Мария Авенская
Целительница для дракона

Глава 1

Пепел падает так тихо, будто кто-то трясёт серое покрывало над землёй. Он ложится на ресницы, на расселины в обугленном брусе, на распоротые крыши, на лезвие моего ножа. Пахнет мокрой золой и железом – общий запах всякой бойни. Я дышу коротко и поверхностно, чтобы не закашляться, и всё равно горло дерёт, как наждаком.

– Лисса… – тянет кто-то за подол. – Он истекает…

Мальчишка, бледный, с пеплом на лбу, показывает туда, где на лестнице бывшего амбара лежит мужчина, у которого половина ребер будто нарисована снаружи. Я ничего не отвечаю, кивок, ладонь на его плечо, чтобы отошел и опускаюсь на колени. Сухожилия в моих пальцах щёлкают от переутомления. С утра я не ела. С позавчерашней ночи не спала.

Я кладу левую ладонь чуть ниже грудной клетки раненого, правую ему к виску. Слышу свою кровь в ушах. Слышу его. Боль всегда звучит, у каждого свой тембр. У этого человека рваная, мясная, с металлическим привкусом в языке. Я втягиваю воздух и впускаю. Тепло, липкое и тяжёлое, как расплавленный воск, течёт ко мне под кожу. Из глубины живота поднимается тошнота. На секунду мир плывёт.

– Терпи, – говорю ему и себе.

Слепляю края разошедшейся плоти, стягиваю сосуды. В какой-то момент меня начинает трясти от слабости, от того, что его раны, судороги, страх проходят через мои нервы, но я довожу дело до конца, как учила мать: «Закрой, что открыл, и отпусти, что принял». Закрываю швом, который больше похож на тонкую линию, чем на нитку. Отпускаю боль в землю, под колени, в эту грязную, обожжённую, но всё ещё живую землю.

Он дышит. Слава богам, дышит.

Меня тоже мутит, но я сжимаю зубы и встаю. Дальше – девочка с жутко вывернутым локтем. Рот её в сизых отпечатках, должно быть, ягоды крала ещё до набега. Я одной рукой поправляю сустав, краем рукава вытираю ей щёки. Она всхлипывает и молча кивает.

– К реке, – говорю мальчишке. – Воды чистой принеси. И возьми у тётки Варены бутыль с уксусом.

Он уносится, как ошпаренный. Я слышу, как где-то гремят котелки, как кто-то ругается на Яровита за то, что он «опять полез не туда». Слышу тихие молитвы, которые произносит соседка, качая пустую колыбель. Слышу хруст, кто-то наступил на стекло. И поверх всего слышу своё собственное сердце: тук, тук, тук. Слишком громко, быстро. Я знаю этот ритм. «Не перегни, – сказала бы мать, если б была жива. – Накапливай магию, как пруд, и сливай вовремя. Иначе потонешь».

Я сажусь на бревно, на секунду прижимаю лоб к коленям и считаю до семи. Счёт – единственное, что возвращает меня в тело, когда чужая боль продолжает плавать под кожей. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Ладно. Я ещё держусь.

Сбоку пахнет горелым мёдом – это у кого-то в доме сварился запас. Я мазком взглядом отмечаю: там живы, вон там поздно, тут можно вытянуть, только быстро. Иду. Делаю. Пальцы в крови, то моей, то чужой – разницы мало.

Когда я наклоняюсь над подростком, вижу, что у него шея зажата между брусом и лестницей, и глаза выпирают из орбит. В груди что-то взвизгивает тонко, будто я случайно наступила на невидимую струну. Тональность боли меняется вокруг, и я чувствую… Не эти десятки тел, что рядом, а чужое. Дальнее.

Я замираю, как собака, поймавшая след. Снимаю брус, освобождаю шею, ставлю пальцы на позвонки… раз, два, позвоночник встаёт на место, мальчишка кашляет, воздух с визгом ломится в лёгкие. Он жив, но моё внимание уже не с ним.

Боль откуда-то не отсюда.

У каждой боли есть запах. Трактирщик, когда я это сказала, ржал, пока не увидел, как я вытянула его жену из послеродовой. Но я правда чувствую: у ножевой – железо и мышиная сырость, у огня – смола и горький сахар, у перелома – мокрый лед. А это… Это как горячая ртуть. Как гроза в сухом небе. Как глина, которую поставили в печь и забыли. И эта боль зовёт меня по имени.

Не голосом, а как поток воды под рыхлым берегом. Отзовись, Лисса, отзовись.

– Куда? – спрашиваю я вслух, и сама же себя одёргиваю. Чёрт. Я и так на тонкой нитке жизни. Силы иссякли уже давно и я рискую встретиться с матерью слишком рано.

Я оглядываюсь. Вокруг – наша деревня, которую я знала на память. Теперь она как лицо старика, исполосованное морщинами и ожогами. Огород с трёхлистником, где мы с матерью когда-то прятали сушёные корки в банках. Плетень, опавший, как усталые плечи. Колодец – с потрескавшимся воротом. Дальше – просека, туда, где начинался пепельный лес. Если идти по ложбине, выйдешь к старой глиняной яме, её давно забросили, после того, как теневые прокляли наши горны. Там никого не бывает.

А зов тянет туда.

Я провожу ладонью по лицу, пепел размазывается серыми разводами. Беру из сумки бинты, пузырёк настойки и крохотный мешочек на случай, если придётся применять более сложное заклинание. Я не люблю когда приходится выжимать себя как тряпку, чтобы кого-то спасти. Подзываю мальчишку:

– Я на час отойду. Ведро воды на тех троих у завалин. Варене скажи: пусть греет котёл, я вернусь.

– Одна? – он трёт нос кулаком. – Там… страшно.

– Я тоже страшная, – говорю и улыбаюсь. – Смотри, как зыркну и ты перестанешь дышать.

Он храбро фыркает. Я не добавляю, что сама дрожу изнутри, там, где живёт слабость, которую никому показывать нельзя. Если я уйду, а вдруг кому-то станет хуже? Если я не уйду, а вдруг то, что зовёт, умрёт, и я буду слышать молчание всю ночь? И буду винить себя, что не посмотрела, не спасла.

Я иду. Пепел под ногами скрипит, как снег. Воздух горячий, как будто лес всё ещё тлеет. В просеке неожиданно тихо. Где-то в стороне щёлкает от жары камень. Птицы молчат. Даже сороки, эти язвы, – молчат.

