Tash Anikllys
Алёнка

«Не в болотах таится зло, но в сердцах человеческих, что ожесточились и отвергли милосердие».

– Из дневника отца Арсения.

От автора

Читатель!

Оставь надежду, всяк сюда входящий… на яркий адреналин. Не ищи здесь детективных загадок, что щёлкаются, как замок. Не жди, что любовь, как факел, осветит эту тьму.

Эта книга – про иное. Она – про холодок у запястья, когда кожа касается обугленного дерева. Про тяжесть вины, что оседает в глотке медным привкусом. Про тишину, что гуще любого крика. Это не привычный триллер или детектив с погоней, перестрелками и спасительной любовью..

Вместо них – тихий шаг в трясину памяти, шёпот из-под половиц и попытка построить дом из правды… там, где от него остался лишь пепел. Это – раскопки на братской могиле души.

Входи с миром. Или не входи вовсе.

Дисклеймер

Предупреждение для читателя. Данное художественное произведение содержит сцены и темы, которые могут быть тяжелы для восприятия некоторой аудиторией, включая: – Явные описания употребления алкоголя и табакокурения. – Сцены насилия, жестокости и убийств. – Обсуждение и описание самоубийства, а также суицидальных мыслей. – Тему детоубийства.

Книга предназначена для зрелой аудитории. Если перечисленные темы могут нанести вам психологическую травму, рекомендую воздержаться от чтения.

Автор порицает все перечисленные упоминания и рекомендует придерживаться здорового образа жизни.

Пролог

Бывают запахи, что не просто в нос ударяют, а врываются в душу, как воры в пустой дом, и начинают рыться в самых глубоких сундуках памяти. Для Степана таким был запах мокрой глины после долгого дождя, гнилого папоротника, разложившегося до сладковатой горечи, и дикого чеснока, что растёт только там, где земля ещё помнит кровь. Дух Костяного Леса – не просто леса, а живого существа с чёрными жилами-корнями, дыханием в тумане и глазами в дуплах старых сосен. Он подступал к Бездворью как стена из теней и мха, сквозь которую не пройдёшь, если сама земля не захочет тебя пропустить.

Пятьдесят лет Степан ходил по этим тропам. Как сын, возвращающийся домой. Он знал этот лес так, как морщины на лице своей покойной матери – каждую складку, каждый изгиб, каждый след горя, вырезанный годами. Замечал, где лисица, хитрая и молчаливая, как старуха с кладбища, вырыла нору под корнями сосны, что была уже стара, когда его дед впервые взял в руки топор. Помнил, где весной ручей, притворяясь кротким, подмывает землю из-под ног, как предатель разъедает доверие, и где, даже в самый пасмурный день, когда небо давит на плечи, как мокрое одеяло, земляника прячет в траве свои ягоды – маленькие, тёплые, словно капли солнца, украденные у неба.

Но сегодня… сегодня лес не узнавал его. Или, может, рассмотрел слишком хорошо.

Туман выполз из-под земли, густой, молочно-белый, цепкий, будто соткан из паутины и забвения. Он тащился и обвивал стволы деревьев, как саван мертвеца, который сам ещё не знает, что умер.

И тишина… Боже, эта тишина. Пересвисты птиц – крах. Шуршание ежей под кустами – исчезновение. Даже собственные шаги, что всю жизнь отдавались в землю, как молитва, – тоже небытие.

Всё утонуло в ватной дымке. В молоке тумана. В мёртвом воздухе. Осталось только одно. Стук.

Биение крови в висках – громкое, как колокол в заброшенной церкви. Настойчивое. Тревожное. Оно не отдавалось эхом в ушах, а било по костям, словно кто-то внутри черепа колотил в барабан из собственного скелета, призывая нечто, что уже давно шло по пятам.

Лес затаил дыхание, как человек перед ударом, как жертва, услышавшая шаги в темноте за дверью. И в этом безмолвии, густом, как смола, Степан почувствовал – лес дышит за него.

Грудь охотника медленно вздымалась. Лёгкие жадно хватали воздух, но он был тяжёлый, сырой, пропахший гнилью и мхом, что растёт только на могильных камнях. И в каждом вдохе – чужая воля. Как будто кто-то стоял за спиной, прижав ладонь к рёбрам мужчины, и вдувал в своё дыхание, как в кузнечный мех.

А выдох… Он вырывался из горла – глухой, хриплый, почти стон. И Степану казалось, что это лес пробрался к нему в грудину, чтобы ощутить вкус крови в его горле… и решить, достоин ли он уйти живым.

Охотник остановился. Резко. Словно наткнулся на невидимую стену. Он с силой протёр глаза – грубо, по-мужицки, точно мог счистить эту белизну, как вытирают пыль со стекла в избе после долгой зимы. Но пылинки сдуваются, а это… это вросло в зрение, как отсутствие света, направления, смысла.

Дедовский компас на груди, старый, медный, с трещиной от удара кабаном в сорок втором, вращался, как одержимый. Будто игла пыталась вырваться из корпуса и бежать отсюда, вон из этого леса, где даже железо сходит с ума.

Солнца спряталось. Ни тени. Ни намёка на восток. Только белое небо, слившееся с бледной землёй, как две половины пустого черепа. А самое страшное – тропы не было видно.

Той самой стёжки, по которой он ходил, кажется, ещё в утробе матери, когда она, Ветряна, носила его под сердцем и пела лесу, чтобы тот принял её ребёнка как своего. Дорожки, что знала его походку, его запах, его страх перед грозой и любовь к землянике. Тропинки, что вела не ногами, а памятью рода.

Она исчезла, и на её месте проявлялись только спутанные корни, точно пальцы мертвецов, вырвавшихся из земли, да колючие ветви, что цеплялись за рубаху Степана, за пояс, за волосы. Не случайно, а со злобой, с намерением выдрать кусок его плоти, с затаённой яростью, что живёт в земле, где похоронили без молитвы.

Впервые охотник растерялся и не знал, куда ступать. Он не верил, что мог заблудиться. Сам. Степан чувствовал, что Лес отказывался его признавать.

Сердце мужчины, привыкшее к размеренному ритму одиночества деревенского промысловика, вдруг сжалось, словно его схватили холодные пальцы изнутри. Оно забилось неровно, часто, как у пойманной птицы, бьющейся в ладонях ребёнка, который ещё не понял, что жизнь – это не игрушка.

В горле встал ком. Не просто страх, что подкатывает, когда видишь свежий медвежий след на тропе, а патроны закончились. Это было иное. Древнее. Оно выползало из самых потаённых уголков души. Из тех, куда он не заглядывал с детства – с тех пор, как перестал верить в сны.

«Выгорь-поляна», – пронеслось в голове обжигающей мыслью, будто кто-то впился в висок раскалённой иглой.

Степан замер. Воздух вокруг стал густым, как смола. Даже ветер перестал шелестеть листьями. Будто затаил дыхание.

«Господи… да не может быть!»

Он же шёл в другую сторону. Чётко, по компасу. Следил за мхом на деревьях, за течением ручья. Он не мог оказаться здесь. Никак!

Но… это было то самое место. Выжженный круг в чаще, где трава растёт бледнее, а мшарник чернее угля – это сердце проклятия. Там, где когда-то в старину мужики, не ведая что творят, возвели избу на гиблой поляне, а в ту же ночь небесный огонь спалил её дотла, – теперь лежал лишь пепел. Да не простой: жирный, комковатый, точно земля сама не могла его переварить. Угли давно остыли, но в воздухе всё ещё висел запах – не гари, а… сожжённой молитвы.

По поверьям сюда не ходили даже волки. На этом, забытом богом клочке земли, никогда не пели птицы. И ветер, проносясь мимо, облетал это место стороной, будто боялся занести сюда своё дыхание.

Старики, те, что помнили, наказ своих дедов, крестились, лишь заслышав название поляны. Детям строго-настрого наказывали: «Если заблудишься – лучше в болото уйди, чем на Выгорь ступи. Там изба «Каменной Бабы», а она не прощает». И они, детвора, верили. Потому что в их снах уже тогда проступал лик из камня, неподвижный и всевидящий, а сам воздух над пепелищем шептал чужим, старше леса голосом.

Степан был охотником и, повзрослев, больше не верил в приметы и страшные легенды. Он признавал лишь ружьё, след, расчёт. Он знал, где белка прячет орехи, где лось переплывает речку, где гриб растёт после дождя. Он был человеком дела, а не шёпота. И всё же – даже он, грубый, с костяшками в шрамах и бородой, пропахшей дымом и потом, – всегда обходил эту поляну за версту. На всякий случай. Не потому, что боялся. А потому, что чувствовал: здесь земля не спит. Она ждёт.

Но сегодня он нарушил закон. Не писаный – таких в этих краях и не водилось, а тот, что глубже всяких указов и молитв. Правило, вырезанное в плоти деревни вместе с появлением первого креста на церкви. Постулат, выведенный кровью невинных. Тот, что гласит: некоторые двери не открываются дважды, а распахиваются внутрь тебя.

Вдруг густой туман резко расступился. Без предупреждения. Без ветра. Раздвинулся, как невидимая рука, длинная, тонкая, с ногтями, похожими на корни старого дуба, разорвала белые полотнища в стороны. И Степан заметил нечто странное.

Сперва он и не понял, что видит. Мозг отказался работать. Его упрямый, своенравный рассудок привык к смекалке и природному чутью, что взрощены опытом и знаниями повадок зверя и леса; к тому, что смерть – это часть естественного отбора.

Он споткнулся и застыл в паническом нежелании собирать разрозненные кусочки в целое. Потому, что оно не влезало ни в какие рамки разума, выстраданного за годы жизни среди людей, где убийства – это необходимость для выживания, для пропитания, а не ритуалы, вырезанные в плоти земли.

Перед ним раскинулась поляна – идеально круглая, словно уничтоженная не огнём, а взглядом. Земля под ногами была как пепел после сожжения не дерева, а души. Ни травинки. Ни муравья. Даже мох, что цепляется за камни, здесь не рос.

А посреди – пирамида. Она возвышалась над перстью с той холодной, безжалостной точностью, с какой суровые боги строят свои храмы в кошмарах. Двенадцать ярусов. Или, может, тринадцать – он не мог сосчитать, потому что взгляд скользил, как по льду, не желая задерживаться. Каждый ряд – идеальный круг, каждый элемент уложен с нечеловеческой аккуратностью, будто их расставляли не руки, а сама тишина, вооружённая терпением вечности.

Поначалу Степан подумал: шары. Гладкие, белые, почти фарфоровые. Может, глиняные сосуды? Или какие-то древние камни, вымытые дождями? Только откуда им тут взяться-то?

Но потом – увидел глазницы. Глубокие, чёрные, как колодцы без дна. Заметил носовые отверстия, выточенные временем. Рассмотрел зубы, обнажённые не в оскале, а в странной, жуткой улыбке покоя. Сомнений не осталось – черепа. Но такие чистые, точно их аккуратно отмыли или… вылизали.

Они не просто блестели – сияли, как будто впитали в себя весь тусклый, больной свет, что просачивался сквозь болотный туман, и отдавали его обратно, очищенным до ледяной белизны. Каждый череп казался отполированным не рукой, не ветром, не дождём, а чем-то живым, что трудилось всю ночь, лизало, соскребало, вычищало – пока от человека не осталась лишь идея… головы, взгляда, голоса, который больше не сможет соврать.

На них не было ни пылинки, ни пятнышка ржавчины от крови. Ни следа гнили, ни намёка на разложение. Складывалось впечатление, что плоть никогда и не осмеливалась прикасаться к этим костям. Точно они родились… мёртвыми.

Но в этом ощущении таилась самая страшная ложь. Потому, что Степан знал всем своим охотничьим естеством, пропахшим потом и порохом, – что здесь когда-то были лица: глаза, полные страха или злобы, может, даже надежды; языки, что кричали, клеветали, молились. А теперь – только гладкие купола, глянцевые, как фарфор богатого дома. И такие же бездушные.

Они выглядели кристальными, как слеза младенца. И от этой чистоты – безупречной, святой в своей жестокости – веяло злом. Древним. Тем, что старше церквей, старше крестов, старше самого понятия «грех».

Степан пошатнулся. Ноги, что не дрожали даже перед раненым медведем, подкосились, будто земля под ним вдруг стала мягкой, как болото. Потому, что он понял: это свидетели. И сейчас они смотрели на него – не глазницами, а всей своей молчаливой, сияющей пустотой – и ждали, станет ли он следующим.

Охотник скользнул взглядом вниз. У подножия этого безмолвного алтаря лежало тело. Не сваленное в спешке, а ккуратно положенное наземь. С той же зловещей тщательностью, с какой мать укрывает ребёнка одеялом перед сном.

Фёдор. Местный рыбак, пропавший два дня назад, а теперь – найденный им, Степаном. Но не весь.

Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, словно сознательно принял эту позу. Как распятый на голгофе. Только вместо креста – пепельная земля Выгори, а вместо тернового венца – пустота… там, где должна быть голова.

Степан замер. В горле пересохло так, что язык прилип к нёбу. Он не отводил глаз от тела, но взгляд его, сам по себе, зацепился за руки. Пальцы Фёдора – уже посиневшие, восковые, с ногтями, почерневшими от трупного холода – впивались в землю с такой мертвенной силой, что даже смерть не смогла вырвать из него последнего порыва: цепляться за эту проклятую землю, будто она способна спасти. Или, может, он пытался выдернуть что-то из неё – корень, камень, имя?

Но самое страшное, что вокруг тела – ни капли крови. Ни брызг на мху. Ни тёмных пятен в глине. Ни следа борьбы: сломанной ветки, вырванной травы или даже отпечатка сапога в спешке. Ничего. Только идеальный порядок. Земля была выметена чем-то более тонким, более ужасающим, нежели метла: вниманием. Кто-то (или что-то) прибрал всё после себя. Аккуратно. Тщательно. С любовью, как убирают после священного обряда.

