Екатерина Николаевна Блынская
Всё, во что мы верим

* * *

© Блынская Е. Н., 2025

© Багринцев Д. (худ.), 2025

© ООО «Яуза-каталог», 2025

* * *

Все имена и события являются вымыслом автора, любые совпадения с действительностью случайны.

1

Жизнь в селе теперь залетного дачника ни к чему не обязывает.

Не нужен огород, хозяйство, не нужно делать вид, будто ты что-то хочешь вырастить полезное. Дачник не чувствует перед местными никакого стыда. Для еды есть «Пятерочка» в райцентре и сельпо со всякой всячиной, куда местные ходили раньше только за хлебом, а теперь и за всем остальным.

В курском приграничье, в селе Надеждино два таких магазина, где можно, не выезжая в райцентр, купить товар, который стыдно даже на «Вайлдберрисе» продавать.

В 2023 году Ника решила пожить в Надеждино, вспомнить предков, побороться с печным отоплением, потому что газ проходил по границе участка и завести его в дом можно было только с условием перекладки печи. А печников в Надеждино и окрестностях не осталось. Те, кто могли приехать из других мест области, услышав, что хозяйка работает в Москве, ломили сотни тысяч за печь.

И Ника подделала старую грубу[1] по чертежам и схемам из интернета. Теперь она топилась как прорва, эта груба, но и морозов не было особенных. Да и – слава масляным обогревателям.

В магазины она ездила, чтобы хоть как-то пообщаться с народом. Там были последние новости всегда – и часто очень локальные. Село жить без новостей не может, и Ника стала замечать, что тоже подхватила эту сарафанную заразу.

На родине предков она освоилась, привыкла почти без утомительных поездок, дедлайнов и постоянно меняющегося круга общения, да и работа ее все так же не предполагала офисного сидения.

Сын Олег в двадцать два года был совершенно самостоятельным, подписал контракт с Министерством обороны и теперь работал в военном госпитале.

Ника догадывалась, что судьба Олега так и сложится. А вот для бабушки, которая с младенчества его растила и воспитывала, пока Ника была занята работой, новость о военной карьере внука была ужасно несвоевременной. Ника пару месяцев осени все же прожила в Москве, ухаживая за матерью, но та умерла от повторного инсульта.

Недолюбливая всю жизнь Надеждино, мать дала распоряжение даже прах ее там не хоронить. Поэтому Ника, когда закончились тяжелые месяцы болезни и тело мамы было предано земле на московском кладбище, сразу же уехала восстанавливать нервы в Надеждино, закрыв квартиру и стараясь как-то себя втряхнуть обратно.

Сознание того, что ты следующая, а впереди никого, Нику первое время мучило. Но в домашних делах и работе она быстро с этим справилась.

Прошлый год с его томительным ожиданием прорыва перерос в год нынешний, когда дыхание смерти стало еще отчетливее, когда было иногда совсем невмоготу ждать беды под самым носом у пограничников, которые, кажется, вообще не переживали.

И все-таки он был мирным, прошлый год. И встреча с Никитой после стольких лет, и их воскресшее чувство… И все эти истории с ДРГ[2], опасности, приключения… Ника вздыхала иногда: ну когда еще выпадет счастье пережить подобное? Наверное, никогда.

Из мирного лета Никита, который так и не дал Нике никаких надежд в отношении себя, смотрелся благостно и немного нездешне. Герой, умница, но Никин поезд ушел. Семью он не бросил и продолжал служить – даже с ранением.

Другое дело – Вершина… Кто бы мог подумать, что его увлечение Никой станет серьезным? Как это все по-детски, по-книжному – и только печалит. А иногда Ника думала, что пусть Вершина и дальше мечтает. Пусть; раз взял себе в голову, она не будет его переубеждать. Вдруг из этого тоже что-нибудь выйдет?

После похорон матери, где-то уже в ноябре, перед холодами, Ника участвовала в операции «Павел».

Никто тогда не сделал никаких выводов, никто не подумал о том, что это событие с Павлом очень красочно проиллюстрирует недалекое будущее приграничья.

Птица Павел решил остаться зимовать, надеясь, видимо, что лягушки никуда не денутся, что так и продолжат приезжать отдыхающие, чтоб снять Павла и выложить в интернет, побегать вокруг с аханьем и похвастаться в Сети ручным аистом.

Но как-то очень некстати ноги Павла начали к октябрю неожиданно подмерзать. Все нормальные аисты уже улетели, а Павел, наев жир, ни разу не собрался в путь. Аисты ему, вероятно, выдвинули свою претензию, улетая в теплые страны, типа – «ты идиот, Паша, какой ты идиот!».

Павел решил побыть исключением, особенным, близким к высшему разуму, выкормышем и любимчиком двуногих. Кормили хорошо. Не трогали. Не пугали. Сделали на дереве гнездо – сами, он не просил. Осталось устроить личную жизнь… И тут Павла совсем никак не осенило, что впереди зима.

Перенесись Павел на несколько месяцев вперед, увидь он французов, которые по нему стреляют из пистолетов – наверное, им мало лягушек, – он сам бы взял свои крылья в ноги, или наоборот, как там у них это называется, и поспешил из приграничья.

Но он, напрямую не ассоциируя себя со всеми остальными, решил подождать.

О Павел! Символ веры в лучшее, в жирную лягушечку, доброго человечка и вечное спокойствие!

Вшестером они его ловили, вшестером!

Павел летал тяжело и недалеко, поэтому Ника, Гарик и Заяц ждали его в тех местах, куда он должен был сесть от усталости, а остальные три резвые женщины старались Павла поднять в воздух, бросая в него палками, домашними котиками и раздражая гусиное стадо, которое Павел в силу высокого эстетического чувства терпеть не мог и от которого сразу быстро убегал.

Поймав Павла, ему подрезали крылья и заперли у одного дедушки по прозванью Борман.

Дедушка, правда, отчаивался, чем кормить привередливого Павла, но тот приспособился охотиться на мышей во дворе – и от зерна тоже не отказывался.

Приехали волонтеры из птичьего приюта, забрали Павла к себе, чтоб кормить его более грамотно и нажористо.

Нике скоро оттуда позвонили и сказали:

– Это оказалась девочка!

– Аа… теперь я поняла, почему она так работала на камеру. Ну как там наша девочка? Выкобенивается?

– Очень любит поесть.

– Ну ладно, зовите ее Павлой.

Весной 2024 года Павла, видимо, скучая, сбежала из приюта и вновь прилетела в свое царское гнездо над речкой.

Все повторилось. Радость тех, кто ее знал, вытянутая по-французски лапка, бреющие полеты, разгон гусей…

Да, она любила испугать их стуком клюва.

– Вот ведь шкодница! – повторяла Ника, приходя на пляж и отвязывая лодку от колка. – Павлушка, а осенью опять мы тут будем бегать и ловить тебя? Знаешь, людям нельзя доверять! Потому что ты должна жить в своем птичьем обществе, как тебе с рождения предназначено!

Если бы Павла могла говорить, она бы только хмыкнула. Но она подошла к Нике и, скосив черно-бурый зрачок, раскрылилась и потянула ножку.

Это был знак ее привилегии. Ну, или так она посылала людей куда подальше. Потому что было похоже, будто не она живет среди них, а они живут ради нее.

В августе Павла встретила совсем других людей…

* * *

За последний год – ничего нового. Только новые дроны. И обстрелы. Но никто не собирается никуда уезжать.

Для Никиты – тяжелая осень и грязная, ледяная, военная зима. Для Ники – тихая работа, наблюдение за обстановкой в приграничье и неутешительные выводы о том, что беда не за горами. А Вершина, как появится связь, пишет Нике.

– А вы знаете, как бывает, Вероника Алексеевна, жизнь, судьба там или Бог – они к человеку относятся весьма неопределенно. Часто они нас не видят даже с нашими надеждами. А уж над планами точно смеются. Вот вы когда-нибудь слышали смех Бога? Я слышал. И не думаю, что вам понравится. Как принято смеяться существу, во всем нас превосходящему, так он по обычаю и смеется.

Еще… вот вы пишете, что не имеете права мне рассказывать какие-то вещи, – и я вас очень понимаю. Сильно понимаю, поскольку вы же не были на войне, и все ваши словечки кроме как пустым базаром не назовешь. Скажете, достаточно мужчин пишут о женских переживаниях, а кто-то вообще о личном и интимном – откуда им знать? Так они мужчины. А знаете, им ведь и не запретишь! А вам я хочу запретить браться за чужое дело. Хватит с вас и того, что вы там, а я очень далеко.

– Вы скажете, что любящий вас мужчина – трепло? Нет, вы скажете, что так совпало. Как в этом вашем интернете. Ну, так совпало.

– Вот это мне приходится читать от вас, Николя.

– Ну а что вы еще хотите от меня читать?

– Разговоры дурацкие у вас, Николя…

– Ну нет, это просто на меня так книги повлияли.

– Скажите еще, что вы жертва русской классики.

– И не только.

– Вас читаешь, Николя, и как бабкино варенье ешь, знаете, такое переваренное, которое – одни косточки. И глотать чересчур сладко, и выплюнуть жаль.

– Это хорошо, наверное, что вы сравниваете мои месседжи с вареньем.

– Ну а…

– Господа офицеры должны молчать. Не иначе.

– При славе – буди смирен, Николя.

– Да какая там слава… Мыши, ручей земли на морду. Летает тут всякое такое, от чего грустно.

– Ну вы уж прячьтесь.

* * *

Никита редко выходил на связь. Иногда, позвонив, не знал, что сказать. Ника угадывала, где он, по обрывкам фраз, потому что нельзя было говорить ничего, чтобы не расклеиться в эфире. Только основное: жив, далеко, рядом, устал, перезвоню.

Нике эти короткие слова давали пищу для переживаний. Неужели он так ничего и не решил? Так что, любит он ее или нет? Или испугался? А самое главное, он же хотел увидеть Олега… Никита ведь никогда не держал его на руках, да что там… просто не видел, как тот растет. Он даже не помнит, в какой день родился Олег.

Нику отношение отца к сыну очень удивляло. Ну да, не получилась у них раньше жизнь, разошлись… Но ведь можно все исправить! Нужно!

А может, Никита теперь думает, что Нику отобьёт Вершина?

Это странно, конечно… Вершина хоть и влюблен в нее, но не дурак же он… В общем, получается какая-то дичь на самом деле.

Она подолгу не могла уснуть, копалась в своих рукописях, набрасывала планы, фиксировала мелкие и крупные события, потом шла и таскала воду на огород, в бочку, это помогало, собирала какие-нибудь травки, ягодки. Не хватало живых разговоров. Подруга Манюшка пошла на повышение в Москве и почти не приезжала в этом году. Кума Нинка грустила, что крестник начал потихоньку отъезжать куда-то на несколько дней и часто бывал без связи.

В целом Надеждино особо не дрожало и не отчаивалось. Только мужики придирчиво осматривали погреба и потихоньку запасали бензин для генераторов.

Олег с января служил на погранзаставе в Судже. Подписал контракт. Кто его сюда прислал, ближе к матери, Нике было ясно. Только она не понимала зачем. Наличие матери под боком испортит любую службу. И к тому же – чего ожидать из-за кордона? Никита ведь знал, что здесь неспокойно. И продавил этот Олежкин перевод.

И самое неприятное. Сам Никита много раз говорил, что хохлы тут только балуются, отвлекают. Если и посмеют напасть – то выберут Белгород. Отчего-то он уверен был в этом. И Ника верила, что это может быть правдой, ей так хотелось верить в эту правду.

Ника изучала тактическую медицину и на вопросы, зачем это нужно, говорила: а вдруг?

Попутно побелила хату, привела в порядок сад и даже сколотила во дворе маленькую беседку. Теперь только тишина леса окружала ее. Соседский дом и двор были забиты, отец Катеринки забрал собак и перебил скотину.

Иногда только слышалось, как сосед – старик Носов – идет за водой. Скрипит вал колодца, Носов загребает ногами, тащит тележку, бывшую раньше детской коляской его давно умершего сына, и легкая тень его коренастой фигуры пробегает по новым занавескам низенькой Никиной хатки.

В детстве Ника просыпалась рано. Бабка шла доить корову, а до того как доить, шуровала в печном зеве, толкала непрогоревшие дрова. Топиться начинали рано, с конца сентября – и до апреля. И только когда корова была в запуске, бабка позволяла себе полежать до семи. Да и то лежала не очень тихо: то молилась, то о чем-то разговаривала о своем. Беспокойная была бабуля. В войну она убежала в партизанский отряд и, когда они все полегли под Ветрено, а ее ранило, осталась единственным живым свидетелем того, что происходило в этих местах в сорок втором и сорок третьем. Наверное, потому и сошла с ума на старости лет.

Звук кочерги о чугун печного чрева, шорох дров, потрескивание и гудение. И уже кричат петухи, и корова мычит из сарая. Ждет.

Летом мимо окон соседи прогоняли гусей. Пять стад. И свист и вскрик деда Борьки или старика Родионыча – это их забота. Гусей загоняли в колхозное поле – в ячмень, овсы, пшеницу – или к воде, к речке, и там они паслись до вечера, никуда не отходя.

На берегу обычно сидел какой-нибудь дед и «доглядал» за птицами, бесконечно дымя самосадом.

