Никанор Шишков
Моло-Яха: Легенда Ичитукне

МОЛО-ЯХА: ЛЕГЕНДА ИЧИТУКНЕ

Никанор Шишков

Алексей Волынский

© Никанор Шишков, 2025

Все права защищены.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена или передана в любой форме – электронной, механической, фотокопированием, записью или иными средствами – без письменного разрешения авторов, за исключением кратких цитат, используемых в рецензиях или исследовательских целях.

Это художественное произведение.

Любые совпадения имён, событий и мест с реальными являются случайными.

Напечатано в Российской Федерации.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Есть на севере Флориды реки, где время по-прежнему движется, как вода – неторопливо, с памятью и смыслом.

Они текут сквозь известняковые недра и густые кипарисовые рощи, несут прохладу, в которой звучит древний язык земли.

Я однажды стоял по колено в прозрачном источнике Ичитукне и понял, что вода – не просто элемент. Она – память. Она хранит шаги, голоса, дыхание всех, кто к ней прикасался.

И тогда возник вопрос, от которого началась эта книга:

Что, если реки помнят нас?

Что, если каждая капля несёт нашу историю дальше, даже когда мы молчим?

Из этого вопроса родилась легенда о Моло-Яха – «добром солнце в воде».

Это не историческая хроника, а поток – рассказ, который ведёт сама река.

Она помнит народ Утина, его благодарные песни и его исчезновение.

Помнит пришельцев в железных доспехах, лунный свет над болотами и людей, что искали свет там, где его нельзя удержать.

Каждая глава этой книги – не просто история, а отражение – того, как свет встречается с тьмой, а человек с самим собой.

Если читать её рядом с водой, можно услышать, как она отвечает.

СОДЕРЖАНИЕ

Оглавление

Глава первая – Народ источников

Глава вторая – Дар богов

Глава третья – Обряд одиннадцати огней

Глава четвёртая – Предания реки

Глава пятая – Пришествие людей в железных лицах

Глава шестая – Потерянный век

Глава седьмая – Охота на аллигатора

Глава восьмая – Луна бутлегеров

Глава девятая – Возвращение света

Глава десятая – Солдаты и тишина

Глава одиннадцатая – Слушающий

Глава двенадцатая – Река во снах

Эпилог – Воды Моло-Яха

Об авторе

Благодарности

Словарь тимакуанских слов

География легенды

Глава первая – Народ источников

Утро над Ичитукне начиналось не с солнца, а с дыхания.

Тёплый пар поднимался из-под земли, как древняя душа, возвращённая телу.

Воздух был плотным, как вода, и тишина держала в себе больше жизни, чем любой крик.

Каждый лист, каждая ветвь дышала в том же ритме – медленно, будто боялась потревожить воду, из которой всё родилось.

Тама Йоко стоял босиком у родника. Камни под ногами были холодные, но сердце билось горячо, будто в нём бил свой подземный источник.

Он знал, что отсюда выходит дыхание земли – первое, что услышали предки.

Когда-то старшие рассказывали:

«Если услышишь, как река дышит, значит, она вспомнила твоё имя».

Но сегодня река дышала иначе.

Из глубины поднимался мягкий свет – не солнечный, не лунный.

Он будто жил внутри воды, как память, которую никто не вспоминал слишком долго.

Тама Йоко наклонился. В отражении он не увидел себя.

Лишь глаза – чужие, глубокие, бездонные.

Он замер.

Старейшины учили не смотреть в глаз источника, чтобы не увидеть то, чего не выдержит душа.

Но любопытство было сильнее страха.

Он видел в глубине движение, как будто вода шептала слова без звука.

“Вода не боится,” – сказал он едва слышно.

И тишина ответила ему согласием.

В тот вечер деревня готовилась к ритуалу благодарности – танцу света.

Женщины плели венки из калликарпы и магнолии, мужчины готовили рыбу на углях.

Дети собирали мёд, смешивая его с кукурузной кашей.

Тишина была священной: перед праздником нельзя было смеяться, чтобы не расплескать дух света.

Тама Йоко сидел у огня, но думал не о людях.