Ложбина идёт вниз, запах меняется от деревенского к лесному: горьковатые травы, сырая глина, чуть-чуть застарелой плесени там, где вода стояла весной. Я знаю каждый корень, о который можно запнуться, и всё равно спотыкаюсь, потому что внутри у меня словно пропали ориентиры. Боль зовёт всё сильнее. Лёгкая дрожь идёт по позвоночнику.

Я выхожу к глиняной яме.

Когда-то здесь копали глину для горшков. Теперь осталось грязное, заросшее место. По краям остекленевшая от жара корка. И посреди всего лежит тело. Сначала я вижу только пятно цвета обугленного дуба. А потом всю фигуру.

Юноша. Нет. Мужчина. Чуть старше меня или… просто другой породы. Длинные, в пепле волосы, тёмные. Плечи широкие, слишком широкие для того, чтобы лежать так беспомощно. Грудь поднимается редко-редко, как будто кто-то качает меха в кузнице. Кожа покрыта ожогами, но местами гладкая, как отполированный камень. А на груди… я вижу это и сначала думаю, что у меня поехала крыша.

Под кожей шевелится рисунок.

Не просто клеймо. Тонкая линия, как подплавленный золой шрам, очерчивает голову и спину дракона. В момент вдоха он сворачивается кольцом, в момент выдоха вытягивается, будто хочет сорваться из-под кожи и выпрыгнуть мне на ладонь. На мгновение мне кажется, что он поворачивает морду ко мне. Глаза чёрточки глядят. Меня бросает в холод.

На ключице совсем другое клеймо. Грубое, обожжённое, с рваными краями. Знак, который я видела в трактирной книге, потому что староста требовал его запомнить. Клеймо изгнанника. Так метят тех, кого нельзя приютить, к кому нельзя прикасаться, кого нужно выдавать Ордену без разговоров, если хочешь, чтобы твоё поле весной взошло.

Я чувствую, как сжимается живот. Каждая жилка во мне знает, что правильный шаг – уйти, сообщить ордену, отвести глаза. Богам виднее, кому жить.

Правильный шаг? Когда это я делала «правильно»?

Присаживаюсь рядом, притрагиваюсь тыльной стороной ладони к его щеке и отдёргиваю пальцы, едва не вскрикнув: жар, как у раскалённого железа. Воздух над его грудью дрожит, как над кузнечным горном. Я разрываю подол, смачиваю ткань водой из фляги и накрываю ему шею, плечи. Ткань шипит. Запах не просто огня, в нём есть что-то острое, как смола, перец, и сладковатое, как кардамон в мёде. Я во рту чувствую пепел, вкус острее, чем у других.

– Кто ты? – шепчу, хотя он не слышит.

Губы потрескались, на нижней кровь, но не запёкшаяся. Значит, он не так давно здесь.

Я кладу ладонь ему между ключицами. Огонь отзывается, как зверь, которого приласкали. Я неосторожно открываюсь, принимаю первую волну. Она ударяет в меня так быстро, что я чуть не падаю. Боль кипящая, не как у обычных ожогов. Это не кожа кричит, а что-то глубже. Будто само сердце заживо подсушили. Будто каждая клетка пытается воспламениться изнутри, и я слышу треск своих собственных костей и едва не ору, глотая воздух.

Я хватаюсь пальцами за его плечо, больно! И снова, уже крепче прижимаю ладонь к его груди. Дыши, сволочь. Дыши.

– Дыши! – срываюсь на голос, которого мне обычно хватает только внутри. – Не вздумай сгореть у меня под рукой, слышишь?

В ответ только едва заметная вибрация, как будто в глубине его груди пульсирует что-то, чему плевать на мои слова. Я злюсь. На него за то, что тяжёлый и горячий, как уложенный в печь булыжник. На себя за то, что уже стащила с него часть огня и теперь снова лезу, как дура. На всю эту землю за то, что она требует от меня больше, чем у меня есть.

Я забираю ещё. И ещё. Стелюсь по нему, как вода. Как мокрая глина, которой заделывают щели в печи. Проталкиваюсь внутрь, туда, где обычно не пускают ни чужих, ни своих. Вижу ничего, только изнутри вспыхивающий белый свет, как раскалённая кромка ножа, и слышу гул. Низкий. Вибрация идёт мне в рёбра, в зубы, в кости таза. Руки дрожат. Нос пульсирует остро, как перед носовым кровотечением, и правда тёплая капля шлёпается на его плечо. Я смахиваю локтем и продолжаю. Потому что, если остановлюсь он умрёт. А если не остановлюсь… умру я.

– Ну давай, – шепчу уже почти ласково, – я заберу у тебя кусок ада, а ты возьмёшь у меня кусок жизни и вернёшь его дыханием после. По рукам? По рукам, золотой. Живи.

Где-то на краю сознания я слышу, что треснуло дерево. Воздух вокруг становится плотным, он как будто прилипает к коже. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает холод, и мысленно ставлю заслон иначе меня просто зальёт его огнём.

– Лисса… – слышу где-то под ухом, изнутри.

Я вздрагиваю и на секунду теряю фокус. Живой знак на его груди дёргается под кожей и, кажется, растёт. Я прижимаю ладонь сильнее, почти болезненно, и он впервые вздыхает глубже. Грудная клетка приподнимается.

– Вот так, – выдыхаю я. – Ещё.

Я отрываю ладонь. Мир двоится. Кожа у меня на запястьях красная от ожога.

Проверяю пульс на его шее – он есть. Неровный, как шаг пьяного, но есть. На секунду мне хочется просто завалиться рядом в пепел и тупо смотреть в небо, где нет ни одной птицы. Но мозг, дрожащий и злой, выдаёт список: еще воды, чтобы убрать жар, бинт на раны.

Я стягиваю с него обгоревшую ткань, что-то вроде куртки и отбрасываю в сторону. Клеймо изгнанника на ключице чернеет, как свежий уголь. Меня пробирает по спине. Я слышу голос старосты: «С такими не связываться. Таких выдать. Таких не жалеть». А у него грудь под моей ладонью всё ещё тёплая. У него ресницы слиплись от пепла. У него шрамы, которые не от огня, а от верёвок и железа.

– Я не святая, – говорю ему. – Просто умею терпеть. Ты – умеешь?