И в этом заключалась вся суть ужаса. Потому, что это значило: убийца не спешил. Он не был одержим яростью. Он совершал службу.

И Степан вдруг осознал – Фёдор не кричал. Он молил. А потом – уже смиренно молчал, пока его голову уносили в темноту, чтобы вылизать до кости и поставить на своё место в пирамиде. Туда, где ждали другие. Те, кто тоже когда-то думал, что знает эту землю. Те, кто не верил в страшные бабушкины сказки. Те, кто нарушил закон. Как и он.

И тут он услышал. Не звук. Не шорох. Не вой вихря в ветвях – потому, что ветра не было. Воздух стоял мёртвый, густой, как смола в бочке, забытой в подвале на сотню лет. И всё же – что-то гуляло.

Оно проходило сквозь пустые глазницы черепов, сложенных стопкой, как игла сквозь нитку. Свистело в носовых дырах, дрожало в зубных щелях, вибрировало в тонких костях висков. И этот звук, сначала едва уловимый, складывался в мелодию.

Старую, но до боли знакомую. Ту самую, что бабка Матрёна пела ему в детстве, когда за окном завывала метель, а в избе пахло тмином и страхом:

«Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю…»

Но то была вовсе не колыбельная. Это… проклятие, переодетое в нянькину песенку. Слова – если их можно так назвать – искажались, точно их выдавливали через горло, переполненное болотной тиной и слезами. Звуки сползались в шипение, в бульканье, в шёпот, который не шёл извне, а рождался у него в голове, будто кто-то уже давно сидел внутри и ждал, когда он подойдёт ближе.

«Придёт серенький волчок,

И укусит за бочок…»

Только вместо, знакомых с детства строчек, слышалось:

 «Не ходи в лесную чащу —

Волки на куски растащат…»

Шёпот был полон тоски – такой глубокой, что казалось, сама земля плачет под пеплом. Но за этой тоской, как за ржавой дверью в подвале, скрывалась ненависть. Холодная. Терпеливая. Вечная. Ярость тех, кого предали, сожгли, утопили – и даже не удосужились похоронить по-человечески.

«Будешь выть, но не услышат —

Отгрызут язык твой мыши…»

Степан почувствовал, как кровь в его жилах замедлилась, а потом и вовсе застыла, превратившись в лёд. Потому, что он понял: эта песня – не для него. Она – про него. И следующие строчки уже не шептались. Они чаяли быть исполненными… его собственным голосом, вырванным из горла в ту ночь, когда он ляжет на краю.

«Ты не стой, Степан, у края —

Заберёт земля сырая…»

Он силился оторвать взгляд от пирамиды, но глаза его словно приросли к этим глянцевым черепам так, что уже начали впитывать его, как болото поглощает упавшее дерево. Он моргал, но тьма за веками не приходила – только белые лицевые кости, сияющие в сером свете, как луны мёртвых миров.

И вдруг – щёлк. Внутри. Где-то глубоко, в том месте, где разум встречается с чутьём, его мозг, наконец, сложил пазл. Не логикой, она здесь давно сдохла, как муха в янтаре. А кровью. Плотью. Памятью, вросшей в кости. Он понял, куда они смотрят. Все. Черепа, все до единого, были повёрнуты дырами глазниц в одну сторону. Точно. Намеренно. Непререкаемо.

Туда, где в долине, окутанная предрассветной дремотой, дымком печных труб и иллюзией покоя, спала деревня Бездворье. Его родное селение. Но то был не просто взгляд, а обвинение. Молчаливое – да. Вечное – да. Но живое.

Оно не просто отражалось там, где раньше находились лица, глаза, а ползло по земле, просачивалось в щели под дверями, скользило по подоконникам и проникало в сны тех, кто мирно почивал, думая, что прошлое мертво.

Каждый череп устремил свой пустой взор не на деревню вообще, а на конкретный дом, где спал правнук первых поселенцев, что осмелились вскопать эту землю для своих нужд. На крыльцо, где теперь сидел мальчишка, не знающий, что тень от его избы легла на ту самую тропу, по которой «Каменная Баба» ходила к воде сотни лет. Он не ведал, что его прапрадед, выкорчёвывая пни, с насмешкой бросил в сторону болота: «Какая уж там баба, булыжник кривой!» – и с чувством выполненного долга садился ужинать.

Это был приговор без суда, потому что судьбище уже состоялось – в болоте, в огне, в тишине, что последовала за криками. А теперь мёртвые напоминали живым: «Вы не ушли. Вы остались здесь. В каждой балке, в каждом гвозде, в каждом дыхании ребёнка, рождённого от крови тех, кто пришёл осквернить».

Степан почувствовал, как по спине ползёт холод: от страха, от узнавания, от осознания. Потому, что и он сейчас стоял на стороне тех, кто приходит, кто копает, кто ступает на край – будто правда – это игрушка, которую можно взять, пощупать и положить обратно.

А черепа уже знали: он не сможет вырваться и убежать от возмездия. Он просто станет следующим, кто будет смотреть… оттуда.

И тут он заметил Нечто. Но не так, как видят людей или зверей, а краем глаза – тем проклятым уголком зрения, куда лезут все кошмары. Потому, что прямой взгляд ещё способен отрицать, а боковой – знает правду.

В самой гуще теней, там, где лес сжимался в чёрный кулак, на опушке, что была границей, мелькнуло движение. Быстрое. Обрывистое. Неправильное.

Не шаги, а перетекание – точно тень оторвалась от земли и теперь ползла сама по себе, жидкая, живая, сгущаясь то в комок, то в вытянутую лапу, то в нечто, похожее на руку с пальцами длиннее, чем должны быть у любого создания, ходящего под солнцем.

Она не плавно передвигалась от дерева к дереву, а перескакивала между ними, как капля смолы по стволам, оставляя за собой не след, а ощущение, что воздух стал ещё плотнее и тяжелее.

Внезапно Степан уловил странный звук. Тихий. Мокрый. Животный.

«Чавк… чавк… чавк…»

Почудилось, что огромная, невидимая собака – нет, не животина, а что-то, что только притворялось ей, чтобы усыпить бдительность – с наслаждением вылизывало пустую миску. Только чаша эта была вовсе не пуста, а полна остатков плоти, воспоминаний… его будущего.

Звук доносился не из одного места, а окружал охотника. То справа – «чавк». То позади – «чавк». То прямо из-под ног – «чавк», будто земля тоже лизала нечто невидимое, что только что упало с неба или вырвалось из груди.

Степан не дышал. Сердце его билось так тихо, что, казалось, даже оно боялось шевельнуться. Потому, что до него дошло: это не еда, а ритуал. И каждый «чавк» – это имя. Прозвание того, кто уже в пирамиде, того, кто будет следующим. И, может быть, его собственное имя – уже на языке у Неё.

Неожиданно чавканье прекратилось. Не затихло, а оборвалось – резко, как натянутая струна под ножом. И в тот же миг вся тишина мира обрушилась на Степана, как мешок с мокрым песком.

Это была абсолютная пустота. Та, что появляется только в склепах, в глубинах болот, в паузах между ударами сердца перед смертью. Даже лес перестал дышать. Даже ветер забыл своё имя. Даже вороны, что кружили над Выгорью ещё утром, теперь молчали, точно их клювы зашили чёрной нитью.

И в этом беззвучии – только одно. Бешеный, молотящий стук его собственного сердца. Не в груди – в ушах, в висках, в зубах.

Оно билось так яростно, так отчаянно, словно пыталось вырваться наружу сквозь рёбра. Как зверь из клетки, чувствующий, что за стеной – свобода.

И тотчас ужас наконец вырвался наружу. Не как крик. Не как слеза. А как звериный инстинкт, вшитый в плоть ещё до рождения. Паника, которая знает: разум – роскошь для тех, кто ещё жив.

Степан не помнил, как отступил, как споткнулся о корень, что торчал из земли. Забыл, как упал на колени, вдавив ладони в пепельную землю, которая не пахла ни тленом, ни гнилью, а чем-то сладковатым и мертвенным – как высохшая слеза.

Он не осознавал, как поднялся. В память врезался только животный рык, низкий, хриплый, душераздирающий. Вопль, вырвавшийся из горла, будто он не человек, а загнанный волк.

Охотник, привыкший терпеливо выслеживать добычу, храбро сражаться с обезумевшим раненым зверем, трусливо спасался бегством. От тишины. От пирамиды. От того места, где воздух стал плотью, а тени – зубами.

Он мчался, не разбирая дороги, не замечая деревьев, не чувствуя прутьев, хлеставших по лицу, как кнуты. Ветки царапали кожу, но он не испытывал боли в этот момент. Одна только мысль, горящая в черепе, как раскалённый гвоздь, засела в сознании:

«Прочь! Только прочь! Пока Она не решила, что я уже дома. Что моё место в её алтаре черепов!»

Но даже при побеге, даже с колотящимся на износ сердцем – он понимал: Она не отпустит. Потому, что ужас, однажды увидевший тебя в глаза, всегда знает, куда ты бежишь.

Он вывалился на окраину Бездворья, как выброшенный из пасти зверя кусок мяса – живой, но уже едва ли целый. Туман, густой и липкий, как слизь болотного духа, начал редеть, словно сам отступал, не желая касаться земли, где жили люди. Но Степан знал: это не спасение, а лишь передышка. Как та, что дают перед казнью.

Он упал на колени у первого же забора – покосившегося, полусгнившего, с досками, почерневшими от времени и чего-то ещё, что не смывает ни дождь, ни снег. Забор, который стоял здесь ещё во времена его предков.

И тогда его стошнило. Не едой – в желудке давно не было ничего, кроме страха. Нет. Из него хлынула горькая, вязкая желчь – жёлтая, как старый воск свечи в заброшенной церкви; прогорклая, как правда, которую он не хотел знать. Она обожгла горло, залила подбородок и капала на мёрзлую землю. А та впитывала её молча, будто принимала подаяние.

Степан зарыдал. Не как мужчина. Не как охотник, привыкший к крови и холоду. А как ребёнок, рассмотревший в щели двери то, что нельзя видеть. Слёзы, сопли, слюна – всё смешалось на его лице, стекало по щетине, капало на тонкий слой недавно выпавшего снежка, что был прощальным подарком зимы в апреле. Они оставляли на его белом покрывале тёмные пятна, похожие на глаза.

Охотник цеплялся пальцами за землю – не за грязь, не за снег, а за жизнь. За последнюю нить, что ещё связывала его с миром, где смерть приходит с закрытыми глазами, а не вылизывает черепа до блеска. Ладони впивались в мёрзлую корку, ногти ломались, кожа рвалась, но он не отпускал. Потому, что ослабить хватку – значило признать: он остался там, на поляне. Что его тело здесь, а душа уже смотрит из стройной груды черепов зияющими дырами глазниц на Бездворье.

И в этой судорожной истерике, в этой жёлтой рвоте, в этом отчаянном хватании за землю была вся его вера, вся гордость, вся человечность, вывороченная наизнанку, как карманы у мертвеца. Потому, что Степан наконец понял: он не убежал. Каждый дом в Бездворье – ждёт своей участи.

Он поднял голову. Медленно, словно шея была набита щебнем и ржавыми гвоздями. Глаза, красные от слёз и ужаса, устремились к горизонту. Над краем леса первые лучи солнца прорезали туман, как нож гнилое дерево. Они упали на крышу его избы – на старые тёсовые доски, на мох, вросший в щели, на дым, что лениво вился из трубы.

И тогда его взгляд, не по воле разума, а по зову инстинкта, древнего, как страх перед темнотой, метнулся к окну спальни. Там, за стеклом, в глубине комнаты, где ещё царила ночь, стояло Нечто. Бледное. Безликое. Неправильное. Не лицо – отпечаток образа, точно кто-то прижал к стеклу маску из мокрой глины и стёр все черты пальцем: глаза, нос, рот – всё размазано в одно мертвенно-белое пятно.

Но оно смотрело прямо на него. С такой уверенностью, с таким знанием, будто ждало его возвращения. Словно знало, что он всё равно прибежит. Что он всегда вернётся.

Охотник ахнул – коротко, словно его ударили в солнечное сплетение. И отполз назад, в тень покосившегося забора. Ему чудилось, что сам свет стал врагом. Он прижался спиной к холодным, гнилым доскам – и почувствовал, как земля под ним трепещет, или, может, это дрожал он сам, как последний лист на ветру перед бурей.

Он не знал – была ли это жена, разбуженная шумом его падения, его рыданий, его бегства сквозь лес, полный шепчущих теней. Или это просто игра света в запотевшем стекле, обман уставшего мозга, пытающегося найти утешение в привычном? Но в глубине души, там, где уже не было места для сомнений, он понимал, что для него уже заготовлено место в пирамиде.

И поэтому, когда на следующее утро к охотнику пришёл участковый – полупьяный, сонный, с глазами, припухшими от вчерашней водки и вечной деревенской скуки, – Степан не стал рассказывать ему ни о шепчущих черепах, ни о колыбельной, что пел ветер в их пустых глазницах, ни о том чавкающем звуке, от которого душа съёживается, как улитка в раковине.

Он просто сидел на лавке, опустив голову, дрожащими пальцами теребя край тулупа, и смотрел в пол бегающими, мокрыми глазами, будто боялся, что правда выскочит из них, как крыса из дыры. А потом, еле слышно, хрипло, выдавливая слова сквозь горло, переполненное пеплом и страхом, прошептал всего четыре слова:

– Там… пирамида. Из голов…

И в них заключались: вся боль, вся вина, всё проклятие Выгори.