Эти береговые деды были даже символичны.

Ника никогда не видела, чтобы кто-то не сидел на берегу с трубочкой или с самокруткой.

Вечные сторожа.

Кроме гусей, Ника ждала еще коров, идущих на выпас, и щелкающие удары пуг, взвивающихся капроновыми косичками вверх метра на три, а потом звук, чуть припаздывающий, плотный и оглушительный, как выстрел.

Так всегда начинались утра. Но это был уклад ушедших времен.

Теперь, в наше время, они начинались иначе.

Гудение самолетов, торопливые перестуки вертолетных винтов, дальние минометные отзвуки и пыханье РСЗО[3].

Словно кто-то набрал воздуха в рот и, надув щеки, выпускает его длинными «пуух-пуух».

И, как в детстве, пришибленные петухи, которым дела нет до того, что происходит. Орут они в любое время, их часов не отменить.

– Хоть птицу не извели… – ворчала Ника, переворачиваясь на бок от окна.

В этом году она заклеила окна малярным скотчем, и теперь свет падал через них треугольничками.

Стекла дрожали, а за обоями от каждого «пуух-пуух» шуршала и осыпалась штукатурка.

Весной обстрелы усилились.

Люди к ним привыкли до того, что уже даже никак не реагировали, но Ника не могла не реагировать. Завела даже календарь обстрелов. Зимой со скуки освоила подлёдный лов и подобрала собачку Гайку, беспородное черно-белое чудище на кривых, но вертлявых лапках, а когда приходилось по работе уезжать в Москву, брала эту псинку с собой.

Гайка любила плотву с красными перьями плавников, линьков в замшевой гладкой кожице и стеклянноглазых щурят.

Ника рыбу не ела и всю отдавала собаке.

Идя по грязному весеннему берегу, она вспоминала, как в ее молодости много здесь жило молодежи. Попробуй закинь тут раколовку или поставь сеть… Нахлобучат сразу. У каждого свое место. Хочешь ловить рыбу или раков – изволь найти себе свое место. Ругались… А теперь осталось мало даже сорокалетних.

Несколько раз за прошедший год приехав в Москву, Ника была приятно удивлена, что на билбордах появились лица защитников, а неприятно – тем, как увеличилось количество доставщиков, как много умерло из ее богемного круга творческих людей – и у всех сердце.

Да, печально было наблюдать за светящимися ресторанами, где сидела молодежь с разными финансовыми возможностями и люди постарше, сами рожденные в девяностые, в двадцатых годах в своей сытой жизни уже сами похожие на братков из девяностых.

Девяностые сейчас Нике казались детским лепетом. Да, это было так. Время ушло. Началась эпоха.

Николай Вершина присылал Нике в телегу вести – и каждый миг, как включал телефон, писал много и занудно.

Ника читала внимательно, открывая чат строго по утрам. По привычке.

Так шли недели, месяцы… Ника выезжала в Москву ненадолго и возвращалась в свою настоящую, как ей уже стало казаться, жизнь.

Помимо чтения Вершины, раздражающего ее вполне благоразумное самосознание, Ника ждала, что Никита ей наконец пообещает что-то доброе или что его прорвет на откровенность, наконец появится новая жизнь. Но нет, Никита тоже дал себе обещание не рождаться для новой жизни до самого конца войны. Просто не рождаться – и все!

В конце мая первое, что Нику потрясло, – передислокация «Сполоха». Вернее, это громко сказано. Военные незаметно выехали однажды ночью. Причем Ника этого даже сразу и не заметила.

Заехав как-то в лес, Ника онемела, не услышав ни звука.

Она долго стояла на просеке и прислушивалась, думая, что ей кажется.

Потом донимала главу сельсовета вопросами: где застава? И как они так снялись, что она не видела?

– Убрали… Военные через райцентр выехали. Сказали им уезжать в другое место… А куда – не знаю, – вздохнула глава сельсовета, ни разу не солгав.

– А кто же будет нас защищать? – спросила Ника в пустоту.

– Да вроде пока шо нас защищать? Скоро уже конец войне, раз сняли погранцов.

Ника воззрилась на главу. К счастью, это была адекватная женщина, добрая и спокойная, пришедшая на смену Одежонковым.

Но и она как-то жертвенно глядела. И верила главе района, и соблюдала правило: «Без паники!»

После того случая с юбилеем Достоевского глава района, отдохнув и поправив здоровье в теплых странах, снова собрала представительное собрание и выбрала сама себя системой сдержек и противовесов.

Ника недоумевала, писала письма, но в ответ получала только невразумительное мычание, что человек этот с большой буквы «Ч», раз несет свой крест, управляя этим дурацким районом, где ее любит насильно лишь родня, которую она рассовала по нужным ей кабинетам. Что никто, как она, не знает текущей ситуации дел, что ей вообще надо за вредность молоко давать.

Ника также очень удивилась, когда в Новый, 2024 год открыли обновленный стриптиз-клуб. С другим дизайном и новыми телками. Ну и стали возить из Курска не только девочек, но и мальчиков.

Ника усмотрела в этом некий знак. Военные уехали. Мальчиков возят. Так! Да неужели кто-то что-то знает – и действительно СВО свернется? И все продолжат тут жить, как и раньше, в пофигизме и распаде?

Позвонив по такому делу в один из «офисов» своих непосредственных начальников, Ника, возмущаясь, рассказала об этом бесстыдстве.

– Сидите там тихо. Скоро грядут перемены, пусть уже женщина руководит. Присматривайте за обстановкой и докладывайте текущую ситуацию.

Именно в тот день Ника привезла из леса несколько тачек песка и заклеила окна малярным скотчем.

Так шло это золотое лето.

Все так же приехала к Зайцу внучка, отдыхающие веселились и махали пролетающим над пляжем дронам, ребятишки мотались на великах, а в сельпо за пивом заплывали пузатые мужики с золотыми цепями на бычьих шеях.

Единственным крупным событием стал пожар на заводе, где работало больше половины населения поселка, но и это особенно никого не огорчило. Работники достаточно быстро разгребли сгоревшие цеха, получая средний оклад, под страхом увольнения им было запрещено рассказывать, что завод сгорел вообще весь, дотла, а не один цех. Но это был секрет для большой компании. Чтоб не создавать панику.

Никита в июне Нику на месте не застал, она как раз уезжала в Москву по делам. Даже не стал подъезжать к ее дому, потому что был с женой. Но зато побыл несколько дней на родине. Брат Еша заболел и прощался с жизнью.

Жена знатно испортила настроение Никите в эту поездку. Да и сам он сделал неприятное и настораживающее открытие.

2

Жена ругалась тихо, как бы про себя, но эффект был от этого только хуже. Никита тоже не реагировал на этот бубнеж, пока Анжела не взорвалась и не наговорила ему гадостей своим цыплячьим голоском. Но скандал не заставил себя долго ждать.

После эпической ссоры с Анжелой Никита был подавлен. Претензии были в основном: почему он снова привез ее в глушь, где нет воды и туалет на дворе? Никита хватался за голову. Анжела кричала, что с их доходами можно было бы уже потратиться на приличный септик и санузел в доме. Никита доказывал, что к этому не привык, и превозносил своего деда, который летом мылся только в речке, а зимой говорил: «Да шо той зимы!»

Но не только сама ссора его обезоружила, а еще и что Анжела призналась в том, что скоро снова станет мамой. То есть как раз сразу после этой поездки. Буквально со вчерашнего дня.

Она даже в обморок упала так натурально, что Никита испугался и принялся откачивать ее. В ответ Анжела вцепилась ему в щеку нарощенными ноготочками, и он ее едва оторвал.

Никита, вылив на лицо огуречный лосьон, поматерился, пока щипало, и, хлопнув дверью, вышел на огород, где грустно зарастали овсюгом помидорные Ёшины недоноски.

– Вот коза! – крикнул Никита, шибанул по стволу зашелудивевшей без ухода бабкиной яблони ногой и выдохнул наконец свой гнев.

Собственно, Анжелу он кормит не зря. Должна же она исполнять свой долг… Например, рожать детей в перерывах между бассейном, наращиванием ресниц и пилатесом. С другой стороны… Она сейчас психанет, поедет к маме и не даст ему видеться с Амелией. А дочку он любит…

И вот еще родится кто-то… Но только непонятно… Откуда, если он три месяца с лихом с ней не пересекался? Неужели она для этого и поехала с ним сейчас? Прямо как назло!

Никита вышел из огорода в кукурузное поле и пошел прямо, особо ничего не видя. От кукурузы исходил сладкий дух, она била его по плечам, несильно, но за настойчивой этой системностью к Никите пришел необычный страх. Он не видел, что впереди и позади, справа и слева. Он был в зарослях, и на небе высоко стояло полдневное солнце, которое безжалостно изжигало его в этом поле, где можно было поймать почти наркотическое отчаяние и звериную тоску, а больше ничего.

Никита сорвал рыльце, распотрошил его и съел. Прислушался к шуму комбайнов, работающих за рекой. Там убирали кукурузу на силос. Никита развернулся и пошел назад, обнаружив через какое-то время, что проблуждал в поле довольно долго, а вышел возле переката реки, где вдоль всего течения в далекие времена были брошены плиты шлюзовых сооружений.

В стороне оказалась улица с ее шумными приезжими, тихими, лукавыми местными рыбачками и жалкой горстью старух, только и ждущих, что он пройдет мимо, чтобы посудачить о чем-нибудь интересном.

Анжела в это время хлопала воротами, выезжала, и Никита издалека увидел свою машину.

– Ну и дуй… – прошептал он, покручивая глянцевый палец.

Смеялись и шумели за высоким железным забором интерната инвалиды, направо молчала дорога, уходящая в заросли. И чтобы хоть немного собраться, Никита достал из кармана древнюю отцову зажигалку и закурил.

Его окликнул Заяц, идущий на плотину с удочкой.

– О! Никита! Как вы? – спросил Заяц, щурясь от солнца.

– Ничего… Пока жив еще от вашей местной синьки.

– Это бывает. Избирательней относитесь к выбору поставщиков услуг.

– Я у бабок не покупаю.

– Бывало, что мерли люди после ихнего самогона. – Это люди, а не самогон. Слабы.

– Эх, нет… Это самогон, крепко сделанный. Непонятно из чего. Идемте со мной спиннинг бросать?!

Никита в совершенной тоске согласительно кивнул и пошел домой одеться на рыбалку.

На телефоне он нашел длинное матерщинное сообщение от Анжелы, сдобренное гулом турбированного двигателя машины. Сообщение содержало угрозы. Никита улыбнулся и одновременно опечалился, что придется уезжать своим ходом на каком-нибудь бла-бла-каре или с соседями.

– Страшный суд, – сказал он.

Ёша ходил с палкой по двору и ругался на Анжелу, которая, выбегая прочь, разбудила его на летней кухне.

Болезнь Ёши оказалась не так опасна, всего лишь камни в желчном, что, собственно, выяснилось, как только Никита свозил его в Курск. Здесь бы, в райцентре, Ёшу просто прогнали из больницы, да и запись на рентген на полгода вперед. Женщина, с которой жил Ёша, почему-то очень испугалась, когда он стал себя плохо чувствовать, и, быстро собравшись, уехала в Курск.

Это тоже расстраивало Ёшу. Все-таки лет семь они прожили вместе, Никита давал им денег… помогал.

Но Никита встряхнул брата от любовной тоски и просто прочекапил его в Курской платной клинике, чтоб Ёша перестал ныть.

Никита забросил телефон в постель, вышел к Заячьей лодке. Под плеск весел Заяц и Никита удалились в затоку. На большой воде для виду покидали спиннинг, а в затоке сняли сеть.

* * *

Прошел час, и несколько щук, судак и два крупных линя трепыхались на дне лодки. Никита счел свою миссию выполненной и попросил Зайца высадить его на берег.

– Ничего, что гупает? – спросил Заяц Никиту. – Вдруг здеся враги?

– Нет тут ничего… – ответил Никита. – А то, что гупает, это пустячное дело. Мне, глухому, до бодуна.

– Давай я через пару часов за козами приеду и вас заберу, чтоб сам не переплывал?

– А давайте.

И Заяц поворотил к дому. Козы его, правда, немного понервничали, что хозяин приплыл и уплыл, пощипали Никите концы брюк и отошли дальше пастись.

Никита давно не был на этом берегу. Чуть дальше начинались противотанковые рвы, оставленные защитниками Черноземья еще в ту войну… Они не заросли до сих пор.

Дальше что-то белело, и Никита пошел туда.

Приближаясь, он заметил бетонные зубья ограждений, опутанные колючей проволокой.

Отсюда до украинской границы было не больше семи километров.

Никита слился с пейзажем, удивляясь тому, что не заметил зубы раньше. А главное, когда их успели тут наставить? Оказалось, что не только зубы, но и за ними и перед ними вырыты рвы с колючей проволокой, то есть с этой стороны для техники врага граница типа на замке, наверное, и мины тут позакопаны?

Тем не менее за зубьями от реки отходила небольшая протока, никак не перегороженная. Она как раз выдавалась отростком в сторону Украины и там уже впадала еще в какую-то другую речку. Зеркало этой безымянной протоки было по ширине вполне приличное, метров десять-пятнадцать. И она была полностью вычищена от камыша и тростниковых зарослей. Это была прямая дорога сюда, в Надеждино, и, что интересно, в одном месте между зубьями явно видна была прореха и ров, засыпанный щебнем на таком расстоянии, чтобы свободно прошла нетяжелая техника.