Я накидываю ему на плечи свой плащ полы мокрые и прохладные, хоть так. Пытаюсь приподнять. Он тяжелее, чем кажется. Я ловлю его под руки, шиплю от боли в ладонях, тяну, ползу, ругаюсь шёпотом, чтобы не потратить лишний воздух. Сдвигаю на пару локтей в сторону, туда, где меньше глины и можно будет перетащить на плащ и волоком. Спина влажная от пота, волосы лезут в глаза.

Он шевелится.

– Эй, – наклоняюсь так близко, что почти касаюсь губами его уха, – не надо умирать, слышишь? Я уже влезла туда, куда не должна. Сделай мне одолжение, дыши.

– Лисса, – повторяет он. Он не открывает глаза – ещё нет. Но губы шевелятся, и звук – прорезает меня от груди к горлу. – Лисса…

Я не говорила ему своё имя. Никто не говорил. Здесь никто не знает меня так близко, чтобы звать ласково. Здесь я либо «ведьма», либо «целительница», либо «эй, ты». А он, лежащий в глиняной яме с клеймом изгнанника, с живым драконом под кожей шепчет его, как будто уже звал тысячу раз.

Жар на миг уходит из моей груди и возвращается обратно, как волна. Небо, серое от пепла, медленно плывёт.

Он открывает глаза.

Сначала это просто щёлки, слипшиеся, тяжёлые, чёрные от копоти. Потом два огня под стеклом. Не алые и не жёлтые, слишком странные, чтобы у них было простое название. Лето в сумерках. Закат, который задержали. Гладь расплавленного металла, на которой уже легла корка. Они смотрят не на меня и через меня. А потом фокусируются. И я чувствую, как что-то во мне, давно и тщательно залатанное, рвётся по шву.

– Лисса…

Сердце делает лишний удар. Мой голос – чужой, когда я спрашиваю шёпотом:

– Откуда ты знаешь моё имя?

Ответ не приходит. Только огонь в его взгляде дрожит как языки пламени, когда в кузне распахивают задвижку.

Глава 2

Дом на окраине пахнет тем, чем всегда пах: сушёными травами, золой от старой печи и водой из колодца, которую я почему-то различаю по нотам, как песню. Здесь легко дышать – обычно. Сегодня воздух не слушается. Он то густеет, то делается острым, будто в нём мелкая слюда, – потому что я притащила к себе то, от чего весь посёлок старательно отворачивал бы взгляд.

Я затолкала засов на двери, переставила лавку как подпорку, распахнула ставни ровно настолько, чтобы тянуло тягу к печи, и потащила тазы: холодная вода, теплая вода, чистая тряпь, лён, мази – всё на стол. Руки дрожат не от усталости, а от понимания, что делаю то, что нельзя. Меня за такое не то что лишат дара, а сожгут вместе с домом, если Ордену донесут.

Он лежит на моей постели, на том самом узком ложке, где я когда-то нащупывала рукой мать, проверяя, дышит ли ещё. Сейчас там чужое тяжелое дыхание, вязкое, будто через песок, и жар, от которого плохо от щёк до ключиц. Я выжимаю тряпку и снова на лоб, на шею, под ключицу. Ткань шипит, как паршивая гадюка, отлетает, я матерюсь сквозь зубы так, как матерятся только пьяные трактирщики.

– Слышишь меня? – наклоняюсь. – Это мой дом. И я не собираюсь в нём устраивать костёр. Так что… Дыши ровно, пожалуйста.

Ответа, конечно, нет. Я мажу лён мазью, поддеваю его обгоревшую рубаху и прикладываю повязки. Кожа у него… странная. Там, где нет ожогов, она крепкая, тёплая, гладкая до смешного. Я ловлю в себе мысль, как на крючок: красивая кожа, – и тут же рывком её вытаскиваю: не о том я думаю.

Когда я обмываю ему ладони, вижу мозоли не кузнечные или пахотные. Воинские. Короткие, плотные, на хватающих местах. Мне хочется задать сотню вопросов.

К вечеру жар падает с неистового до «обжечься можно, но не с первого касания». Пульс всё ещё скачет, но уже не как пьяный в драке, а как человек, бегущий в гору. Я прислоняюсь спиной к печи, стягиваю с рук мокрые бинты – мои ожоги уже едят кожу и требуют внимания – и на секунду закрываю глаза. Внутри меня тихо. Это самая страшная тишина – та, которая наступает, когда выплеснул из себя слишком много. В ней очень легко услышать то, что не хочешь слышать.

– Глупая, – говорю себе ровно. – Влезла. Привела. Сиди теперь на пороховой бочке и улыбайся.

Ближе к сумеркам он открывается резко, как будто кто-то отвёл засов изнутри. Сначала – короткий вдох. Потом – напряжение всего тела, будто струна и глаза. Они, как и в яме, не цвет, а состояние слегка остывшего металла. Он смотрит на потолок, на перекладины, на травы под ним, и на меня. Взгляд резкий, гордый, отрешённый, почти чужой, будто я не женщина, что спасла его, а просто ещё один предмет в комнате.

– Тебе не стоило меня спасать, – произносит он хрипло.

Голос у него низкий, рвано-охрипший, но красивый, чёрт бы его побрал. Ненужная мысль. Я ставлю кувшин обратно на стол, беру чистый платок, прячу дрожь в пальцах.

– Я не умею смотреть, как кто-то горит, – отвечаю. – Хотя, видишь, домов вокруг достаточно. Могла бы для разнообразия.

Он морщится. Не от боли, а от слов. Пытается приподняться на локтях. Я автоматически поддерживаю плечо. Горячо. До костей. Я взываю к остаткам самодисциплины, потому что тело хочет отдёрнуть руки и одновременно не отпускать.

– Где я? – спрашивает.

– У ведьмы, – говорю без улыбки. – В конце улицы, напротив колодца, через два двора от той злой тётки, которая взвешивает хлеб так, будто каждую крошку отдаёт из собственной печени.

Он моргает непонимающе. Хорошо. Я и не рассчитывала, что он поймет. Я перевожу:

– В моём доме. На окраине. Это значит, что если кто-то узнает, я первая сгорю. Ты второй.

– Надо уйти, – он болезненно поворачивает голову, взгляд цепляется за дверь. – Я не должен здесь быть.

Я слышу это «не должен» и едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться так, чтобы треснули банки с настойками. «Не должен» – прекрасная формула мира, в котором мы живём.