А участковый только вздохнул, почесал затылок и подумал: «Опять этот лесной психопат! Да кто ж такой-то?! Надо бы разыскать безумца да в лекарню свозить. Пусть психиатр поглядит».

Но он ещё даже не подозревал – всего через три месяца его собственное лицо будет смотреть из пирамиды. Пустыми глазницами – на дом, где он родился.

А во взгляде Степана, остекленевшем и пустом, как окно заброшенного дома, где и пыль боится оседать, поселился ужас. Не безумие – оно было бы милосерднее. А немой страх. Тот, что не требует слов, потому что он старше языка. Кошмар, который, вгрызается в зрачки, как корень в трещину камня, и остаётся там навсегда, превращая глаза в зеркала, отражающие не мир, а то, что стоит за ним.

И именно этот взгляд – мёртвый, но ещё видящий, – спустя несколько месяцев после смерти стража порядка заметит в глазах деда Ефима приезжий писатель. Тот, что явится в Бездворье с блокнотом, сомнением в правдивости происходящего и верой в то, что всё можно объяснить здравым смыслом, если только написать достаточно умных слов.

Но он посмотрит в глаза старику – и поймёт, что смог прикоснуться к чему-то такому, о чём не пишут в книгах с подлинными историями. Вернее – писали. Но самые страшные из таких фолиантов – те, что знали имена, даты, ритуалы, – давно сгорели на «Выгорь-поляне».

Но правда не горит. Она превращается в тлен. А их пепел… всё ещё оставался тёплым. Не от огня. От дыхания. Потому, что в каждом комке праха – слово, выжженное, но не уничтоженное; имя, доносящееся из-под земли. И предупреждение, адресованное тому, кто осмелится поднять его с земли и спросить: «Что здесь случилось?»

Писатель почувствует этот жар на ладонях, даже если не дотронется. Потому, что пепел узнаёт своих. И он уже ждёт. Чтобы стать следующей страницей.

Глава 1

«Есть три стороны у правды: твоя, моя и та, что прячется в болоте, прикинувшись корягой».

— старая поговорка Бездворья.

Его мир был вылизан до белого глянца кости – не чистоты, а стерильности. Той, что бывает только в местах, где боль уже не кричит, а лежит под стеклом, как экспонат в музее забытых страданий. Стекло, сталь, асфальт – вот три плиты, под которыми покоился Леонид Громов, он же Лео Взрыв, он же человек, похоронивший себя заживо восемь лет назад. В тот день, когда дождь на асфальте стал зеркалом, а его руки – инструментом судьбы.

Воздух в лофте висел, как пыль над гробом, как жизнь, которая вопреки всему оказалась сильнее своей собственной смерти. Он был стерилен, как операционная, где когда-то – может, в прошлой жизни, может, во сне – вскрывались не тела, а души. С верой в то, что все человеческие муки возможно препарировать скальпелем логики, вынуть их, как гнилой корень, и положить на поднос с этикеткой: «Мотив: жадность. Патология: нарциссизм. Прогноз: смерть».

Стеллажи вздымались к потолку, как башни забвения, уставленные вовсе не художественными книгами. Нет, они предполагают воображение, а фантазия – это слабость с точки зрения Лео. Полки ломились от архивов боли. Папки с делами, перевязанные шнурками, будто раны. Судебно-медицинские атласы, где смерть была разложена по таблицам, схемам, цветным иллюстрациям: вот разрез черепа, вот траектория ножа, вот распределение синяков на теле женщины, убитой мужем, который любил её «слишком сильно». Каждая страница – не знание, а приговор, вынесенный самой судьбой-злодейкой.

А посреди этого моря упорядоченного безумия возвышался стол – остров, но не спасения, а последнего убежища разума, осаждённого тьмой. На нём покоился ноутбук с потухшим экраном – слепой пророк, молчаливый бог нового времени, который видел всё, но не говорил ничего, пока его не разбудят словами. Рядом – чашка с остывшим кофе, густым, как дёготь, как кровь, замёрзшая на асфальте в конце ноября. И разобранная ручка. Её внутренности – пружинка, истёртый стержень, капля засохших чернил – лежали рядом, точно вскрытый труп идеи, которую он пытался родить, но она умерла ещё в утробе мысли.

И в этой тишине, в этом храме холода, где даже эхо боялось шептать, Леонид чувствовал костями, что где-то далеко, за сотни километров, в болоте, где земля помнит каждую слезу и каждое проклятие, что-то не просто проснулось, а не засыпало вовсе.

И оно уже угадало его имя. Чувство было необъяснимым, но настойчивым.

Восемь лет. Не зимы, не вёсна, не круги солнца над Москвой. Он отсчитывал время толщиной папок на полках, слой за слоем, как геолог отмеряет эпохи по напластованию глины. Каждый новый архив – ещё один миллиметр между ним и тем страшным днём. Между ним и тем, что осталось на мокром асфальте под промозглым ноябрьским дождём, когда фары встречной машины вспыхнули, как… глаза бога, решившего, кому жить, а кому – стать пеплом в чужой памяти.

Восемь лет назад его мир – тот, прежний, пахнущий лавандовыми духами Анны и детским смехом Сонюшки, что звенел, как колокольчик на ветру, – разбился вдребезги. Рассыпался на осколки стекла, на клочья ткани, на капли крови, которые дождь не смог смыть, потому что земля впитала их жадно, как проклятие. Его проклятие.

Он находился за рулём. И… он выжил. А смысл его никчёмной жизни – нет.

И с тех пор в его груди не билось сердце – там лежал ледяной комок вины, плотный, как камень из болота, и такой же тяжёлый. Он завернул его в целлофан цинизма, в пергамент скепсиса, в броню из цитат и диагнозов, но всё равно чувствовал: он тает. Медленно. Неотвратимо. И однажды капнет – прямо на душу, которой у него, по его собственному убеждению, больше не было. Он похоронил её вместе с его девочками. Вместе с… самой жизнью.

«Любое чудовище – это человек, на которого слишком долго не обращали внимания», – твердил он, став узнаваемым, превратившись в Лео Взрыва, сделавшись голосом, что разрезал тьму, как скальпель. Эти слова были его щитом – за ними он прятался от вопроса: «А ты? Тебя замечали? Почему твоя тень убийцы так и осталась для всех тайной?» И его же проклятием – потому что каждый раз, произнося их, он признавал: «Я тоже был невидим для них. И поэтому убил. Я оказался самым жутким монстром. Для себя самого».

Он рылся в гноище человеческих душ – не из любопытства, а как палач, ищущий оправдание. И находил там лишь банальность. Жадность, что грызёт кости изнутри. Похоть, что превращает любовь в сделку. Гордыню, что строит троны из черепов. Никакой мистики. Никаких демонов. Только арифметика греха – холодная, точная, безжалостная.

Но в глубине, там, куда даже его логика не осмеливалась заглядывать, шептал другой голос – Анны, или, может, Сони:

«А если чудовище – это не человек, который был забыт… а человек, который забыл, как просить прощения?»

И тогда он брал новую папку. И клал её на полку, чтобы отсчитать ещё один день. Ещё один слой. Ещё один шаг прочь от того, что уже шло за ним – не по дороге, а по костям.

Но теперь арифметика давала сбой. Цифры больше не складывались. Мотивы не сходились в уравнение. Зло, которое он так долго препарировал, как мертвеца на столе патологоанатома, вдруг потеряло вес, стало прозрачным, как дым над болотом – и столь же неуловимым.

Издатель донимал, как назойливая муха над гниющим мясом: «Новая книга, Лео. Люди ждут. Рынок жаждет. Ты – бренд». Но все сюжеты, что приходили в голову, были выцветшими, как обои в заброшенной комнате, где когда-то смеялся ребёнок, а теперь пахнет плесенью и забвением. Они не пугали. Они скучали.

Даже Зоя – последняя нить, последний мостик, перекинутый через пропасть, которую он сам вырыл восемь лет назад, – не могла помочь. Она, что ещё помнила его не как «Лео Взрыв», а как Лёню Громова, худого, взъерошенного молодого мужчину с горящими глазами, который писал статьи до утра, пока Анна, улыбаясь, подкладывала ему под локоть свежую чашку кофе. Та Анна, самая любимая и желанная женщина на свете, чьи пальцы хранили ароматы чернил и ландышей, чей смех звенел сквозь гул ротаторов и треск телетайпов, чья душа была сердцем той шумной, пыльной, живой редакции, где воздух был густым от типографской краски и надежды.

Их с Зоей общая память об Анне – не просто воспоминание. Это молчаливый договор, скреплённый не словами, а болью. Они никогда не говорили о ней напрямую – не смели. Но каждый взгляд, каждый вздох, каждое молчание между строк в их переписке было молитвой, обращённой к той, кого уже нет. И Зоя, университетская подруга, как могла, бросала ему спасательные круги – не из жалости, а из настоящей дружеской любви. Той самой, что не требует ответа, но не может смотреть, как человек тонет в собственном безмолвии.

Она, будучи секретарём главного редактора газеты «Громовой голос улиц», многолетнего лидера по тиражам, присылала Леониду интересные, но обделённые массовым вниманием, криминальные сводки. Мелкие заметки из глухих уголков страны.

«Вдруг вдохновит», – писала подруга. Но в этих словах слышалась не надежда, а мольба: «Пожалуйста, Лёня, вернись. Хотя бы на миг. Не оставайся там, в этом ледяном доме, где даже эхо боится уловить малейший звук, чтобы случайно не повторить его».

Но Леонид не подозревал, что одно из этих сообщений – тонкое, почти незаметное, как паутина на рассвете – уже не якорь спасения. Это приманка. Зоя даже не догадывалась, что на самом деле посылала.

Он кликнул по файлу. Мышь щёлкнула – сухо, как кость о доску в пустом гробу. На экране раскрылась сухая выжимка МВД: официальная, бездушная, как могильный камень без имени. «Бездворье. Тело. Бытовая ссора».

Четыре слова. Четыре гвоздя в крышку очередного ящика, где уже лежала сотня таких же – безликих, беззвучных, забытых. Скука, та, что подтачивает душу изнутри, как ржавчина – сталь, поднялась в горле, и он уже зевнул, собираясь закрыть вкладку, стереть это из памяти, как пыль с телевизора.

Но взгляд – глаз, что помнит страх ещё до того, как мозг успевает назвать его, – зацепился за другое. За статью из какой-то «Глубинки», мелкой газетёнки, что, верно, печатают на ржавом станке в подвале, где плесень ест углы страниц, а чернила отдают болотной тиной.

Заголовок кричал – не буквами, а болью, вырванной из горла деревни. Корявый шрифт, будто его выцарапали ногтем на коре дерева: «Безглавый рыбак и шепчущие черепа: новая жертва на «Выгорь-поляне» в Бездворье».

Слова повисли в воздухе лофта, как дым над костром, где сжигали не дрова, а имена. «Безглавый». «Шепчущие черепа». «Выгорь-поляна».

Он почувствовал кожей, как вдруг в комнате стало холоднее. Словно кто-то открыл дверь в подвал, где хранятся не уголь и картошка, а то, что не должно быть названо.

И в этот миг, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, отсчитывающих не время, а долг, Леонид понял: это не просто ещё одно дело, отлично вписывающееся в сюжет его новой книги-разоблачения. Это – зов. И он уже не мог сделать вид, что не услышал.

Его внутренний хирург – тот, что вскрывал души, как судебно-медицинский эксперт, с холодным скальпелем логики и перчатками, пропахшими формалином цинизма, – дрогнул. Не сердце. Не разум. Ладонь, что держала инструмент. Пальцы вдруг затряслась, как у старика над пустой чашкой. Рука, что столько лет резала правду на куски, дабы доказать: за каждой маской – лицо, за каждым преступлением – мотив, за каждым чудовищем – человек, а не мифическое Зло, – занемела.

Писатель начал читать. Не только зацепленную заметку. Не одну лживую строчку. Он выуживал их все из цифрового небытия, как рыбак – трупы из болота, – одну за другой, из архивов «Глубинки», из форумов, где любопытные шептались под никами вроде «Лесной Страж» или «Бездворский Призрак», из старых полицейских отчётов, где строки были вымараны чёрным, будто кто-то пытался стереть не слова, а саму память.

И история с каждой минутой всё больше обрастала деталями – не гладкими, не удобными для книги, не-е-ет. Грязными. Живыми. Кровавыми.

Оказывается, это не первое убийство. Не явная вспышка безумия. Не просто маньяк, вырвавшийся из-под контроля. Это – ритм.

На протяжении многих лет, раз в пять, в семь, в десять зим – точно по какому-то жуткому графику, выверенному не человеком, а самой землёй, – на той самой поляне, где, судя по слухам, собранным местным краеведом-любителем, даже вороны не каркают, находили тела. Обезглавленные. Вычищенные. Отполированные. Головы исчезали, как будто их забирал кто-то, кому они были нужны.

А теперь – всплеск. Сначала рыбак Фёдор, пьяный, грубый, но живой ещё вчера, а сегодня – труп без головы, с пальцами, впившимися в мох, словно он пытался вырвать из земли своё имя. Потом – участковый. Тот самый, что, по словам журналиста-энтузиаста Ивана Червякова, краеведа, (человека, чей голос, даже в тексте, дрожал от страха, замаскированного под любопытство), отмахивался от всего как от бабьего бреда: «Да ну, батя, опять ваши сказки!» – и шёл пить самогон с теми, чьи предки, может, и осквернили древнего духа, которого старожилы обвиняли в убийствах.

И свидетель есть – охотник Степан. Мужик, что знал лес как собственную ладонь, и не верил ни в Бога, ни в чёрта, только в верное ружьё и своё чутьё. Но после того, как увидел Фёдора… и ту пирамиду – которую больше никто не видел воочию, лишь слышали от местных старожил, да бред старцев, что бормотали у печки, глядя в огонь, как в прошлое, – враз помешался и онемел от ужаса. Не закричал на всю деревню. Сошёл с ума не в буйстве, а замолчал. И в этом его безмолвии отражалось всё безумие.

