечер здесь появлялись сведения, собранные Гашеком и его товарищами. Сведения давали исчерпывающее представление о работе дороги. Мы знали не только количество эшелонов и вагонов, но и маршруты – откуда и куда идут эшелоны, что в них перевозится, если техника, то какая и в каком количестве, если войска – то род и количество, а иногда и названия частей.

Это была ценнейшая информация для наступающей Красной Армии. Своей разведывательной работой Франтишек Гашек и его товарищи вносили свой вклад в дело победы.

Из тех первых дней на чешской земле запомнились несколько вечеров, проведенных в хате Степана Семеновича.

Однажды сюда принесла продукты для «заятых» миловидная девушка. Она хорошо говорила по-русски. Приняв меня за бежавшего из плена, стала задавать кучу вопросов. Пришлось рассказывать выдуманную тут же историю. Охотно и подробно говорила о себе.

…Ее имя – Ольга Лошанова. Она студентка последнего курса Пражского университета. Курс не окончила потому, что немцы закрыли университет. Филолог. Изучала русский язык и литературу. Поэтому и сейчас беседа с русским представляет для нее удовольствие. Родные ее живут в Замрске. Во время учебы она жила, конечно, в Праге. Злата Прага! Как она любит и знает этот милый, прекрасный город. Сколько с ним связано воспоминаний. Сколько было там верных друзей. Многих из них уже не стало… Но многие и сейчас живут в Праге. Как трудно там жить. Громко разговаривают и смеются только немцы. Что они сделали с Прагой! Сколько их там! Город наводнен военными и «народными гостями». Как, вы не знаете? «Народными гостями» называют гражданских немцев, наехавших в Чехию из рейха, и фольксдойчей, бегущих с востока от наступающей Красной Армии.

Я попросил Ольгу достать несколько батареек для карманного фонарика.

– В Хоцени и Высоке Мыто их нет. Попробую завтра съездить в Прагу. Думаю, что в Праге найду батарейки, – после некоторого раздумья сказала она. Нет, нет, вы не беспокойтесь. Ничего опасного в этом нет. У меня хорошие документы, имеется пропуск, и к вечеру я вернусь назад. Насхледанов! По-русски это «до свидания». Учитесь говорить по-чешски, пригодится.

Поздно вечером, когда я собирался уйти в лес к ребятам, пришла Мария Прохазкова. Вместе с ней пришел высокий худощавый молодой чех. Пока Мария здоровалась с Маклаковым, он молча стоял возле порога.

– Познакомьтесь, – обратилась ко мне Мария. – Стаида Кулганек, самый лучший и надежный в Срубах человек!

Я молча протянул Кулганеку руку. Мария принялась рассказывать о скрывающихся в лесу возле села Срубы русских военнопленных Всего их там восемь человек. Руководит группой офицер лейтенант Миша Волков. Они выкопали в лесу просторную землянку. Считая, что нам интересно знать об этой группе русских, она и пришла сегодня с этим сообщением к Маклакову.

Выложив все, Мария справилась у Степана Семеновича о здоровье его жены, попросила разрешения поговорить с ней и скрылась в комнате.

– Вы побудьте пока вдвоем, поговорите, – сказал Маклаков и тоже пошел вслед за Марией. Из-за тонкой двери доносился тихий разговор.

– Товарищ, – тихо обратился ко мне Кулганек, – вы живете здесь, у пана Маклакова? – Он говорил медленно, слова выговаривал четко, и я понял его без всякого труда.

– Нет, мы живем в лесу.

– У вас там есть товарищи? Тоже заяты?

– Да.

– Я могу познакомить вас с одним очень хорошим человеком. Он живет в Хоцени. У него есть грузовой автомобиль, и он может ночью переправить вас к партизанам в Моравию, – медленно, подбирая слова, продолжал он. – Я недавно ездил в Оломоуц, там мой родственник работает на железной дороге, и от него я слышал, что там есть партизаны.

– А кто этот человек в Хоцени?

– Это Богуслав Гоудек. Очень хороший человек. Он много помогает русским. Вам может помочь продовольствием и вообще сделает, что нужно, – уверенно заявил Кулганек.

«Богуслав Гоудек, Богуслав Гоудек, – напрягал я память. – Откуда мне знакомо это имя?» И вдруг вспомнил, что это о нем рассказывал Бердников. Действительно этот человек может быть нам полезен.