– Сначала вода, – говорю. – Потом суп и разговор. Потом уйдёшь и, возможно, не загоришься по дороге. Договор?

Он смотрит долго. В этом взгляде много всего: злость, усталость, покорность привычке не просить.

– Ты не понимаешь, – наконец бросает. – Со мной нельзя… рядом. Ты уже обожглась.

Я инстинктивно гляжу на свои запястья. Красные, блестящие, как рыбий бок. Больно? Да. Стоит ли оно того? Не знаю. Я кормлю его маленькими глотками: воду, настой с терпким вкусом (он морщится, но не спорит), потом жидкую похлёбку. Он ест медленно. Пальцы у него сильные, даже сейчас. Когда он забирает миску, костяшки на руках белеют, и я ненавижу себя за то, что замечаю, как он красив.

– Как тебя зовут? – спрашиваю, когда миска пустеет, а моё сердце, кажется, перестаёт отбивать барабанную дробь.

Он молчит. Я считаю вдохи. На девятом он будто договаривается сам с собой.

– Кайр.

Имя ложится в мою голову так, словно у него там заранее приготовили место. Я повторяю:

– Кайр.

И не знаю, почему от одного этого звука по спине катится цепочка горячих бусин.

– А тебя я знаю, – говорит он. – Лисса.

– Мы уже выяснили, что это пугает, – сухо. – Откуда ты узнал моё имя?

– Объяснения не помогут, – отрезает он. – Поможет дистанция и молчание. И чтобы ты не прикасалась ко мне. Я пламя, а ты то, что оно пожрёт.

– Поздно, – говорю. – Я уже прикасалась. И ты всё ещё здесь.

Он закрывает глаза. Перестилаю постель, поправляю подушку, проверяю повязки, упрямо, упрямо возвращая себе право касаться к нему.

– Ты из… – Я запинаюсь на слове, понижаю голос. – Из них?

Он не открывает глаз.

– Скажи слово, раз уж взяла на себя моё спасение.

– Из изгнанников, – выдыхаю. – Из тех, кого метят. Из огненной крови.

Он открывает глаза. Взгляд прямой.

– Да.

История, которая другим кажется страшной сказкой, для меня запах и вкус. Я почти вижу, как это было: после войны Орден поднял факелы и сказал, что «драконья кровь» зараза, проклятие, которое нужно отсечь. Клеймо, «знание» в массы: хочешь хорошей весны и урожая – не прячь таких.

– И что, – спрашиваю, не отводя взгляда, – правда всё, что говорят? Что вы горите изнутри, что вас нельзя касаться, что вы как топь: шаг и нет тебя?

– Иногда, – он едва заметно усмехается. – Иногда – да. Иногда – нет. Это… зависит.

– От чего?

– От страха. От гнева. От близости. – Он делает паузу. – От счастья тоже.

Слово «счастье» звучит так, будто это редкая трава, которую кто-то описал в книге, но сам не нюхал. Мне хочется протянуть ему веточку с запахом мёда и лета и сказать: вот оно. Но вместо этого я говорю по делу:

– Тебе здесь безопаснее, чем на улице. Днём никто не придёт: все заняты своими руинами. Ночью – хуже. Если начнётся… – Я ищу слово. – Приступ, то я рядом.

– И это худшая из возможных новостей, – хрипло. – Ты близко, и это значит, что ты первая загоришься.

– Проверим, – бросаю. – Я люблю эксперименты.

– Не шути, ведьма.

– Я вообще-то целительница, – бурчу, – но сегодня, видимо, и ведьма тоже.

Он криво усмехается. На губах трещинки. Я тянусь к баночке, мажу бальзамом, он дергается, но терпит. Его взгляд цепляется за мои руки, за ожоги и он морщится так, будто ему сделали больно.

– Это я?

– Ты, – киваю. – В глиняной яме ты был печкой. Я – дурой. Классический союз.

Мы молчим. За окном глухо шумит ночь, у нас на окраине ночи всегда слышнее, потому что меньше людей, больше земли. Где-то чирикает поздняя птица, где-то трескается от холода древесина. Я включаю лампу, маленькое пламя. Он смотрит на него с таким вниманием, будто это не огонёк, а целая жизнь.

– Спи, – говорю. – Если получится.

– Если не получится… лучше уйти.

– Если не получится – разбудишь меня.

– Нет.

– Да. – Я подтягиваю к кровати низкий табурет, ставлю рядом таз с водой, кидаю в него два камня – нагретые на печи, вода начинает теплеть. – Я не уйду в соседнюю комнату. Я сяду здесь и буду смотреть. Если начнёт полыхать буду тушить.

– Чем?

– Собой, – говорю и только после этого понимаю, как это прозвучало. Краснею, хотя какая к чёрту разница, если лицо у меня почти красное от ожогов. – Механизм примерно такой же. Я забираю огонь и отвожу его к земле.

Он смотрит на меня долго, как будто примеряет моё решение на свой страх, и хрипло говорит:

– Тебе не стоило меня спасать.

– Повторяешься, – отвечаю. – Через третье «не стоило» я начну взимать плату. Деньги, золото, серебро – всё подойдёт.

На этот раз он отвернулся, и я принимаю это как победу: он не спорит. Я сажусь на табурет, зажигаю ещё одну лампу, чтобы в комнате не было жестких теней, натираю свои запястья яичным белком и укрываюсь его плащом – он всё равно обуглен, но ещё держит тепло.

Ночь всегда тянется резиной. Первая часть длинная, липкая, в ней мысли цепляются друг за друга, как сорняки за подол. Я слушаю его дыхание. Слушаю свой пульс, он всё ещё слишком громкий.

Где-то ближе к середине ночи он начинает метаться. Сначала почти невидимо: едва заметное дрожание в веках. Потом мышцы, пульс срывается, а воздух густеет. И я чувствую всем телом как поднимается волна.

– Эй, – наклоняюсь, кладу ладонь ему на грудь. – Посмотри на меня.

Он не смотрит. Глаза закрыты, но под веками молнии. Внутри него гул. Вибрация залезает мне в зубы, заставляет скрежетать челюстью. Жар начинает сочиться из пор, изо всех мест, откуда обычно сочится пот. Лампа вздрагивает пламенем.

– Кайр, – говорю тихо. – Слышишь? Сюда. Возьми воздух. Вдох. Выдох.

