Клод Лекутё
Мифы о смерти. От островов блаженных и знаков-предвестников до дьявольских рыцарей и дара бессмертия

Оригинальное название:

The Pagan Book of the Dead: Ancestral Visions of the Afterlife and Other Worlds

La mort, l’au-delà et les autres mondes

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Éditions Imago, 2019, Published by permission of the Proprietor and literary agents, Cristina Prepelita Chiarasini (France) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

⁂

Введение. «Посреди жизни в смерти пребываем»

Смерть, жестокое божество, очень волнует всех живых, однако мало кто любит о ней говорить. Она повсюду, и каждому из нас суждено рано или поздно заплатить назначенную природой цену. Во французской литературе смерть появляется под разными именами: Trépas (Уход, Кончина), Faucheuse (Жница) и Camarde (Безносая)﻿[1]. Ее изображают с косой, луком, копьем или скрипкой в руках. Смерть может представать в образе скелета, копающего собственную могилу, призрака с запавшими глазницами или фигуры в плаще с капюшоном. В романоязычных странах смерть является в женском обличье, а в германоязычных – в мужском. Эмманюэль Левинас пишет:

Смерть не из нашего мира. Смерть – это всегда скандал, и потому она всегда трансцендентна для нас. Нам понятны разложение, трансформация, распад. Мы осознаём, что форма может меняться, но что-то при этом должно оставаться. Смерть перечеркивает все; она немыслима и непостижима и все же бесспорна и непреложна﻿[2].

В словарях есть множество глаголов, обозначающих смерть как действие: скончаться, упокоиться, погибнуть, опочить, умереть, пасть. Есть среди них и глагол «угаснуть», отсылающий нас к старому мифу о жизни, сгорающей как свеча. В древнегреческой легенде о Мелеагре мойры, богини судьбы, предрекли, что герой будет жить, покуда не сгорит дотла головня на жертвеннике. Когда она сгорит, умрет и Мелеагр. В главе 11 древнескандинавской «Пряди о Норна-Гесте» (Nornagests Þáttr), записанной в XIII веке в Норвегии, одна из норн, присутствовавших при рождении героя, в гневе говорит: «Ибо вот что я судила ему: мальчик этот проживет не дольше, чем будет гореть свеча, что зажжена подле него»﻿[3].

Помимо глаголов, существует и множество описывающих смерть фразеологизмов: «уйти в мир иной», «испустить последний вздох», «отдать Богу душу», «уснуть вечным сном», «отправиться к праотцам» и более простонародные «приказать долго жить», «сыграть в ящик», «дать дуба», «протянуть ноги» и прочие. Учитывая роль слов как инструментов мысли, мы легко можем понять, насколько большое значение имела тема смерти для любых цивилизаций. В стремлении избежать того, что заложено и растет в нас с рождения, были придуманы источник вечной молодости, на поиски которого отправлялся Александр Македонский, и амброзия, нектар богов, якобы дарующий бессмертие. В средневековой легенде о чародее Вергилии говорится о поставленном им эксперименте, в результате которого он должен был воскреснуть. Он попросил своего ученика расчленить его тело, посолить куски и уложить их на дно бочки, на бочку же поставить масляную лампу так, чтобы масло капало внутрь днем и ночью. Через девять дней Вергилий должен был восстать из мертвых, однако процесс возвращения к жизни был прерван непредвиденными обстоятельствами. Жадный Ахерон, великий собиратель теней, не упускает своей добычи, а значит, как сказал Рабле в свои последние минуты, «опускайте занавес, фарс сыгран».

В Средние века считалось возможным толковать слова как отражение религиозных истин – теологически. Средневековая этимология категорично и буквально разъясняла истинное значение слов, поскольку считала, что суть вещей кроется в их именах, ибо имя – это одна из форм мышления﻿[4]. Исидор Севильский (ум. 636) проанализировал латинское слово mors («смерть») и пришел к выводу, что оно произошло от корня mors– cлова «кусать»﻿[5], поскольку «первый человек принес смерть в этот мир, вкусив яблоко с древа жизни»﻿[6]. Эта народная этимология пользовалась большой популярностью, и следы ее встречаются на протяжении всего Средневековья. Вот, например, стихотворение XV века – Le Mors de la pomme («Укус яблока»)﻿[7]:

La mort suis, Dieu m’a ordonnee
Pour ce qu’Adam la pomme mort
Sentence divine est donnée
Tous les humains morront de mort (стр. 85–88).

Я смерть, так Бог мне повелел:
За то, что яблоко Адам вкусил,
Небесный приговор свершится,
Все люди будут смертью умирать.

При этом в VIII томе своих «Этимологий» Исидор отмечает также, что слово mort («смерть») происходит от слова Mars (a Marte dicitur).

Mors certa, hora incerta – «Смерть несомненна, час ее прихода неизвестен». Внезапная смерть была самой страшной участью для христиан, ибо она лишала их возможности покаяться и провести последние обряды. В религиозной литературе Средневековья этот страх нашел отражение в форме memento mori – напоминания о том, что все мы смертны и должны неустанно думать о спасении. «Книга гимнов» (Liber Hymnorum) Ноткера Заики, IX век, открывается григорианским антифоном, одна из строк которого широко распространилась во всем западном мире: Мedia vita in morte sumus («Посреди жизни в смерти пребываем»). Страх перед участью, ожидающей человека в загробном мире, стал причиной появления множества поэтических произведений, призывающих отречься от этого презренного мира (contemptus mundi), юдоли скорби, где дьявол расставляет свои сети. В середине XIII века монах-картезианец Гуго Мирамарский, живший в Монтрие, регион Вар, во Франции, прекрасно сформулировал эту мысль в своем труде «О бедах рода человеческого, презрении к миру и аду» (De hominis miseria, mundi et inferni contempt)﻿[8].

Час смерти. Иллюстрация из «Библии бедных», Апокалипсис. Германия, кон. XV в.

Heidelberg University Library

В это же время появились тексты под названием «Искусство умирать», проиллюстрированные очень выразительными гравюрами﻿[9]. На них изображались, в частности, сцены с архангелом Михаилом, взвешивающим души (психостасия), демоны у постели умирающих и черти, уносящие души грешников. Напоминания о смерти были повсюду – на фресках, в проповедях, в литературе. Так, в притче «О трех живых и трех мертвых» звучит страшная фраза, которую мертвые говорят живым: «Вы те, кем мы были, мы те, кем вы будете» (Quod fuimus estis, quod sumus vos eritis).

Изображения в храмах плясок смерти (danses macabres), где скелет тянет за собой представителей трех сословий, укрепляли в сознании людей мысль о неизбежности конца. Предтечей этих изображений стал сюжет «Видения Туркилля», где перед главным героем проходит процессия, состоящая из священника, рыцаря, судьи, вора, крестьян, купца и мельника. Позднее то же послание стало появляться и на солнечных часах в виде надписей: Omnes vulnerant, ultima necat («Каждый час ранит, последний убивает»), Dies nostri quasi umbra super terram et nulla est mora («Наши дни на земле подобны тени, ничто не вечно») или даже Ut flos vita perit («Как цветок, увядает жизнь»)﻿[10], напоминающих людям о том, что течение времени неумолимо влечет нас к концу. Эту же мысль можно встретить в трудах Монтеня: «Все дни твоей жизни ведут тебя к смерти; последний лишь подводит к ней»﻿[11].

Память о неумолимой природе времени находит отражение и в одной из надгробных речей Боссюэ:

Их [людей] лета сменяют друг друга, как волны; они текут без остановки, пока наконец все люди – кто-то успев наделать чуть больше шума, кто-то изъездив чуть больше стран – однажды не смешиваются в той бездне, где невозможно уже распознать ни королей, ни князей и различить каких-либо человеческих качеств﻿[12].

Существовало множество знаков, предвещающих смерть, – для тех, кто умел их толковать. Упрощая, можно сказать, что все необычное, тревожное или пугающее в соответствующих обстоятельствах воспринималось как предвестник смерти – intersigne﻿[13].