Никита подошел к ограждениям и толкнул ногой один зуб.

Зуб упал.

Никита толкнул второй зуб, и он тоже упал. Непечатное слово слетело с губ Никиты.

Он принялся опрокидывать зубья, и они все оказались пустотелыми. Легкими.

Никита еще постоял, растерянно глядя на полосу этих зубьев, уходящую в сторону кордона.

Вопросов было больше, чем ответов. Никита сел на берегу ждать Зайца, но козы его атаковали своим вниманием до такой степени, что пришлось некоторым надавать пинков, и, чтобы поверить в увиденное, он пошел назад, к засыпанному рву.

Никита, гоняя слепней левой рукой, приложил правую ко лбу, прикрывая солнце, и застыл на несколько минут, не понимая: кто мог засыпать ров? Для чего? И еще он отметил, что зря не взял с собой телефон.

Это было пастбище, давно заросшее, которое в прошлом году взял себе арендатор, чтобы распахать и засеять, но пока не смог этого сделать, военные здесь возводили заградительную черту и арендатора попросили не портить им жизнь.

Чуть дальше, выше по течению, по мосту на другой берег переправился экскаватор и трактор, арендатор привозил на лодке Люшку, и тот потихоньку заготавливал сено, а заодно расправлялся с молодыми деревцами, начинающими засеивать сытные угодья.

А щебень привозной, явно с райцентровского стройдвора.

Пока Никита делал выводы и соображал, как это доложить, в протоке послышался слабый плеск.

Никита нырнул в прибрежный куст. Отсюда было хорошо видно, что плывут на лодке высокий носатый дед и какой-то татуированный парень, темноволосый и с аккуратной бородкой.

Парень фотографировал на телефон берег, а дед о чем-то балакал. До Никиты доносились отрывки фраз. Перед заграждениями они оба высадились из лодки, чуть вытянув ее на берег, побродили по щебню, и парень снова несколько раз сфотографировал дорогу.

– Тут вин хорошо засыпал… Дуже добре.

– А там есть мины чи нема? – спросил парень.

– Ниии… Немаэ. То вони тильки зубы поставили. Немаэ там ничого.

– Ну хорошо… Я тут уже дойду до хаты.

Дед и парень обнялись и разошлись. Дед пошел к обрывчику и, спрыгнув в спрятанную у берега лодку, толкнулся шестом, а парень довольно быстро исчез в высокой траве за зубьями.

Никита вспоминал этого деда: чей он? Когда он его видел? Что делали тут эти двое, а главное, за кем бежать, что делать?

И как плыть домой с одной рукой, а в другой держать шмотки…

Никита пошел по берегу, встречая по левую руку таблички «Мины», и, найдя кусок гладкой проволоки, свернул ее вдвое.

До встречи с Зайцем было еще долго, и Никита стал обходить периметр между рекой и первой полосой зубьев, упирающихся в красивую кучу белого щебня, сверкающего на солнце.

До самой этой кучи зубья были пустотелые, а дальше попадались и настоящие, тяжелые. А вот мин не было.

Мин не было вообще! Никита шел мелким шагом, исследуя проволочным щупом мягкую почву. И ничего! На протяжении двадцати метров он пару раз попал в твердое, бросился руками разрывать, и это были жестянки и бутылки, еще советские, брошенные тут еще в те времена, когда в этом месте была маленькая паромная пристань для доярок, которых с того берега переправляли для дневной дойки пасущихся на этом вольном лугу коров.

Ничего! Двадцать метров пустоты!

Никита сел около горы щебня и даже почувствовал, что у него лоб намок под бейсболкой, что это просто какая-то странная история, странная, чудная!

Деда он так и не вспомнил, а вот парень был ему знаком. Да, пожалуй, это ветренский… Никин родственник… Да, это он! В прошлом году забухал, просил устроить его в Москве на работу.

Ника ему отказала, и он перестал выходить на связь. Говорили, что перебрался в соседний район, работает в «Пятерочке». И это старшина-североморец! Можно понять человека, у него три девчонки, сам всю жизнь в охране вахтой… Но вот так-то зачем? Нельзя было ошибиться… Это он самый, Николка Бударин. А дед незнакомый.

Но Никита был так обеспокоен, что решил все оставить на этом берегу и плыть без вещей, не дожидаясь лодки.

Заяц, забирая коз, забрал и его вещи и отдал Ёше. Но вечером Никита уже поехал в район – задавать вопросы местному военкому. А наутро выехал в Москву.

3

В Надеждино была большая проблема с мальчишками. Все они не нравились Нике своими мелкими недостатками. Например, Виталь и Олежка были какие-то лупоглазые, у Сэра, как еще называли Сережку Берёзова, были кривые ножки, Попенок Николай Третий слишком смугл и курчав. Колян Вершина тоже мелкий, хоть, конечно, у него фисташковые глаза и словно вырезанные из бархатной бумаги губки.

Никита не обращал до поры на Нику никакого внимания. Дальше по улице жил Леха Буравок, но Леха был деревенский со всеми вытекающими последствиями.

Бабушка присмотрела Нике Сережку Берёзу. Сэр – нос с конопушками, но выглядел очень мило. Жил далековато, но приезжал к Нике так часто, что она пряталась.

В селе работал клуб, но Ника боялась туда идти. Мальчишки-соседи напугали, что увезут соседские ветренцы или гордиевцы, и она так и не ходила туда ни разу.

После уже выяснилось, что ее обманывали, чтобы оставить при себе.

Прослонявшись до вечера, ребятня обычно или зависала в леске, катаясь на гигантской тарзанке, привязанной к тополю, либо играя до полуночи в «мафию», либо катаясь на великах по буеракам до свинарни, где огромные пыльные свиньи с девичьим визгом встречали гостей, тыкаясь пятаками в проволочную загородку.

Собираясь в леске на вечерние карты за старым серым столом, ребята ждали ночи, потому что потом Ника отправлялась спать, а они шли на блядки.

Виталь шел на хутор к Наташе Свинаренко, Олежка к Виталине Дорошенко, а Сэр, Николай Третий и Береза – в клуб за люлями.

Трусоватый Сэр вечно тикал по репяхам и крапиве от ветренцев.

Другие тоже бежали мелкой россыпью. По старинной традиции ветренцы-парни женились на надеждинских девках.

Годам к семнадцати Ника пересилила себя и стала гулять вместе со всеми. А в восемнадцать уже ездила на мотоциклах с друзьями даже до райцентра.

На свадьбе Виталя ее увидел Никита. В то время он уже учился в городке на фельдшера, был надменен и только и делал, что спьяну клацал зубами да развлекал всех анекдотами. Девки из Надеждино не очень любили Никиту за то, что он очень быстро получал все, что хотел. Но желание девок никогда не учитывал. Бросал их на полпути к полному одурению.

К тому времени Ника уже целовалась с Берёзой. Правда, всего один раз, и когда взгляд Никиты пал на ее подведенные стрелками глаза, решила, что для начала приготовит Никите полосу препятствий, которую пройдя, тот ни за что не останется прежним.

Никита отступать не собирался. Пас Нику, как неразумную овечку для заклания. Окружил ее вниманием. Но был моложе, и Ника переживала из-за того, что ей скоро поступать, а этот мальчишка собирается заставить ее остаться в селе.

Наконец, Ника поступила и уехала, а Никита продолжал в каникулы чистить свинарник, косить сено и крутить быкам хвосты. В юности его это так напрягло, что потом, повзрослев, он, приезжая в село, только отдыхал. А для работы, которую неуемная мать ему всегда находила, нанимал кого-то из местных.

Как-то неожиданно Ника забыла о полосе препятствий, и в одно лето Никита добился от нее того самого одурения, что с такой легкостью получал от других девчонок.

Ника едва дождалась, когда пройдет лето, чтобы бежать прочь от подросшего Никиты.

Все лето они не расставались и давали друг другу страшные клятвы. Постоянно ссорились и мирились, как два дурака. Береза же тенью ходил и, как только Ника ссорилась с Никитой, как бы предлагал гулять с ним. Но Ника уже на Берёзу не очень смотрела. Ощущение, что Никита впиявился ей в самую диафрагму и надолго там останется, не покидало ее.

Однажды молодежь собралась в Буравковой хате.

Лешка Буравок работал на летнем телятнике, был загорелый, остроносый с выцветшими волосами парень, шумный по-деревенски и даже немного бедовый.

Из семьи у него осталась одна мать, и ему сильно доставалось как полусироте. Брался он за любую работу и пас телят за селом, прямо за лесочком, за берегом, там были огорожи и крошечная халабудка, где Лешка прятался от палящего солнца.

Иногда он сидел в теньке около халабудки, плел пуги или варил себе на костре картошку в бабкином чугунке, чтобы повечерять.

Иногда он приходил к хуторским – позычить лучку или соли и снова уходил за берег к своим обтрепанным от свободного летнего житья телятам.

Но когда наступал вечер и Буравок уходил с пастбища, он превращался в обычного делового парня. Шел домой мимо Никитиного дома, посвистывая, гнал перед собой лозиной стадо гусей, тяжелое от колхозного ячменя, натаскивал матери воды с журавля и, намывшись, ждал вечера.

В его летней кухне, например, могли встречаться со своими дивчинами братья Ясновские.

Вечером за Никой зашел Берёза, от которого перло «Шипром» за версту, с намазанной гелем для волос прической, отчего его колосковые волоски слиплись и брутально падали на лоб.

Ника вздохнула от умиления и, сказав бабуле, что посидит с ребятами недалеко от дома, пошла под ответственность Берёзы. Никита в это время сдавал зачеты в учаге, и Ника мучилась мыслями, приедет он или нет.

Они приплелись к Буравковой хате и сели на лавочках. Брат Берёзы Сильвестр был с гитарой и бренчал дурацкие песенки.

Ника напряженно оглядывалась, куда бы сдернуть, если приедут ветренцы. Ведь она их боялась по рассказам друзей, а Никиты рядом не было. И она сегодня была «ничейная», хоть Берёза так не думал.

Пришел Виталь с Олежкой, пришли хуторские девки.

Все плясали под магнитофон, ребята курили, играли в подкидного и деберц.

Откуда-то нарисовалась бутылочка самогона, совсем скромная, и мать Буравка, вывалив из окна половину своего тучного тела, с косынкой, повязанной набекрень на крупной голове, гаркнула:

– Ребзя! А вот вам вареники!

И подала блюдо вареников, сготовленных на пару, с грушевыми крышениками и маком, политые растопленным сливочным маслом. Быстро расхватали вареники, каждый из которых был размером со средний кулак, и продолжили болтать, ржать, как небольшое стадо коней, и рассказывать друг другу всякие скабрезности.

Стемнело. Виталь со Свинаренкой затиснулись за забор, в летнюю кухню Буравка. Буравок побежал за новой скромной бутылочкой на Набережную.

Берёза смирно поглядывал на Нику, Вита, красавица с испорченными крупными пятнами витилиго руками, манерно курила, рассказывая, как в Сумах «отжигает» с новыми русскими и катается на «мерседесах».

Это были натуральные понты. Даже Ника в «своей Москве» никогда не каталась на «мерседесах».

И вдруг из темноты выскочил Буравок.

Он подался прямо к Нике:

– Никель! Беги скорее! Там тебя спрашивают!

Ника мгновенно побледнела, кровь отлила у нее от головы.

– К-кто? – спросила она с дрожью.

– Якысь-то три хлопця!

– Ветренцы! Прячься! – крикнул Берёза, и Ника, больно ударившись ногой о забор, заскочила во двор, прямо под собачью цепку. Перепрыгнув от страха через собачку, она забежала в летнюю кухню и прильнула к окну.

Ребята переговаривались за окошком. Прекратив пыхтеть, на печке замерли Виталь и Наташка.

– Ты чего приперлась? – спросила Наташка недовольно.

– Там за мной кто-то пришел… – чуть живая, сказала Ника.

– Ну ты и коза! – бросил Виталь, и вскоре пыхтение продолжилось.

Ника не обращала внимания на печку, чистосердечно не думая о том, что там может происходить что-то интересное. Она прислушивалась к беседе за окном.

Там Силька, Сэр, Буравок и Вита с мелким братом разговаривали с некими тремя парнями, которые «пришли за Вероничей». Наконец она услышала лязг щеколды, и в дверь просунулась голова Буравка:

– Выходь. Они говорят, что это твой брат с друзьями.

– Брат? Шо за брат?

– Из Ветрена. Какой, какой… Выходи…

Пока Ника шла на мягких ногах до забора, в голове пролетели все сорок тысяч братьев, о которых могла идти речь.

– А… – наконец догадалась она, – это Бударин!

И вышла уже совершенно обрадованная.

Да, это был ее троюродный брат, старшина морфлота Николка Бударин.

Внук бабушкиной сестры Насти. Ника, вздохнув, увидела в темноте бритую голову Николки и двух его симпатичных спутников. Одним из них оказался Никита.

– А ты как тут? – спросила Ника, боясь показывать свою радость.

– Пешком дошел.