Мы договорились с Кулганеком встретиться утром в лесу невдалеке от села Срубы и вместе пойти в Хоцень к Гоудеку.

Когда утром в назначенное время я подошел к высокой деревянной вышке, Кулганек был уже там.

Знакомой лесной дорогой, по которой ходили с Бердниковым, быстро, чтобы согреться, направились к городу.

По дороге Кулганек рассказывал о раненом сержанте, который в сорок третьем году бежал из плена и два месяца жил у них на чердаке, пока не окреп. Потом ушел на восток, навстречу фронту. Где он сейчас? Жив ли? Мать каждый день вспоминает о нем.

– Адрес свой оставил. После войны найдем друг друга. В гости приглашу, – сказал он.

Решив, наконец, полностью довериться этому человеку, я рассказал, что я не беглец из плена, а советский офицер-парашютист и прибыл сюда вести разведывательную работу, собирать сведения о противнике и тем самым облегчать и ускорять наступление Красной Армии. Кулганек жадно слушал, боясь пропустить или не понять хоть одно слово. Надо было видеть его радость! Он заверял, что многие чехи окажут нам помощь в работе, что сам он готов выполнить любое поручение, какое в его силах.

На просьбу съездить в Оломоуц и при помощи своего родственника выяснить, какие немецкие воинские части там размещаются, откуда они прибыли, ведутся ли в окрестностях работы по созданию оборонительных сооружений, – Кулганек заявил, что он сегодня же вечером отправится в Оломоуц.

Я снабдил Кулганека деньгами на разъезды и объяснил, на что прежде всего следует обращать внимание, попросил запомнить опознавательные знаки, какие немцы рисуют на бортах автомашин, рассказал, как отличить по погонам и цвету кокард на пилотках род войск.

За разговором незаметно дошли до города. Пошли вдоль набережной. По вычурному, выгнутому дугой узкому деревянному пешеходному мостику перешли на правый берег Тихой Орлицы. Возле одного из домов, стоя на высокой лестнице, двое чехов закрашивали известью огромное «V» – начальную букву слова «Viktoria» (победа).

– Наздар, гоши! – крикнул им Кулганек и приветливо помахал рукой. Один из маляров что-то крикнул в ответ, оба громко расхохотались и снова принялись усердно орудовать кистями. От огромного «V» оставалось только пятно.

– Попробовали бы они сделать это года три назад, когда немцы на каждом углу рисовали «V», – сказал Кулганек, – не поздоровилось бы всей семье. А сейчас Красная Армия заставила гитлеровцев забыть о своих «викториях».

На окраине города мы подошли к двухэтажному дому. На первом этаже был магазин, над входом красовалась вывеска «Мясо. Колбасные изделия».

Кулганек подошел к металлической калитке, позвонил. Из глубины двора к калитке подбежал огромный, как теленок, дог, прыгнул передними лапами на сетку и молча рассматривал нас.

Из-за дома вышел плотный мужчина с засученными рукавами рубашки. Увидев Кулганека, он улыбнулся, быстро подошел к калитке, потрепал собаку по загривку и отодвинул защелку, Мы вошли во двор. Дог снова прыгнул на калитку, и она, щелкнув замком, захлопнулась.

– Богуш, познакомься, это – русский товарищ, – сказал Кулганек, указывая на меня.

– Богуслав Гоудек, – представился хозяин…

…Так судьба свела меня с этим замечательным человеком, ставшим впоследствии одним из самых самоотверженных наших помощников и друзей. Трудно переоценить всю ту помощь, какую оказал нам Гоудек. Сколько продовольствия и медикаментов получили мы из рук Гоудека, сколько раз по нашей просьбе ездил он в Брно, Иглаву, Градец-Кралове… Его грузовик всегда был в нашем распоряжении. Сколько раз наши радисты проводили сеансы радиосвязи в доме Гоудека! А ведь это грозило смертельной опасностью всей семье. Бывая в этом доме, каждый из нас чувствовал себя здесь как в родной семье.

– Прошу зайти в дом, – сказал Гоудек, пропуская нас с Кулганеком вперед.

В большой светлой кухне, которая, очевидно, служила и столовой, за столом с газетой в руках сидел кряжистый крепкий старик. Возле плиты хозяйничала пожилая женщина. Когда она повернулась в нашу сторону, я узнал в ней ту старушку, с которой сидели на одной скамейке в скверике в тот день, когда через Хоцень гнали колонну военнопленных.