И слухи. Всегда слухи, что сопровождают все нераскрытые преступления. На этот раз о «Каменной Бабе» – духе-хранительнице, которая стояла на границе миров, пока её не осквернили. И о том, что она теперь собирает дань. Не деньгами. Не молитвами в свою честь. А головами.

Леонид откинулся в кресле. Воздух в его кабинете стал густым и вязким, как медовая патока. Его внутренний хирург молчал. Ведь впервые за восемь лет он понял: скальпель тут не поможет. Здесь нужен не разум, а страх. Для контраста сюжета и его разгромного разоблачения. И он как раз постучался в дверь писателю интригующей идеей.

Писатель со злорадной ухмылкой на лице погрузился в изучение. «Каменная Баба». Слова, выцветшие, как надписи на надгробных плитах, забытых под крапивой. Древний идол, страж границ – между лесом и полем, между живыми и мёртвыми, между тем, что можно назвать, и тем, что лучше не трогать. Божество, способное, если его осквернить, превратиться в карающую силу – не злую, но справедливую, как голод, как зима, как долг.

Но для Лео Взрыва это был не дух. Не проклятие. И не память земли, вросшая в камень. Это лишь архаичный мем. Примитивный алгоритм страха, запрограммированный в сознание деревенских поколений задолго до появления электричества и полиции. Даже до того, как человек научился писать своё имя. Удобный каркас. Готовая схема. Маска для убийцы, который знает: если хочешь, чтобы тебя боялись – не кричи. Шепчи старые слова.

Его циничный мозг – эта отточенная машина, холодная мельница, перемалывающая боль в текст, хаос – в сюжет, безумие – в бестселлер, – уже начал свою работу. Скальпель логики врезался в плоть легенды.

Он отбрасывал шелуху суеверий, как патологоанатом – жир с трупа: «Кто извлекает выгоду? Кто молчит? Кто боится, что правда вылезет наружу?»

Всё сводилось к трём точкам: жадность, страх и вина. А «Каменная Баба»? Кто же она? Да просто этикетка, наклеенная на банку с гнилью.

Он довольно усмехнулся. Выпил глоток крепкого чёрного кофе – горького, как приговор. И не заметил, как за его спиной, в отражении потухшего экрана ноутбука, тень на стене дрогнула – не от сквозняка, а от прикосновения «свежего» сознания, что не верит в мистику.

«Итак. Что мы имеем?» – подвёл итоги Леонид. Не вслух. И не на бумаге. В тишине своего кабинета, где даже пыль боялась шевельнуться, он сложил пазл. Как хирург собирает кости после взрыва: аккуратно, без эмоций, с холодной уверенностью того, кто знает – плоть лжёт, а кость говорит правду.

«Ритуал? Вылизать череп до блеска? До перламутровой гладкости, будто его полировали не языком, а слезами? Абсурд! Чистейший. Леденящий абсурд!» – размышлял он.

Ни один серийный убийца из тех, чьи дела он разбирал по мельчайшим деталям, чьи души он выворачивал наизнанку, – не стал бы рисковать часами, ночами, свободой ради такой глупости. Это вовсе не страсть. И не навязчивая идея. Это – холодный расчёт.

А значит, это не маньяк в классическом понимании, а перформанс. Театр ужаса, поставленный не для жертв, а для зрителей. Для тех, кто живёт в избах с покосившимися ставнями и молчит, когда спрашивают: «Вы что-нибудь слышали?»

Пирамида. Черепа, уложенные с геометрической точностью, как в храме мёртвых богов. Все – лицевыми костями в одну сторону. На деревню. На Бездворье. На дома, где спят потомки тех, кто когда-то пришёл посмеяться, надругаться, опорочить честь божества. Это не ритуал, а обвинительный акт, выгравированный не чернилами, а яростью разгневанной «Каменной бабы».

«Хах! Ну конечно, – усмехнулся писатель, нащупав тонкую нить здравого смысла. – Как бы не так!»

Судя по всему, кто-то выносит приговор целой общине. Не одному грешнику. Не одному причастному, а всем. Потому, что вина – как болото: в нём тонут не поодиночке, а все разом.

«Секта? Может быть…»

Леонида затянуло в свои мысли. Но что-то не клеилось. Секты всегда оставляют следы: символы, тексты, преданных дураков с горящими глазами. А здесь – только тишина и черепа.

«Мститель? Уже вероятнее…»

Писатель потянулся за остывшим кофе, но и не думал отвлекаться. Убийца явно умный. И терпеливый. Понимающий, что страх – не в крике, а в безмолвии. Ему не давало покоя, что древние легенды – не сказки, а ключ, которым можно отпереть дверь в любой дом, если знать, как стучать.

«Так! Социальный контекст. Глухая деревня, где дорога кончается, а лес начинает думать за людей».

Он вёл неспешное мысленное упорядочивание деталей, выцепленных из прочитанного, сверяя каждую улику с каталогом опытного в расследованиях человека. Пьяный участковый – теперь мёртвый, потому что даже он, находясь, в хмельном тумане, похоже, что-то увидел. И стена молчания, толстая, как бревенчатое перекрытие избы, пропитанное дымом и страхом.

«Мда… Идеальный инкубатор для преступления. Нет свидетелей. Нет доверия к властям. Нет желания знать, – задумался писатель. – Только пепел, черепа и легенда, которая, бьюсь об заклад, и не легенда вовсе!»

Леонид откинулся в кресле. Он был невероятно доволен своим высоким интеллектом. За пару часов сумел разобраться. Построил схему. Нашёл мотив. Определил тип преступника. Осталось самую малость – вычислить душегуба, работающего под прикрытием проклятия. Он выдавил из себя язвительный смешок.

Лео Взрыв уже чётко видел заголовок своей новой книги: «Тень Древнего Зла».

Ирония, конечно. Потому, что он твёрдо был уверен: настоящее зло – совсем не древнее, а человеческое. Он-то уж точно знает. И оно всегда прячется за чужими именами.

Но в глубине души, там, где даже его логика покидала свои владения, что-то шептало: «А если ты ошибаешься?»

И в его сознании – холодном, ясном, безжалостно отточенном, как лезвие острого скальпеля, которым он всегда вскрывал мерзкие души маньяков, – сложилась гипотеза. Чёткая. Логичная. Непоколебимая, как камень на дне болота.

Он никогда не видел и не верил в призраков. Не слышал загадочного шёпота ветра из ниоткуда. Категорически отвергал сказания и про «Каменную Бабу», и про кикимор, и про лешего. Не воспринимал сколько-нибудь серьёзно молву про древнюю тьму, что, по слухам, въелась в землю «Выгорь-поляны» на окраине Бездворья, как ржавчина в железо.

Он чётко видел человека или людей. Расчётливых, действующих без спешки и суеты… очень мёртвых внутри. Тех, кто десятилетиями вёл свою ужасную игру в справедливость. С жизнью и смертью. Кто знал: чтобы убивать безнаказанно, нужно стать тенью. Кто использовал страх деревни как ширму, за которой можно резать горло, пока жители шепчутся о духах.

И этот некто не просто лишал жизни, он создавал миф. Не для себя. Для них. Для местных. Для Бездворья. Он вплетал убийства в ткань легенд, как паук – яд в паутину, чтобы жертва не кричала, а молилась, прежде чем умереть.

И Громов решил – нет, поклялся – разложить этот миф по частям. Разобрать, как ручку на столе: холодными пальцами, без дрожи, без сожаления. До винтика. До последней пружинки. До той самой детали, что держит конструкцию целой. Ибо стоит только тронуть её, как всё рассыпется в прах.

Он представил, как его новая книга ляжет на полки – не как сенсация, а как вскрытие волдыря правды. Нарыва истины. Как доказательство: настоящий монстр может быть только человеком.

Леонид подошёл к панорамному окну. Москва раскинулась снизу – не город, а огненная россыпь, как раскиданное золото на чёрном бархате, мерцающая, пульсирующая, дышащая. Но он не видел иллюминации города. Не слышал гула. Не чувствовал жизни, что кипела внизу: в улицах, в квартирах, в сердцах.

Для него это был не пейзаж, а схема. Логическая цепь, выгравированная не чернилами, а кровью и страхом. Выжженная поляна – не просто пустое место, а нулевая точка, откуда всё пошло.

Исчезнувшие головы – не трофеи, а знаки, выставленные на обозрение. Полированные черепа – не мистика, а доказательство: кто-то потратил время. Кто-то озаботился. Свидетель с покалеченной психикой – не безумец, а ключ, выброшенный в грязь, но всё ещё способный открыть замок в нужной двери.

«Сломанных людей легче всего разговорить», – подумал он.

И в голосе его мыслей прозвучала ледяная нота, та, что не режет, а вмораживает – равнодушный тон хирурга, который видит уже не пациента, а только болезнь. И её нужно вырезать, даже если для этого придётся вырвать сердце.

«Их боль – лучший ключ», – продолжил писатель.

Он всматривался не в город, а сквозь него, в ту глухую чащу, где земля помнит имя несчастной жертвы. Каждую её слезу.

«Надо разыскать охотника. Расковыряю его рану, прям до гноя, до кости. И всё выйдет наружу. Вся их грязная, животная правда. Вся ложь, спрятанная за легендами. Весь страх, замаскированный под веру».

Он снова усмехнулся. Холодно. Точно. Как человек, который верит, что всё можно объяснить, если только не бояться смотреть.

Но в тот миг, когда он произнёс про себя «животная правда», в отражении окна за его плечом тень дрогнула. Чужая. Та, что не нуждается в объяснениях. Потому, что она – не ложь. Она – память. И она уже ждала его в Бездворье.

Лео Взрыв вернулся к столу, как возвращаются к алтарю, зная, что жертвоприношение уже назначено. Его шаги не скрипели по паркету, а отсчитывали время, как часы в пустом доме, где никто не живёт, но что-то всё ещё дышит в стенах.

Он сел. Пальцы легли на клавиатуру – не как у писателя, а как у палача, проверяющего остроту лезвия. И он быстро напечатал Зое письмо, ударяя по клавишам с той же безжалостной точностью, с какой его воображаемый скальпель препарировал бы труп. Не для того, чтобы отыскать в нём жизнь, а чтобы доказать, что она уже окончилась.

«Еду в Бездворье. Нашёл отличный сюжет. Название – “Тень Древнего Зла”. Можешь не сомневаться, как всегда, докопаюсь до правды. И поверь, это будет оглушительный взрыв бомбы!»

Слова улеглись на экране, как шрам, оставшийся от былой жизни. Он не добавил «спасибо за ворох зацепок». И ни слова не упомянул о жене – ни прямо, ни косвенно. Потому, что в этом сообщении не было места чувствам. Только миссия. Только убеждённость. Только вера – не в Бога, а в силу разума, способного вырвать правду из пасти тьмы, даже если та крепко кусается.

Ответ последовал почти мгновенно, как будто Зоя ждала. Словно она чувствовала, что этот момент настанет. И знала: однажды он снова отправится туда, где боль не объясняют, а закапывают.

«Удачи! И не думала сомневаться в тебе. Даже не надейся! Потом всё расскажешь. В красках!»

Восклицательные знаки – слишком яркие, слишком живые для этого лофта, где время споткнулось и замерло. Он прочёл сообщение и на миг ощутил тепло. Не надежду. Не любовь. Просто нить, протянутую через годы, через смерть, через лёд, которым он обложил своё сердце. Но тотчас же отогнал это чувство. Ибо удачи не бывает в местах, где черепа смотрят на дома. Там возможен только долг. И он уже направлялся выполнять его.

А внизу, в глубине ноутбука, где уже погас экран, что-то снова шевельнулось – не в тексте, не в письме, а между строками, где живёт то, что не поддаётся вскрытию разумом.

Леонид горько, по-волчьи, усмехнулся в тишину стерильного лофта. Звериным оскалом. Потому, что смех предполагает лёгкость, а у него её не водилось с того ноября, когда дождь на трассе превратился в зеркало.

Слова Зои были как эхо из прошлой жизни, где его Анечка варила ему кофе, а Сонечка рисовала на полях его черновиков солнца с улыбками. Где вера была не в логику, а в человека. Сейчас сомневался только он сам. Но не в успехе. О, нет. Успех – это формула, это продажи, рецензии, обложки в витринах. Это то, что можно взвесить, как труп на весах в морге.

Он задавался вопросом о том, что не укладывалось в схему. Если за всем этим – просто человек, месть, банальный страх… то почему его кожа покрылась мурашками, когда он представил пирамиду? Почему, читая про охотника, он на миг увидел не своё лицо в отражении чёрного экрана?

Писатель спешно отогнал эту мысль, как козла от капусты. Но она осталась. Висела в воздухе кабинета, как запах болота в закрытой комнате.

Он знал: это не сомнение в деле, а страх перед правдой, которая может оказаться старше логики, глубже вины, и страшнее любой книги, что он когда-либо напишет.

Задумавшись на секунду, так, как размышляет хирург перед разрезом: быстро, точно, без лишних эмоций, он наклонился к клавиатуре и настрочил ещё пару строк Зое – коротко, резко, как выстрел из пистолета, который не предупреждает:

«Поскреби по своим каналам. Мне нужны любые контакты Ивана Червякова. Краевед в Бездворье. По совместительству – журналист-любитель “Глубинки”. Очень нужен».

И снова усмехнулся. Потому, что знал: Зоя не спросит «зачем». Она поймёт. Всегда понимала – даже тогда, когда он молчал первые несколько лет. Она была последней, кто ещё помнил его «до».

***

Зоя ответила только утром следующего дня. Словно ночь между ними была не пустотой, а пропастью, которую нужно переплыть в темноте, не подозревая, что ждёт на том берегу.