– Сорок километров?

– Бешеной собаке семь верст не крюк, – прошептал Никита, чуть склоняя голову к Нике, но она не приближалась к нему.

Ника так хотела погладить его бритую под двушку голову, но боялась.

Один из друзей Николки был сыном ветеринара, а Никиту они подцепили по дороге.

А Николка приехал на побывку до бабки.

– Ой, как я напугалась, ребята… – сказала Ника, обнимая их по очереди.

И сразу же, чтобы не сидеть тут с сомнительной молодежной тусовкой, Ника повела их домой поить чаем.

Ребята это были другие. Во-первых, взрослые. Во-вторых, не шпана. А в-третьих, надеждинские просто обзавидовались, глядя на них. А уж Берёза и вовсе сдриснул!

Данька учился в Судже на ветврача, Никита, конечно, еще шестнадцатилетний, а Николка… Одним словом, как старший брат, был каким-то недосягаемо прекрасным, благородным рыцарем, видевшим в Североморске дали.

Они попили чай во дворе под навесом. Бабушка, стрекоча, расспрашивала «хороших мальчиков» про учебу, про жизнь.

Мальчики роняли слова, как гири, прибитые таким вниманием, и ели яблочный пирог.

А Никита поглядывал на Нику исподтишка.

Потом бабуля ушла спать, а они еще часов до трех сидели и болтали про звезды, моря и перспективы жизни.

Пока возвращающийся с гулянки Сэр Берёза не проехался палкой по шиферному забору.

Он ревновал Нику, но после того вечера неожиданно стал осторожно относиться к ней.

Тем более в ту ночь Никита впервые остался на летней кухне у Ники. И потом их связь приобрела уже взрослые проблемы. По крайней мере, Никита так и не смог признаться, что Ника была у него первой девушкой.

Столько лет прошло… Николка Бударин сильно закладывал за воротник. Дважды развелся, имел трех дочек. И звонил Нике в Москву со странными предложениями встретиться и погулять.

Ника хохотала и печалилась по поводу отличника Николки. А он когда-то подавал большие надежды, и бабушка очень гордилась им.

Летом 2023 года Николка узнал, что Ника в Надеждино и почти не выезжает за пределы области. Он приехал пару раз ее навестить, как-то они хорошо пообщались о бабушках, о грушах-дулях в Бударином саду – и потом Николка исчез.

Как сквозь землю провалился. На телефон не отвечал, и Ника решила, что, наверное, все у него хорошо, и успокоилась.

* * *

В июне она нечасто видела соседей, взялась за переводы. И как-то в магазине встретила Зайца.

– Никита приезжал! – сказал тот весело.

У Ники похолодели ноги.

– Как? Когда?

– А вот… Вы, наверное, были в Москве?

– Да, мы разминулись.

– Ясно!

– Я думал, вы знали. Он и уехал спешно. С женой был.

– Ясно…

– Ну, они вроде поругались, она вперед уехала, а он за ней.

– Спасибо… Я поняла.

Ника вышла из магазина, надвинула панаму на глаза, чтоб, не дай бог, не расклеиться и не заплакать. Набрала номер Олега.

– К тебе никто не приезжал? – спросила Ника дрожащим голосом.

– Один чел с бородкой. В камуфляже. Николай, кажется… А что? – недовольно ответил Олег, не зная, скрывать этот факт или нет.

Ника застыла среди перекрестка, держа велик за руль.

– А… что сказал? Можно я приеду?!

– Ну мам!

– Мне очень надо, Олег. Он там?

– Да нет, он приезжал, привез там кое-что для ребят.

– Ладно. Значит… я скоро его увижу тоже.

– Ты там осторожнее давай… Береги себя, – неожиданно сказал Олег.

– Ты тоже себя береги… Смотри в оба, сын.

– Я и так берегу… – вздохнул Олег.

4

Выйдя на дорогу, Ника дошла до магазина, где собралось несколько местных бабок и дедов, а между ними, работающий от ветродуйчика, телепался матерчатый человечек мобильного оператора.

– Что тут за ассамблея ООН? – спросила Ника заросшего бородой мужика с Набережной, одного из местных, чудом сохранившего свой дом в нереальных условиях существования между новостройками депутатов.

– Та вышку поставили. Всех вон подключают.

– Поняла… – сказала Ника и зашла в магазин купить булки из Райпищеторга.

Булки на этот раз были уже деревянные, Ника пришла поздно, и выкинули вчерашние. Окинув взглядом всех пришедших поменять оператора, она вышла быстрым шагом.

Вместо булок Ника купила мороженое и мирно отчалила домой, взглянув как бы невзначай на Никитин двор, где похлопывали сквозняком полуоткрытые ворота.

– Не пойду! – сказала Ника сама себе. – Даже не приближусь.

Не успев пройти даже половину пути, Ника увидела пылящую по дороге БМП.

Она летела быстро, и Ника, памятуя о том, что военные в череде своих развлечений очень любят обдавать пешеходный мирняк грязью из-под гусениц и колес, отошла подальше на траву. Но это ей не помогло!

Дальше все было как во сне.

Следом за машинами она увидела выезжающие из леса БТР.

– Неужели контрнаступ? – спросила себя Ника, и сразу же остановился БТР, с брони соскочила пара дюжих хлопцев и, схватив Нику вместе с несчастным мороженым в руке, которое тут же вывалилось, закинули ее в камуфлированный автобус, внезапно подкравшийся в это время из того же самого леса.

Там уже сидела бабуля Кошкодёрова, пьянющая чета Бондаренковых, аккуратно повязанная фартуком продавщица, сторож водокачки дядька Васька и сосед Носов, которому была особенно рада Ника, потому что если уж и разговаривать, то только с ним.

– Куда нас везут? – спросила Ника мордатого водителя в камуфле.

– Эвакуация!

– Что? Хохлы прорвались?

– Та шо там они прорвались! – фыркнул водитель. – Сыдить тихо, учения!

По пути таким же кортежем заехали в Апасово, засунули в автобус Голого и Рубакина, который был нетрезв, как всегда, и для создания людности добавили еще пару бабулек. Когда Ника увидела, что их несут под руки к автобусу, ей стало смешно, как эти двое пацанов смогли поднять таких упитанных старух.

– И вы тут… Вероника Алексеевна, – смешался Рубакин, поскольку его взяли из хлева и в галошах, то есть выглядел он неавантажно.

– Да, а где же мне быть?! Выйдешь купить мороженку – и вот те на!

– Цэ добре, шо нас ще не на вертолетах везут! У менэ морская болезнь! – выругался Рубакин. – Шоб их… С ихней музыкой…

Голый покорно сидел на полу автобуса в какой-то йогической асане и был в дзене имени Порфирия Иванова. Он молчал, опрядая бороду, и ловил недоуменные взгляды надеждинцев на своей плохо выстиранной в холодной воде набедренной повязке. Он только что обливался у колодца, когда его схватили.

Бабуля Кошкодёрова рассказала Нике о громкой ссоре Анжелы и Никиты.

– Ждут ребенка! – торжественно произнесла Кошкодёрова на весь автобус, и все причастные и не очень оглянулись на Нику.

– В законном браке! – успокоила слушателей Кошкодёрова, и все выдохнули.

Вечер Ника встретила в спортивном зале райцентровской школы, куда их поместили с нескольких сел района по несколько же человек, которых удалось выловить.

Им дали по одноразовой тарелке гречневой каши с тушенкой и по стакану чая, но поотбирали телефоны, у кого они были.

К ночи ближе бабки завозмущались, и их отпустили по хатам, правда, никто никого довозить не спешил. Все пошли пешком, вернее, разошлись по дорогам, надеясь на попутки.

Пошла и Ника, бросив Рубакина, который в спортзале на мате отоспался и теперь на свежую голову мог говорить часами о чем-нибудь высокохудожественном и недоступном простому смертному. Голый решил побродить по ночному райцентру, посмотреть иллюминацию и сгоревший завод.

Ника была в гневе от этого несанкционированного мероприятия.

По лесу она шла, отбиваясь от комаров, которые разъяренно себя вели, особенно у вырубки.

Похолодало, а теплая одежда была вся дома.

Внезапно Ника услышала странный звук. Это был мотоцикл. Ника отошла в тень акаций у дороги и замерла. Мало ли что это могло ехать?

Но все равно в полной темноте к ней подъехал и остановился багги.

– Вероника Алексеевна! Не прячьтесь! Я вас по прибору срисовал! – услышала Ника голос Вершины.

В темноте он сливался с лесом. Но голос его не узнать было невозможно.

– Вершина! – вскрикнула Ника. – Какого дьявола ты тут забыл? Отстал от Колумба?

– А я обкатываю баггу!

– Ну нормально… Я знала, что ты здесь, Николя… Тебя Олег видел. Он мне и сказал. Так что ты не сюрприз для меня.

– О… это жаль, что ваш сын так болтлив. Садись, Вероника Алексеевна.

И Вершина стащил с себя камуфлированную курточку и накинул на Нику. От курточки хорошо пахло. Недавно помытым и наодеколоненным мужчиной в самом расцвете сил.

Вскоре они были уже на опушке, у Никиного дома.

– Хорошая тачанка, – сказала Ника, не зная, запускать Вершину во двор или нет.

– Ха! Еще бы! – Вы, наверное… Ты… замерзла? – спросил он, пытаясь приобнять Нику.

– Ну, не очень. Но ты зря так долго прятался, – сказала Ника и деликатно отстранилась. – Мог бы позвонить, сказать, что вернулся…

– Да сегодня трижды купался у нас там… Мостки… И лилии…

– Лилии – это хорошо… – вздохнула Ника. – Но давайте сегодня без намеков, Николя!

И они затихли, слушая ночной лес рядом, но даже не касаясь друг друга. Кабаны и косули, расплодившиеся во время пандемии и за последние годы, когда отменили охоту, похрустывали и похрюкивали в зарослях. Нике было жутковато, поэтому она наконец не сильно владея нервами, вцепилась в предплечье Вершины. И тот, покрыв ее руку своей рукой, тихо сказал:

– Можно я сегодня останусь? Надо кое о чем серьезно поговорить.

– А завтра нельзя?

– Я сегодня готовился.

– Это ты организовал эвакуацию, что ли?

– Ну, я один из тех грешных человеков, которые доставили вам неудобство.

– Оригинально. Очень.

– Не более оригинально, чем ваше красноречивое молчание в ответ на мои десять тысяч писем.

Нике стало обидно от таких слов, она хотела осечь Вершину, но ей вдруг так стало не по себе, что Вершина говорит за нее, ее словами, но адресованными другому человеку.

– Идите к черту, Николя! Не злите меня, иначе я вам голову откушу!

И, отделившись от уютно-теплого Вершины, ушла во двор.

Тот жалко посмотрел ей вслед.

– Вот блин. Переиграл, – сказал Вершина себе под нос и пошел следом.

Но Ника вышла обратно.

– А ты хоть знаешь, что погранцов тут нет теперь?

Вершина кивнул.

– Ну, там «Ахмат» ездит…

– Ездит! – словно плюнула Ника. – Ездит! Нормально!

– Приказ был всех убрать отсюда.

– Да, я знаю.

Вершина замолчал, глядя на гневную Нику, которая протягивала ему курточку, а сама уже оделась в гражданскую старую кофту.

– Вершина, – сказала она отрывисто. – Мне очень плохо.

– Я испугался, что ты…

– Я… Мне очень плохо, – повторила Ника. – Идем…

Вершина дрогнул в глубине души.

– А Никита?

– Лабух. Он любит только себя! За эти годы он ничего не понял!

Ника замолчала, закусив губу от обиды. Вершина подошел в темноте, приглядываясь, почему она так расстроена. Все и так видно.

Видно невооруженным глазом. Тепловизоры, приборы…

Можно увидеть зеленое шевеление тела в лесу. Но как увидишь то, чего нет?

– Я боюсь темноты, – сказала Ника, постукивая зубами.

Вершина подхватил Нику, и она уронила голову ему на плечо.

* * *

Учения начались внезапно. Приехали военные, ОМОН, проехали три БТР по улице и налетело штук пять вертолетов. Люди в камуфле стали забегать в дома и выводить жителей, грузили в «пазики» с надписью «Дети» и увозили в райцентр – смотреть кино в клубе.

Некоторые перелякались. Подумали, что началась реальная война с хохлами – и всем хана. Один дед запер калитку на палку, закрыл дом, влез в окно и заховался за печкой, где, приняв на душу самогона, пропал на сутки. Поймали военные и родителей некоторых донбасских беженцев, которые приезжали к сыну и невестке из украинской части Донбасса, и штрафанули их на 4 тысячи.

Так как учения начались весьма внезапно, народ начал звонить в Москву: война началась! Рятуйте срочно!!!

Похватали прямо с поля уборщиков молодой картошки, запихали в «вертушку» и отвезли в соседнее село. Абашкин затянул жену и дочь на чердак, где сидел до вечера. Другие соседи не смогли попасть домой из Израиля, лишь вечером их впустили на «оккупированную территорию» с чемоданами и вещами.

Бабуль и так мало, но резвые спрятались, ибо после «евакуации» обратно из соседнего села никто никого развозить по домам не собирался.

В общем, взбаламутили всех, а к вечеру начался пожар.