– Это мои тато и мама, – сказал Гоудек и, предложив нам присесть, стал мыть руки.

– Гоши, маете глад? – спросил он, покончив с умыванием и подходя к большому кухонному столу.

Кулганек вопросительно глянул на меня.

– Так, ясно, – сказал Гоудек и достал из шкафа большой кусок ветчины и длинный узкий нож. Точными, неуловимо быстрыми движениями нарезал одинаковые тонкие ломтики, затем взял узкую тарелку, подхватил ножом горку нарезанной ветчины и бросил ее на тарелку так ловко, что кусочки улеглись на свои места, как будто их долго и тщательно раскладывали.

Мы не успели моргнуть глазом, как в руках у Гоудека уже появилась бутылка сливовицы.

Гоудек придвинул ближе к нам с Кулганеком тарелку с ветчиной, поднял свой стаканчик.

– Заяты? – спросил он, глядя на меня.

– Нет, – ответил я.

Гоудек удивленно поставил стаканчик на поднос. Дверь вдруг распахнулась, и в кухню вбежал мальчик лет четырех, удивительно похожий на Богуслава. За ним вошла молодая женщина в белом клеенчатом фартуке и клеенчатых нарукавниках.

– Добрый день, Стаида, – сказала она певучим голосом Кулганеку. – Добрый день, – кивнула в мою сторону.

Гоудек пригласит нас с Кулганеком в соседнюю комнату. Плотно прикрыв за собой дверь, он уселся возле меня и приготовился слушать.

Тщательно подбирая слова, медленно, чтобы Гоудек все понял, я объяснил ему, кто мы, сказал, что мы надеемся на Гоудека и рассчитываем получить от него помощь…

– Я все сделаю, что в моих силах, – горячо заверил Гоудек. – Скажите, в чем вы нуждаетесь? Может быть, вам нужны деньги?

– Нет, деньгами мы обеспечены. А вот продовольствие нам нужно. Разумеется, все расходы по его приобретению мы оплатим.

Гоудек рассказал, что доставать продовольствие будет нелегко – все продукты отпускаются по карточкам при строгом учете. Особенно мизерны нормы на мясо и жиры.

– Но, – заверил он, – для святого дела будет и мясо и колбаса.

Здесь я впервые услышал это выражение: «святое дело». Потом пришлось сталкиваться с ним постоянно. На другой же день Гоудек доставил в избушку Маклакова килограммов десять сухой колбасы. Затем такие поступления от него стали регулярными.

Избушка Маклакова была для нас на первых порах очень удобным пунктом, где можно было наладить знакомство с интересными для нас людьми, можно было отобрать наиболее подходящих, наиболее боевых ребят.

Не желая на первых порах расширять свою группу, мы направляли таких отобранных людей в группу Петра Журова и группу лейтенанта Михаила Волкова, с которым быстро наладили связь. Хотелось, чтобы эти люди на всякий случай всегда были под рукой. Нужно только было их вооружить, а затем можно было бы использовать для диверсионной работы.

Но особенно важны были для нас знакомства с местными людьми – учителем Долежалом из села Добжиков, жителями этого же села Ирасеком и Аленой Новотной, жителем села Ярослав Штефеком, бывшим капитаном чехословацкой армии Сейдлом из города Хоцень.

Однажды вечером пришел к Маклакову житель села Срубы Инджих Штейнер. Мы долго с ним беседовали. Штейнер рассказывал о своей жизни, о семье, о работе и между прочим упомянул, что его брат Франтишек уже долгое время работает на авиационном заводе в городе Хоцень. Это меня заинтересовало, и я попросил Штейнера познакомить меня с братом.

Поговорив со Штейнером и убедившись окончательно в том, что ему можно довериться полностью, я сказал ему, что являюсь не сбежавшим из плена, а советским парашютистом, и меня интересуют некоторые сведения военного характера.

Штейнера это сообщение удивило и обрадовало. Платя откровенностью за откровенность, он тут же рассказал, что в Хоцени действует коммунистическое подполье и его брат связан с ним.

Договорились, что завтра вечером Инджих приведет своего брата в хату Маклакова.

На следующий день мы запросили Центр и получили разрешение связаться с подпольной организацией. С волнением, тревогой и надеждой ждали мы предстоящей встречи.