С другой стороны, в Средние века считалось, что существуют и физические знаки грядущей кончины: печать смерти (которая могла принимать разные формы) на том, кому суждено вскоре умереть. Согласно французским героическим поэмам и куртуазным романам, на одежде воина, вступающего в свой последний бой, появлялся красный крест. В Исландии существовало прилагательное veigr, обозначавшее, без дополнительных уточнений, человека, который умрет в ближайшее время.

В немецкой сказке Смерть говорит:

«А теперь, дорогой крестник, ты получишь от меня подарок на крещение. Я даю тебе растение, благодаря которому ты станешь лучшим из лекарей. Выслушай внимательно, что я скажу тебе: всякий раз, как позовут тебя к больному, ты увидишь меня. Если я буду стоять у больного в изголовье, знай, что он выздоровеет, и ты можешь дать ему немного этого растения. Если же ему суждено умереть, я буду стоять у него в ногах»﻿[14].

Гуго фон Тримберг (ок. 1230–1313) записал историю, которая была чрезвычайно популярной, начиная со Средних веков и вплоть до XVIII века (отголоски ее звучат, например, в басне «Смерть и умирающий» Жана де Лафонтена):

Однажды ночью у женщины родился ребенок. У мужа ее в тот час был гость, и муж попросил его стать крестным отцом младенцу, прибавив:

– Скажи мне свое имя, чтобы я мог узнать тебя в толпе.

– Я Смерть, – ответил гость, – и днем и ночью я несу с собой страх и ужас.

– Сжалься надо мной и позволь мне прожить долгую жизнь!

– Обещаю тебе это, друг мой. И будь уверен, прежде чем я приду за тобой, я пошлю тебе весточки.

С этими словами гость ушел.

Тот человек прожил долгую жизнь, собрал много урожаев и вот однажды заболел. Тогда Смерть предстал перед ним и сказал:

– Пойдем, друг мой, ибо я пришел за тобой.

– Но ты не сдержал обещания!

– Вспомни! – ответил Смерть. – Однажды у тебя закололо в боку, и ты подумал: «Увы мне, что же это?» Это была первая весть от меня. Когда у тебя зазвенело в ушах, потемнело в глазах и потекли слезы – это были еще два моих послания. Когда у тебя начали болеть зубы, кашель стал мучить тебя сильнее обычного, а память начала подводить – это были три гонца от меня. Когда твоя походка стала медленной, кожа покрылась морщинами, голос стал хриплым, а борода седой – это я послал тебе еще четырех вестников. Разве не видишь ты, друг мой, что я сдержал свое слово? Позволь же Богу позаботиться о твоей душе и дай ей покинуть бренное тело.

И добрый человек умер﻿[15].

В арсенале врачей Античности и Средневековья были разные методы, позволявшие определить, умрет пациент или будет жить. Одним из них была уроскопия. Сохранился, например, такой рецепт XIII века: «Если хочешь узнать, умрет ли человек, собери его мочу в сосуд и добавь туда немного грудного молока, взятого у женщины, кормящей младенца мужского пола. Если молоко разольется по поверхности, то пациент умрет; если же оно смешается с мочой, то его можно исцелить»﻿[16]. Были и более неожиданные методы: «Возьми сало и смажь им стопы больного, затем брось это сало собаке. Если собака съест его, пациент выздоровеет, если нет – умрет»﻿[17]. А бывали и курьезные, например: «Положи корень крапивы в горшок для мочи и попроси больного помочиться на него. Накрой горшок и поставь его на ночь в укромное место, и если наутро моча будет белой, то больной умрет, а если зеленой – поправится»﻿[18].

Уроскопия. Иллюстрация из рукописи Хунайна ибн Исхака. Оксфорд, XIII в.

United States National Library of Medicine

Главный посыл этих древних текстов таков: смерть часто предвещает свой приход явлениями, которые интерпретируются с опорой на устные традиции и местные верования. Я использую здесь слово «верование» в значении идей или фактов, принимаемых за истину и не требующих доказательств.

Самая обширная коллекция таких предвестников смерти (именуемых, как мы уже говорили, intersigne) была собрана в Бретани. Они представлены в работе конца XIX века Анатоля Ле Бра﻿[19], а также в значительно более современной книге Бернара Рио﻿[20]. При этом важно отметить, что в каждой стране, и даже в каждом регионе, имеются собственные знаки-предвестники смерти. У необразованных людей древности была своя система расшифровки мира, основанная на аналогиях, которые «придавали скрытый смысл любым реалиям и явлениям»﻿[21]. Именно поэтому ночные (например, совы) и даже некоторые дневные (вороны, грачи) птицы считаются вестниками смерти. А сама старуха с косой предстает как живое и, возможно, даже доброжелательное существо, ведь она берет на себя труд предупреждать о своем приходе. Правда, она редко извещает будущего покойника, гораздо чаще – его друзей и родных. При этом знаки смерти неотвратимы, ее закон абсолютен, и никто не может избежать ее приговора.

Все это свидетельствует не только о страхе, внушаемом людям смертью, но и об отказе человека мириться с тем, что с приходом смерти прекращается жизнь. Народная мудрость гласит: «Если ты умер, это надолго». У Ларошфуко есть афоризм примерно 1650 года, который звучит так: «Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор».

Традиции и знаки смерти служат почвой для разнообразных спекуляций, и одному только Богу ведомо, сколько их появлялось! Эту завесу тайны стремятся приоткрыть многие – от адептов спиритуализма, исследующих внетелесный﻿[22] и околосмертный﻿[23] опыт﻿[24], до тех, кто верит в транскоммуникацию (возможность общения с потусторонним миром). Мы с вами живем в эпоху, когда генетические исследования дарят надежду на увеличение продолжительности жизни. Это своего рода возрождение легенд об источнике или эликсире вечной молодости, позволяющих отодвинуть границы смерти; все что угодно, лишь бы не умирать! При этом умы людские будоражит не сама смерть, а вопрос о том, что будет после нее. Этим объясняется и вера в выходцев с того света, которые являются нам, чтобы ответить на вопрос: «Что там, после смерти?» В текстах, собранных Леандером Петцольдом, ответ всегда один: «Там все совсем не так, как я себе представлял»﻿[25].

Давайте сразу проясним один важный момент. Загробный мир, или загробная жизнь (afterlife), – это пространство, куда, согласно народным поверьям, можно попасть не только после смерти, но и при жизни: во сне, в трансе или физически. Потусторонний, или другой, мир (otherworld) – это мир, отличный от нашего и расположенный «где-то в другом месте», там время течет иначе и обитают сверхъестественные или фантастические существа, например феи или гномы. Коротко говоря, загробный и потусторонний миры пересекаются, и эти термины часто используются как синонимы. Но есть между ними и различия. Как мы увидим, иногда они соседствуют друг с другом, причем потусторонний мир служит своего рода преддверием мира загробного.

К темам загробной жизни и путешествий в потусторонний мир обращались многие исследователи, и я в своей книге буду цитировать наиболее актуальные из их работ﻿[26]. Одним из первых, кто заинтересовался этой темой всерьез, был Вильгельм Бруссе. В большой статье 1901 года «Путешествие души на небеса» (Die Himmelsreise der Seele) он исследовал представления о загробной жизни в разных религиях и состояние транса как предвосхищение полета души на небеса после смерти. В 1945 году Август Рюгг опубликовал исследование «Представления о загробном мире до Данте» (Die Jenseitsvorstellungen vor Dante). Он начал с первобытных представлений, затем обратился к высказываниям греческих философов и далее к средневековым взглядам на этот вопрос. Несколько лет спустя, в 1950 году, в Соединенных Штатах была опубликована работа Говарда Роллин Пэтча «Потусторонний мир в средневековой литературе». Проанализировав восточную и греческую мифологии, автор перешел к кельтской и германской культурам, а затем обратился к жанру видений и описаниям путешествий в рай. В 1981 году Петер Динцельбахер опубликовал свою переработанную диссертацию «Видения и визионерская литература Средневековья», где составил список всех подобных текстов, классифицировал их, изучил географию источников, обратил внимание на встречи, которые случались с визионерами в загробном мире, и на то, какую роль этот необычный опыт сыграл в их жизни.