Мусорка в берегу огородов стихийно разрасталась уже лет пять. И тут на носу выборы главы района. Местная власть сразу сориентировалась, поехала к главе района и спросила:

– Че, с мусоркой как быть? Надо убирать, а то приедут наблюдатели, а у вас воняет.

– Да я поняла, поняла… Подумаю, шо не як, – ответила глава.

И вечером после учений, когда народ тащился с райцентра по домам, мусорка загорелась.

– Ууу! – замычал народ. – Поглазили нас, контрнаступление-то точно началось! Надо тикать!

Все побежали по домам, а особенно быстро – те, у кого уже по огородным сухим будыльям шел с мусорки пал.

За ними мчались пожарные, другие пожарные уже забирали с речки воду.

До хат оставалось метров пятьдесят.

Навечере едва спасли улицу от пожара.

Зато мусорки больше не осталось.

Прошлогоднее событие, когда в Апасово поймали негра-наркомана с Украины с украденным ребенком в багажнике «шестерки», окончательно померкло перед этим.

* * *

Ника, лежа на старом диване рядом с Вершиной и пуская сигаретный дым в низенький потолок, под которым были привязаны сухие травы, читала местный чат с возмутительными тирадами местных жителей по поводу грубого обращения с ними военных и похихикивала.

– Размародерят… Кому нужны ваши тряпки! – возмущалась Ника.

– Замечу о себе. Как я отношусь к мародерству среди военных? Когда заходишь в населённик пожить, хозяйство хозяина сразу становится твоим хозяйством. Но отбитые бывают… Нормальный социум уже не для них.

Вершина гладил серебряную прядку на лбу Ники и улыбался как дурак.

Ника чувствовала себя счастливо, но тревожно, думая, что в любой момент приедет Никита и может прямо здесь начать какое-нибудь кровопролитие. Она бы, будь ее воля, и оставила Вершину дольше, тем более что он сходил за водой, начистил картошки и даже хотел напечь блинчиков из забытого в холодильнике молока.

Пока с Никитой все было шатко, Ника не могла подставлять Вершину. Поэтому она решила его выкурить. Откинув телефон, Ника поднялась, оделась и вышла, правда, поглядывая в сторону дороги, чтоб не пропустить Никиту, если он все-таки придет или приедет… Вершина тоже застегнул камуфло и грустно вздыхал у порожка.

– Если ты думаешь тут квартироваться, то не надо начинать, – сказала Ника, подходя к куче дров, которую военные вывалили у нее во дворе.

В одной дровине торчал колун, и со всей этой кучей Нике предстояло разделаться, что совсем ее не радовало. Но, чтобы показать свою самостоятельность перед Вершиной, она ногой стукнула по ручке колуна и лихо подобрала его с земли.

– Да нет… расположение тут у нас недалеко. В усадьбе. Да ты знаешь даже в какой.

– Знаю… Не знала, что тик-ток-войска ее так подставят. Один удар «химарями» – и нет памятника архитектуры.

– А, ты и это знаешь… Даже в каких я войсках?

– Ну, я внимательная. Нашивки читать умею.

Вершина улыбнулся, кивнув на колун.

– Я служу нормально.

– А ранение? – спросила Ника.

Она уже заметила шрам на вершининской груди.

– Фигня! Живой же!

– Мне говорили, что тебя пронесло над самыми адскими угольями.

– Было такое, – вздохнул Вершина. – Никита вот опять в командировке.

– Где? – спросила Ника как можно более спокойно, ударяя колуном в сухое дерево.

Вершина пожал плечами.

– Сюда он точно не приедет, не боись.

– Я не боюсь. Я переживаю, что Олега он живьем не увидит.

– А отчего такая спешность?

– Спешность… Ты сам знаешь. Ты же был у Олега?

Скажи, зачем он здесь?

Вершина молча подошел и взял у Ники топор.

– Олег… тут. Я бы не хотел тебе говорить, но это не Никита его сюда перевел. Хотя запрос был через него.

Нике внезапно стало не по себе. Она отошла к крылечку и села на порог.

– Спалил сарай, пали и хату…

– Олег сюда просился из-за своей невесты.

– Что?

– И Никита от меня это узнал.

– Какой, на хрен, невесты?

– Из-за Нади.

Ника обхватила голову руками. Ей казалось, что сейчас этот двор уедет куда-то от нее.

– Стоп, но я же мать! Как бы дико это ни звучало…

Вершина ударил по дровине, и она разлетелась натрое сухими брусочками.

– Она тоже медик же. Они с Луганска вместе. Ее вот зачем-то отправили сюда… И его следом.

Ника так бы и сидела молча, слышать такое ей было невозможно.

– Вот только не надо мне! Не надо мне рассказывать… Николя… Про моей бабушки кошки троюродную сестру. – И Ника, перебросив волосы на грудь принялась быстро плести тугую косичку. – Все очевидно. Олег совсем вырос, а я не сепарировала его! Не знала я его!

– А меня уже просветила своим рентгеном? – усмехнулся Вершина.

– Давно! Иди. Иди, а то тут начнется бой. Думаешь, у этих заборов нет глаз? Нас уже все приметили, как мы тут только ночью появились. И баг твой дурацкий на просеке! Народ за спичками побежал…

– Зачем?

– Свечки держать!

– А… Понял, ну. Хорошо. Я поехал. И когда мы встретимся?

– Когда? Я хочу передохнуть.

Вершина покорно опустил плечи. Он так странно смотрелся, большой, с красиво остриженной треугольничком бородкой, с добрыми печальными глазами: медведь ручной.

– Иди! – сказала Ника, давясь внезапными слезами, и побежала в хату.

Вершина глянул на часы.

– Вероника Алексеевна, пообещайте, что я разберусь с вашими дровами.

– Идите к черту! – донеслось из хаты.

Вершина еще постоял тихонько у калитки, ожидая, что Ника выйдет.

– Я вечером приду! – крикнул он. – Нам вместе работать, наверное, скоро придется… Надо обсудить это все.

Ника весь день до вечера прорыдала в подушку.

А к ночи ближе, с тяжелой головой и красными опухшими глазами, встала выпить снотворное и набралась наглости позвонить Никите на защищенный аккаунт.

Тот сразу взял. Уже было темно.

– Ну что? – не очень по-доброму ответил он.

Ника оскорбилась его тоном.

– Просто ты пропал. А я хотела спросить у тебя про Олега…

– И что?

– Никита… У тебя ворота были нараспашку, учения были…

– И это все, что ты мне хотела сказать?

– Нет… Не все… – пролепетала Ника.

– Тогда говори!

– Что говорить? – В ноги Нике кинулась внезапная слабость.

– Где этот урод? У тебя? «Ахматовец» хренов.

Ника совсем не удивилась этому вопросу.

– Я свободный человек! Ты пьяный?

– Нет, блин, как трезвышко! Что ты хочешь? Ну что? Я занят. Я не могу говорить!

Ника бросила телефон куда-то в угол и вскочила с постели, оглянувшись на нее с чувством вины. Одевалась она неспешно, крутя свои мысли и так и этак. Нет, нет… Она ведет себя не так. Ника взяла телефон и написала смс: «Я тебя не прощу!»

И действительно, отключив телефон, она легла спать, выпив для верности снотворную таблетку.

Сон накрыл ее сразу. Она даже не слышала, как пришел Вершина, тихонько открыл замок на двери и сел за ее стол играть в преферанс на телефоне, по-хитрому улыбаясь, а где-то в ночи он, уже зевая, измазал спящую без задних ног Нику зубной пастой, нарисовав на одной щеке букву Z, а на другой – V, забрал у Ники из-под подушки «макарова» и тихонько, без скрипа уехал в расположение.

Утро у Ники было бурным. Она прямо с утра услышала крики неподалеку и, вскочив, ударилась головой о полочку над кроватью.

Уснула она прямо одетая, в шортах и футболке, поэтому выскочила из дома поглядеть, отчего шум.

По улице бежали Гарик, тетя Жанна и Лариска с Носовым.

В руках у Носова, дядьки с вечно помятым лицом и вислыми усами, были вилы.

Ника окликнула последнего бегущего:

– Тетя Жанна! Что такое?

– Що?! Хохлы! – приостановившись, выдохнула запыхавшаяся Жанна.

– Диверсанты?

– Як их там! Двое чи трое…

– С оружием? – оживилась Ника.

Внезапно тетя Жанна засмеялась, показав пальцем на Нику.

– А ты что это такая раскрашенная?

Ника схватилась за лицо и почувствовала запах зубной пасты «Жемчуг».

Ника, бросив диверсантов и местных жителей, побежала во двор к умывальнику, где было присобачено на проволочку маленькое зеркальце.

Действительно, на щеках хорошо были видны жирные Z и V.

Ника нырнула в хату, к кровати, откинула подушку. «макаров» исчез.

– Вот скотина! – крикнула она и побежала умываться, чтобы нанести Вершине визит возмездия.

Пока она смывала засохшую пасту с лица, хохлов-недотеп поймали у интерната, одного напугав вилами, а второго загнав по шею в речку.

Оказалось, что не все диверсанты умеют плавать.

5

Райцентр вечером пустел, кафе в шесть уже закрывалось, но Вершина попросил, чтоб им оставили горячее, мясо под сыром, крабовый салат и шампанское.

Они сели в кафе и наблюдали через окно, задрапированное поросячье-розовой портьерой, как через площадь в свете фонарей продолжались работы у сгоревших цехов завода. Ника в последнее время привыкала ходить в камуфле, и вечером в таком виде было самое то, но немного жарко.

Там суетилась техника, люди в темных спецовках ходили по территории с тачками и совковыми лопатами по хорошо освещенной территории.

– Все-таки, я думаю, этим пожаром нас предупреждали, типа – уходите отсюда… Теперь стольким людям работать негде, – сказала Ника. – Бедная кума… Она сейчас тоже там, таскает железо.

Вершина вздохнул, наливая шампанское.

– Да… Сильно.

– Что сильно?

– Да вот это все. Завода нет…

– Да. Завода теперь нет, – отозвалась Ника.

Вершина замялся. На лице его с красиво подстриженной бородкой изобразилась жалкая растерянность.

– Вероника Алексеевна, как ты думаешь… Я могу надеяться на твою взаимность и ожидать от тебя брачной жизни? – спросил он.

Ника рассмеялась.

– После всего, что я с тобой сделала, Николя, ты просто обязан на мне жениться!

– Это верно… Тем более что никакого завтра у нас может и не быть.

– Да… Именно.

Вершина взял Никину руку и как-то незаметно надел ей на безымянный палец совсем простое колечко.

Ника отдернула руку. Сейчас ей совсем перехотелось томности.

– Ты серьезно?

– Насколько… ну… это возможно.

– Мне мать запретила за хохлов замуж выходить.

– Ты ж сама местная.

– Вот именно. Поэтому…

Вершина смутился, глядя, как Ника крутит колечко на пальце, в замешательстве не зная, что сказать.

– А давай я скажу за тебя… – предложил Вершина.

Ника молчала, надменно глядя мимо, хотя внутри нее боролось сразу несколько чувств.

– Вот… Слушай… я не хочу сказать… совсем не хочу, что Никита Владимирович тебя не стоит, но…

– Опять ты одно по одному.

– Не перебивайте меня… Даже у приговоренного есть право на последнюю цигарку.

– Жги тогда, паскудник.

– Вот… Значит, не хочу сказать, что… Просто все эти годы я и не думал, что окажусь здесь и что встречусь с вами.

– Можно уже не выкать? Я себя бабкой чувствую какой-то.

– Ну да… Ника… Я тебя очень… то есть я забыл тебя, свое детство… Брат мой еще косячил, вступил сам знаешь куда.

– Да ты сам туда вступил.

– Ну, тогда, когда я туда вступил, не было вражды между русскими и хохлами – и все было очень аморфно… Косовский фронт там, враги – мусульмане… «Если мы Косово не отстоим, Завтра войска оккупантов будут в Москве…» Тогда другое было. Да что ты об этом… Брата нет. И Никита…

– Ты думаешь, что у меня не хватит сердца, чтобы любить двоих? – спросила Ника.

Вершина поднял глаза.

– А я… на это не согласный!

За барной стойкой уже давно подслушивала девушка, и вот на этой фразе она чуть не ахнула в голос.

Ника вздрогнула.

– Ты меня сюда привез, чтоб всему райцентру объявить, что дурак, да, но в библиотеке работал?

Вершина подпер щеку кулаком.

– А мне плевать… Я видел, как в кино делают предложение. Берут кольцо, пихают его в пирожное, девушка потом ест… Давится… Ну и… Дальше жених делает ей искусственное дыхание рот в рот.

– Мы в Райпищеторге! Спустись на грешную землю!

Ника вскочила.

– Горячее нести уже? – зычно донеслось из-за бара.

– Несите! – отозвался Вершина.

Ника села на место. Стулья тут были бюджетные, из них торчали куски гвоздиков, и сейчас было неприятно чувствовать сквозь штанину сразу несколько уколов, но Ника посчитала, что эти уколы не больнее уколов тех, что она сейчас испытает от Вершины.

– Я много читал и хочу, чтоб ты мне ответила прямо сейчас. Да, я читал, что и кто не отвечает на поставленный вопрос – тот хитрит. Скажи да или нет.