Поздно вечером, выставив посты на опушке леса и на окраине села Рзи, – вот и пригодилась группа Журова, – мы с Пичкарем пошли к Маклакову.

Долго тянулось время тревожного ожидания. Наконец пришел Иван Сапко и вместе с ним рослый чех, назвавший себя Франтишеком Штейнером.

Сапко доложил, что вместе со Штейнером пришли еще восемь человек. Их задержали на посту на опушке.

– Кто такие? – спросил я Штейнера.

– Мои друзья, – поспешил заверить тот. – Все надежные люди, члены подпольной организации!

У меня дух захватило: как же так? Что это за подпольная организация, если сразу на первую встречу заявилась целая группа людей? Ведь еще ни та, ни другая сторона ничего не знает друг о друге. А если хотя бы один из пришедших – провокатор или просто болтун?

Как же быть? Но не отказываться же от встречи, если «гости» уже пришли.

Штейнер вышел. Вскоре вместе с ним в комнату вошло еще несколько человек. Начали знакомиться. Обращал на себя внимание темноволосый, еще довольно молодой человек, назвавший себя Большим Гонзой. Он представил всех остальных. Имена были довольно странные: Малый Гонза, Лойза, Большой Лойза, Вашек… Очевидно, это были подпольные клички. По сути дела к нам пожаловало почти все руководство большой и сильно разветвленной подпольной организации.

Возглавлял подпольную организацию Большой Гонза (настоящее имя Карел Соботка). Все остальные, прибывшие с ним, были руководителями отдельных групп.

Это открытие, пожалуй, не столько радовало, сколько пугало. Вопреки элементарным правилам конспирации руководители подпольных групп собираются вместе и целой оравой идут устанавливать связь с людьми, назвавшими себя советскими парашютистами. В гестапо не дураки. Там есть великие мастера по части организации различных провокаций. Могут создать специальную группу, даже позволят ей совершить парочку диверсий, чтобы втереться в доверие к таким простофилям, а потом сцапать всех сразу. При такой постановке дела подобные «подпольщики» и нас могут потянуть за собой в бездну. Попросил Большого Гонзу объяснить, чем вызваны такие опрометчивые поступки. Он взволнованно рассказал, а остальные подтвердили, что это произошло впервые и то ради такого исключительного случая. Что как только сегодня Гонзе стало известно о появлении здесь советских парашютистов, он собрал некоторых руководителей групп для принятия решения. Единодушно решили немедленно встретиться с русскими. Радость всех была так велика, а желание каждого из них встретиться с советским человеком, прибывшим из-за фронта, было так непреодолимо, что все решили пойти на эту встречу.

Большой Гонза рассказан о структуре и составе организации.

Подпольная организация ЧСОК (Чехословацкий освободительный комитет) с центром в городе Хоцень по существу являлась подпольной коммунистической организацией всего Пардубицкого края.

К тому времени она насчитывала в своем составе несколько сот человек. Ячейки организации были в городах Высоке Мыто, Литомышль, Голице, Рыхнов, Усти над Орлицей, Глинско и Пардубице, таким образом охватывали всю северо-восточную Чехию. Активных диверсионных действий организация пока не вела. Подпольщики печатали и распространяли листовки, собирали оружие, боеприпасы, карты, собрали большое количество продовольственных карточек и денежных средств, готовились к боевым действиям.

В последнее время подпольная организация прилагала много усилий для помощи бежавшим из неволи военнопленным, колонны которых гитлеровцы гнали из Силезии на запад.

Подпольщики обратились с воззванием к чехословацкому народу, призывая собирать продукты для беглецов и оказывать им всяческую помощь.

– Во время этой акции помощи, – глухим голосом рассказывал Большой Гонза, – чехословацкий народ сплотился в одно целое и демонстративно проявил свои братские чувства к советским друзьям. Оккупационные власти оказались беспомощными перед таким массовым проявлением этих чувств.

Мы попросили подпольщиков оказать нам помощь в сборе разведывательных данных, объяснив, что такой работой можно принести куда большую пользу, чем отдельными мелкими диверсиями. Большой Гонза с радостью принял это предложение и обязался направить всю деятельность подполья в интересах нашей группы.