Вместо ответа вспышка. Простыня под ним тлеет с краёв, как бумага. Доски стонут. Я ругаюсь и не думаю. Ложусь целиком на него, грудь к груди, ладони на лицо, колени по сторонам его бёдер, вес вниз, чтобы прижать пламя обратно под кожу. Жар ударяет в мои ребра, как кулак. У меня из носа тут же течёт кровь я даже не успеваю удивиться.

– Смотри, – шиплю, прижимая его лоб к своему. – На меня. На меня, слышишь? Забирай у меня, я крепче, чем кажусь. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Моя магия не огонь. Но ей всё равно, во что нырять. Она про то, чтобы забрать, пережечь через себя и выпустить без зубов. Я открываюсь широко, шире, чем разрешала себе когда-либо. И он – словно слышит это. Пламя, которое шло наружу, начинает ломаться, как ветер, встретивший скалу. Я тяну его внутрь себя. Внутренности визжат, кожа хрустит. Зрение становится узким тоннелем. Я вцепляюсь в него, как в канат, который тянут из огненной ямы, и слышу, как он впервые за ночь выдыхает так, будто вспоминает, зачем это вообще делается.

– Вот так, – бормочу, почти не слыша себя. – Вот так… Ещё. Ещё. Забирай.

Мир сужается до двух сердцебиений, которые в какой-то момент начинают совпадать.

В какой-то миг жар обрушивается. Тело подо мной перестаёт биться. Пламя уходит вглубь, как зверь в логово. Я слышу, как доски вздыхают. Воздух вдруг становится прохладным. Я пытаюсь отлипнуть, отвести голову, сказать что-нибудь вроде «я же говорила, что это сработает», и в этот момент тьма занимает мои глаза изнутри, как чернила стакан воды.

Последнее, что я успеваю отследить – это его ладонь, которая почему-то лежит у меня на затылке, и пальцы, которые едва заметно дрожат.

Глава 3

Просыпаюсь от звука: дождь бьёт по крыше. Воздух пахнет мокрой золой и сырым деревом. Я не сразу понимаю, что лежу не на своём табурете, как собиралась, и не на коврике у печи, а выше, теплее, у него под ключицей, лицом в кожу, которая всё ещё даёт жар. Ресницами цепляю тонкий рубец тот самый, где под кожей шевелится дракон; чувствую, как он на вдохе сворачивается, на выдохе чуть расправляется. Живой.

Его рука лежит у меня на затылке. Пальцы тяжёлые, тёплые, и я ловлю себя на ужасной мысли, что мне… спокойно. Я, которая вчера закончила ночь на грани обугливания, сейчас лежу в самом опасном месте дома – на его груди. И дышу синхронно, как дура, которая влюбилась в пламя, потому что оно красивое.

– Ты шевельнулась, – его голос вибрирует, и от этой низкой вибрации у меня на коже бегут мурашки. – Значит, жива.

– А ты отдаёшь очевидности как новости, – бурчу, не поднимая головы. – С постели не вставать.

Он тихо фыркает.

– Мой дом, – добавляю я, – мои правила. Пациенты не уходят, не горят, не спорят. По возможности не умирают.

– И не держат хозяйку под рукой, – отвечает он.

– Это не ты меня держишь, – отзываюсь, наконец приподнимаясь на локте. – Это я тебя придавила ночью, чтобы не загорелся. Скажи спасибо.

– Спасибо, – говорит он.

Я сажусь, наклоняюсь к кувшину, воду пить страшно хочется, горло шершавое, как кора. Глоток – холодный, мокрый. Я протягиваю ему миску.

– Ты как? – спрашиваю, привычно проверяя пульс у него на шее. Кожа там горячая, но не так, чтобы шипело.

– Скажу честно, – он переводит взгляд на мои запястья. – Больно там, где ты обожглась.

Я автоматически прячу руки, но уже поздно. Кожа вспухшая, блестящая, от пальцев к локтю идёт некрасивый огненный градиент. Я хотела сейчас сказать: «ничего, заживёт», «бывало хуже», «работа такая». Но он поднимает свою руку, осторожно, будто боится тронуть – и кончиками пальцев зависает над моими ожогами.

Он морщится.

– Чувствуешь? – спрашиваю, голос падает на полтона ниже.

– Да, – отвечает он коротко. – Боль. Твою.

Мне нужно пару секунд, чтобы собрать слова в предложения.

– Этого… не может быть. То есть… бывает, но… – Чёрт. – Это редкость.

– Насколько редкость? – он внимательно слушает.

– Мать рассказывала про такое, когда учила не рваться спасать всех подряд. Говорила: «Есть связи первые, вторые и легенды». Первые – обычные: целитель и больной. Вторые – когда больной тебя чувствует. А легенды… – Я выдыхаю, слова идут сами. – Легенды – это родственная душа. Когда твой дар откликается, как струна и ты уже не понимаешь, чьё тут сердце и чья кожа. Мать говорила – берегись последнего. Потому что либо вытянете друг друга из ада, либо утонете вместе и никому не докажешь, что это была любовь, а не болезнь.

Он молчит. Дождь стучит сильнее. Я вытаскиваю из ящика банку, запах приятный, сладковатый: мёд, жир, ладан. Намазываю осторожно. Он не отводит глаз.

– Я не хочу быть в связке. Ты не горишь – это чудо. Всё остальное потом.

– «Потом»… опасное слово, – говорит он. – У меня это слово часто сгорало, не дожив до утра.

– У нас дождь, – отвечаю. – При нём «потом» имеет больше шансов.

Он впервые улыбается.

– Я должен уйти.

– Да чтоб тебя, – выдыхаю и облокачиваюсь на стол. – С чего?

– Чем дольше я здесь, тем больше шансов, что сюда придут те, кто ищет мой след. А ещё тем больше шансов, что я тебя обожгу.

– Я об тебя уже обожглась, – показываю запястья. – Не порти композицию.

– Не смешно.

– Я и не смеюсь. Уйдёшь – сдохнешь за забором. Останешься – есть шанс, что будешь ругаться на мою овсянку и ещё пару дней для восстановления. Выбор очевиден, принц огня.

Он резко поднимается. Сразу чувствуется, что тело его слушается по остаточному принципу, но гордость у него как чистая сталь. Накрывает плащом плечи, делает шаг к двери – и… мир щёлкает.