– Нет, – ответила Ника, скручивая с пальца кольцо. – Я, конечно, подлая… Но не буду подставлять Никиту.

Вершина так и ждал, что она швырнет кольцо ему в лицо. Но Ника аккуратно сняла кольцо и положила его перед Вершиной на салфетки.

– Нет, – железно повторила Ника, и девушка принесла благоухающее мясо с салатом.

Вершина выглядел так, словно его подкосили.

Ника принялась есть, а он смотрел, как она отрезает кусочки.

– Но почему?

– Он меня тоже любит, Николя. Я его жертва, пока он сам мне не скажет: отвали… Я не уверена, что смогу так быстро переформатироваться.

– Ты точно знаешь?

– Ну… Он пока не говорил.

– И тебе этого хватит?

– Мне этого хватит.

Вершина с трудом проглотил кусок мяса.

– Да… Но я понимаю, почему Никита не был против перевода Олега. Он не хочет сломать еще и его судьбу. Он уже сломал свою! – ответила Ника и, положив на край тарелки приборы, быстро встала, чмокнула Вершину в макушку и вышла из кафе.

Вершина видел, как она закурила около входа.

– Невеста ваша? – спросила девушка, забирая пустые тарелки.

– В какой-то степени.

– Я ее помню… Хорошая она, только бешана… Вершина утвердительно покивал.

* * *

До хутора они ехали в некотором напряжении. Особенно Ника.

– Как думаешь, все-таки они тут нападут… или на Белгород пойдут?

Вершина крутил в руках телефон.

– Зачем им там, если тут проходной двор… Вон из леса ребят убрали. А нас тоже перебрасывают…

– Да, убрали. Как только министр сменился, – ответила Ника. – А вас куда?

– Под Харьков, наверное… Если только меня тут не оставят, а я надеюсь…

– Опять стараются что-то оптимизировать. И мне сказали, чтоб я только сидела тихо. И наблюдала просто. Вот я и не лезу. Олег рядом… Влюбился в медсестру. Какая жесть! – Ника ударила по рулю ладонями.

– Ну, ему сам бог велел влюбляться.

– О боже, Вершина! Что ты творишь!

– Блин, я так и знал, что они вместе приедут…

– Что знал? Почему?

– Очень уж она его обхаживала там. А он… Он знает, где ты работаешь?

– Знает, что я пишу книжки. И все. Остальное-то ему зачем? У нас нет официального ведомства с таким названием… Нас не существует.

– Ну, это хорошо. А то у него язык без костей, как я понял.

Ника сбавила скорость.

– А что хорошо?

– Ничего, ничего… Проехали…

Ника замолчала. Ночные мушки летели на стекло, и жестокие щетки сворачивали их на сторону. Ника остановилась около библиотеки.

– Я тут это… Нашел ход к речке, от библиотеки к зарослям… туда… Правда, завален, но я над этим поработаю. Если останусь.

– Ого… – сказала Ника, издеваясь. – Занятно, Николя. Значит, тебе есть чем себя утешить.

– Ты меня не позовешь сегодня? Тебе не страшно спать одной на краю?

– Так там Носов недалеко. И Жанка с Гариком.

– Одни бухарики.

– Еще через три двора хорошие ребята… Правда, они куда-то собираются.

И Ника вспомнила новенькие грузовички, несколько раз встречающиеся на выезде из поселка.

– А ты видел, такие красивые, «Ивеко»? Чьи они?

– Я видел, они что-то грузят у главы.

– И сюда, на ее дачу приезжали…

– Что-то вывозит?

– Зачем? Продала дом?

Вершина посмотрел на Нику, протянул руку к ее холодной руке, лежащей на руле.

– Ты хоть полчаса можешь не думать об этом всем? Просто не думать…

Ника и хотела бы не думать, но не могла. Она сжала пальцы Вершины.

– Отсюда тебя заберут?

– Да… Сейчас уже пора. А то отцы-командиры ругаются…

– Ты сам уже командир – и все чеченов боишься?

Вершина кивнул головой.

– Да нет… Ты просто что-то взбередила меня опять.

Ника поцеловала Вершину в щеку. Он достал из кармана «макарова».

– Забери свою игрушку.

Ника грустно улыбнулась.

– Я не понимаю, что за страсть воровать у женщины оружие… Главное, зачем? У меня, между прочим, три ствола. И все без разрешений.

Вершина тоже улыбнулся в бороду.

– Ты так потешно это говоришь, хотя уже взрослая и вроде умная…

– Иди, Николя. Не бередись. Как будет, так и будет. Останемся живы… все разрулится само собой.

Вершина ушел в темноту, и Ника поехала домой. Дубы за переездом наклонились шатрами, и в покинутых лесных опорниках было сейчас тихо.

6

Ника смотрела сквозь пальцы на то, что мирные люди продолжают вести себя так, будто ничего не происходит.

Она-то как раз понимала, что это, скорее всего, защита от зла, окружающего их плотной стеной. От всего гораздо более худшего, что могло быть.

В доме она уже не спала без заряженного оружия.

Около леса плохо ловил интернет, поэтому приходилось ходить на горку, где распластался густой малинник, поедать ягоды и отправлять отчеты о проделанной работе.

Никита скинул информацию о «фальсификационных сооружениях» и просьбу найти Бударина и деда, который уплыл в сторону райцентра. Ника ездила, искала, наводила справки.

На самом деле работы было много. Вершину оставили в Апасово, он переоделся в мирного и вернулся в библиотеку. Это было плохим знаком.

Ника часто выезжала в район, каталась по всем спорным местам, опрашивала о системах оповещения, где и у кого работает радио.

Своих односельчан и хуторских она просила запастись бензином – у кого есть генераторы, батарейками – у кого есть приемники, и слушать внимательно.

Участились прилеты дронов.

Один Ника сбила из ружья с грецкого ореха, сидела там специально, долго.

Дрон упал и взорвался, повредив ноги соседской козе. Приехал из полиции Артем.

Ника постаралась договориться с ним, чтобы он не отбирал незарегистрированное ружье.

– Вообще-то страшновато тут без оружия, – сказала Ника. – Его не изымать должны, а раздавать.

Артем засмеялся от души.

– Ну, крестная, тут же у нас нет теробороны… Да и опасно народу выдавать оружие, они ж будут стрелять! Покрошат же всех.

Ника про себя знала это хорошо. Только местная привычка к долготерпению спасает всех негодяев, которые тут и живые сраму не имут.

– Под рубищем увидишь грех любой… А бархат мантий покрывает все, – любила повторять Ника, когда снова и снова ей устраивали выволочку за чрезмерное участие в жизни окружающих.

Кто-то писал ей из Москвы, что она слишком смело себя ведет. А чего она могла бояться? Семьи и рычагов давления у Ники не было. А вот самое неприятное – к Олегу одну ее не пускали. На КПП она могла ему что-то передать, посмотреть, как он повзрослел, как стали его серые глаза остры, а лицо загорело и потеряло юношескую свежесть.

* * *

Ника подрезала гортензии в палисаднике, разросшиеся до того, что их впору было бы уже вырубать.

Вершина оставил машину за поворотом дороги, где обычно парковались военные, приезжающие в лес, на заставу.

К колонке подкатил «Урал», ребята-срочники набирали воду, меняясь, и лежали в кузове на ящиках, радуясь тени и покою. Ника вынесла им райцентровских пряников и подала в кузов банку ледяного молока.

– Спасибо, теть! – радостно поблагодарил ее солдатик у колонки.

– Да не за что…

Ника с ножницами за шлейкой фартука и в широкой соломенной шляпе выглядела как обычная дачница.

– «Тетя»… Что скажете по поводу текущей ситуации? – улыбнулась она и поправила волосы, исполосованные седыми прядями.

– Если что – мы предупредим… – сказал солдатик у колонки. – Но пока, говорят, в Судже там немного шумнее стало.

– Немного или много?

Парень неопределенно помахал рукой, из чего Ника предположила, что им много болтать нельзя.

Вернувшись к цветам, Ника не сразу заметила Вершину, облокотившегося на штакетник. Он был в гражданском.

– Вечер в хату, мадам!

Ника вздрогнула.

– О… Николя… Все-таки ты приехал?

– Сказали, что ты слишком ценный кадр, чтобы тебя можно было тут оставить.

– А что, ожидаем?

– Судя по тому, что глава района начала потихоньку вывозить свое добрецо, что-то ждем, да.

– Я так и знала почему-то. И, наверное, на стриптизятне написано «инвентаризация» и висит амбарный замок?

Вершина с веселыми глазами, которые отражали весь полдень, с теплом смотрел на Нику.

Когда она подошла ближе, он сразу же сгреб ее и прижал к себе, ощущая как что-то свое, близкое и давно желанное.

– Раздавишь.

– Хрусть! Что это у тебя, ножницы? Серп?

– Вершина, у меня волына в кармашке…

– Виноват, виноват… Забыл.

Вершина притащил из своего камуфлированного «уазика» сумку с едой и сладостями.

– Где Никита? Он не говорит. Ты тоже. Скажите хоть кто-нибудь, – попросила Ника, наливая почти кипящий чай.

Вершина потупился. То ли от того, что ждал этот вопрос, то ли от обиды.

– Он сам разве не сказал?

– Нет.

– Значит, хорошо, что не сказал.

Вершина откашлялся. После прошлогоднего ранения в грудь он еще часто кашлял. Но Ника про его ранение не спросила, хотя ей Никита об этом рассказал еще зимой.

Сейчас Вершина сидел на гнутом стуле и гладил чуть отросшие каштановые волосы от досады. И не хотел показать, что ему обидно и больно. Но не смог это утаить.

– Он на ЛБС[4]… под Херсоном сейчас.

Ника побелела, как клеенка, упала Вершине на плечо и разрыдалась. К счастью, он скоро ее успокоил.

* * *

Вершина плохо спал после ранения, снились курящиеся догорающие развалины. Живым казался смрад лесополос, где весной оттаивали и наши, и чужие, будто во время прошлой большой войны враги, убитые вместе.

В подразделении инженерной разведки личный состав таял на глазах, но Вершина радовался, что его не забросили в спокойное место.

Иногда ему казалось, что его послали сюда за смертью. И тогда он сожалел, что не успел жениться, что у него нет даже матери. Ему бы кому принести пользу. Некому оставить свои кресты и плашечки медалей, которые он все чаще видел в подсознании на бархатной подушке.

Особенно когда накрывало, снаряды взрывали грязь – и приходилось вжиматься как можно сильнее в любую доступную природную ложбинку земли или крыситься в подвалах вчерашнего мирняка.

Жестко мечтал Вершина о том, что скоро кончится эта вялотекущая, но часто очень опасная операция – и его ротируют, но всех, кто мечтал о подобном, всех почти вынесли отсюда, из застройки, кого вперед ногами, а кого просто тем, что осталось.

Оставалось же при такой «птичьей» и артиллерийской активности иногда немного.

В декабре Вершине повезло получить осколком в грудь и уехать с ЛБС «трехсотым».

Его подчиненные и сами видели, что он специально лез в самую злостную гущу из-за того, что скорее хотел покончить с печальным бытием.

А ведь было то, за что его сюда кинули. Много говорил. А никто не любил разговорчивых. Вот и работай, чтоб доказать, что стал вполне лояльным и сугубо ориентированным выполнять приказы командования.

Вершина все-таки решил выдержать и не сдохнуть раньше времени. Никита тоже уже научился с болью в сердце подавлять себя и стараться говорить на несправедливость, что это фейк.

Он несколько месяцев также находился в командировке, а несколько месяцев работал в городе. И у умного были шансы пережить быстрого.

Вспоминая и сопоставляя все, что у него произошло с Никой, Вершина никак не мог успокоиться. Ему просто не верилось, что он может быть отвергнут ею. Все карты в руки. Никита занят. Не бабами, так войной. У него семья. Но и Вершина начал терять связь с реальной жизнью к концу контракта.

Он дико устал. Вымотался морально и физически. Отдых приносили только его отъезды по сопроводиловке «двухсотых» героев. Так Вершина ездил дважды в мир – на две недели.

Но нет, если его принимал военком в каком-нибудь городишке и давал день-два отоспаться, то физически он еще успевал отдохнуть. А если не было возможности даже постирать форму и спать приходилось черт-те где, тогда Вершина очень грустил и писал Нике в телегу интеллигентные письма.

Но, увы, она отвечала только смайликами и «я работаю, отлезь» или «вернешься – поговорим».

Как ей можно было рассказать, что его, в общем-то, заткнули на ЛБС, чтоб он там сдох?

После недолгого нахождения в госпитале Вершина вернулся, но уже сюда, на Курщину.

Приехав в Суджу и разболтавшись на заставе, Вершина познакомился с медиками, заявив, что сам почти отсюда родом, и вот уже его осматривает молодой человек…

– А я из Луганского госпиталя. Но теперь меня перевели сюда, – сказал он Вершине.

– Из Луганского? – переспросил Вершина, уже слышавший эту историю от Ники. – А Олега Цуканова ты знаешь?

– Да я и есть Олег.

Вершина взглянул на собеседника.

– А ты знаешь, кто тебя перевел?

– Знаю… – махнул тонкими хирургическими пальцами Олег. – Полкан какой-то из ГШ[5]. Он сказал, что тут пока нормально… Нет угара. А у вас что?