В 1984 году Йоан П. Кулиану выпустил книгу «Опыты экстаза», исследующую вопросы вознесения души, инкубации, каталепсии﻿[27] и изображений судного моста﻿[28] в средневековых апокалипсисах.

В 1985 году Жаклин Амат опубликовала исследование «Песни и видения: загробный мир в поздней латинской литературе» (Songes et visions, l’au-delà dans la littérature latine tardive), где она прослеживает историю видений загробной жизни, найденных в описаниях сновидений, датированных периодом с II по VI век. В 1994 году Клод Кароцци издал работу «Путешествие души в загробный мир в латинской литературе V–VIII веков» (Le voyage de l’âme dans l’au-delà d’après la litérature latine (Ve – XIIIe siecle)), где он анализирует отношения между живыми и мертвыми, а также рассматривает ряд видений, в которых перед человеком предстают чистилище, ад и рай﻿[29].

Наиболее содержательна в рамках этой темы книга Карло Доны «На тропинках иного мира: животное-проводник и миф о путешествии туда» (Per le vie dell’altro mondo: L’animale guida e il mito del viaggio)﻿[30]. Дона исследует функции животных, служащих проводниками в иной мир, и анализирует их положение на границе этого мира, опираясь не только на средневековые тексты, но и на индоевропейскую и азиатскую литературу, а также народные сказки. Это междисциплинарное исследование на сегодняшний день самое масштабное в области, смежной с той, что нас интересует.

Ни в одной из этих мастерски написанных и основанных на документальных свидетельствах работ не затронут вопрос о том, что происходило с этими видениями далее или какое влияние они оказали на постсредневековое мировоззрение. Первую попытку восполнить этот пробел предприняла Наташа Римассон-Фертен в своей (к сожалению, еще не опубликованной) диссертации, затем Винсент Гастон, также в диссертации, и Лоран Гайено в его замечательной книге «Сказочная смерть» (La Mort feerique), вышедшей в 2011 году.

Наталия Римассон-Фертен в работе «Потусторонний мир и его обитателей в сказках братьев Гримм и народных сказках из cборника А. Н. Афанасьева» (L’Autre Monde et des figures dans les “Contes de l’enfance et du foyer” des frères Grimm et les “Contes populaires” d’A. N. Afanassiev) изучает описания потустороннего мира и существ, которые там встречаются, затем переходит к исследованию конкретных локаций – подземного, земного, подводного или воздушного миров – и завершает работу анализом функций и значения путешествий по этим мирам.

В 2005 году Винсент Гастон защитил диссертацию на тему «Инициация и мир иной: сказка и открытие потустороннего мира» (L’Initiation et l’au-delà: Le conte et la découverte de l’autre monde)﻿[31]. В основу его исследований легли пятьдесят четыре текста, двадцать четыре из которых являются вариациями сказочного сюжета AT 471 («мост в иной мир»)﻿[32]. Его работа поделена на три части:

1. Религиозные чудеса (видения, exempla﻿[33], агиографические легенды).

2. Фигуры иного мира (проводники, лодочники и т. д.).

3. Этапы реализации (обряды и другие элементы, играющие роль в процессе инициации).

Мир иной, какие бы формы он ни принимал, – это всегда место откровений, доступное только избранным.

Скелет с косой – очень распространенный символ смерти.

Bavarian State Library

В книге «Сказочная смерть» Лоран Гайено проводит антропологическое исследование чудесного на базе народных традиций, отраженных в новеллах и рыцарских романах Средневековья. Он показывает нам, что средневековая сказочная страна – это «мифопоэтический дискурс о загробном мире, поэтому она открывает столь уникальное окно в воображаемое мирское царство смерти». Я не могу не согласиться с его выводами; огромная ценность его анализа заключается в том, что он открывает нам новые варианты прочтения древних текстов.

В этой книге мы сперва изучим наследие Античности, мифологии и религий, затем поговорим о его влиянии на литературу откровений. Далее мы посмотрим, чем обязаны этому жанру рыцарские романы, и отправимся бродить по тропинкам иного мира, сверяясь с рассказами других путешественников по этому неизъяснимому пространству, дошедшими до нас в народных сказках и песнях. В заключительной части книги мы сравним описания путешествий в загробный мир с описаниями околосмертных переживаний.

Глава 1. Рассказы о путешествиях в загробный мир времен классической Античности

Писатели и философы рассказывали о путешествиях в потусторонний мир еще в глубокой древности. Один из старейших таких рассказов – о путешествии Одиссея, написанный Гомером в конце VIII века до нашей эры﻿[34]. Платон (ок. 427–348 гг. до н. э.) также рассказывает об уроженце Памфилии – Эре. Его история в определенной мере стала предвестником средневекового жанра видений.

Одиссей в подземном царстве. Гравюра Т. ван Талдена. 1632–1633 гг.

The Rijksmuseum

Эр, сын Армения, [был] родом из Памфилии. Он был убит на войне; когда же через десять дней стали подбирать тела уже разложившихся мертвецов, его нашли еще целым, привезли домой, и когда на двенадцатый день приступили к погребению, то, лежа уже на костре, он вдруг ожил, а оживши, рассказал, что он видел. Он говорил, что его душа, чуть только вышла из тела, отправилась вместе со многими другими, и все они пришли к какому-то божественному месту, где в земле были две расселины, одна подле другой, а напротив, наверху в небе, тоже две. Посреди между ними восседали судьи. После вынесения приговора они приказывали справедливым людям идти по дороге направо, вверх по небу, и привешивали им спереди знак приговора, а несправедливым – идти по дороге налево, вниз, причем и эти имели – позади – обозначение всех своих проступков.

Он не знает, где и каким образом душа его вернулась в тело. Внезапно очнувшись на рассвете, он увидел себя на костре﻿[35].

Греческий историк и моралист Плутарх (46–120) оставил нам две малоизвестные записи видений, которые можно считать предшественниками средневековых видений, поскольку у них множество общих сюжетов. В одной из этих записей Тимарх отправляется в пещеру Трофония, чтобы получить прорицание оракула:

[Тимарх] опустился в пещеру Трофония, совершив все установленные в этом святилище обряды. Две ночи и один день он провел под землей. Многие считали его уже погибшим, и близкие оплакивали его, но вот он утром вернулся очень радостный. Поклонившись богу и едва пробившись сквозь окружившую его толпу любопытствующих, он рассказал нам много такого, что вызывает удивление не только у зрителя, но и у слушателя. Опустившись в подземелье, он оказался, так рассказывал он, сначала в полном мраке. Произнеся молитву, он долго лежал без ясного сознания, бодрствует ли он или сон видит: ему показалось, что на его голову обрушился шумный удар, черепные швы разошлись и дали выход душе. Когда она, вознесясь, радостно смешивалась с прозрачным и чистым воздухом, ему сначала казалось, что она отдыхает после долгого напряженного стеснения, увеличиваясь в размере, подобно наполняющемуся ветром парусу; затем послышался ему невнятный шум чего-то пролетающего над головой, а вслед за тем и приятный голос. Оглянувшись вокруг, он нигде не увидел земли, а только острова, сияющие мягким светом и переливающиеся разными красками наподобие закаливаемой стали. Число их казалось бесконечным, а величина – огромной, но не одинаковой, очертания же у всех были округлые. Слышалось, как на их круговое движение эфир отзывается мелодическим звучанием: благозвучие этого голоса, возникающего изо всех отдельных звучаний, соответствовало плавности порождающего их движения. Посредине же между ними простиралось море или озеро, которое светилось красками, переливавшимися сквозь прозрачное сияние. Некоторые из островов перемещались по поверхности, имея самостоятельное движение, но большинство из них плыли, увлекаемые общим круговым течением воды. Глубина же моря была кое-где значительная, особенно в южном направлении, а кое-где виднелись мели и броды. Во многих местах вода выходила из берегов и отступала обратно, но большого прилива нигде не было. Цвет воды местами был чистый морской, местами же замутненный, напоминавший болото. Кружась вместе с течением, острова не возвращались на прежнее место, а шли параллельно, несколько отклоняясь, так что при каждом обороте описывали спираль. Море, заключенное между островов, составляло немного меньше восьмой части целого – так казалось Тимарху; и было у него два устья, из которых било пламя навстречу водным токам, так что синева на большом пространстве бурлила и пенилась. Все это ему было радостно созерцать. Обратив же взгляд вниз, он увидел огромное круглое зияние, как бы полость разрезанного шара, устрашающе глубокое и полное мрака, но не спокойного, а волнуемого и готового выплеснуться. Оттуда слышались стенания и вой тысяч живых существ, плач детей, перемежающиеся жалобы мужчин и женщин, разнообразные невнятно доносившиеся из глубины шумы, и все это его поразило немалым страхом.