Он думал о том сиянии в реке – живом, бессловесном.

Старуха Иса Пира, хранительница снов, подошла к нему и коснулась плеча:

– Ты смотрел на воду слишком долго, – сказала она.

– Я хотел понять, – ответил он.

– Понять нельзя. Можно только помнить.

Ночью, когда звёзды опустились ближе к дереву духов, он вернулся к источнику.

Вокруг стояла тишина – густая, как мёд.

Он чувствовал, что шаги его слышит сама земля.

Река ждала.

Он опустил ладонь в воду.

Холод коснулся кожи, но не обжёг.

Наоборот – будто вспомнил его.

Внутри глубины сверкнул свет, и тень от дерева качнулась, как дыхание.

Тогда он услышал:

– Не бойся. Я не судья.

Он не знал, чей это был голос – мужской, женский, или просто звук, который становится смыслом, когда сердце готово слушать.

Вода двигалась, и в ней мелькнула выдра.

Она всплыла рядом, посмотрела на него умными глазами, полными света, и скрылась в темноте.

Тама Йоко понял: это знак.

Всё живое здесь не говорит – оно помнит.

Он сел на колени и прошептал:

– А если я спрошу тебя?

В ответ камыши зашуршали, будто кто-то прошёл мимо.

– Тогда станешь эхом, – сказал голос в темноте.

Утром, когда солнце наконец пробилось сквозь ветви, Тама Йоко вернулся в деревню.

Мать встретила его с тревогой и молчанием.

На огне шипела рыба, и запах мёда стоял в воздухе, как молитва.

Он ел медленно, чувствуя, как дым и вкус кукурузы вплетаются в память.

Он не рассказал никому, что видел свет.

Он знал – теперь вода знает его тоже.

В тот день он понял, что вера не живёт в словах и обрядах.

Она живёт в дыхании – между страхом и доверием.

Он понял, что река не ждёт от людей поклонения.

Она ждёт, чтобы её услышали.

И когда он вновь подошёл к источнику, вода уже не отражала его лицо.

Она отражала всё.

Деревья, небо, ветер, его собственную тень.

И в этой тени он увидел не себя, а всех, кто когда-либо пил из этой воды.

Река шептала.

Он слушал.

И наконец понял, что память – это не то, что держит.

Память – это то, что отпускает, чтобы ты смог снова дышать.

Он поднял руку, опустил пальцы в воду.

Свет скользнул по коже, не как огонь, а как дыхание.

И тогда река сказала своё имя:

– Моло-яха.

И в тот миг человек и вода стали одной легендой.

Глава вторая – Дар богов

Ночь уходила медленно, как диалог, который не решается закончиться. Над равниной Санта-Фе висел тонкий дымок от ритуальных костров – его оставили предки, чтобы утро не пришло пустым. Земля остывала, вода теплилась, и между ними шло тихое дыхание, в котором не было ни начала, ни конца. Тама Йоко проснулся раньше птиц, потому что свет в его голове встал раньше света неба. Он не видел снов, но проснулся уставшим – так бывает, когда память долго разговаривает с тем, кто ещё не знает её языка.

Он вышел на песок, где ночь оставила следы черепах и людей – круглые, плотные, терпеливые. Пальцем провёл по одному из следов и услышал в себе шорох времени: то ли черепаха, что ищет воду, то ли сам он ищет слово. Дубы, как старшие, держали тишину широкими кронами, и эта тишина была не пустотой, а хранением: будто листья не шумели, чтобы не расплескать то, ради чего сегодня будут зажжены костры.

День «дара» объявлялся не голосом и не барабаном. Его не объявляли вовсе. Просто люди в один и тот же час поднимали глаза к одному и тому же месту неба, где тончайшая полоска света выжигала память на краю горизонта, – и знали: пора идти. Так поступали их отцы и матери, так детям объясняли, не объясняя: «Смотри, вот так». Всё великое передавалось без слов.

Тама Йоко шёл по сырым тропам, которые запомнила земля после ночного тумана. Ветер не дул – он просто стоял, как сторож, и позволял запахам держаться над травой: мокрая кора, камень, пепел. Где-то впереди, у открытых карстовых окон, уже стояли костры – старые, как сама привычка благодарить. Но огня пока не было, потому что огонь приходил только тогда, когда его звали правильно.