Я подробно разъяснил, что именно нас интересует в первую очередь, написал список основных вопросов, которые следует осветить, рассказал, как и где эти сведения собирать. Подпольщики обещали передать нам часть собранного ими оружия.

Договорились о связи. На первый случай решили заложить один «почтовый ящик» в районе «чертова дуба» – огромного дерева, возвышавшегося над лесом на горе возле села Срубы. Иван Сапко пошел проводить подпольщиков и заодно на месте точно договориться, где будет заложен тайник.

На следующий день Сапко нашел в металлической коробке под дубом образец приказа и подробно разработанной инструкции о сборе сведений военного характера, такие совершенно секретные документы штаб подполья направил руководителям районных подпольных ячеек.

Эта операция была названа шифром «докладчик». Через несколько дней вся махина подполья пришла в действие, и к нам поплыл поток самой различной информации.

Теперь мы имели возможность каждое сведение перепроверять по нескольким каналам.

Долг коммуниста – борьба

Организатор и руководитель подполья в Пардубицком крае Карел Соботка, или «Большой Гонза», как он назвал себя при первой нашей встрече, уже в 1934 году был членом Коммунистической партии Чехословакии. Перед тем как возглавить подполье, ему довелось выдержать трудный поединок с жестоким врагом и до конца выполнить свой долг – долг коммуниста.

В сорок третьем году Соботка работал в Пльзене на знаменитом пивоваренном заводе и руководил окружной подпольной группой. Случилось так, что пльзеньское гестапо при помощи провокатора выследило Соботку и осенью сорок третьего он был арестован.

Следствие по делу Соботки взяло в свои руки пражское гестапо. Но сколько ни изощрялись комиссар гестапо Дюмихен и начальник антикоммунистического отдела Янтур, сломить дух арестованного им не удалось. Через несколько месяцев следствие по делу Соботки зашло в тупик.

В пражской гестаповской тюрьме Панкрац из числа заключенных, по делу которых следствие уже закончено, назначались «коридорные», производившие уборку помещений и раздачу пищи. В число таких «коридорных» был назначен и Соботка, а вскоре он был переведен уборщиком во внутреннюю тюрьму гестапо «Печкарню» – мрачный дворец банкира Печека по улице Бредовской, где находилась резиденция пражского гестапо.

Сюда, во дворец Печека, в комнату для подследственных, или «кинотеатр», как окрестили заключенные это просторное помещение на первом этаже, каждое утро из Панкраца привозили в закрытых автомобилях арестованных, а поздно ночью, после допросов и пыток, избитых и окровавленных, везли через весь город снова в тюрьму Панкрац.

Нa четвертом этаже, где размещался антикоммунистический отдел гестапо (П1-А-1), в просторной комнате под номером «400» был устроен филиал «кинотеатра», своего рода приемная, где, ожидая допроса, сидели подследственные. Гестаповцы из антикоммунистического отдела хотели иметь своих подследственных всегда под рукой, чтобы не таскать их по всякому поводу из «кинотеатра» с первого этажа на четвертый. Этот филиал – та знаменитая «четырехсотка», о которой с такой силой рассказал Юлиус Фучик в своем «Репортаже с петлей на шее».

«…Но посади вместе двух заключенных, да еще коммунистов, – писал Фучик, – и через пять минут возникнет коллектив, который путает все карты гестаповцев.

В 1942 году „четырехсотку“ уже не называли иначе, как „коммунистический центр“. Многое видала эта комната, тысячи коммунистов побывали здесь, одно лишь оставалось неизменным: дух коллектива, преданность борьбе и вера в победу.

„Четырехсотка“– это был окоп, выдвинутый далеко за передний край, со всех сторон окруженный противником, обстреливаемый сосредоточенным огнем, однако ни на миг не помышляющий о сдаче. Это был окоп под красным знаменем, и здесь проявлялась солидарность всего народа, борющегося за свое освобождение»[4].

Одним из несгибаемых бойцов этого «окопа под красным знаменем» в самом логове гестапо почти три года был Иозеф Ренек Терингл.

Ренек Терингл был арестован гестаповцами 5 апреля 1941 года. В то время он был инструктором первого нелегального ЦК КПЧ. Поводом для его ареста послужил обнаруженный у одного подпольщика листок для прописки на квартиру, который помог ему достать Терингл. Но во время следствия гестаповцам не удалось уличить Терингла в прямом участии в подпольном движении. В результате он был подвергнут лишь полицейскому наказанию и получил шесть недель тюремного заключения. Но и после отбытия срока он был оставлен в тюрьме как подозрительный человек.