По прошествии некоторого времени кто-то невидимый обратился к нему со словами: «О Тимарх, о чем ты хочешь спросить?»

Он ответил: «Обо всем, разве не все удивительно?»

«Но от земных дел, – возразил тот же голос, – мы далеки, это область других богов; а удел Персефоны, к которому мы причастны, один из тех четырех, которые обтекает Стикс, тебе, если хочешь, позволено рассмотреть».

Когда же он спросил, что это – Стикс, то получил ответ: «Это путь в область Аида, он в своем обходе касается и света и отграничивает последнюю часть целого от остального. Есть четыре начала всего: первое – жизни, второе – движения, третье – рождения, последнее – гибели. Связывает же первое со вторым Монада соответственно невидимому, второе с третьим – Разум соответственно солнцу, третье с четвертым – Природа соответственно с луной. На каждом соединении восседает как его хранительница дочь Ананки Мойра: на первом – Атропа, на втором – Клото и на обращенном к луне – Лахеса, от которой зависит жизненный путь всякого рождения. Все прочие острова несут богов, луна же, несущая земных демонов, избегает Стикса, несколько возвышаясь над ним, но настигается при каждой сто семьдесят седьмой мере. И когда приближается Стикс, души в страхе подъемлют стенание, ибо многие из них похищает Аид, стоит им только поскользнуться. Прочие же подплывают снизу к луне, которая уносит их вверх, если им выпал срок окончания рождений; но тем, которые не очистились от скверны, она не дает приблизиться, устрашая их сверкающими молниями и грозным рычанием, так что они, горько жалуясь на свою участь, несутся снова вниз для другого рождения, как ты и видишь».

Три Парки / Судьбы, сокрытые в звездах. Картина Э. Веддера. 1887 г.

The Art Institute of Chicago

«Но я вижу только множество звезд, – сказал Тимарх, – которые колеблются вокруг зияющей пропасти, и одни в ней тонут, другие оттуда выскакивают».

«Не понимаешь ты, – вещал голос, – что видишь самих демонов. Вот как это обстоит. Всякая душа причастна к разуму, и нет ни одной неразумной и бессмысленной, но та часть ее, которая смешается с плотью и страстями, изменяясь под воздействием наслаждений и страданий, утрачивает разумное. Но смешение с плотью не у всех душ одинаково: одни полностью погружаются в тело и, придя в смятение до самой глубины, всю жизнь терзаемы страстями; иные же, частично смешавшись, самую чистую часть оставляют вне смешения; она не дает себя увлечь, а как бы плавает сверху, только касаясь головы человека, и руководит жизнью души, поскольку та ей повинуется, не подчиняясь страстям. И вот часть, погруженная в тело и содержащаяся в нем, носит название души, а часть, сохраненную от порчи, люди называют умом и считают, что он находится у них внутри, как будто бы то, что отражено в зеркале, действительно там существовало; но те, что понимают правильнее, говорят о демоне, находящемся вне человека». «Узнай, Тимарх, – слышалось ему далее, – что звезды, которые кажутся угасающими, – это души, полностью погружающиеся в тело, а те, которые вновь загораются, показываясь снизу и как бы сбрасывая какое-то загрязнение мрака и тумана, – это души, выплывающие из тел после смерти; а те, которые витают выше, – это демоны умудренных людей. Попытайся же рассмотреть связь, соединяющую каждого с его душой».

Услыхав это, он внимательно вгляделся в колеблющиеся, одни слабее, другие сильнее, звезды, напоминавшие в своем движении те пробки, которые, плавая на поверхности моря, показывают расположение рыболовных сетей; иные же уподоблялись веретенам с неправильно намотанной пряжей, которые не могут сохранить прямолинейное направление, а отклоняются от оси вращения туда и сюда. Голос же объяснил: «Звезды, имеющие прямое и упорядоченное движение, принадлежат душам, хорошо воспринявшим воспитание и образование, у которых и неразумная часть свободна от чрезмерной грубости и дикости; а те, которые смятенно отклоняются то вверх, то вниз, словно стараясь освободиться от связывающих их пут, борются со строптивым и не поддающимся воспитанию нравом и то одолевают его и направляют в здоровую сторону, то склоняются под бременем страстей и впадают в порочность, но снова восстают и продолжают борьбу. Ибо связь с разумом подобно узде, направляющей неразумную часть, вызывает в ней раскаяние в совершенных проступках и стыд за противонравственные и неумеренные наслаждения: обузданная присутствующим в ней самой властвующим началом, душа испытывает боль, пока она не станет послушной и не будет без боли и ударов воспринимать каждый знак подобно прирученному зверю. Такие души лишь медленно и с трудом обращаются к должному состоянию. А от тех душ, которые от самого рождения охотно покорствуют своему демону, происходит род боговдохновенных и прорицателей. Ты, конечно, слыхал о Гермодоре из Клазомен, душа которого совсем покидала тело и посещала как ночью, так и днем много различных мест, а затем возвращалась, многое повидав и многого наслушавшись, пока жена не выдала его тайну и враги, захватив бездушное тело Гермодора, не сожгли его вместе с домом. Но это неверно: душа его не выступала из тела, а, ослабляя свою связь с демоном, предоставляла ему свободный выход и странствование, так что он мог ей поведать обо всем виденном и слышанном. Уничтожившие же тело покоившегося Гермодора несут наказание в Тартаре еще и поныне. Все это, – продолжал голос, – ты узнаешь точнее, о юноша, через три месяца. Теперь же удались».

Когда голос умолк, Тимарх захотел обернуться, чтобы увидеть, кто был говоривший, но тут он снова почувствовал сильную боль, как будто его голову крепко сдавили, и он на краткое время потерял сознание того, что с ним происходит, а затем, очнувшись, увидел себя лежащим в пещере Трофония недалеко от входа – там же, где он ранее лег﻿[36].

Второе описанное Плутархом видение – это видение Феспесия, который «по указу богов» получил возможность покинуть свое тело «с весомой частью души», в то время как другая ее часть «оставалась на месте, как якорь». Три дня он исследовал астральную обитель, куда приходили и откуда уходили души умерших. Он оказался в точке между Землей и Луной, «преодолев в мгновение ока пространство, выглядевшее невероятно обширным; но столь плавно и без малейшего отклонения, что казалось, будто его, как на крыльях, несут лучи света», а затем внезапно был оставлен силой, удерживавшей его на высоте. Падая, остановился он на краю огромной глубокой пропасти (χάσμα μέγα καὶ κάτω διῆκον), Леты, которая здесь представляла собой нечто вроде расселины, идущей вверх к твердому своду неба, вниз же низвергающейся до самой Земли.

Феспесий из Сол… вел в своей юности очень распутную жизнь. Быстро промотав все свое достояние, он поневоле сделался на время мошенником и старался, жалея о прошлых днях, вернуть себе богатство. ‹…› Не чуждаясь никакого срама, лишь бы от этого было наслаждение или выгода, он быстро приобрел и немалое состояние, и еще большую славу негодяя. Ничто так не способствовало этой дурной славе, как оракул, полученный им от Амфилоха. Говорят, он послал спросить бога, будет ли ему дальше еще лучше жить, и на это последовал ответ, что лучше ему будет только после смерти.