Я чувствую магию. Ту самую тонкую, как волос, линию, которая вчера в огне натянулась между нами, когда я лежала на нём, заставляя его дышать. И эта линия дёргается. Он встаёт и меня тянет за ним, как будто кто-то вцепился изнутри в мою грудную кость. Огонёк в лампе подрагивает, как от сквозняка, хотя ставни закрыты.

Он замирает. Оборачивается медленно.

– Видишь? – его голос сухой. – Я говорил.

– Вижу, – отвечаю так же сухо, прикладывая ладонь к грудине. Там пульсирует. Не моё и моё. – И?

– И я не имею права тянуть тебя за собой.

– Не смеши, – отвечаю и неожиданно улыбаюсь, потому что вот тут у меня включается моя любимая, бытовая, совершенно не легендарная логика. – Ты не тянул. Это мы оба. И если уж мы зацепились, то давай не дёргаться резкими движениями. Сядь.

Секунду он спорит взглядом. Потом уступает, садится обратно. Вздыхает. Дождь за окном становится гуще, крупнее.

– Лисса, – он произносит осторожно. – Я не умею быть рядом с кем-то. Даже если это необходимо.

– Учись, – отвечаю. – Будем обмениваться компетенциями.

– Ты всегда такая… – он ищет слово.

– Наглая? – подсказываю.

– Упрямая, – выбирает он.

Я отвожу взгляд.

– А ты всегда сначала съедаешь благодарность язвительной фразой, чтобы не дай бог не почувствовать, что тебя коснулось что-то человеческое? – спрашиваю я. – Привыкай. Тут у нас по-другому. Тут если спасла – значит, будет ругаться, кормить и снова спасать, пока не надоест. Или пока не сгорит дом.

– Дом жалко, – кивает он.

– Чувствуешь… – я снова смотрю на свои запястья. – Меня?

– Тебя. И не только боль. Усталость. Злость. Как ты ловишь себя за язык, чтобы не назвать меня «плохим решением». Как ты боишься меня.

Надо что-то делать руками, иначе я скажу лишнее. Вытаскиваю из угла ведро, переставляю миски, беру нож, тупой, старый, но любимый и начинаю резать сушёный корень на похлёбку. Хруст. Хруст. Хруст.

– А ты… – я стараюсь, чтобы голос звучал равнее. – Ты чувствуешь ещё кого-то? В городе? В деревне? Преследователей?

– Иногда, – он закрывает глаза, будто вслушивается. – Сегодня тихо. Но это до дождя. После запахи лучше видно.

– Тогда пока дождь, – говорю, – у нас есть время. Держи это. – Я бросаю ему чистую рубаху – мужскую, старую, от какого-то больного, что не вернулся.

Он стягивает плащ, осторожно надевает рубаху. На мгновение ткань ложится по телу и я вижу, какой он. Мышцы, как канаты, ключицы как полки, шрамы как карта, где каждая дорога заканчивается бойней. И клеймо изгнанника.

– Скажи, – я возвращаюсь к столу с чашкой, ставлю перед ним. – Откуда ты знаешь моё имя?

Он делает вдох.

– Я его слышал раньше.

– Где?

– Во сне, – он смотрит на меня. – В жару. Когда стоишь на краю и тебя тянет вниз, ты слышишь разные голоса. Одни зовут в свет, другие в пепел. Твой потянул меня обратно в тело. Ты не говорила ничего. Я думал это просто моя голова делает мне подарок. А ты… иллюзия.– он слегка двигает подбородком в сторону моей кровати, моих банок, моих ожогов. – Но вдруг оказалась здесь по-настоящему.

– Бывает совпадение, – говорю. – Бывает миф. Бывает, мы просто уже однажды встречались на рынке, ты купил у меня траву, и я сказала свое имя. Память вредная тётка, любит врать.

– Лисса, – он качает головой. – Память честнее людей.

– Спорим? – я улыбаюсь краешком рта. – Тебе понравится: проиграешь – будешь мыть котёл.

– Я никогда не мою котлы, – отвечает он серьёзно.

…

Дождь тянется к полудню, потом редеет. Я отправляю мальчишку вчерашнего за водой и хлебом – «скажи Варене, что без её кислой рожи я скучаю». Пока его нет, мы сидим, как двое зверей, которые временно поделили нору: с уважением к углам друг друга. Он спрашивает про травы – не для болтовни, а чтобы отвлечь меня от боли в руках. Я рассказываю про девясил, про валериану, про то, что ладан в мазях не только для запаха. Он слушает. Иногда задаёт вопросы, как человек, который привык быстро разбирать чужие системы. Меня от этого тошнит и радует одновременно.

И всё равно я чувствую, что мир за стенами шевелится. Где-то по улице прошёл тяжёлый шаг – не наш, не простецкий. Чуть позже ещё один. Я ловлю на подоконнике белёсую пыль. Травники так не ходят. Это мел, которым помечают двери, чтобы потом вернуться «проверить». У меня в животе сжимается узкая, холодная петля.

– Нам надо… – начинаю и обрываю.

– Я уже чувствую, – перебивает он тихо. – Запах ладана снаружи. Смешанный с миррой и мокрой шерстью. У них плащи, пропитанные… – он морщится. – Чтоб не горели.

– У нас мало времени, – говорю я. – Сожгу тряпки, которые были к тебе прижаты. Унесу пепел в печь. Ты… ты не трогай ничего.

Я бросаю лён в печь и в этот момент засов на двери скрипит.

– Лисса, целительница, – слышу я голос за дверью. Вежливый. – Орден благодарит за труд на благо деревни и просит уделить минуту для беседы. Разумеется, добровольно.

Я зажмуриваюсь на секунду. Открываю. Бросаю лён в огонь, он пахнет сладко. Я оборачиваюсь. Кайр уже стоит, но не двигается.

– Не открывай, – шепчет он.

– Если не открою, – шепчу в ответ, – придут с ломами. И будет хуже.

– Ты пойдёшь одна, – он спрашивает.

– Я целительница, – киваю. – На допрос. Это обычно. Они же и так считают, что я «осквернилась». Я… – я ловлю его взгляд.

– Постараюсь уйти, – говорит после паузы. – Если будет плохо я найду тебя.

В дверь снова – вежливый стук.

Я вытираю руки. Подхожу. Ладонь на засове. Перед тем, как сдвинуть железо, я успеваю бросить один взгляд через плечо: он держит руку на груди, где шевелится дракон. Мы оба знаем: стоит сделать не то движение и всё. Дом, улица, мы.