«Иван Михайлович Червяков. Ни телефона, ни электронной почты не нашла. Но есть адрес: N-ская область, деревня Бездворье, дом восемнадцать. Будешь должен».

Леонид расстроенно прочёл строку дважды. Потом – третий раз. И вдруг решил: это не просто контакт. Приглашение. Значит, пора расследовать это дело.

Он заказал себе билет и собрал портфель с методичной аккуратностью палача, готовящего инструменты для работы, которую нельзя назвать убийством – только открытием истины. Убрал диктофон – холодный и чёрный, как совесть убийцы. Положил ноутбук с зарядным устройством и блокнот, его неотъемлемую часть.

Он погасил свет. Один выключатель. Второй. Третий. И комната потонула во мраке. Только отсветы города пробивались сквозь стекло: жёлтые, красные, синие – как глаза зверей за забором цивилизации.

И тут резко возникло странное ощущение. Глубокое, первобытное, что живёт в позвоночнике, а не в мозге. Словно что-то мокрое и шершавое, очень большое и неторопливое, провело по внешней стороне стекла – не царапая, а скользя как язык, что знает вкус страха и жаждет его снова.

Тихое, влажное шуршание. Медленное. Уверенное. Как будто оно давно уже здесь, просто ждало, когда он погасит свет.

Писатель замер. Не телом – оно и так было льдом. А дыханием. Ибо в этот миг даже воздух в лёгких казался предателем.

Разум его тут же нашёл логичное объяснение, как автомат выдаёт билет: «Переутомление. Игра света. Слуховая галлюцинация на фоне стресса. Недосып. Кофеин. Многолетнее одиночество. Всё это – просто в голове».

Он стоял в темноте и снова жалел, что выжил, как и после аварии.

«Настоящие монстры не скребутся в дверь», – сурово прошептал он в темноту, внутрь себя. Туда, где жили призраки: жены, чьи духи до сих пор витали в воздухе, если он закрывал глаза слишком долго; дочери, чей предсмертный крик он вырезал из памяти, как гангрену. Но её глаза всё ещё смотрели на него из зеркал, из теней за шторами, из тишины между ударами сердца.

Он не смел рассматривать их радостные лица на фотографиях – из страха, что, увидев улыбки, больше не сможет дышать. Но они продолжали жить в нём. Не как воспоминания. А как незаживающая рана, что сочится болью при каждом вздохе, при каждом слове, при каждой попытке убедить себя, что мир – это только арифметика греха.

«Они носят человеческие лица, – продолжил он, и в голосе звучала не уверенность, а отчаяние, замаскированное под цинизм. – А бестелесных чудовищ не бывает».

Громов лёг в холодную постель – в каменную плиту, на которой покоился не человек, а тень, высушенная горем и логикой. И повернулся спиной к окну, где за стеклом висел ночной город – огромный, безразличный, полный своих, человеческих, преступлений: воровства, измен, убийств из ревности. Всех тех мелких зол, что он так хорошо умел разбирать по косточкам.

Но в эту ночь город молчал.

«Не бывает», – повторил он про себя. Это было, как заклинание, нашёптанное на языке, что он сам когда-то отверг. Которым он заколачивал последний гвоздь в крышку своего собственного гроба – скепсиса, где похоронил не только веру, но и надежду на прощение. Себя. Собой.

Глава 2

«Земля не забывает. Она жует свою обиду тысячелетиями, а потом сплевывает кости».

– Из заметок Ивана Червякова.

Самолёт казался не просто стальным гробом, а железной утробой, вырванной из чрева земли и брошенной в пустоту, где время не течёт, а медленно умирает, как рана под повязкой. Он нёсся сквозь часы, которые давно перестали отсчитывать минуты и начали жевать их.

Леонид Громов сидел, зажатый между двумя полюсами человеческого существования. Слева – спящий толстяк, чьё дыхание пахло перегаром и забвением. Тело его пульсировало, как мешок с тухлым тестом, набитый снами о бургерах и налоговых вычетах. Справа – младенец, чей плач сводил с ума. Его слёзы падали на подлокотник, как капли дождя с крыши старого дома – без цели, но с предчувствием.

И в этой тесноте, где воздух пах пластиком, потом и ложным обещанием безопасности, Леонид чувствовал, как его реальность начинает раскисать, как старая газета под дождём.

Под монотонный гул турбин – этот вечный псалом машин, поющий заупокойную службу не по мёртвым, а по всему, что когда-то было живым и здравым, – его настиг сон.

Он провалился в чёрную дыру забытья. Тьма разверзлась, как болотная трясина под ногами, и потянула вниз. И в этом падении ему почудилось: где-то внизу кто-то шепчет имя «Леонид». Его собственным голосом, но с детской хрипотцой и горьким привкусом обещания, которое он никогда не давал… но уже нарушил.

Не сон – явь. Болото. Оно лежало перед ним, как живая рана земли – чёрная, как жидкий обсидиан, выстуженная веками и пропитанная гнилью забвения. Его поверхность не отражала, а поглощала. Небо над головой, бледное и безликое, тонуло в этой глади целиком, без брызг, без сопротивления. Создавалось ощущение, что сам он стоит не на берегу, а на краю провала, где реальность истончилась до паутины, и за ней – только падение. Бесконечное, беззвучное, в ничто, которое уже давно проглотило все имена, все лица, все молитвы.

Тишина казалась субстанцией. Густая, вязкая, как смола, вытекающая из древнего соснового ствола, она обволакивала уши, вдавливалась в барабанные перепонки пальцами мертвеца, проверяющими, жив ли ещё слух. В ней не было даже шелеста камыша, даже жужжания комара – само время здесь задохнулось и застыло в предсмертном хрипе. Но он слышал, как под коркой ила, под слоем мёртвых листьев и сгнивших корней, что-то шевелится. Медленно. Намеренно. С памятью.

Это болото знало его имя и откуда он пришёл. И ждало. Как место, которое помнит каждую каплю крови, пролитую на его берегу. Как земля, которая не прощает, но и не забывает. Как могила, которая ещё не закончила хоронить.

И посреди – девочка. Она сидела на островке из переплетённых корней и мха, выросшем прямо из памяти болота. Будто сама земля родила её в ответ на чей-то плач или проклятие. Спиной к Леониду. Её волосы – длинные, спутанные, цвета тёмного льна, того, что растёт на краю погостов и вьётся вокруг старых крестов. Они спадали на плечи, как пелена, как саван, как корни, что тянутся вниз.

В руках – прялка, изогнутый ствол молодой ольхи, ещё сочащийся соком, ещё помнящий вкус дождя и шёпот ветра в кроне. Кора на ней шевелилась – едва заметно, как кожа спящего зверя.

И она пряла. Не шерсть, не лён, не нити судьбы, а серый, болотный туман. Тот, что выползает по утрам из трясин. Её пальцы – тонкие, почти прозрачные, с синеватыми жилками, как у утопленницы – ловко хватали эту влажную дымку, скручивали её в жгут, в нить, в обещание. Но нить не держалась. Она рассыпалась, ускользала сквозь пальцы, как память, как покаяние, как последнее слово, которое так и не было сказано.

И всё же она продолжала. Снова и снова. Бесконечно. В этих бессильных, упорных, безнадёжных действиях заключался весь её смысл. Леонид завороженно наблюдал за её невероятными жестами: прясть то, что нельзя скрутить в нить; строить то, что не поддаётся логике; возвращать то, что невозможно получить обратно.

Он стоял, не дыша. Потому, что девочка казалась вовсе не ребёнком, а загадочной попыткой мира заговорить. А может, даже того, что осталось после того, как мир отвернулся.

И в этот миг болото за её спиной вздохнуло – глубоко, прямо со дна. А туман, ускользнувший из детских пальцев, не рассеялся, а повис в воздухе, как вопрос. Как его собственное имя, произнесённое шёпотом, которого он не слышал, но почувствовал в костях.

– Что ты прядёшь? – придя в себя, спросил Громов.

Голос его умер в горле ещё до того, как коснулся языка. Слова обратились в пепел на губах, и всё, что осталось от вопроса, – это вибрация в костях, слабый звон в пустой черепной коробке.

И тогда прямо в самой сердцевине мозга писателя, где память сплетается с болью и где страх уже не чувство, а орган, – родился её голос, тихий, без возраста, без лица. Как шелест камыша под луной, когда царицы ночи нет на небе. Как скрип гнилой доски над могилой, которую никто не навещает. Как дыхание того, кто давно перестал дышать, но всё ещё помнит, как это делается.

– Пряду тишину. Она рвётся. Скоро все услышат.

Он пошевелил губами, но не знал, спросил вслух или только подумал:

– Услышат что?

Девочка замерла. Но не плотью – телом она и так была неподвижна, как камень, как тень, приросшая к земле. Само время застыло вокруг неё. Даже болотный туман перестал ползти, а вода – дышать.

Она склонила голову – совсем чуть-чуть, точно прислушивалась не к нему и не к лесу, а к тому, что живёт в самом сердце безмолвия. К пульсу забвения.

Не поворачиваясь к писателю, не шевеля губами и даже не дыша, она ответила:

– Ветер. Он идёт за тобой. Он хочет твоих слов.

Сновидение начало неспешно рассеиваться, но перед тем, как странный сон отпустил его, взгляд Леонида, мутный от ужаса и пота, скользнул по прялке. Он прилип, как муха к варенью, как душа к месту, где её предали.

И там, у основания, где древесина срасталась с корнем, были вырезаны узлы. Причудливые перевязи, сложные, переплетённые, как змеиные кольца, как корни, что вгрызаются в землю не ради жизни, а ради памяти, чтобы удержать то, что иначе ускользнёт в небытие. Каждый завиток – не линия, а слово. Каждое переплетение – не узор, а имя.

Он не мог прочитать их, но почувствовал, что они скрывали в себе нечто важное. Пальцы сами тянулись к прялке, точно знали, что там, под корой, под смолой, под годами молчания, спрятана история, вырезанная не ножом, а слезами, не рукой, а отчаянием.

Громову показалось, что узлы ждут, когда он распутает их.

Он вздрогнул и проснулся, когда шасси с глухим, почти похоронным стуком коснулись бетона. Не приземлились, а упали, как тела, сброшенные с порога в безлунную ночь.

За окном плыли огни чужого города – жёлтые, красные, белые, мерцающие, как глаза в темноте, что следят, но не могут сфокусироваться на своей цели, или видят её слишком хорошо. Они скользили мимо, не прикасаясь, не спасая, просто созерцали, как наблюдают камни на погосте: без гнева, без жалости, с той древней, каменной уверенностью – всё, что уходит в землю, рано или поздно возвращается.

А во рту у писателя остался привкус болотной тины. Густой, сладковато-гнилостный, с примесью железа – то ли крови, то ли ржавчины с цепей, что когда-то держали бревно на поверхности, пока оно не ушло под воду. Он не ел и не пил – и всё же вкус этот сидел глубоко, за зубами, в корне языка, в глотке, словно что-то ползло изнутри, из самых лёгких, и не собиралось уходить.

Леонид провёл языком по губам – и почувствовал ил, как будто болото не осталось там, в странном сновидении, а приросло к нему, как тень к пяткам, как узел к прялке.

Самолёт катился по взлётно-посадочной полосе, замедляясь. Металл скрипел в стыках, колёса гудели по бетону, с дрожью, как уставшие кости, что несли на себе слишком много веса, слишком много чужих жизней. Воздух за иллюминатором был мокрый, серый, пропахший керосином и чем-то ещё.

После прилёта он стоял у выхода из терминала, как человек, вырванный из сна в самый страшный момент и брошенный в чужой день без паспорта и языка. Город шумел вокруг – такси гудели, люди тащили чемоданы, голоса сливались в один нервный гул, – но он не слышал. Он всё ещё чувствовал под ногами не асфальт, а ил, всё ещё слышал не объявления, а тихий скрип прялки, всё ещё нёс во рту привкус болота, который не смывался ни кофе, ни временем.

Он метался между автобусными стойками, расписаниями, картами на экранах – цифры плясали, названия деревень сливались в одно мокрое пятно: Берёзовка, Радищево, Каменка… Но Бездворье не значилось нигде. Ни на железных таблоидах, ни в базах, ни в устах водителей, которых он останавливал, сбиваясь в речи и путая слова.

Неожиданно, как бывает только в тех местах, где земля помнит больше, чем люди, к нему подошла женщина. Вернее, возникла из самой сырости и сквозняков терминала. Пожилая. Спина сгорблена, как будто она несла на ней не годы, а что-то тяжёлое и невидимое. Пальцы её, скрученные на костяной трости, были длинны и узловаты, подобно корням старого дерева.

Но самое жуткое – глаза. Они казались не просто светлыми, а молочно-мутными, как у слепой, но взгляд их был настолько цепким и немигающим, что Леониду почудилось – она видит не его, а тень, плетущуюся за ним по пятам, или тот шлейф городского смога и горя, что он привёз с собой. Они устремились прямо в душу. Видели его тревогу и знали откуда он пришёл. Может, даже понимали, зачем.

– Ты к нам? – спросила она, не называя имени деревни. Просто «к нам», словно Бездворье – не точка на карте, а состояние души, в которое можно попасть только по зову.

Голос её был похож на скрип старого дерева по камню – сухой, безжизненный, лишённый всяких интонаций.

Громов хотел спросить: «Откуда вы знаете, куда я еду?» Но промолчал. Потому, что в её голосе не было любопытства – лишь усталость. Он удивлённо кивнул, не в силах выдержать взгляда старухи. Она тоже мотнула головой в ответ.

– Автобус… редко ходит. Раз в два дня. До Бездворья нелегко добраться. А сегодня – везёт. Через сорок минут будет. У старой автостанции, за рынком. Там, где сосна с обгоревшей макушкой.