Это, можно сказать, вскоре с ним и произошло. Он упал с высоты, стукнулся затылком и хоть не получил ранения, но впал от ушиба в глубокий обморок и очнулся только на третий день, когда его уже хотели было хоронить. Придя в себя, он вскорости набрался сил, и в его поведении произошла перемена, казавшаяся невероятной. Киликийцы говорят, что не знали человека порядочнее в делах, благочестивее к богам, грознее для врагов и надежнее для друзей. Знавшие его желали узнать из его собственных уст причину этих перемен, не веря, что такое душевное преображение можно было приписать случаю. И это было верно, судя по тому, что он рассказывал Протогену и другим столь же близким друзьям.

Как только его дух отделился от тела, он сперва почувствовал то, что чувствует пловец, сорвавшись с корабля в пучину. Потом он словно вынырнул немного, и ему показалось, что дыхание его восстановилось; он огляделся, и душа его будто раскрылась, как сплошной глаз. Прежде всего увидел он множество звезд необыкновенной величины, которые были безмерно удалены одна от другой, и от них исходил замечательный блеск удивительного цвета и силы, так что его душа в этом сиянии, как корабль в спокойном море, могла плыть легко, плавно и быстро в любую сторону.

Что он там увидел, он рассказывал мало, а сказал только, что поднимающиеся снизу души умиравших образовывали в воздухе, который перед ними расступался, огненные шары; и когда они лопались, то из них выходили фигурки человеческого вида, но совсем маленькие. Двигались они по-разному: одни устремлялись с чудесной легкостью и взлетали прямо вверх, а другие вращались как веретена, порываясь то вверх, то вниз, беспорядочно и путано, пока не замирали медленно и с трудом.

Большинство их было ему незнакомо, но двух или трех он признал и приблизился к ним, чтобы заговорить, но те его не слышали и были как бы не в себе: бесчувственные и бездумные, они избегали его взгляда и прикосновения. Сначала они носились вокруг поодиночке, потом встречались с другими такими же душами, хватались за них, бесцельно неслись неведомо куда, подымая бессмысленный крик, смешанный с жалобами и возгласами ужаса. А другие, плававшие высоко в чистом воздухе со спокойным видом, то и дело благожелательно приближались друг к другу, а от метущихся душ ускользали, сжимаясь, чтобы выразить недовольство, и расширялись, расплываясь от удовольствия. Он заметил между ними, как сообщил он нам, душу одного своего родственника, хотя и не распознал ее отчетливо, потому что был еще ребенком, когда тот умер. Но та душа приблизилась к нему и сказала: «Здравствуй, Феспесий!» Удивленный, он ей ответил, что он не Феспесий, а Арридей. Она же сказала: «Прежде ты был Арридей, но потом будешь Феспесий, потому что ты не умер: по воле богов разумная часть твоего духа прибыла сюда, а другая осталась в теле, как якорь. И вот тебе знак этого теперь и впредь: души умерших не имеют тени и не закрывают глаз». Выслушав это, Феспесий смог лучше собраться с мыслями и заметил, оглядевшись, что за ним следовало ввысь смутное очертание тени, тогда как другие души были прозрачны кругом и светились насквозь. Светились они, однако, не все одинаково. Одни – как полная луна в ее самом ярком сиянии, испускали ровный блеск, нежный, непрерывный и постепенный, другие казались пересечены сверкающей чешуей и светлыми полосами, третьи были пестрые и странные, как гадюки с черными пятнами, а в некоторых зияли заметные щели.

Этот родственник Феспесия (мы будем называть души их человеческими именами) подробно объяснил ему некоторые вещи. Адрастея, сказал он ему, дочь Ананки и Зевса, поставлена здесь в высоте над всеми мстительницей за все преступления. Никто из преступников, ни один, ни большой, ни малый, ни сопротивляясь, ни прячась, не избежит наказания. При ней есть три помощницы: для разных казней, для стражи и расправы. Первой, проворной, по имени Пойна, попадают в руки все те, кто еще не расстался с телом и наказывается телесно. Карает она мягко и оставляет безнаказанным многое, что требует искупления. Пороки, искоренение которых требует большего труда, божество посмертно передает Дике. Наконец, вовсе неизлечимые и отвергнутые Дикою оказываются во власти третьей и самой страшной Адрастеиной прислужницы – Эринии, и она преследует их, как бы и куда бы они от нее не старались ускользнуть и скрыться, а после жестоких мучений она их сбрасывает в пропасть неописуемую и неоглядную.

«Среди наказаний, налагаемых Пойной при жизни, – продолжала душа, – имеются и такие, как у варваров. Например, как в Персии, у наказуемых срывают и бичуют плащи и тиары, а сами они рыдают и молят о пощаде. Есть и другие наказания, имущественные и телесные, не причиняющие боли и не затрагивающие глубины порока, а совершаемые обычно лишь для видимости и впечатления. Но если здесь оказывается кто-либо не очищенным наказанием при жизни, то Дике хватает его душу и выставляет нагую напоказ, чтобы ей некуда было укрыться, спрятаться и утаить свои пороки. Здесь на нее смотрят все и отовсюду. Прежде всего Дике показывает его родителям и предкам – если они добродетельны, то чтобы они отреклись от недостойного, если же они тоже были порочны, то чтобы они смотрели на страдания и мучения друг друга. Это наказание длится долго, покуда, наконец, все их страсти не будут искуплены страданием и болью, которые настолько сильнее и больше телесных, насколько действительность превосходит сновидения».

«Рубцы и синяки от этих пыток у одних сохраняются дольше, у других – меньше. Присмотрись, – продолжала душа, – как пестро и по-разному окрашены души. Черная и грязная окраска присуща скупости и подлости, кровавая и огненная – свирепости и кровожадности; где видна синева, там с трудом преодолена похоть, а злобная зависть порождает лиловатую ржавчину, похожую на сепию каракатиц. В жизни порок коверкает душу страстями, а душа коверкает тело, и оно меняет свой цвет; здесь же этот цвет держится лишь до конца наказания и очищения, а потом исчезает, и душа становится снова бесцветна и блестяща. Но покуда эти краски не сошли, страсти порою возвращаются со спазмами и дрожью, у одних слабо и ненадолго, у других же с большим напряжением. Некоторых тогда удается повторными наказаниями вернуть к должному состоянию и расположению, некоторых же силы неведения и сластолюбия загоняют отсюда в звериные тела: ибо иные из них по слабости разума и неумению размышлять рвутся к детородным действиям, а другие, не имея органов сладострастия, все же ждут утоления желаний через тело, при том, что это оказывается лишь слабая тень и призрак наслаждения, которое неосуществимо».

Семь смертных грехов и дьявол. Гравюра неизв. худ, кон. XV в.

Albertina, Vienna

После этих объяснений душа стремительно перенесла Феспесия через пространство, казавшееся неизмеримым, и полет их, как бы на крыльях световых лучей, был легок и незатруднен. Так он достиг наконец большой, воронкою уходящей вниз пропасти, и здесь почувствовал, что сила, его державшая, покинула его. Он видел, что с другими душами было то же самое: они, как птицы, сбившись в стаю, летали вокруг пропасти, не решаясь перелетать через нее. Было видно, что пропасть внутри, подобно вакхическим пещерам, изукрашена ветвями, травами и пестрыми цветами, и воздух оттуда веял тонкий и легкий, дышавший дивно сладкими ароматами и опьянявший, как вино опьяняет пьющих; и души, упоенные этим благоуханием, преисполнялись радости и ласкались друг к другу. Всюду вокруг царили вакхические ликования, смех, пение и забавы. Душа рассказала, что через эту пропасть Дионис вознесся к богам, а потом вознес туда и Семелу. Место это именовалось Лета. Поэтому душа не позволила Феспесию оставаться здесь, а силою увлекла его прочь, объяснив ему, что наслаждение как бы размягчает и расплавляет разум, а лишенная разума телесность, сырая и мясистая, возбуждает в душе воспоминание о теле, а оно порождает страстное желание произрождения (genesis), само наименование которого происходит от «тяготения (neusis) к земле (epi gēn)» увлажнением отяжеленной души.