– Эс 27.1. Гемоторакс… – сказал Вершина нехотя. – Лечили хорошо, но большая кровопотеря была.

– Приезжайте, я вас буду слушать, я хорошо слушаю…

Вершина только плечом передернул. Непонятно, зачем Никита послал своего сына сюда. Ведь должен был знать, что как раз тут очень скоро станет неспокойно. Именно тут готовят прорыв. Но он и об этом аккуратно спросил Олега.

– Мать ты уже видел?

– Видел.

– Приезжала она к тебе?

– Да… – с горьким вздохом ответил Олег. – Но я не мамкин сын!

– Я не сомневаюсь, что папкин…

– Отца у меня нет. Он нас бросил, – как бы невзначай ответил Олег.

Вершина вздохнул еще задумчивее.

Май в этом году был совершенно лучезарным, и тем страшнее складывались обстоятельства. Вершина связался с начальством и объяснил ситуацию в обход Никиты, которому было, наверное, выгодно держать Олега здесь. Вершина и Никите не забыл позвонить. И тут всплыла история с девушкой. Потому что Никита не мог сдержать своих эмоций.

– Цуканов… Вы там совсем чокнулись в вашем министерстве? У нас тут собралась целая Курская дуга, а ты сына под это все отправил.

– Ничего там не собралось. Прорыв будет под Белгородом. Да и то вряд ли.

Вершина взбеленился.

– Но ты же знаешь, что хохлы могут взять их вместе или по одному, и что будет?

– Мне проще будет их забрать оттуда, если что-то случится…

Вершина улыбнулся.

– А ты не успеешь их забрать.

– Да не гони ты уже, Николай, это тебя плющит.

И Никита бросил телефон – и задумался над кипой документов.

Именно тогда Вершина решил поехать в Суджу и рассказать Олегу кое-что еще.

Анжела не уставала выносить Никите мозг на почве ревности, и, пользуясь хорошей погодой, он даже ложился спать на балконе, постелив там солдатское одеяло и кинув под голову тактический рюкзак.

Он убедился в правоте Вершины только в июне, пнув «зуб Суровикина» ногой на другой стороне речки…

Закордонную тьму было уже видно вооруженным глазом. И Никита понимал, что тоже видит это все даже через расстояние. Но в самом начале июля командировка забросила его на Херсонское направление.

7

В летние дни, когда светоч солнца заходил за реку, оставляя на воде осколки прошлого сияния, мгновенно меняя цвет неба, особенно тоскливо становилось Нике.

Она хотела уже осенью уехать на ЛБС. Неважно, в каком направлении.

Тут ей было муторно.

Тоскливо. Но лишь пока не приехал Вершина. Ника начала даже ждать его. Сначала очень неохотно, со скрипом. Будто она не разрешала себе заглянуть за тот край, где начиналось самое малое счастье, покой, мир.

Не было мира у нее в прогнозах.

И вот Вершина теперь недалеко, вот уже они вместе ездят за продуктами и возят погранцам горячую еду.

Олег тоже был вполне доволен тем, что служил теперь недалеко от матери. А еще более доволен, что с ним рядом находилась медсестра Надя. Его ровесница, но с очень каленым характером, напоминавшим Олегу мамин.

Надя никому не позволяла за собой ухаживать, но любить ее было за что.

Надя была хороша: щечки с ямочками, черные глаза, модные татуированные бровки. Волосы ее, рыжевато-каштановые, всегда были заплетены в толстую косу, также Надя имела острый ум и наблюдательность.

Олег с его прохладным четким характером и привычкой все доводить до конца и быть лучшим тоже тянул к себе горячую Надю.

Выше Нади он был на целую голову, поэтому всегда любил, зайдя утром в медпункт, поцеловать ее в макушку, аккуратно разобранную на пробор.

После войны они решили пожениться, и Олег, когда приезжала мать, даже познакомил ее с Надей.

– И вы тоже женитесь? – простодушно спросила Надя, кивнув на Вершину, таскающего ящики с замороженными пельменями.

Ника закусила губу и покраснела. Впервые ей стало стыдно за свой возраст и за то, что есть еще вопросы, вызывающие в ней бурю эмоций.

– Мне пока не предлагали, – ответила Ника. – У нас, у взрослых, эти судьбоносные хлопоты могут длиться годами.

Олег сразу же получил выговор в сторонке от злобной матери и после отъезда Ники как-то с улыбкой сказал:

– Ну, этот дядька ее все равно охмурит. Недолго осталось.

Но все же Вершина старался сдерживать весь спектр своих чувств в отношении Ники и оставлял только пару дружественных цветов.

К Вершине начала бегать собака Гайка, с которой Ника теперь не расставалась.

«Собака Гайя» – называл Вершина Гайку и прикармливал ее к себе.

В результате собака по-пришвински стала болтаться между Жабьим хутором, библиотекой и селом, часто прибегая покушать от Ники к Вершине.

Наконец, Вершина, чтоб Гайка просто так не шлялась, заказал на «Озоне» адресник и повесил на ошейник крошечную гильзочку от «люгера», найденную в лесу в каком-то старом окопе.

Когда Ника увидела, что Гайка, облизываясь, прибежала с адресником, и бросилась разглядывать его, обнаружилась и гильзочка.

– Нет, ну ничего без творчества сделать не может!

Гильзочка заткнута была пыжиком, а в ней – свернутая бумажка.

«Я вас люблю».

Ника оценила оригинальность Вершины и послала ему ответ таким же манером. Только вместо слов был смайлик.

8

В Апасово Вершина пострадал первый. В конце июля на его хату дрон тоже сбросил гранату, и он едва успел спастись.

Перетащив кровать и вещи в здание библиотеки, Вершина сначала растерялся от близости смерти, потом собрался, достал из комнатки со списанными книгами очочки, старый холщовый халат, вымазанный краской, и стал наводить в библиотеке порядок.

Приезжающие к нему военные ржали, спрашивая, почему он выглядит как кусок бомжа. Особенно разведка глумилась.

Вершина вечерами передвигался по селу на велике, наладил спутниковую связь, подружился с главой сельсовета Левиной.

По-прежнему сиял белизной бюст Калинина в садике.

Дроны к июлю стали частенько падать на машины. Если в прошлом году это были единичные случаи, то теперь нет, увы. Они летели из-за балок, из-за речки и убивали всех подряд, без разбора.

Рубакин сидел в огороде и охотился на дроны с полпятого утра до семи. Охранял коз.

Потом шел к Голому, который, как истинный герой, ничего не боялся, наливал ему «заряженной» перед портретом Порфирия Иванова воды.

И Рубакин постепенно перестал употреблять алкоголь, и даже пара бородавок отвалились от его головы.

– Не пойти ли мне, мил человек, по твоим стопам? – спрашивал Рубакин Голого, когда они молча, как воины перед боем, наблюдали за цветением зарослей пышной мыльнянки.

– Хлипок твой дух! Изживи из себя зверя! – отвечал Голый, сидя с загнутыми ногами.

– Да вот як его изжить, товарищ? Столько видел… Это ж надо память стереть!

– Идут годы страшные! – говорил Голый проникновенным шепотом и прищуривал глаз на яблони.

Ему, в общем, как «йоге» было совершенно плевать на то, что происходило вокруг, но хотелось бы умереть без мучений.

* * *

Рубакин в этом году накрутил огурцов и помидоров, а урожай картошки ожидался уж совсем невероятный.

Ника приехала к нему днем и помогала стерилизовать банки для оставшихся огурцов.

Несколько банок солений она забрала, чтобы отвезти военным на Суджу, но не успела закрыть багажник, как на велосипеде примчался Вершина. Он был взволнован.

– Ника… Там несколько хохломашин заехало в область.

– Та наши их, наверное, уже того? – спросил Рубакин, обнимая обеими руками банки.

Прибежал и Голый. Он оперся на палку с загнутым гвоздем – для доставания из колодца воды – и был похож на первобытного охотника.

– А что, стреляли?

Ника вспыхнула:

– А ты что, Саид?

Голый ответил гордо:

– Я Афанасий!

– С какой стороны зашли? – спросила Ника.

– Под Горналем, от Мирополья.

– До Суджи близко.

– Поехали! Заодно отвезем банки, – сказал Вершина.

Ника, не попрощавшись с Рубакиным, прыгнула в машину, едва не забыв Вершину.

Голый успел махнуть им.

– Да сколько раз уже они заходили… – вздохнул Рубакин. – И толку?

* * *

Они мчались в сторону Суджи по яростно жарящему солнцу.

Банки постукивали в багажнике.

– Надо Олега забирать.

– Ты же сказала, что он тут в безопасности…

Долетев до монастыря, Ника увидела на противоположной стороне речки подбитые БМП противника. Они дымились.

Подошел монах.

– Наши молодцы, защищают нас.

Ника печально посмотрела на долину и разбросанные тела погибших хохлов.

– Добрый человек тот, который до сих пор не размотал Мирополье. С него по вам бьют, а от нас? Тут такой хороший берег, стратегическая высота!

Монах потупился.

– Да как по людям-то бить…

– А око за око? – прошипела Ника.

– А вот я что скажу… Око за око – не евангельская истина. Коли ты будешь око за око вынимать, то ты не христианин.

– А если ты подставишь другую щеку, то ты не русский! – ответила Ника.

На обратном пути они с Вершиной доехали до заставы.

Там было незначительное движение. Вышел Олег, взъерошенный и нервный. Ему привезли пару раненых в стычке с ДРГ.

Одного он наколол, перевязал и ждал, когда за ним приедут. Второй, оглушенный, еще не пришел в себя.

Олег поговорил с матерью и вернулся к бойцу.

Ника пыталась что-то выяснить с ним. Что позвонит, и его тут же переведут.

Олег смотрел на нее удивленно.

– Мам, ты что? Я под «Точкой-У» работал и не бежал. А ты хочешь, чтобы я испугался каких-то засратых дээргэшников на «Казаках»?

Ника хотела сказать ему все и сразу, но Вершина ее увел.

К Олегу подошла Надя. С интересом подняла брови и спросила детским голосочком:

– Что она сказала?

– Сказала, что позвонит… И меня переведут.

– Она у тебя… шишка какая-то?

– Да нет, просто писатель…

– Писателей сейчас много развелось.

Надя пристально посмотрела вслед машине, увозящей Вершину и Нику.

– А этот парень, что с твоей мамкой… Симпатичный.

– Библиотекарь. Ну и… – осекся Олег.

– И?

– И хороший.

– А-а… Я думаю тоже, что хороший.

Олег пожалел, что сказал это.

* * *

Суету начала глава сельсовета Левина. Хорошенькая кругленькая женщина чуть за сорок, деятельно исправляющая все косяки, оставленные ей Несмеяной и Одежонковым, день и ночь она трудилась.

И при этом все ее любили.

Ника, встретив ее белый «Хендай», спросила, отчего та засуетилась.

Краснея и тараторя, Левина жестикулировала.

– Вчула! Я вот вчула!

А если кто-то что-то вчул, можно дальше ничего уже не говорить.

Левина стала ездить по домам и уговаривать народ уезжать. Ника тоже заскочила к Бабенкам.

Старый был на огороде и поливал, а жена его управлялась.

Набитые кролем клетки, жирные индоутки, коты, довольно мыкающая корова.

– Говорят, надо ехать… Хохлы близко.

– Та куда мы пойидемо от хозяйства?

– Ну… Дроны начнут летать.

– А… – махнула рукой Бабенко. – Що людям, то и нам!

Вершина горько вздыхал и интеллигентно поругивался.

– Ты понимаешь вообще, что происходит тут у нас? – спросил он Нику.

– Ну да… А вообще-то у них своя разведка есть. Пусть она передает.

– Ты же знаешь, как запутаны эти провода.

– Именно… Знаю. Как будто это никому не надо. Вообще, мне кажется, это внутренняя месть и разборки между чинами, а ты убеди меня в обратном.

– Паны дерутся, у холопов чубы трещат.

Почти никто не уехал ни с хутора, ни с Апасово, ни с Надеждино.

* * *

Вечером следующего дня Ника навестила бабушку Катеринки в соседнем селе.

Там уже было очень шумно. Совсем поблизости работали наши «Акации» в сторону Суджи.

– Грюкают та грюкают… Нельзя – не можно!

– Вас есть кому забрать? – спросила Ника.

– Ай, на шо мени забирать?

– От хохлов!

– Да шо вони мене сделают!

С грустью Ника поняла, что бабки останутся, сохраняя курей и поросят, не сдвинутся с места. Чтоб их потом взяли живым щитом, чтоб за ними потом прорывались волонтеры под дронами и минометами, рискуя жизнями.

9

Уходить… Значит, бросать дом и двор. И все, что нажито.

Ника не собиралась уходить. Она в любом случае оставалась. Вершина позвонил и сказал, что на машину Левиной дрон сбросил гранату.

Машина сгорела, глава не пострадала, к счастью.

Ника чуть напряглась. Поехала на велосипеде по деревне. С удивлением обнаружила, что соседи уехали.

Машин их не было во дворах, но дворы были заперты на палку.

Вышел пьяный Носов.

– А шо вси тикают? – спросил он Нику.

– Хохлы идут.

– Да и… Хохлы… Якый флаг-то доставать? Жовто-блакитный?