Она говорила медленно, будто каждое слово давалось с усилием. А потом повернула голову в сторону выхода.

– А где здесь рынок?

– Спросишь – не ответят. Посмотришь – найдёшь.

Писатель недоумённо вытаращился, намереваясь уточнить, но сочтя, что женщина может быть обычной сумасшедшей, решил не углубляться в эту странную беседу.

– Спасибо, – сказал он.

Женщина не улыбнулась. Она просто разжала пальцы, и трость с глухим стуком упёрлась в асфальт.

– Не мне спасибо. Мне-то дела нет. А тебе… – её мутный взгляд скользнул по его лицу, – тебе ехать. Пока колеса крутятся. Пока ещё пускают.

Старуха развернулась и ушла, не затопив шагов. Растворилась в толпе так же внезапно, как и появилась.

Леонид огляделся по сторонам, пожал плечами и отправился в сторону рынка. Туда, куда указала странная женщина. Нашёл сосну. Отыскал и автобус – старый, ржавый, с треснувшим лобовым стеклом, точно его пытались остановить. И только когда сел на сиденье, почувствовал облегчение и волнение одновременно.

Дорога тянулась за окном, стремительно худевшая, будто её что-то съедало – голод земли, которая помнила каждую подошву, колесо, бег. Она сужалась, сжималась всё сильнее, пока не превратилась в грязную колею, едва шире плеч, вьющуюся меж стен из чахлого леса.

Деревья по краям росли совсем близко, словно хотели сомкнуться. Они стояли тесным, молчаливым строем – не сосны, не ели, не берёзы, а стражи в бессрочном карауле. Они даже не шелохнулись, когда автобус проехал мимо с хриплым рычанием умирающего мотора. Не шептались ветвями. Не скрипели корой. Просто смотрели. Их стволы – серые, покрытые мхом, были прямы, как виселицы. Их ветви, обломанные, искривлённые, тянулись не к солнцу, которого здесь, кажется, не было никогда, а к земле.

Небо, вопреки логике и прогнозу погоды – а может, и вопреки самой природе порядка, – затянулось свинцовой пеленой, плотной, без единого просвета. Ни туч, ни дождя – только давление, тяжесть, будто небо не нависало, а лежало на лесе, на дороге, на самом Леониде, прижимая к земле всё, что ещё пыталось дышать.

Воздух стал холодным и острым, как лезвие, вынутое из ножен молчания. Он резал горло при вдохе, обжигал лёгкие не жаром, а пустотой, точно в нём не было кислорода, а только пепел, только память, только то, что осталось после крика, когда кричать уже некому.

Вдруг автобус резко остановился, врезался в безмолвие, как кулак в гнилую доску, и швырнул Громова вперёд, грудью в спинку впереди стоящего сиденья. В ушах зазвенело от внезапной тишины, которая хлынула сквозь распахнутую дверь, как вода в трюм.

Впереди, перегородив дорогу, лежало огромное дерево, вывороченное с корнем, точно его вырвало из земли не ветром, а рукой. Корни торчали вверх, облепленные комьями чёрной земли, как пальцы, застывшие в последнем жесте отчаяния. Водитель и двое мужиков в поношенных телогрейках уже ковырялись у ствола и чертыхались сквозь зубы. Но их голоса не разгоняли тишину. Они лишь подчёркивали её, как царапины на гробовой крышке.

Леонид вышел. Ноги онемели, затекли от долгого сидения, от напряжения, от чего-то ещё – от ожидания, которое началось ещё в небе и не закончилось. Он сделал пару шагов по обочине, вдыхая воздух, густой, как болотный пар, и тогда увидел.

На старом, замшелом пеньке – останце дерева, что когда-то росло здесь, у дороги, кто-то оставил мёртвую сороку. Не бросил, а аккуратно положил. С жуткой, почти ритуальной тщательностью.

Птица лежала на брюшке, крылья расправлены, будто застывшая в последнем взмахе – но не в полёте к небу, а в падении, в котором нет спасения. Голова её была вывернута назад, под немыслимым углом, так, что клюв почти касался хвоста. А глазниц… не было. Только две чёрные дыры, гладкие, выклеванные до кости, словно кто-то или что-то вынул из неё взгляд, чтобы он не видел того, что не должен.

Вокруг пенька, идеальным кругом, без единого отклонения, находились волчьи экскременты. Не разбросаны случайно, а выложены, как древний знак. Старше церквей, старше дорог, старше самого страха. Оберег-предупреждение: лишние глаза – не смотреть, язык – не болтать, душа – не входить.

Писатель фыркнул. Коротко, резко, точно откашливаясь от дыма.

– Деревенское суеверие, – пробормотал он, хотя голос его не донёсся даже до собственных ушей.

Но в ту же секунду холодная мушка страха, маленькая, живая, с шестью лапками, пробежалась по позвоночнику, от копчика до самого основания черепа.

***

Старенький автобус остановился у развилки – там, где дорога раздвоилась, как язык змеи.

– Эй, мужик! Приехали. До Бездворья дальше пешком, – сказал водитель, кивая влево. В голосе его не было ни сочувствия, ни злобы, только усталость. – Три версты. Прямо. Пока не упрёшься в церковь. Ну, или в то, что от неё сейчас осталось.

Леонид слез. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Автобус уехал, оставив за собой только пыль и тишину, которая сразу же сомкнулась вокруг, плотная, как вата в ушах.

Он поплёлся, раздражённо вздыхая, что путь до заветной деревни оказался таким выматывающим. Сначала Громов ещё держался дороги – укатанной, хоть и в ямах, с остатками гравия, с редкими следами колёс. Но чем дальше, тем меньше оставалось мира. Просёлочная дорога сначала сузилась, дальше расплылась в грязь, а потом и вовсе растворилась в траве и корнях, превратившись в тропинку – едва заметную, как шрам на коже, как след от пальца, проведённого по пыли на заброшенной иконе.

Лес сомкнулся плотнее. Деревья теперь не просто стояли, а нависали, ветви сплетались над головой, отсекая небо. А оно… Оно в свою очередь чернело, как будто время здесь шло иначе. По часам – ещё ранний вечер, солнце должно быть высоко, должно греть. Но здесь – сумерки. Густые, липкие и тягучие, как растаявшая карамель. Свет не угасал, а высасывался из воздуха, словно земля под ногами пила день, глоток за глотком.

И стало холодно, не по-осеннему сыро, а мертвенно. Холод, что не от погоды, а от присутствия. Тот, в котором дрожат не только пальцы, но и мысли. Воздух перестал быть пустым. Он казался насыщенным, как комната, где кто-то долго плакал, запершись и не выходя.

Леонид шёл, считая шаги, чтобы не думать. Но с каждым метром чувствовал: он не приближается к деревне, а она сама плывёт навстречу ему.

Спустя час, хотя ему чудилось, что прошло не меньше трёх – целая вечность, ибо время здесь не текло, а стояло, как вода в болоте, – писатель оказался на месте.

Бездворье встретило его не обычным вечерним молчанием. Молчание – это когда кто-то может заговорить, но не хочет. Здесь же была глухота. Абсолютная. Мертвенная. Как если бы сама земля лишилась слуха после того, как перестала слышать детский плач, женские молитвы, мужские клятвы.

Деревня не просто выглядела вымершей – она таковой и была, по сути. Ни души на улице. Ни собаки за избой. Не слышалось стука топора. Не было скрипа колодезного журавля. Ничего. Только ветер – но и тот не шелестел и не гудел, а полз, осторожно, как тень по стене. Да тянулись тонкие нити дымков из труб, как доказательство, что здесь всё-таки кто-то живёт.

Избы стояли криво, покосившись, как пьяные старики, что забыли, зачем встали с лавки. Окна – все до единого – были зашторены. Не занавешены, а наглухо укрыты. Ткань внутри не колыхалась. Не было щелей в занавесях. Не выглядывали любопытные глаза за стёклами. Дома находились спиной к дороге, плечом к лесу, словно отворачивались не от него, а от самого воздуха, от света, от времени – от всего, что напоминало о мире за пределами этого чахлого поселения.

Тишина была настолько гулкой, что в ушах звенело от давления. Как будто череп сжимали невидимые руки, пытаясь выдавить из него мысль, имя, даже дыхание.

Леонид шёл. Сначала быстро, потом медленнее, а после – словно по дну высохшего озера. Он искал дом краеведа, но ничто не помогало: ни табличек, ни номеров, ни следов на пыльной дороге. Даже трава у заборов росла одинаково – без изломов, без примет, без памяти. Он чувствовал себя не гостем, не чужаком, а последним человеком на земле. И даже эта мысль казалась слишком громкой для этого места.

И вдруг – в самом конце деревни, там, где улица упиралась в лес, как в глухую стену забвения, – он увидел нужную ему избу. Она была покосившаяся, с крышей, обросшей мхом, с крыльцом, что осело в землю, как колени уставшего сторожа. Но в одном окне горел свет. Тусклый, жёлтый, дрожащий, как последняя искра в пепле.

На кривой калитке, висевшей на одной ржавой петле, болтался почтовый ящик – чёрный от времени, с цифрами один и восемь, выведенными не краской, а ржавчиной, будто их выжгли не рукой, а самим воздухом. Единственный опознавательный знак во всём этом царстве забвения.

Леонид остановился и какое-то время вглядывался то в одно окно, то в другое, после чего стал медленно подходить ближе к калитке. Сердце билось не в груди, а где-то в горле. Казалось, что всё вокруг замерло и выжидало.

Он осторожно отворил калитку – не толкнул, а приподнял. Она выглядела такой хрупкой, что приложи он малейшее усилие – и та рассыпется в прах.

Вопреки ожиданиям калитка только протяжно скрипнула. Её ворчание вышло глубоким, хриплым, почти человеческим – как стон старика, которого разбудили слишком рано утром, или как последний вздох двери, что десятилетиями стояла запертой и уже забыла, как открываться. Звук повис в воздухе дольше, чем должен был, словно лес за спиной впитывал его, чтобы никто больше не услышал.

Писатель тихонько побрёл по двору. Трава под ногами не шелестела, а ломалась, сухая, как древний пергамент. Ни ветра, ни птиц, ни даже жужжания мухи у гнилого пня под окном. Только его шаги – и те ощущались чужими, точно кто-то другой шёл за ним след в след, повторяя каждый жест с опозданием в одно мгновение.

Ступени крыльца покосились, прогнили по краям, будто земля под ними отказывалась держать то, что не принадлежит этому миру. Он поднялся, медленно, с осторожностью человека, ступающего по краю могилы, и остановился перед дверью.

Она была обшарпанной от времени. Слой краски сошёл пятнами, обнажив серую, потемневшую древесину, изъеденную жуками. В щелях между досками поддувал ветер.

Он поднял руку. Пальцы дрожали не столько от холода и усталости, сколько от предвкушения, что за этой дверью не просто человек, а его надежда на интересное расследование. Здесь знание, которое откроет ему легенду, пугающую эту деревню. Ту самую, что не даёт спать Бездворью, хранящую в себе пересуды суеверных жителей про обезглавленные трупы и пирамиды черепов. А он вычислит правду и, возможно, сумеет найти настоящего преступника. А не мифическую «Каменную бабу».

Леонид усмехнулся и постучал по двери. Три раза. Не громко, но и не робко. Точно. Первый стук – как вопрос. Второй – как признание. Третий – как приговор, вынесенный убийце, что прячется за маской мнительных деревенских людей, которые даже не подозревают, что своими предрассудками скрывают чудовище от наказания.

Глава 3

«Не пролей крови на мать-сыру землю с попранием. Ибо рана её не затянется, а загноится. И взрастит она из гноя чад своих – безликих и голодных».

– Присказка стариков Бездворья.

Стук затих и первым, что почувствовал Леонид, это запах, острый и терпкий. Он вытекал из-под двери и Громову на мгновение показалось, что сейчас его вырвет этим болотным привкусом, смешанным с человеческим ужасом.

Дверь не открылась. Он занёс руку, чтобы снова постучать, но вдруг в щель под дверью метнулась тень – быстрая, рваная, будто отдернули ногу, наступив на лезвие. Затем наступила тишина, внимательная, точно за дверью замер не человек, а сама эта изба, прислушиваясь к непрошеному гостю шорохом брёвен и скрипом балок. И лишь потом, медленно, с сухим скрежетом заевшего запора, щель между косяком и дверью расширилась. И в ней, как в рамке, возникло лицо – бледное, испуганное, в глазах застыл вопрос: «Живой или мёртвый?»

– Вам чего? – голос был сиплым, обрывистым, словно его вырвали из горла вместе с куском плоти.

– Иван Червяков? – Леонид стоял прямо, но внутри всё сжималось.

Он почувствовал, как крошечная мышца под левым глазом начала мелко и неумолимо дёргаться, выбивая ритм его внутренней паники. Этот предательский тик был знаком – последствие той самой аварии, после которой он поклялся держать всё под контролем.

– Я писатель, Леонид Громов – Лео Взрыв. Может, читали? Или слышали. Хотел бы поговорить о…

– Нечего тут разговаривать. Одни сказки. Уезжайте.

Дверь, тяжёлая, обитая жестью, будто затворяющая не дом, а склеп, поползла закрываться – медленно, с той упрямой решимостью, с какой земля засыпает могилу.

И тогда писатель, не думая, не взвешивая, а действуя наобум, как человек, бросающий последнюю монету в колодец, вложил в свой голос всё, на что был способен: убедительность и понимание.

– Мне сказали, вы когда-то всё это изучали. Смеялись над этим. Как и я.

Дверь остановилась. Так, словно воздух между ними вдруг стал плотным, как ночь в глухом лесу. Леонид не отводил глаз от щели. Там, в полумраке прихожей, мелькнул глаз, уставший, испуганный, как у зверя, загнанного в угол, который знает: дверь – не спасение, а иллюзия.