Он подошёл к первому месту – там, где песок был сер, как молчание, и в нём чёрной точкой зевал древний провал, через который земля разговаривала с водой. Никого вокруг. Только круг камней и горсть высушенных ветвей, сложенных как ладони. Тама Йоко опустился на колени, коснулся камня лбом и прошептал не молитву – память. Он не просил. Он вспоминал. Как учил отец: «Не бери у воды, пока не вернёшь ей имя».

Он вспомнил: рождение сестры, когда на ладони ребёнка легла капля из родника, и все в избе на мгновение перестали дышать – как будто сами держали эту каплю. Вспомнил похороны старого охотника, когда лодка шла по тёмной воде без вёсел, потому что течение само знало дорогу. Вспомнил прошлую зиму, когда меда было мало, и мать сказала: «Ешь, как разговариваешь с другом: так, чтобы он хотел говорить с тобой завтра». Всё это было не отдельными картинками, а одним длинным вдохом, который река собирала в своих глубинах.

Он поднял сухие ветви и сложил их крест-накрест, как учил дед, чтобы огонь шёл вверх, не разбегаясь. Положил сверху полые стебли – через них легче зовётся пламя. Поджал ноги, прикрыл ладонью дыхание, наклонился, и тёплый, осторожный воздух стал песней, которую слышит только огонь. Искра не пришла сразу. Она всегда приходит как гость, которого не ждут назойливо. Её зовут так, чтобы ей хотелось остаться.

Огонь вспыхнул тихо, будто и не его дело – побыл, поглядел на мир, потом крепко взялся за траву и пошёл вверх. Тама Йоко не отпрянул. Он смотрел внутрь пламени и видел там не свет, а время. Каждый язычок огня был как чёрный знак, который надо прочитать наоборот. Этот огонь называли даром богов, и каждый знал, что дар – не то, что появляется, а то, что принимается. Если не примешь верно, он уйдёт и сожжёт только то, что в тебе осталось пустым.

Люди приходили молча, как приходят к воде. Женщины держали в корзинах кукурузную муку, мужчины несли длинные ветви для последующих костров, старики – тень. Тень стариков была важной: она лежала так, что огонь не боялся неба. Дети шли последними, не потому что младшие, а потому что ближе к началу. Их лица были сосредоточены, как у тех, кто только учится дышать.

Никто не дал команды. Никто не сказал: «Начали». Люди просто встали полукругом так, чтобы огонь видел каждого. Тама Йоко знал: сегодня ему доверят зажечь второе пламя – то, что у воды. Ему не сказали об этом словами. Он почувствовал это по взгляду дубов, по тому, как лист лёг на песок возле его ступни.

Он взял с пепелища головню – не спешно, чтобы огонь не обиделся. Огонь обижается, когда его забирают, как вещь. Надо было позвать его вместе с головнёй, чтобы он был согласен идти. Тама Йоко слышал в себе лёгкое шипение, как когда вода касается раскалённого камня. Он понимал: это страх. И он не прогонял его. Страх в такие дни – не враг. Он – ремень, который держит нож в ножнах.

Они шли к воде. Тропа была притихшей, как мышца перед прыжком. Черепаха Суванни, огромная, как чужая мысль, сидела у края тропы, и от её панциря шёл тёплый запах солнца, которого ещё не было. Она подняла голову и посмотрела на людей тем взглядом, в котором не было ни удивления, ни согласия – лишь присутствие. Присутствие – это когда ты есть, и этого достаточно.

У второго костра камни были старее первых. Их гладкие спины помнили многие ладони. Здесь огонь не разжигали на суше – здесь его разжигали так, чтобы он видел своё отражение в воде. Когда пламя видит себя, оно горит ровнее. Так говорили старшие.

Тама Йоко наклонился к головне, поцеловал её дым и перевернул на другой бок, чтобы искры не ушли в песок. Он не молился. Он слушал, как в нём течёт то же, что и в воде. В этот миг ему казалось, что его дыхание и дыхание реки идут в один такт.