Пролетев еще столько же, он увидел издали словно большой кратер и вливающиеся в него струи: одну – белее морской пены и снега; другую – пурпурную, как радуга; остальные – каждая своего цвета, лучащиеся вдаль. Когда же он подошел ближе, то кратер потускнел, краски растаяли, изо всех цветов продолжал сиять только белый. Ему предстали три демона, рядом сидевшие с трех сторон и мерно помешивавшие в кратере. «До этого места, – сказал душеводитель Феспесия, – доходил Орфей, когда он искал душу своей жены﻿[37], но он не мог запомнить виденное и разнес среди людей ложный слух, будто Аполлон делит свое дельфийское прорицалище с Ночью, хотя у них нет ничего общего. На самом же деле Ночь имеет общее прорицалище с Селеною, но и оно находится здесь. Но седалища на земле она не имеет, и предвещания не оглашаются в едином месте, а носятся повсюду меж людей как сны и грезы. И в них здесь смешивается, как ты видишь, простая правда с обманом и хитростью и разносится повсюду».

«Аполлонова же оракула, – сказал он, – тебе не дано увидеть, ибо земная часть души не может взлететь так высоко: груз тела тянет ее к земле». И он повел Феспесия, чтобы показать ему хотя бы свет, льющийся от треножника, по словам его, сквозь лоно Фемиды на Парнас. Но Феспесий при всем великом желании не мог ничего рассмотреть из-за слишком яркого блеска. Он слышал только на ходу высокий женский голос, говоривший стихами, в которых, между прочими предсказаниями, как ему послышалось, было названо время его смерти. Демон сказал, что это голос Сивиллы, которая кружится по небу на лунном лике и поет о грядущем. Феспесий хотел услышать побольше, но был отброшен как вихрем несущейся луной и успел лишь услышать [немногое]…

После того они обратили свой взгляд на наказания. Зрелище это сразу оказалось мучительно до слез. Феспесий неожиданно увидел друзей своих, родственников и свойственников в жестоких страданиях, позорно и мучительно казнимых, со стонами жалующихся ему на свои бедствия. Потом он увидел собственного отца, в рубцах и ранах, протягивающего к нему руки из пропасти. Его палачи не давали ему молчать, понуждая признаваться в том, что он когда-то коварно извел отравою друзей своих, у которых было много золота. Преступление это при жизни оставалось скрыто, а здесь было изобличено; наказание свое он частично уже отбыл, но теперь его влекли на новое. Феспесий от страха и смятения даже не посмел просить о пощаде для отца; он повернулся и хотел убежать, но тут вместо своего ласкового и доброго провожатого сразу же увидел несколько других, страшного вида, и они погнали его вперед, словно иного выхода отсюда не было. Теперь он заметил, что заведомые злодеи, наказанные еще при жизни, не были здесь терзаемы столь рьяно – разве лишь за то, что оставалось в них неразумного и страстного; и напротив, те, кто прожил жизнь, скрыв порок под славой добродетели, здесь должны были в руках окружающих их других душ с болезненным напряжением выворачивать наружу внутренности, изгибаясь и выкручиваясь самым неестественным образом, подобно морским сколопендрам, которые, проглотив крючок, выворачиваются наизнанку. А другим сдирали кожу и растягивали их, чтобы видно было, как проела и запятнала их порча оттого, что порок угнездился в самой разумной и главной части их существа. Он видел и такие души, которые, как ехидны, сплетались по двое, по трое и помногу сразу: озлобленные и угнетенные всем, что они творили и терпели в жизни, они пожирали друг дружку. Там имелись озера, одно возле другого: было озеро, полное кипящего золота, было другое – из ледяного свинца и третье – из твердого железа. Над ними стояли демоны и словно кузнечными клещами то погружали, то поднимали души тех, кого ненасытная алчность привела к преступлениям. Когда в расплавленном золоте они от жара раскалялись добела, их швыряли в свинцовое озеро; тут они застывали и твердели, как градины, и тогда попадали в железное озеро: здесь их, отверделых и почернелых, дробили и мололи, пока они не теряли своего вида, а затем снова топили в золоте, и мучения их при этих перепадах, по словам Феспесия, были ужасны.

«Но горше всего, – рассказывал он, – страдали те, которые совсем было избыли свою казнь, а теперь казнились вновь. Это были души, преступления которых должны были искупить их дети и потомки. Каждый из тех потомков, являясь сюда и видя их, набрасывался на них злобно и с криком, показывая им следы своих мук, коря их и преследуя по пятам. Виновные старались ускользнуть и скрыться, но не могли: палачи опять налетали на них и гнали их, воющих в предчувствии новой казни, а души потомков вцеплялись в иных, как рой пчел или летучих мышей, пища от бешенства и злобы за все, что они из-за тех перенесли».

Наконец, он увидел и души, предназначенные ко второму рождению – их вминали и вламывали в звериные тела, и приставленные к этому демоны молотами и крючьями выделывали им новые члены, поправляли другие, отгибали третьи, обтесывали и вовсе удаляли иные, с тем, чтобы приладить их к новому образу жизни. Среди них видна была душа Нерона, теперь, после тысячи других мучений, прокалываемая раскаленными иглами. Для нее был уже изготовлен облик Пиндаровой ехидны, чтобы она в нем жила, прогрызшись на свет из утробы матери, когда вдруг вспыхнул ослепительный свет и из него прозвучал голос, повелевающий обратить эту душу в существо более мирное – из тех, что поют на болотах и озерах. Ибо он уже достаточно наказан за свои преступления и заслужил от богов благоволения хотя бы за то, что освободил лучший и благочестивейший из подданных ему народов – эллинский.

Всему этому Феспесий был только зрителем; но когда он уже поворачивал вспять, ему пришлось испугаться и за себя. Некая женщина, необычайного роста и красоты, схватила его и сказала: «Ступай сюда! Вот тебе, чтобы ничего этого ты не забыл!» И она хотела прикоснуться к нему раскаленным прутом, какой употребляют живописцы, но другая ее удержала от этого. Сам же он, словно увлекаемый внезапным и резким порывом, как ветер в трубку вошел в свое тело и открыл глаза, почти что у самой могилы﻿[38].

Здесь мы видим большинство описательных элементов, которые являются определяющими чертами средневековых видений. Они же стали почвой и для видений, изложенных в произведениях Вергилия и Овидия.

Греческий философ V века Прокл Диадох записал видение Клеонима, рассказавшего, как душа его отделилась от тела и поднялась на высоту, позволившую ему увидеть мир внизу:

Клеоним, афинянин… сильно опечалившись по поводу смерти одного из своих соратников и предавшись отчаянию, казалось, умер и был возложен согласно обычаю; но его мать, обнимая его, снимая с него одежды, целуя его, почувствовала слабое дыхание и, чрезвычайно обрадованная, отложила погребение. Вскоре Клеоним вернулся к жизни и рассказал обо всем, что видел и слышал, пока душа его была отделена от тела. Он сказал, что душа его, словно освободившись от оков, воспарила из тела, и, вознесшись над землей, он увидел места очень разные как по форме, так и по цвету, а также потоки неизвестных людям рек. Наконец он достиг некой области, посвященной Весте, которая находилась под управлением сил даймонов, воплощенных в неподдающихся описанию женских образах﻿[39].

В шестой книге «Энеиды» (стр. 233 и далее) Вергилий рассказывает о посещении Энеем, ведомым Кумской сивиллой, царства теней. Энею приходится также пересечь реку Ахерон, но не по мосту, а в лодке Харона. Затем он видит Поля скорби и приходит к развилке. Правая дорога ведет в Элизий, а левой дорогой «злые идут на казнь, в нечестивый спускаются Тартар»﻿[40]. Он видит огненный поток Флегетон и железную башню, из которой доносятся стоны, скрежет железа и лязг цепей.

Карта ада. Иллюстрация к книге VI поэмы Вергилия «Энеида».