– Что заставило вас перестать смеяться? – спросил он тихо, почти шёпотом, но слова его ударили в тишину, как камень в болотную гладь.

Показалось, что прошла вечность, прежде чем упала цепочка, с лязгом, резким и мёртвым, как звон цепи на шее у призрака. Дверь приоткрылась шире. Изнутри пахнуло затхлостью, пылью и старостью.

– Заходите, – сказал Червяков. – Только знайте: кто входит сюда со смехом, выходит без языка. А кто входит с вопросом…

Он замолчал, глядя на Леонида так, будто уже видел его череп в пирамиде на поляне.

Громов же ощутил, как по его спине, прямо под футболкой, прополз холодный пот. Фраза прозвучала не как метафора, а как констатация медицинского факта. «Без языка». Он сглотнул, внезапно осознав сухость во рту и хрупкость собственного горла.

– тот остаётся навсегда.

***

Внутри изба казалась не жилой комнатой, а лабиринтом, сотканным из досок, глины и слов, отказавшихся умереть. Книги здесь не стояли, а валились, как обломки рухнувшего храма знания: тома энциклопедий с вырванными страницами; сборники фольклора с полями, исписанными дрожащей рукой; библия с обложкой, обтянутой кожей, цветом похожей на человеческую.

Пальцы Леонида машинально потянулись к корешку одного из фолиантов, но он тут же отдёрнул руку, ощутив на коже липкую, холодную пыль, смешанную с чем-то, напоминающим плесень. Складывалось впечатление, что сама бумага разлагалась, выпуская наружу споры безумия.

Папки, набитые до прорыва, лежали горами, а из их щелей торчали вырезки с заголовками вроде «Случай в Бездворье: массовая истерия или нечто иное?» – статьи, написанные сначала с насмешкой, потом с тревогой, а в конце – с молчанием.

Пожелтевшие газеты шуршали даже без ветра. Годы на них повторялись, как заклинания: 1923, 1946, 1971, 1998. Каждый – с волной исчезновений и жутких находок, с новым слоем молчания, наложенным поверх старого.

Воздух был густым, насыщенным пылью и смыслом, который уже не нужен миру. В нём витал коктейль из тлена, что осел за десятилетия: сушеных трав, развешанных под потолком для аромата и того самого сладковато-тошнотворного запаха гниющей бумаги.

Посреди этого хаоса, на столе лежал ноутбук. Старый. Потрёпанный. С корпусом, покрытым царапинами и экраном, треснувшим по диагонали. Клавиши стёрты до прозрачности, особенно «Enter» и «Delete» Между ними забилась серая труха, похожая на пепел. Громову на мгновение показалось, что это не пыль, а остатки сожжённых слов и мыслей, которые Иван безуспешно пытался стереть.

Компьютер гудел тихо, с перебоями, и выглядел не как техника, а как артефакт, затерявшийся во времени. На экране, в полупрозрачном окне текстового редактора, мигал курсор, белый, одинокий, ждущий слова.

– Колонку пишу, – Червяков мотнул головой в сторону ноутбука, экран которого мерцал в полумраке, как болотный огонёк. – Сегодня свет есть, слава богу. А то третью ночь при свечах сидишь, и кажется, будто тени с потолка вот-вот сползут и начнут тебя за ноги щекотать.

Он был не сумасшедшим, а сломанным скептиком – самым опасным видом свидетеля. Бывший учитель истории, человек, веривший в даты, факты и логику, пока она не плюнула ему в лицо свою изнаночную, кошмарную сторону. Он собирал местные байки, как диковинные ракушки, чтобы посмеяться над ними за рюмкой. А теперь они прорастили в нём зубы и выедали изнутри.

Иван рассказывал, отпивая чай, о том, что здесь творится. Он не пытался запугать, шепча и закатывая глаза, а ровно, почти безразлично делал леденящий душу отчёт, как полковник, докладывающий о потерях в битве, проигранной ещё до её начала.

– Лесной маньяк – это для туристов и дураков, – его голос стал резким. – Как ярлык на чемодане, в котором везут чуму. Настоящее имя тому, что здесь творится – «Каменная Баба» и «Земляной Плач».

Краевед обвёл взглядом комнату, словно боялся, что сами стены подслушают.

– Представь, земля – не просто грязь под ногами. Она… живая. Не по-нашему, конечно. Но она всё чувствует. И если на ней проливают кровь – не в драке, а с жестокостью и попранием – и эту кровь не очистили, не замолили, не вернули ей, матери-сырой земле… она «заболевает». Как гниющая рана. Место становится гнойником на теле Мира.

Он умолк, прислушиваясь. Снаружи, в кромешной тьме, что-то упало с глухим стуком.

– И тогда, – Иван перевёл дыхание. В глазах вспыхнул отблеск того безумия, которое он так тщательно пытался подавить, – Тогда её дух, её… «боль»… начинает рожать. Не детей. Не духов. Она выплёскивает наружу свою тоску и ярость. Рождаются «призорки». Не путай с призраками. Они не из прошлого, а из самой плоти этого места. Они ползут из щелей между мирами, из-под корней проклятых деревьев, из болотной жижи. И у них одна задача – вернуть долг. Восстановить баланс. Ценой наших душ. Как прялка в твоём сне.

Дерево жалобно скрипнуло, когда Леонид поёрзал на стуле, пытаясь скрыть дрожь в руках. Услышанное шокировало, но рационалист в нём цеплялся за соломинку, стараясь казаться равнодушным.

– Откуда вы знаете про сон? – его голос прозвучал резко, почти как обвинение. – Я вам не рассказывал.

Иван отпил чаю, поставил кружку с тихим стуком. Его лицо ничего не выражало.

– Ты не первый, кто приезжает сюда с блокнотом, Громов. Журналист из «Глубинки» был. Умный парень. Энергичный такой. Смеялся над «деревенскими байками». Говорил, раскроет все наши секреты, – краевед мотнул головой в сторону тёмного окна. – Его нашли в лесу. Не обезглавленным. Сердце. Врачи сказали – инфаркт. Молодой, здоровый мужик.

Он помолчал.

– Потом и Петрович… Участковый, Сергей Петрович, тоже ко мне захаживал. Не пил, не подумай. Спрашивал про старые обычаи. Про обереги.

Леонид почувствовал, как его отвлекают от главного.

– При чём тут это? Я спросил про сон.

– А при том, – Иван посмотрел на него прямо, и в его глазах не было ничего, кроме усталой правды. – Когда ты вошёл, то был белее мела. И первое, что пробормотал, ещё на пороге, глядя на печку: «Прялка… Никогда не видел, чтобы из тумана пряли». Явно, про сон.

У Леонида похолодело внутри. Он этого не помнил, только тяжёлую дверь, скрип половиц и запах старого дерева. Неужели он действительно сказал это вслух? Мысленный вихрь в голове закрутился с такой силой, что его чуть не вырвало. Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

«Старый хитрый чёрт! Подслушал. Выследил у порога, как крыса в щели. Подобрал оброненное слово и теперь вертит им, как ножом между рёбер. «Прялка»… Чёрт возьми, мог ли я ляпнуть такое?»

Он лихорадочно пытался перемотать плёнку памяти: шаги по сухой траве, тёмный силуэт избы, дверь, открывающаяся в табачный и плесневый мрак. Лицо старика в проёме. Темнота. Провал. Ничего. Его память, отлаженный за годы расследований инструмент, дала сбой. А мужик-то, похоже, догадался об этой слабости и тыкал в неё пальцем.

«Водит меня за нос. Разводит на суеверия, как последнего деревенского дурака. Сидит тут, попивает чаёк и плетёт свою паутину. А я, Лео Взрыв, вскрывавший души маньяков, сижу и потею от страха перед сказками. Нет. Нет, чёрт подери!»

Громов почувствовал, как жаркая волна стыда и злости поднимается от желудка к горлу. Это была та самая ярость, которую он испытывал к себе после аварии – бессильная и разрушительная.

«Он заставил меня испугаться. Заставил моё сердце колотиться, как у зайца. И всё из-за одного украденного слова, которое я, возможно, и не говорил. В этом вся его сила? В умении подслушать и внушить? Прекрасный розыгрыш для психопата. И я чуть не купился, идиот!»

Он глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе контроль.

– Значит, вы полагаетесь на оброненные фразы и сны, Иван Михайлович? – его голос прозвучал жёстко, почти по-хамски. Он намеренно опускал Червякова до уровня шарлатана. – Солидная доказательная база для краеведа. Почти как у гадалки на вокзале.

Леонид ждал ответного выпада, гнева. Но Иван лишь устало потёр переносицу. В этом жесте была такая бесконечная утомлённость всем миром, что ярость писателя вдруг наткнулась на что-то твёрдое и холодное внутри него.

– Доказательства, – тихо повторил краевед, глядя на свои узловатые пальцы. – Они тут не в записных книжках, писатель. Они в земле. Они в тех, кого уже нет. А ты… ты сам только что стал доказательством. Для самого себя. И от этой правды тебе теперь никуда не деться.

– Бред, – выдавил Громов, но голос уже дрогнул. – Я не верю ни единому слову.

– Как знаешь, – Иван пожал плечами, вроде это было неважно. – Но раз уж ты заговорил про сны… Да, они тут у многих бывают. Перед тем как… ну, ты понял. У того журналиста – про женщину с волосами, как мочалка. У участкового – будто по его дому что-то шуршащее ползает. У Степана, охотника, – про болото и пожар.

Он прищурился.

– Но прялка… Прялка – это что-то новое. И мне, честно говоря, от этого не по себе. Потому, что старик Ефим, скорняк, как-то бормотал, что «она» не просто злится, а ткёт новую судьбу для этой деревни. Из наших костей и душ.

В сенях снова что-то упало. На этот раз звук был отчётливым – сухой, короткий щелчок, и свет резко погас. Настала густая темень, впитавшая в себя даже очертания окон. Леонид вздрогнул, беспомощно уставившись в черноту, которая навалилась на него физической тяжестью.

Зрачки его беспомощно и судорожно расширялись, пытаясь поймать хотя бы намёк на свет, но тьма была совершенной, вязкой, как дёготь. В ушах зазвенела нарастающая тишина, в которой затаилось что-то чужое.

– Чёрт! – вырвалось у него.

Послышалось шарканье, мягкий удар о что-то деревянное, тихое ворчание краеведа. Потом – сухой щелчок кресала, и в углу, у печки, родилась маленькая, дрожащая капля огня. Она осветила руку старика, подносящую фитиль к коптилке. Пламя схватилось, выросло, и комната вернулась – но уже другой. Не освещённая яркой лампочкой, а погружённая в тающий, неверный полумрак, где тени колыхались и жили своей жизнью.

– Ничего не поделаешь, – голос Ивана был спокоен, как вода в стоячем болоте. Он поправил стекло лампы, и свет стабилизировался, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие силуэты. – У нас это часто. То ли ветер, то ли… Да кто их знает, эти причины. Привыкли мы.

Он поставил лампу на стол между ними. Жёлтый свет лизал его лицо, делая морщины глубже и превращая пожилого мужчину в старика.

– Часто? – переспросил Леонид.

– Как по расписанию, – Червяков сел, его тень на стене повторила движение, как привязанный великан. – Особенно когда чужие приезжают. Особенно когда кто-то начинает задавать лишние вопросы.

Он посмотрел на Громова поверх пламени.

– Словно сама сеть не выдерживает. Или кто-то… щёлкает выключателем.

Леонид почувствовал, как по коже бегут мурашки. Он посмотрел на чёрный экран своего телефона, нажал на кнопку разблокировки и понял, что сети нет. Ни единой полоски. Полная изоляция.

– Надолго? – спросил он, пытаясь вернуть разговору практичный тон.

Иван пожал плечами. Его тень на стене размахнулась крыльями.

– Кто знает. На час. На ночь. До следующего полнолуния, – он потянулся к заварочному чайнику. – Чай ещё тёплый. В темноте пить – всё равно что. Главное – свет есть.

И в этой простой фразе – «главное, свет есть» – прозвучала целая проповедь о жизни в Бездворье. Этот керосиновый огонёк был не просто источником света, а крепостной стеной. Маленьким, хрупким островком в океане немой, голодной темноты, что притаилась за стенами и смотрела на них теперь через запотевшие стекла сотнями невидимых глаз.

Леонид сидел, как парализованный. Он больше не был уверен ни в чём: ни в том, говорил ли что-то наяву; ни в том, что Иван – сумасшедший. Единственное, что сейчас являлось правдой – это леденящий страх, который медленно заползал в него из щелей этой проклятой избы, словно тот самый шуршащий туман из сна. Он приехал за фактами, а попал в паутину, где даже его собственные мысли и слова ополчились против него.

Он поставил недопитый чай с резким стуком. Звук вышел неожиданно громким в затихшей избе.

– Этот Ефим, – начал он, отчеканивая слова. – Расскажите. Кто он?

Иван, стоя у печи, не обернулся. Спина его в потёртой телогрейке напоминала корягу.

– Скорняк, – коротко бросил он. – Лучший в округе когда-то. Шубы шил, что в стужу хоть в чистом поле ночуй. Теперь шьёт только для себя да для воронья, поди.

– А где он живёт?

– На выселках. За последним покосившимся забором, где тропа в лес теряется. Дом серый, как пепел. Не спутаешь.

– Пойду к нему завтра, – твёрдо заявил Громов, чувствуя прилив решимости. Может, он настоящий свидетель, не замутнённый фольклорными бреднями?

Краевед наконец повернулся. Его лицо было невозмутимо, но в глазах плескалась усталая тревога.