Огонь принял место, будто оно было приготовлено давно. Он не метался, не злорадствовал – стоял и делал то, что должен: показывал, как темнота становится видимой. Люди начали круг. Круг был не танцем и не процессией. Он был движением благодарности – шаг, вдох, взгляд в огонь, затем – в воду. У каждого – своё воспоминание, у каждого – свой долг. Женщина с надломленным голосом держала на ладонях кукурузную лепёшку, другая – миску супа из раков, и пар от него шёл так сладко, что казалось: это детство снова варится в глиняном горшке.

Тама Йоко обмакнул пальцы в воду и провёл ими по лбу. Вода была не холодной и не тёплой – она была такой, какой её нужно чувствовать, чтобы не растерять то, что ты приносишь. Он вспомнил вчерашний свет из глубины и понял, что пришёл не за ответом, а за согласием. Если свет согласится остаться – значит, всё правильно. Если уйдёт – значит, не к тому пришёл.

Ветер шевельнул кромку, и в дрожащем зеркале всё смешалось: огонь, дубы, лица. Но над всеми этими отражениями, как над линией судьбы, лёг другой свет – тот, что не от солнца. Его несли изнутри. Он возник не в воде и не в небе, а между – как мост, которым идёт мысль, когда ей перестаёт хватать земли.

Никто не ахнул. Никто не показал пальцем. Люди стояли тихо и смотрели туда, где тишина становилась видимой. Слово «дар» не произносили. Слова – это когда нужно объяснить. А когда нужно принять, говорят телом.

Тама Йоко шагнул ближе к кромке. Камень под ногами был гладким, как память, которую часто касаются. Он чувствовал, как кости его пальцев становятся легче – будто из них вынимали ненужный вес. Он протянул ладонь над водой, и свет изнутри подался к нему – неторопливо, без жадности. Свет пришёл не к коже, а к дыханию. И дыхание стало длиннее.

«Поверить или понять?» – спросил он в себе и ровно в этот миг услышал не звук, а ясность: понять – значит удержать, поверить – значит отпустить. Дар нельзя держать. Его можно нести.

Он отступил на шаг. На песок упала тень дубового листа. Этот лист был как знак согласия, который ставят старшие на краю нового пути. Черепаха Суванни шевельнула лапой и медленно, как сказка, вошла в воду. Круг людей разом вдохнул. Когда древний зверь касается светлой воды, мир замечает это всем телом.

Огонь переложили в третье место – туда, где он касается тёмного устья маленького хода под берегом. Это огонь пещеры – огонь, который умеет ждать. Его всегда разжигал тот, в ком больше всего молчания. Сегодня старшие посмотрели на Тама Йоко. Он понял, что его молчания хватает. Он наклонил головню, и пламя, не показав обиды, перешло туда, где его ждали.

Запах дымной коры и сладкого супа смешался так, будто это одна и та же песня. Женщина с миской подошла к воде, опустила пальцы, пошепталась с паром и поставила миску на плоский камень, чтобы духи могли попробовать первыми. Рыжие раки лежали, как красные знаки на белом листе, и Тама Йоко подумал: у каждого знака своё мясо – если прочесть его правильно, станешь сытым, если нет – проголодаешься сильнее.

Он вспомнил слова матери: «Еда – это не то, что ты ешь. Это то, чем ты благодаришь». Он отломил кусок кукурузной лепёшки, окунул в суп, поднёс к губам – и вдруг почувствовал, что ест не суп, а утро. Вкус был густым и чистым. В нём не было лишнего. Как в реке, когда она говорит главное.

К полудню свет из глубины не исчез, но стал мягче. Он остался не для глаз, а для памяти. Так он делает всегда, когда принят верно. Тогда он перестаёт быть чудом и становится порядком.

Люди расходились легко – шум не делали, чтобы не отпугнуть тишину, которая, если её любить, возвращается сама. Старшие растирали пепел в ладонях, чтобы не уносить с собой огонь чужим. Дубы перелистывали дневной ветер, а тень от их крон лежала по границе воды так, будто берега примеряли новую одежду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.