Le Magasin Pittoresque, Paris, 1850 / BnF

Эта история пользовалась большой популярностью и была переведена на французский примерно в 1160 году, а на средневерхненемецкий – примерно в 1170 году Генрихом фон Фельдеке. Две эти работы способствовали распространению античных представлений об аде. В этих описаниях загробного мира очень точно отражены ключевые элементы, характерные для литературы откровений. Текст Вергилия повлиял также на образ ада (Inferno), созданный Данте Алигьери (1265–1321), который в свою очередь вдохновил Боттичелли на создание этой иллюстрации.

Карта ада. Иллюстрация С. Боттичелли к «Аду» Данте, ок. 1480–1490 гг.

The Vatican Apostolic Library

Также, вероятно, всем знакомы иллюстрации Гюстава Доре, изображающие ад Вергилия и врата в него.

Врата ада. Иллюстрация Г. Доре к песне VIII «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Река Стикс. Иллюстрация Г. Доре к песне VIII «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Латинская поэма «Архитрений» («Великий плакальщик»)﻿[41], которую Иоанн Ховильский посвятил в 1184 году Уолтеру Кутанскому, была написана как подражание античным авторам. В ней рассказывается о путешествии молодого человека в ад, где он встречает фигуры, хорошо известные авторам Античности: фурий Мегеру и Тисифону, причем для имени Тисифона он использует этимологию Фульгенция: «мстительница за убийство». Согласно Иоанну Ховильскому, падение Люцифера разделило мир, однако Тартар «изливается» и на землю. Как справедливо отмечает Катрин Клаус, ад «стал гиперболой нравственных страданий в мире и знаком мирового беспорядка»﻿[42]. Однако герой посещает и райский остров Тило, напоминающий Эдемский сад﻿[43].

Пылающие души лукавых советчиков. Иллюстрация Г. Доре к песне XXVI «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Глава 2. Загробный мир в мифологиях и религиях

Греки верили, что подземным царством мертвых правят Аид («невидимый») и Персефона, а помогают им в этом демоны и духи. В самой глубокой части этого места, Тартаре, находящемся ниже царства теней, претерпевают муки самые страшные преступники. Согласно «Теогонии» Гесиода (стр. 775 и далее), Тартар окружает бронзовая река. Но помимо нее в царстве мертвых есть еще несколько рек: Стикс, Ахерон (через почти недвижные воды которого переправляет души Харон), Коцит – река плача, Пирифлегетон﻿[44] – огненная река и Лета – река забвения, из которой пьют мертвые, чтобы забыть свою земную жизнь. Эти представления повлияли и на раннехристианских авторов. Так, Пруденций (ум. ок. 405) в своем поэтическом произведении «Психомахия» («Битва душ») упоминает Тартар, Аверн и Флегетон.

К счастью, не только ад ожидает человека после смерти. В «Трудах и днях» Гесиод говорит о награде для героев, которые попадают на острова блаженных (μακάρων νῆσοι) – в райскую обитель праведников:

Прочих к границам земли перенес громовержец Кронион,
Дав пропитание им и жилища отдельно от смертных.
Там, вдалеке от бессмертных, под властью живут они Крона.
Сердцем ни дум, ни заботы не зная, они безмятежно
Близ океанских пучин острова населяют блаженных﻿[45].

Географ Птолемей (ок. 90–168) описывает эти острова как недоступные, а Диодор Сицилийский (писавший в I в. до н. э.) утверждает, что их невозможно найти.

В 380 году до нашей эры Платон в диалоге «Федр» отмечает:

Аид и Персефона. Иллюстрация из рукописи на французском языке. Национальная библиотека Франции, XV в.

Bibliothèque nationale de France (BnF)

Остальные же по окончании своей первой жизни подвергаются суду, а после приговора суда одни отбывают наказание, сошедши в подземные темницы, другие же, кого Дике облегчила от груза и подняла в некую область неба, ведут жизнь соответственно той, какую они прожили в человеческом образе﻿[46].

Как мы видим, уже тогда существовало представление о суде. В своем опровержении сочинения Цельса (трактат «Против Цельса» (Contra Celsum), кн. XXV) Ориген пишет:

У стен Иерусалима кары будут наложены на тех, кто проходит процесс очищения, кто впустил в свою душу семена нечестия, образно именуемого «свинцом». Потому неправедность в Книге пророка Захарии изображена сидящей на «мере свинца»﻿[47] (см. Зах. 5: 7–8).

Эта идея о суде и наказаниях, соответствующих грехам, прослеживается на протяжении веков, особенно в тех мифологиях, где ад предстает в разных обличьях. Для вавилонян это Аралу, «земля, где люди ничего не видят» (mat la namari), что по смыслу совпадает с греческим понятием ᾍδης (Аид). Эту землю называли также «землей, откуда никто не возвращается» (mat la tayarti). Правили ею Нергал и его жена Аллат. Один из древнейших примеров спуска в ад – история богини Иштар, чей путь преграждали семь врат, через которые она смогла пройти, лишь постепенно снимая с себя одежды﻿[48]. Это место, лишенное света, его обитатели сидят во тьме, питаясь только пылью и грязью.

Изображение островов блаженных. Иллюстрация из рукописи на французском языке. Национальная библиотека Франции, XV в.

Bibliothèque nationale de France (BnF)

У иудеев есть понятие Шеол, обозначающее подземное царство, где мертвые пребывают в состоянии летаргии, в нем нет различия между праведными и нечестивыми, нет ни награды, ни наказания. Шеол подобен греческому Аиду и вавилонскому Аралу. В этом царстве мертвые не могут даже восхвалять Бога, ибо он является Богом только для живых (см. псалмы 6; 30: 10; 88: 6 [Вульгата]). Еврейский ученый Мозес Гастер перевел текст Gedulath Mosheh («Откровение Моисея»), где рассказывается о том, как библейский Моисей покинул свое тело, превратившееся в огонь, и совершил путешествие по семи небесам﻿[49],﻿[50]. Он увидел ад и людей, которых там «мучили ангелы разрушения». Одни были подвешены за веки, другие – за уши, руки, язык, половые органы или ноги, и все они были покрыты черными червями.

Согласно другому иудейскому откровению, у ада трое врат. Первые врата ведут в море, вторые – в дикие земли, а третьи – в населенные области мира. Согласно видению Иезекииля (1: 10), у этого проклятого места семь имен: Adamah – «дно», Erez – «земля», Nehsiyyah – «забвение», Dumah – «молчание», Sheol﻿[51] и Tit ha-Yaven – «глиняная жижа»﻿[52]. Эти названия соответствуют семи разделам Вавилонского Талмуда: Шеол, Аваддон (разрушение или бездна), Беер Шахат﻿[53], Тит ха-Явен, Шаар﻿[54], Мавет (тень смерти) и Гехином (геенна). В видениях, упоминаемых Гастером, их названия отличаются, и мы видим Хацар-Мавет, что на иврите означает «место обитания смерти», Беер Тахтию и Беер Шаон. Там есть девять видов огня, а также реки смолы и кипящей серы﻿[55].

В исламе в загробном мире () есть обитель проклятых, имеющая несколько названий и уровней﻿[56], находящаяся под надзором девятнадцати архангелов. Среди ее названий: Джахим (пылающий огонь), Сакар (преисподняя) и Джаханнам (геенна). Другие имена указывают на ее глубину (Хутама, Хавия). Главная особенность этого ада в том, что он представляет собой Огонь (Нар), который в семьдесят раз жарче земного. Ад имеет семь врат, охраняемых ангелами; души, обреченные мучиться здесь, страдают от огня и жажды. Избранные же после Страшного суда попадают в рай; некоторые источники упоминают о существовании четырех небес, другие – восьми. Это место обитания блаженных, именуемое Садами пристанища, Садом вечности, Эдемским садом, Садом благодати, Обителью мира и т. д., представляет собой настоящий дворец, где избранные облачены в шелка, носят золотые и серебряные браслеты и спят на золотых кроватях, усыпанных драгоценными камнями﻿[57].

В персидском зороастризме душа Арда Вираза, погруженного при помощи особого зелья в семидневный экстатический транс, в сопровождении благочестивого Сроша и божества Адура пересекла мост Чинват и попала в загробный мир. Там он увидел рай, чистилище (Хамистаган) и места вечных мук﻿[58]. По другим версиям язаты ведут его в предназначенный для праведников Дом песни (Garō

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Из-за того что у человеческого черепа нет выступающего носа. В английской литературе смерть носит имена: Мрачный жнец, Азраил (ангел смерти), Бледный всадник и т. д. Прим. ред.