– Пока можно никакой. Если наемники зайдут… То им все равно, какой флаг. У них свои есть.

Ника встретила двух бабок на Набережной и одного деда. Бабки, сестры, одна инвалидка, сидели и грелись на солнце.

– Вас есть кому забрать?

– А мы не поидемо.

Ника поехала дальше, к интернату.

Забежала к Кошкодёровой.

Бабуля молилась, сидя перед большой иконой Бориса и Глеба. И правда, сегодня, шестого августа, был праздник первых святых.

– Бабушка, ты едешь?

– Куды?

– Спасаться! Хохлы идут.

– Да ну! Виткилля тут хохлы?

Ника спросила про Ёшу:

– А этот дурилка Ёшка где?

– А вин вчера поехал.

Нике стало даже не по себе.

– Что сказал?

– Да выглянул из фиртки, я спросила: ждешь кого? Говорит… жду. Я спрашиваю: в город? Ага. По работе? И по работе! И уехал. Машина за ним приехала.

– А вас почему не взял?

– Так Анька сказала мне, что это панику разводят.

Я и сижу! Ей-то из Москвы видней!

– Анька вас должна забрать!

– Вона робит!

Ника возмутилась, что Анька говорит ерунду, а бабка верит.

Манюшкина родня тоже не двигалась с места.

Ника сразу же набрала Никите. Он был недоступен.

Она доехала до интерната. Там все было спокойно.

– Люди выезжают… А вы что же?

– Нам глава сказала сидеть и работать, – вздохнул охранник.

– Как это? Все уже побежали.

– Ну… У нас тут так просто не выехать, лежачих вона сколько!

Ника помчалась в Апасово.

Рубакин и Голый опять щирились. Сама мысль куда-то ехать была для них смешна.

Ника почувствовала себя дурочкой, создающей ненужную суету.

Вершина тоже был спокоен, он, повязавши голову драной рубахой, очищал ход в библиотеке.

Ника согрела чайник, сходила в магазин за баранками. И в магазине было спокойно. Тучная продавщица с олимпийским спокойствием щупала булки…

– Цые с капустой, они помягше.

Ника взяла булок, даже не представляя, что это последние в ее жизни райцентровские булки. Больше их не будет никогда-никогда.

Вершина за чаем болтал о всякой ерунде, а Ника сидела как на иголках.

Она отправилась домой и встретила зеленые автобусы. Вывозили интернат. И вот только тогда Ника испугалась. На обратном пути она зашла к Зайцу. Его жена в выходные только проводила внучку в Москву.

– Кошек и собак потравили… в интернате, – сказала Зайчиха.

Ника удивленно смотрела на нее.

– Как, зачем?

– Так не везти же их с собой!

– Значит, это надолго…

Среди Надеждино несколько лет назад одна странная дама построила огромный дом и окружила его высоким забором.

Постепенно за этим забором собралась настоящая псарня, около ста собак. Они бешено лаяли днями и ночами напролет, но с дамой ничего нельзя было сделать. Она была чьей-то родственницей. Собак она подбирала со всего района и любила похвастаться, что ее песики живут лучше дурачков в интернате. Это действительно было так. Еще дама отпускала собак погулять, и они звонкой, но, к счастью, сытой стаей бегали по селу и по хутору.

Ника очень их боялась, но стрелять в собак было нельзя, и она передвигалась в основном на машине. А вот местные боялись больше.

Теперь, судя по заливистому лаю, собаки находились во дворе.

– А этих не вывезла хозяйка?

– Нет пока. Наверное, и не будет… – вздохнула Зайчиха.

– Вам бы уехать…

– Нет. Мы только дом достроили! И козы…

Ладно, думала Ника, собаки – это лакмус. Если они замолчат – значит, всем и вправду хана.

Люди с машинами уехали на машинах, а с улицы тоже уехали внезапно быстро все, кроме алкашей и нее.

Ника полезла в погреб с металлическим чемоданчиком и связью. Закопала все в картошку. Документы и бумаги аккуратно собрала, все связала, сунула в пакет и отнесла в огород под ореховое дерево. Сверху поставила старые Олежкины детские качели.

Оставила себе телефоны. Гайка была взволнована… Ника обняла ее.

– В случае чего ты уж меня не бросай.

Снова вызвала Никиту. Он был опять не абонент.

Ника даже обиделась, почему он предупредил Ёшу, а ее нет.

Почему Ёша не взял бабулю? Не спас ее?

Позвонил крестник Артем и сказал, что в город отъехали автобусы, и стало жутко.

Ника набрала Вершине.

– А что как на заставе, в Судже?

– Все вроде спокойно. Но издаля шумят. Замолаживается што-то…

* * *

Еще только три дня назад много людей оставались в селе.

Дети носились по пляжу, солнце пекло, и лениво потягивались аисты на водонапорке.

Никто не думал, как хрупок этот мир.

* * *

Рано утром Ника вскочила от сообщения. Звонил Вершина.

– Хохлы в Судже.

Ника хотела спросить, как там Олег, но не могла произнести ни слова. Ни единого слова не лепилось во рту.

– Олег и Надя… – начал Вершина, и Ника уронила трубку.

Нике позвонил Никита.

– Не волнуйся, – сказал он. – Это просто ДРГ зашли. И скоро выйдут.

– А где ты?! Ты где?!

– Я далеко, – ответил Никита и отключился.

* * *

Кума, красивая женщина с волнистыми стрижеными в каре волосами и огромным запасом нецензурных выражений, вытягивала из хаты мать и отца.

Сложно было уговорить их срочно грузиться и бежать.

Остались животные, им отперли двери сарая, но собаку с цепки не сняли.

– Пересидим в райцентре и вернемся! Кто-нибудь покормит твоих утаков!

– А помидоры! – блистая металлическими зубами, кричала тетя Наташа, мать кумы.

– Да хрен с вашими помидорами!

С таким же трудом кума смоталась в Ветрено, забрала свекровь.

Артем ехал позади на второй машине и только удивлялся решимости матери.

Наконец, с узлами, с необходимыми вещами они отбыли в райцентр.

Горели поля, и гарь, страшная, несвоевременная гарь, не та, что подметает стерню после уборочной, а гарь поднявшихся в самый сок зерновых, тянулась со всех сторон и заглатывала последний воздух.

Кума, Артем и Ника с Вершиной вывезли тех, кого смогли уговорить.

Заехав в Ветрено, село, где родилась Никина бабуля, Ника не нашла времени доехать до конца самой дальней улицы, где стоял их старенький дом, забитый, и забрать старуху-соседку Нину Крикунову.

Ника понимала, что еще немного – и на них плюнут с дронов.

Один гнался за ними от самого Ветрена.

Кума с родней поехала в райцентр, но там начался обстрел, и пришлось, не зайдя домой, остановиться в посадке.

Ника и Вершина довезли бабок до райцентра, и вернулись в Надеждино. Вершина остался в библиотеке, Ника поехала домой.

– Завтра я приеду. Сразу утром, – пообещал Вершина.

Ника около кладбища набрала Никиту. Тот мгновенно ответил.

– Не звони мне, пожалуйста, я дома!

Ника задохнулась гневом.

– Что в Судже?

– Наши идут к Судже. Все хорошо! Хорошо, я сказал. Укрепляют оборону!

– Откуда ты знаешь? Откуда?

– Мне позвонили и сказали не наводить панику. Успокойся!

Ника швырнула телефон на сиденье. Она прекрасно знала, как обстоит передача данных в определенных ведомствах. Поэтому решила ехать одна в Свердликово.

Увы, дорога была перекрыта. На обочине догорал еще один американский «Хамви». И перед ним пылал хохляцкий разрисованный волчьими крюками танк.

Ника выскочила из машины. К ней подбежал знакомый офицер в разгрузке.

– Вероника Алексеевна! Там бои, бои! Нельзя!

– Я пешком можно?

– Да вы что!

– А это что?!

– Это… это танк… Танк!

– Я вижу, что танк! Откуда он, почему?! Что там горит? Поля горят!

Офицер, у которого видны были из-за балаклавы только глаза, взял ее за плечо:

– Нашествие. Уезжайте… Уезжайте сами и всем скажите, чтоб уезжали…

– Что? – переспросила Ника. – А что с Суджей?

– Суджу… жгут.

– А с заставой что?!

– Там наши. Пока держатся… говорят.

Ника доковыляла до машины.

Подъехал Вершина на военном «уазике», видимо, ему кто-то сказал, что Ника рванула на Суджу.

– Зачем… зачем он его сюда… привез…

Дальше Вершина уже в библиотеке накормил ее таблетками.

Ника пришла в себя только вечером.

Над улицами Апасова стоял угарный пласт дымовухи. Со стороны Суджи раздавался глухой нескончаемый гул, ближе – речитатив минометов. Стало уже без слов понятно, что скоро тут будет пекло.

– Уйдем? – спросил Вершина в темноте, склонившись к Нике и обнимая ее одной рукой.

– Нет. Отвези меня… Отвези домой. А сам… Есть у тебя все? Только живым не сдавайся, знаю я тебя…

Вершина схватил обе Никины руки и приложился к ним горячим лицом. В глазах его смешалось много такого, о чем нельзя сказать.

Они доехали до дубравы и забурили «Делику» в самую гущу.

Нику Вершина довез на своем «уазике» до переезда, оттуда, опасаясь дронов, она пошла пешком через лес и заброшенный садок к огороду.

По темноте Вершина загнал «уазик» на край болота, потерялся немного, выходя, ломал за собой ветки, как индеец, чтоб потом найти машину. Сердце его билось так, что, казалось, прорвет одежду. Беспокойство за Нику, которая останется в случае взятия Надеждина одна, и как там суджанцы…

Вершина решил не говорить Нике плохие новости о том, что погранзастава в Судже не продержалась и получаса.

Он снял форму и бросил ее в болотце. В рюкзаке была гражданская одежда, китайские треники из «Смешных цен», тапки и старая рубашка.

Вершина порылся в рюкзаке, достал с самого дна затертые круглые очочки, почти заплесневелую кепку и кнопочный телефон.

Теперь он был похож на вахтовика, который идет домой с электрички.

Войдя в Апасово, Вершина держался заросшей поймы речки. Пока ни техники, ни военных он не наблюдал.

Военные приехали только рано утром, и это были наши. Рубили деревья, заняли огневые позиции в покинутых домах. И поддерживали оставшихся мирных.

Райцентр был теперь в полукольце оккупантов. Единственная дорога к нему гремела взрывами.

Оставшиеся местные выезжали через лес и Надеждино, переправлялись на лодках через реку. Но многие оставались в селах, кормили соседскую скотину и собак, надеясь, что скоро все вернется вспять.

10

Бабуля Кошкодёрова обычно утром просыпалась очень рано. Собачка Буся ее будила тихим поскуливаньем. Окна бабкиного дома выходили на Набережную улицу, откуда был виден и мемориал, и храм, и магазин. Словом, весь центр села Надеждино.

Часам к девяти утра солнце сияло на небе – и роса совершенно высохла.

Заперев собачку, Анна Сергеевна вышла из дому, выкатила велосипед «Урал».

Здесь старики сплошь и рядом ездили на «веломашинах» – да и возникла необходимость купить хлеба и молока в магазине около интерната. Пока Анна Сергеевна запирала хату, стоя на высоком крылечке, по дороге проехали две палевых, в песочном камуфляже раскрашенные машины и огромный танк с неизвестным знаком. Судя по знаку, это были не наши.

И странная окраска машин как-то удивила Анну Сергеевну.

Проехала грохочущая колонна в сторону магазина и интерната, и бабуля поехала туда же.

На улице было несколько человек. Дед Юрка, рыбак, Абашкины с дочерью – и все только и пожимали плечами.

Абашкин качал мед. Он всегда качал мед на первых святых, на Бориса и Глеба. И смешно рассказывал о том, что бешеные дроны разлетались, пугают пчел, не дают покупателям ехать за медом.

Его жена с дочкой рассказали, что вечером по селу прокатилась на скорости БМП с нашими разведчиками – и парни оповещали, что нужно немедленно уезжать. Послушали их не все… Но все же отдыхающие не приехали купаться, значит, наверное, что-то не так? Опустевший интернат тоже напрягал.

Однако Анна Сергеевна, вероятно, была на огороде, когда по селу ездили наши разведчики, и ничего не слышала.

Ворота интерната были распахнуты настежь.

Правая калитка вообще лежала. С берега, обнимающего полуостровок интерната, доносилось жужжание бензопил и треск падающих деревьев.

Анна Сергеевна замерла на месте, прислушиваясь к крикам солдат…

– Наши? Чи не наши? На балачке говорят? – спросила она Ларискиного отца Романа, сидящего в инвалидной коляске напротив дома.

– Да хто на! Магазин закрыт, хозяйка вчера уплыла, – сказал Роман, живущий в ближайшем доме от интерната. – Побежала, як скаженная, в одних сланцах и с дочкой в полотенце!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Печь, работающая на дровах или угле, предназначенная как для отопления, так и для приготовления пищи.

Вернуться

2

Диверсионно-разведывательная группа.

Вернуться

3

Реактивная система залпового огня.

Вернуться

4

Линия боевого соприкосновения.

Вернуться

5

Генеральный штаб.

Вернуться