Между тем товарищи из Центра, но делу которых еще продолжалось следствие, наладили в «четырехсотке» связь с работниками пражского полицейского управления.

Ярославом Залуским, Ластовичкой Лейбнером и Гензличком, назначенными на работу в гестапо в качестве переводчиков.

«…Здесь, в „четырехсотке“, – писал Фучик, – за нами надзирали чешские инспекторы и агенты из полицейского управления, попавшие на службу в гестапо в качестве переводчиков – иногда добровольно, иногда по приказу начальства. Каждый из них делал свое дело: одни выполняли обязанности сотрудника гестапо, другие – долг чеха. Некоторые держались средней линии…»

Многие из них прежде в качестве чехословацких полицейских преследовали коммунистов, по потом, когда увидели коммунистов в борьбе с оккупантами, поняли силу и значение коммунистов для дела освобождения всего народа. А поняв, стали верно служить и помогать каждому, кто и в тюрьме оставался верен этому долгу.

Товарищи из Центра попросили инспектора Залуского назначить Терингла коридорным. Просьба была выполнена. Теперь он снова ежедневно находился в «четырехсотке», где ему, владеющему семью языками, была поручена работа переводчика. Здесь же, в «четырехсотке», сидя за отдельным столом, он переводил картотеки полицейского управления, листовки, нелегальные газеты и изредка поступавшие в адрес гестапо анонимки.

В те дни в «четырехсотку» часто привозили из Панкраца Юлиуса Фучика и его жену, по делу которых велось следствие.

Ренек Терингл, единственный из всех коридорных, имевший право без сопровождающего свободно ходить по коридорам четвертого этажа и даже спускаться в подвал, весьма продуктивно использовал эту возможность. Он служил бродячим «почтовым ящиком».

Многие советские люди видели чехословацкий кинофильм «Репортаж с петлей на шее». Одним из консультантов фильма был Ренек Терингл. Одновременно он был и актером, исполнял роль самого себя – заключенного Терингла. В фильме ярко показана деятельность коммунистов, даже в гестаповской тюрьме не сложивших оружия в борьбе за свободу человека.

Иногда были и провалы. Так погибли Юлиус Фучик, Милош Недвед, Арнош Лоренц, инспекторы Ластовичка, Вацлавик и другие.

После одного из провалов и последовавшей за ним «чистки» все коридорные были изолированы, «четырехсотка» на время ликвидирована, а заключенные потеряли всякую связь с товарищами на свободе. Эта связь была восстановлена лишь через несколько недель. И сделать это удалось опять же Теринглу.

16 октября 1943 года Терингл был освобожден с условием, что ежедневно будет являться в гестапо для регистрации. Приказ приходить в гестапо давал ему возможность встречаться с товарищами в «четырехсотке», где после регистрации Терингл обычно выполнял мелкие поручения по переводу. Каждое утро он приносил сюда новости, какие удавалось в течение ночи услышать по радио. Это было время, когда Красная Армия громила гитлеровцев на всех фронтах, и вести, приносимые Теринглом в «четырехсотку», вселяли в души заключенных радость и надежду. А уходя домой, он имел возможность сообщить на волю о ходе следствия и предупредить новые жертвы.

Так прошло несколько месяцев. И вот в середине июня 1944 года случилось неожиданное. В «четырехсотке» к Теринглу подошел инспектор Залуский и незаметно шепнул:

– Ренек, тебе необходимо сейчас же сойти вниз к Крейзлу. Там что-то произошло.

Идти вниз, в «кинотеатр», где работали коридорными Крейзл и Соботка, Терингл после своего «освобождения» уже не имел права. Однако он все же пошел к лифту. Обоих коридорных нашел в умывальной комнате. Крейзл бросился ему навстречу, молча показывая на Соботку, сидевшего в углу на табуретке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

«Легендой» советские подпольщики и разведчики называли вымышленные биографические сведения, необходимые для легализации.

Вернуться

2

Да, да, есть действительно, более трехсот человек.

Вернуться

3

Гоши – ребята (чеш.).

Вернуться

4

Фучик Ю. Репортаж с петлей на шее. М., «Молодая гвардия», 1965, стр. 192.

Вернуться