Вернуться

2

Lévinas, Dieu, la Mort, et le Temps, 129 and 82.

Вернуться

3

«Прядь о Норна-Гесте» (пер. Е. А. Гуревич). Nornagests þáttr из «Саги о Вёльсунгах» (The Saga of the Völsungs). Древнеисландский текст Fornaldarsögur Norðurlanda, под ред. Йонссона и Вильяльмссона, т. I.

Вернуться

4

См. Guiette, L’Invention etymologique dans les lettres francaises au Moyen Age.

Вернуться

5

Латинский глагол mordere («кусать») имеет форму причастия прошедшего времени morsus, от которой произошло существительное morsus («укус»). Оно попало и в английский язык в виде слова morsel («кусочек»). Прим. ред.

Вернуться

6

Isidore, Etymologiae, XI, 2, 31–32.

Вернуться

7

Текст исходного стихотворения представлен в работе Шнеганса «Укус яблока, текст XV века» (Schneegans, Le Mors de la pomme, texte du XVe siecle).

Вернуться

8

Wendling, Le De hominis miseria, mundi et inferni contemptu de Hugues de Miramar, une oeuvre «autobiographique» dans la posterite des Confessions d’Augustin?

Вернуться

9

См. Bayard, L’Art du bien mourir au XVe siecle.

Вернуться

10

См. Avenier, Les Cadrans solaires du Bas-Dauphine a la periode revolutionnaire.

Вернуться

11

Мишель Монтень «Опыты», т. I (Montaigne, Essais, I, 20).

Вернуться

12

Oraison funebre de Henriette-Anne d’Angleterre, duchesse d’Orleans.

Вернуться

13

Intersigne (фр.) – особый знак в виде неожиданного и непредвиденного события, предвещающего смерть. Получают его обычно не те, кого ждет кончина, а их друзья или родственники. Это понятие распространилось благодаря французскому фольклористу Анатолю Ле Бра (1859–1926), исследовавшему бретонские легенды, связанные со смертью. Прим. ред.

Вернуться

14

Bechstein, Le Livre des contes [Людвиг Бехштейн «Книга сказок»], 219.

Вернуться

15

Ehrismann, ed., Der Renner von Hugo von Trimberg, стр. 277 и далее.

Вернуться

16

Cambrai, Bibliotheque municipale, ms 351, fol. 174r.

Вернуться

17

London, British Library, ms Sloane 146, fol. 85v.

Вернуться

18

Paris, Bibliotheque nationale, ms Lat. 8654 B. Другие примеры можно найти в книге Клода Лекутё «Традиционные магические заклинания для защиты и исцеления».

Вернуться

19

Анатоль Ле Бра «Легенда о смерти» (Le Braz, La Legende de la mort chez les Bretons armoricains).

Вернуться

20

Bernard Rio, Voyage dans l’au-dela. Les Bretons et la mort. См. также: Florence Bayard, Bretagne… un autre voyage.

Вернуться

21

Philippe Walter, Croyances populaires au Moyen Age, 42.

Вернуться

22

Внетелесный опыт (внетелесное переживание, ВТП) – состояние, в котором у человека возникает иллюзия выхода из своего тела. Прим. ред.

Вернуться

23

Околосмертный опыт (околосмертное переживание, ОСП) – субъективные переживания человека, которые могут возникать в ходе угрожающих жизни событий, после которых человек выжил (остановка сердца, клиническая смерть, автокатастрофа и т. д.). Прим. ред.

Вернуться

24

См. Jean Vernette, L’Irrationnel est parmi nous, 30–34 и 145–175.

Вернуться

25

Leander Petzold, Marchen, Mythos, Sage, 110–113.

Вернуться

26

Полный список упоминаемых здесь книг содержится в разделе «Библиография».

Вернуться

27

Каталепсия – состояние человека, при котором из-за податливости мышц его телу можно придать любую позу, и она сохранится в течение длительного времени. Прим. ред.

Вернуться

28

Судный мост встречается в разных религиозных традициях, включая зороастризм и христианство. В зороастризме так называется мост Чинват, по которому души умерших переходят из мира живых в мир мертвых. В христианстве нет прямо идеи судного моста, но есть идея Страшного суда – события, когда все человечество предстанет перед Богом для определения своей вечной участи. Прим. ред.

Вернуться

29

Мотив F1. Путешествие в мир иной в формате сна или видения.

Вернуться

30

Carlo Dona, Per le vie dell’altro mondo.

Вернуться

31

Vincent Arnaud Gaston, L’Initiation et l’au-dela.

Вернуться

32

См. Приложение 4.

Вернуться

33

Exempla (от лат. exemplum – «пример», «образец») – жанр средневековой латинской литературы, представляющий собой короткие назидательные рассказы, которые в основном использовались в проповедях для иллюстрации моральных или религиозных принципов. Прим. пер.

Вернуться

34

Гомер «Одиссея», кн. X и XXIV.

Вернуться

35

Платон «Государство» (пер. А. Н. Егунова), кн. X.

Вернуться

36

Плутарх «О демоне Сократа» [De genio Socratis] (590b–592e). Из сборника «Моралии» (пер. Я. М. Боровского).

Вернуться

37

Мотив F81.1. Орфей, путешествие в царство мертвых, чтобы вернуть оттуда человека.

Вернуться

38

Плутарх «Почему божество медлит с воздаянием» (De sera numinis vindicta, разд. 22–33). Из сборника «Моралии» (пер. Л. Ельницкого).

Вернуться

39

Proclus, Commentary on Plato’s Republic, XVI, 114 (trans. Taylor).

Вернуться

40

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / пер. С. А. Ошерова; под ред. Ф. А. Петровского. М.: Худож. лит., 1979.

Вернуться

41

Johannes de Hauvilla, Architrenius, ed. Schmidt. On hell: VI, 6: De transit Megere et Mortis ab inferis in potentes.

Вернуться

42

Catherine Klaus, De l’enfer au paradis… et retour dans l’Architrenius de Jean de Hanville, 33.

Вернуться

43

Johannes de Hauvilla, Architrenius, VI, 2: De transitu Architrenii in Tylon.

Вернуться

44

Она же Флегетон. Прим. ред.

Вернуться

45

Гесиод «Труды и дни» (пер. В. Вересаева).

Вернуться

46

Платон «Федр» («Диалоги Платона», пер. А. Егунова).

Вернуться

47

Ориген «Против Цельса» [Contra Celsum], кн. 6, гл. 26.

Вернуться

48

Jacques Trescases, La Symbolique de la mort, ou Hermeneutique de la resurrection.

Вернуться

49

Каждое небо соответствует дню недели. Прим. авт.

Вернуться

50

Moses Gaster, Hebrew Visions of Hell and Paradise.

Вернуться

51

Наиболее часто встречающаяся трактовка Sheol – «преисподняя». Прим. ред.

Вернуться

52

Здесь перечислены шесть названий, возможно, под седьмым названием автор имел в виду Eretz Tachtit – «земля преисподняя» (Иез. 26: 20). Прим. ред.

Вернуться

53

Беер Шахат (ивр.) – яма разложения. Прим. ред.

Вернуться

54

Шаар (ивр.) – ворота, врата. Прим. ред.

Вернуться

55

Moses Gaster, Hebrew Visions of Hell and Paradise, 599.

Вернуться

56

Эти уровни: Джаханнам, Сакар, Ладха, Хутама, Джахим, Саир и Хаавия; последний уровень безграничен и не имеет дна. Прим. авт.

Вернуться

57

См. Weber, Petit Dictionnaire de mythologie arabe.

Вернуться

58

«Книга о праведном Виразе» (Арда Вираз Намаг) [Arda-Viraf-Namak], гл. 5 («Мост Чинват»), гл. 6 («Чистилище»), гл. 16 и далее («Ад»).

Вернуться