Я отодвигаю засов.

На пороге двое в серых плащах, мокрые, как выжженные свечи. На груди серебряные значки с чашей и пламенем. На их сапогах мел. Один держит дощечку с воском.

– Лисса? – спрашивает вежливый.

– Я, – отвечаю.

Он протягивает дощечку. На воске чёткий отпечаток: клеймо изгнанника. Моё дыхание на мгновение спотыкается. Ладонь сама сжимается в кулак.

– Вызываем вас на допрос, – ровно произносит он. – По поводу следов осквернения в вашем доме. Сегодня, на закате. Откажетесь – придём с огнём.

Дождь усиливается так, будто небо решило высказать всё.

– На закате так на закате, – говорю ровно. – У меня есть пациенты.

– Пациенты подождут, – отвечает второй. И, как бы между прочим, его взгляд скользит по моей щеке, находит засохшую кровь у виска, падает ниже на запястья. Я не прячу. Пусть смотрит.

Мы стоим так секунду. Две. Три. Потом они уходят так же тихо, как пришли, оставляя на пороге мелкую пыль – отметку, по которой всегда можно вернуться.

Я закрываю дверь, прислоняюсь спиной к дереву. Оборачиваюсь. Кайр стоит всё там же – в полутени, словно нарочно, чтобы я видела только его глаза.

– Ну вот, – говорю, и голос у меня ломается. – Кажется, нас нашли.

Глава 4

Ночь расползается по дому, как чернилы по воде: в углах – темнее, в центре – бледный круг лампы и наши дыхания, которые я уже различаю с закрытыми глазами. Кайр притих у стены, как зверь, выжидающий, с какой стороны рванёт западня. Я за столом, якобы перебираю травы, а на самом деле считаю удары сердца. На сорок восьмом снаружи раздаётся тот самый звук, который ни с чем не спутаешь: скрип железа о дерево. Не наш засов. Их.

Я гашу лампу одним движением. Тьма хлопает по лицу, будто ладонью.

– Лисса, – шепчет он.

– Знаю, – отвечаю так же тихо. – Дыши. Слышишь? Ровно.

Стук по двери – вежливый, мерзко-вежливый, как вчера. Потом – тверже. Потом – голоса. Слова не разбираю, но слышу мирру и ладан, их маскировку, чтобы не вонять страхом. Ладонь сама ложится на грудь там, где под кожей шевелится ответ на зов, и я будто чувствую, как тонкая нить между нами натягивается, как струна.

– Лисса, целительница, – доносится уже без глянца вежливости. – Во имя порядка и покоя. Открой.

– Сейчас, – шепчу себе, не им. Руки сами находят мешочек у порога с сухим ладаном, солью и щепоткой полыни. Я швыряю его в угли печи. Поднимается горький дым. Хорошо. Пусть видят снаружи: внутри ведьма.

– В окно, – показывает Кайр подбородком.

– Там решётка, – отвечаю. – Но два верхних штыря держатся на честном слове.

Стук превращается в толчок. Дерево застонало. Я подбегаю к окну, двигаю ставню, вытаскиваю из щели тонкий клин, которым поджимала штыри. Кайр уже рядом. Ладонь на моей талии горячая, как кочерга. Я ненавижу своё тело за то, что оно отзывается дрожью в такие моменты.

– На меня, – коротко. Он подхватывает и, как будто я не человек, а легкая вещь, проталкивает в проём. Решётка уступает, как выдернутый зуб. Снаружи мокрый воздух, холодный шорох дождя и тёмный двор. Я валюсь на землю, глину, на живот, разворачиваюсь. Он – следом. Шум за дверью становится злым: засов долбят ломом.

– Бегом, – выдыхает он почти беззвучно.

Мы рвёмся к задней калитке. До неё семь шагов. Калитка держится на верёвке. Я дёргаю. И в этот момент дверь дома поддаётся с треском: дерево жалобно взвизгивает. Серый свет изнутри высовывается во двор вместе с серыми плащами.

– Там! – голос.

Кайр толкает меня в проём первой. Мы вываливаемся в узкий проход между дворами, где трава по колено и пахнет мокрым укропом. Лепим шаги в грязи. За спиной чужие шаги, тяжёлые, отлаженные.

– Лисса! – зов.

Удивительно, что у меня ещё нет аллергии на своё имя.

– Быстрее.

Пепельный лес принимает нас. Ветки низко, листья мокрые. Под ногами серая крошка угля. Вдох пахнет вчерашним огнём. Я иду почти на ощупь: знаю старые тропы, знаю, где глина хлюпнет, а где корни хищно зацепят ногу. Но сегодня лес – чужой.

– Сюда, – шиплю, и мы срезаем в ложбину.

Слева сухой треск. Сначала думаю: ветка. Потом понимаю – нет, это треск пламени. Я отдергиваю руку, поздно: искра прыгает с куста на моё запястье, как нахальная блоха, и обжигает. Пахнет сладко, как сгоревшая смола.

– Извини, – выдыхает рядом Кайр. Он сжимает зубы. – Они меня разозлили.

Мы врезаемся глубже в лес. Ветки оставляют мокрые чёрточки на щеках. Сзади – вспышка, короткая, жёлтая. Они идут цепью за нами.

Пятки вязнут. Воздух становится густым, как похлёбка. Я слышу его дыхание – рядом, жесткое, сдавленное. Мой вдох попадает под его выдох – и опять это странное совпадение ритмов, будто кто-то держит нас на едином поводке. Чем больше бежим, тем сильней натягивается эта невидимая нить.

– Слева будет овраг, – говорю. – Через него пещера. Старая. Когда-то там прятали глину от дождей. Держись близко.

– Я и так.

Овраг открывается резко как пасть. Земля уходит вниз, корни торчат. Мы не прыгаем – скатываемся: колени в грязь, ладони в глину, дышать ртом, потому что нос уже забит мокрым пеплом. За спиной плащи видимо, кинули верёвки, чтобы перегородить тропу. Хорошо. Пусть тратят силы.

Пещера не та, что в сказках: никакого сияющего кристалла, никакой сухой ночевки. Узкий вход, сырой, пахнет мышами и плесенью. Но глубже ниша. В ней камень, на котором когда-то держали горшки. И главное ветра нет.

– Сюда, – тяну его внутрь.

Он едва проходит плечами. Меня сжимает между его грудью и холодной стеной – и да, тело отвечает, как всегда в неподходящее время: горячая волна от поясницы к горлу. Я отступаю на полшага. Он – тоже.

– Сиди, – приказываю. – Снимай рубаху.

– Быстро охмуряешь, ведьма, – едва слышно усмехается он.

– Молчи, – отрезаю и упираю руки в его плечи. – Там кровь. Надо посмотреть.

Он не спорит. Рубаха прилипла к коже, и когда я её отдираю, у меня в руках остаётся кусок ткани – влажный, тёплый. Под ним – ожоговые «острова», между ними участки гладкой кожи. На груди – дракон под кожей дремлет, как кот, свернувшийся кольцом. Я ненавижу себя за то, что хочу провести по нему пальцем.

– Боишься обжечься? – язвит он, смотря сверху вниз, тёмными глазами.

– Боюсь не удержаться, – огрызаюсь, и только потом понимаю, что сказала вслух. – Рот прикрой. Мне работать надо.

Я вытаскиваю из сумки чистую полоску льна, размазываю мазь, прикладываю. Его мышцы играют под моими пальцами. На секунду забываю, что делаю. Возвращаюсь. Внешний мир возвращается вместе с приглушёнными звуками снаружи: люди ордена бегут вдоль оврага, проверяют каждую чёрную тень.

– Они нас не найдут, – шепчет он, будто отвечает моим мыслям. – Они не чувствуют, как ты чувствуешь. Они ориентируются по следам: по пеплу, по треску. Здесь сыро и следов мы не оставили.

– Ты слишком уверенно говоришь «мы», – бурчу.

– Потому что это так.

Я опускаю взгляд, делаю вид, что сосредоточена на узле. Узел получается слишком аккуратным для такого разговора. Я отступаю на шаг, чтобы выдохнуть. В пещере темнота, где-то капает вода. Где-то мышь шуршит.

– Расскажешь? – спрашиваю. – Немного о себе.

Он молчит секунду, две, три.

– Мой род, – говорит наконец. – Огонь в крови не метафора. Меня клеймили не за вымыслы. Я сын короля Огненного Трона. Вернее… был. Трон горит пустым уже три года. Отец сгорел на нём, потому что выбрал огонь вместо мира. Я выбрал мир вместо огня. За это меня… – он выдыхает. – Сначала посадили на цепь, потом клеймили. И отпустили «жить». Что, в переводе, значит – «умирай медленно, но подальше от наших глаз».

Я сглатываю.

– А мать? – спрашиваю.

– Мать была из эмпатов, – говорит он, и мои пальцы замирают на банке с мазью. – Не твоего клана, другой ветви. Говорят, крала огонь из бойни и возвращала солдат. А потом… украла сердце короля. Он обещал ей, что огонь будет послушным, пока держит её за руку. Он был лжецом. Или просто… – он смотрит в темноту, куда-то «туда», где сидят слова, которых не выговорить. – Слабым. Её не стало. Огонь сошёл с ума. Трон ответил. Дальше – хроники, которые детям рассказывают, чтобы пугать.

– Почему ты… – я подбираю слова. – Отдался им?

– Потому что думал, что можно договориться, – усмехается он безрадостно. – Потому что кто-то должен жить, чтобы потом рассказать правду. Потому что я был моложе и глупее. Потому что… – он замолкает и дергается, как от боли. – Потому что у меня не было такой ведьмы, которая бы прижала меня к себе и сказала: «Дыши, чёрт тебя побери».

Я отвожу взгляд, чтобы не сказать «у тебя есть». Пальцы находят его запястье по привычке – проверяю пульс и не отпускают. Он не отнимает руку.

Снаружи шаги уходят. Дождь редеет, как решето. Я впервые позволяю себе выдохнуть глубже. Но глубина приносит с собой не облегчение – тянет видение, как рыбу на крючок.

Сначала звук: детский плач. Не здесь. Не сейчас. Я закрываю глаза, и темнота пещеры неожиданно становится видением. На нём комната, которую я не видела никогда. Не бедная, но и не королевская, что-то между: много дерева, мягкая шерсть на полу, запах молока и дымка. На постели женщина. Лицо бледное от усталости, но улыбка тёплая. В руках младенец.

– Тише, тише, – шепчет она, и голос её такой, словно я его уже слышала, когда сама была маленькой. – Моё пламя, моя вода. Дыши со мной.

Она прижимает крошечное тельце к груди, и на его коже я готова поклясться на миг вспыхивает тончайшая линия. Кольцо. Дракон. Я не могу дышать. Я смотрю только в его глаза. Эти странные, не золотые, не янтарные, а как расплавленный металл глаза.

– Что с тобой? – голос Кайра возвращает меня в пещеру. Он держит меня за плечи, когда успел?

– Видела, – шепчу, с трудом находя слова. – Женщину. Целительницу. Она держала младенца… и у него были твои глаза.

Тишина падает между нами, как камень в колодец. Кайр смотрит долго.

– История повторяется, – говорю и слышу, как у меня у самой поднимается холод от этих слов.

Снаружи, вполне по-театральному, в этот момент рвёт небо. Где-то совсем рядом бьёт молния – серая, как лезвие ножа. Пещера вздрагивает. На секунду свет, касается наших лиц – и я вижу, что в его глазах вспыхивает огонь.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то правильное – «дождёмся рассвета», «уйдём дальше», «надо перевязать левый бок» – и в этот момент снаружи, выше у входа, поскальзывается камень. Чужой сапог. Голос: – Тут… след. Пепел свежий. Вниз не полезем – сыро. Окружим.

Я вскидываю взгляд. Кайр уже в движении, кошачий, тихий, пальцы рыщут по стене, будто могут нащупать тропу. Нити между нами натягиваются до боли. Видение оставляет во мне послевкусие молока и дыма.

– Лисса, – он шепчет так, будто клянётся. – Что бы это ни было, потом поговорим. Сейчас нужно выжить.

– Потом, – повторяю я.

Снаружи тени сдвигаются. Мы замираем. В пещере пахнет мокрой шерстью, смолой и тем крошечным, почти неуловимым запахом, который бывает у новорождённых. Я закрываю глаза, чтобы не провалиться в картину снова.

Глава 5

Приют нашелся там, где его не долж

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.