– Не советовал бы. Старик он нелюдимый. С людьми давно дела не имеет. Слово за десять лет не вымолвил, кажется. И характер… того, – он круговым движением пальца у виска обозначил неопределённое безумие. – Может и дубинкой встретить. Считает, что все мы – тени, а он один настоящий.

– Мне надо с ним поговорить, – упёрся Леонид. – Не верю я в ваши легенды. Убийца – человек, а не мифическое Зло. И этот ваш Ефим может что-то знать.

– Тебе надо выжить, – поправил его Червяков, нарочно пропуская предположения о настоящем преступнике. Он помолчал, глядя в окно. – Совсем стемнело. До выселков – добрый час ходу по темноте. А в нашем лесу ночью… не погуляешь. Да и автобус назад только через два дня. Где ж ночевать-то думаешь?

Он перевёл взгляд на Громова, оценивающе, как смотрят на вещь, которую предстоит нести.

– Оставайся тут. На печке место есть. И недели на две, если что, хватит, – краевед сказал это просто, как о деле решённом, но в его голосе был металлический привкус приговора. – Утром, если не передумаешь, скажешь. Провожу до развилки. А там… сам.

Леонид стоял, ощущая, как кольцо возможностей сжимается вокруг него. Бежать было некуда. Оставаться – значило играть в чужую игру с неясными правилами. Но где-то в глубине, под слоем цинизма, шевельнулся старый репортёрский инстинкт. Самый верный способ найти змею – начать переворачивать камни.

– Остаюсь, – коротко кивнул он.

– Так и знал, – безразлично бросил Иван и потушил керосиновую лампу, погружая комнату в кромешную тьму, пахнущую пылью и давними страхами.

Тьма в избе сгустилась, став почти осязаемой. Писатель, всё ещё стоя у стола, чувствовал, как холод проникает через подошвы ботинок.

– А Степан? – спросил он. – Охотник. Что с ним случилось?

Иван не зажёг свет. Его ответ донёсся из угла, где он устраивался на ночь.

– Степан… – в его голосе послышалось что-то вроде уважения, стёртого временем. – Крепкий мужик. Волевой. Медведя из берлоги голыми руками, бывало, выкуривал. Ни чёрта не боялся. Ни Бога, ни лешего. Только лес да ружьё уважал.

Послышался скрип дерева – он садился на лавку.

– А потом нашёл Фёдора. Рыбака нашего местного. Без головы. И… – Иван замолчал, будто подбирал слова, которых не существовало. – И всё. Сломался. Как сухая ветка. Теперь только и твердит про пирамиду. Из голов, понимаешь? Говорит, сложены они там, на «Выгорь-поляне», ровными рядами. Гладкие, белые, словно их… вылизали.

Леонид почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он представил это на секунду – слишком ярко, слишком чётко.

– И где эта пирамида? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Её кто-то видел, кроме него?

– Нет, – ответ Червякова был простым и окончательным, как удар топора. – Никто. Участковый тогда, Петрович, поначалу даже протокол составлять начал. Собрал народ, пошли на ту поляну. Два дня кружили. И… ничего.

– Как ничего? Поляну не нашли?

– Нашли. Да не ту. Степан говорил – земля там чёрная, пепельная, и ничего на ней не растёт. А та, что нашли – обычная. Трава, муравейник. Никакой пирамиды. Ни костей, ни черепов. Ничего. С тех пор все и думают, что Степан спятил. С горя, что ли. Или с похмелья. Он и сам, поди, уже не знает, что видел, а что причудилось.

Леонид стоял в темноте, и его мозг лихорадочно работал. Белая горячка. Галлюцинация. Травматический психоз. Логичные, удобные ярлыки. Но почему-то они не хотели прилипать.

– Значит, сказки, – тихо сказал он, больше для себя. – Всё это – сказки.

Из темноты донёсся тихий, усталый вздох.

– Может, и сказки. Но Степан-то настоящий. И его безумие – настоящее. А Фёдор, которого он нашёл, – и вовсе мёртвый. И головы у него не было. Вот и думай, что сказка, а что быль.

Громов размышлял, что надо бы навестить этого охотника.

– Степан рассказывал мне про колыбельную. Шёпотом. Как будто боялся, что его услышат. Не про ту песню, что бабки у печки поют. Про другую, – раздался полусонный голос краеведа. – «Не ходи в лесную чащу. Волки на куски растащат…» Дальше он не помнил или не хотел говорить. Только твердил, что этот шёпот шёл не с поляны, а из-под земли. Словно сама глина эту песню пела. А Фёдор… будто её слушал. Без головы.

Леонид сидел, не в силах пошевелиться. Детский стишок, исковерканный в погребальную песнь, висел в застоявшемся воздухе избы. Ему почудилось, что из щелей в полу и правда доносится тихий, влажный шёпот, вторивший этим словам.

И в тишине, отягощённой страшной сказкой, он вдруг подумал, что боялся не монстров и не призраков. А того, что через пять минут, через час, через день, его собственный разум начнёт шептать эту же колыбельную. И он не сможет отличить зловещие напевы глины от шёпота собственного мозга.

– Тронулся умом человек, вот и слышал жуть там, где её не было. От увиденного тела обезображенного тронулся, поди.

Наступила тишина, такая густая, что в ушах зазвенело.

– Спи, писатель, – нарушил её Иван. – Утро вечера мудренее. Может, и правда – одни сказки.

Но в его голосе не было ни капли веры в эти слова. Была только тяжёлая, неподвижная уверенность в том, что некоторые сказки могут переломать кости и свести с ума крепких, волевых мужиков. И Леонид, стоя в непроглядной тьме чужого дома, впервые за долгие годы почувствовал, что его логика – хрупкое стёклышко, которое вот-вот треснет под грузом чего-то древнего, тёмного и абсолютно реального.

Глава 4

«Не зови того, чьё имя не знаешь. Ибо оно придёт не на зов, а по запаху твоего страха. И принесёт не ответ, а свой подарок – влажный и пахнущий твоим домом».

– Пометка на полях «Свода деревенских присловий Бездворья».

Свет бил в глаза, острый и беспощадный, тот, что пробивался сквозь запыленное стекло, жёлтый и густой, как разбавленный чай. Леонид открыл глаза, и сознание вернулось к нему медленно, с горьким похмельем от невысказанных слов и ночных страхов. Он лежал на жёсткой печке, пахнущей дымом и кислым потом, и первое, что ощутил —гнетущее чувство, будто за ночь на его грудь уселась невидимая птица из чёрного железа.

Он сполз вниз и костяшками протёр глаза. Изба была пуста. На столе стоял жестяной чайник и ломоть чёрного хлеба. И стояла керосиновая лампа, теперь потухшая. Её стекло было чёрным и липким от копоти.

«Сначала Степан», – пронеслось в голове Громова, ясно и чётко, как приказ. Найти этого охотника. Увидеть его своими глазами. Вытащить из него правду, как занозу.

Дверь скрипнула. В избу вошёл Иван. Он нёс ведро с водой, и его дыхание клубилось в холодном воздухе, словно дух самого дома.

– Проснулся, – бросил краевед без приветствия. – Чай заварен. Хлеб на столе.

– Я к Степану, – сказал Леонид, не двигаясь с места. – Выведете меня к нему?

Червяков поставил ведро и выпрямился. Его лицо было невозмутимо, но в глазах – усталое упрямство, как у старых сторожевых псов.

– Не стоит, – коротко ответил он. – Не тревожь человека. Он и так на своём погосте, хоть и дышит.

– Мне нужно с ним поговорить. Он же свидетель.

– Свидетель чего? – краевед фыркнул. – Собственного горя? Безумия? Он тебе ничего не скажет. Только испугаешь. Он теперь, как раненый зверь. Сидит в своей норе и бормочет. Не для твоего уха это.

– Я всё равно пойду, – упёрся Громов, чувствуя, как злость подкатывает к горлу. – Скажите, где его дом, я сам найду.

Иван покачал головой. Он подошёл к столу, взял краюху хлеба и отломил кусок.

– Он тебе не расскажет, кто убил Фёдора, если ты это ищешь. Не назовёт имя. Он будет говорить про землю. Про то, как она дышит. Про шёпот из-под пола. Про старую песню, что ветер в трубе поёт, – он посмотрел на Леонида, и в его взгляде было нечто похожее на жалость. – Ты думаешь, это метафоры? Для него это – отчёт. Единственные слова, что остались у него вместо правды. И они тебя сожрут, писатель. Они, как ржавчина, разъедают мозг.

– Я рискну.

– Рискуешь не только ты, – голос краеведа стал тише и жёстче. – Рискует он. Сейчас он тихо сидит. Безобидный. А если ты его расковыряешь? Если он снова увидит то, с чем столкнулся тогда? Кто знает, что он сделает? С собой? С тобой? Оставь его в покое.

Громов замер. Он смотрел на этого пожилого, сгорбленного человека, который вдруг стал непреодолимой стеной на его пути. И он понимал – это не отказ, а предупреждение. Иван не просто защищал Степана. Он ограждал его, Громова, от чего-то, что считал более страшным, чем простая смерть. От безумия, которое заразно. От правды, которая не делает свободным, а лишь заточает в каменный мешок собственного ужаса.

– Значит, мне идти к Ефиму? – спросил Леонид.

– Значит, тебе ждать, – поправил его Червяков. – Ждать и слушать. И хорошенько подумать. Может, тебе и правда ничего не нужно. Может, тебе просто уехать.

Но оба они знали – уехать теперь было уже нельзя. Дверь в этот мир захлопнулась за ним, и ключ потерян где-то в темноте прошлой ночи, в шёпоте старой колыбельной, которую пела сама земля.

Но внезапно логика и аналитические способности вернулись к писателю привычным чутьём. Он не выдержал и рассмеялся. Сухо, колко.

– Ждать? Слушать? – он отодвинул от себя кружку. – Иван Михайлович, давайте начистоту. Вы знаете, что здесь происходит. И вам не хочется, чтобы какой-то столичный журналист всё испортил. Вскрыл ваше тихое, уютное болотце и выпустил наружу всех червей. Вы их защищаете. Или… себя?

Он пристально смотрел на краеведа, ища в его глазах подтверждение – страх, гнев, вину. Но видел лишь всё ту же усталую каменную глыбу.

– Ты думаешь, это я убийца? – спросил Червяков без всякого выражения. Словно спрашивал про погоду.

– Я думаю, что вы знаете, кто убийца. И покрываете его. Может, из страха. Может, ваш сын? Зять? Кто-то из деревни, кто свихнулся, а вы, как краевед, решили, что это… дух земли, и скрываете преступления под легендами. Удобно, правда?

Иван медленно покачал головой. Не в ответ на обвинение, а точно жалея о чём-то.

– У меня нет ни сына, ни зятя. А деревня… деревня вымирает. Не до убийц ей. Ей бы самой не умереть.

– Тогда почему? – Леонид ударил кулаком по столу. Чайник подпрыгнул. – Почему вы мне мешаете? Почему отговариваете от встречи со Степаном? Почему не хотите, чтобы я нашёл Ефима? Что вы скрываете?!

Краевед вздохнул. Глубоко, как у могилы.

– Я скрываю тебя от тебя самого, парень. Потому, что ты идёшь с факелом в пороховой погреб. И не понимаешь, что одно дуновение ветерка – и тебя разорвёт на куски. И не только тебя.

Он подошёл к окну, глядя на серый, бессолнечный день.

– Ты ищешь человека с топором. А его нет. И никогда не было. Здесь всё… иначе. И если ты продолжишь искать руку и лицо, ты либо сойдёшь с ума, как Степан, либо просто исчезнешь, как те журналисты. Потому, что Оно не любит, когда на Него смотрят как на человека. Оно – не человек.

Леонид слушал, и его гневная уверенность начала таять, уступая место леденящему недоумению. Это был голос не виновного, а… смотрителя. Надзирателя в тюрьме, чьи стены не из бетона, а из чего-то древнего и живого.

– Что… «Оно»? – прошептал он.

Червяков обернулся. Его лицо было печальным.

– Не знаю. И знать не хочу. Я просто стараюсь не смотреть в ту сторону. И другим не советую. А ты… ты рвёшься туда с распахнутыми глазами, – он сделал паузу. – Оставь Степана в покое. Это моё последнее предупреждение. Не для него. Для тебя.

И он вышел из избы, оставив писателя в полном одиночестве. И Громов вдруг с унизительной ясностью осознал: его подозрения рухнули. Он не нашёл в Червякове ни злодея, ни заговорщика. Значит, надо копать дальше. И разговор с охотником неизбежен.

Писатель стоял, опершись о стол, и перебирал факты, как чётки.

«Краевед точно не убийца».

Эта мысль засела, как приговор, вынесенный его собственным, вышколенным годами расследований опытом. Страх Ивана был настоящим, но не разоблачения, а человека, который стоит на краю пропасти и пытается оттащить за шиворот другого, слишком самоуверенного дурака, не понимая, что тот уже поскользнулся.

Он задумчиво открыл входную дверь, подставляя лицо струе холодного воздуха, освежающего голову.

«Краевед никого не покрывает. Он пытается меня спасти. От чего?»

Леонид закурил, руки больше не дрожали. Дым был едким и горьким.

«Значит, убийца – другой. Кто-то, кто пользуется этой дьявольской легендой как прикрытием. Кто-то, кому выгодна эта паника, это суеверное оцепенение деревни».

Он вновь начал вышагивать. Но теперь его шаги были уверенными и выверенными. Его мозг, очищенный от мистического налёта, снова работал как швейцарские часы.

«Кто? Кому выгодно? Кто имеет доступ к лесу, знает местность, обладает силой выворачивать деревья с корнем и укладывать черепа в пирамиды? И главное – зачем? И была ли эта груда черепов на самом деле?»

Он отбросил версию о маньяке-одиночке. Слишком долго, слишком методично. Это система. Ритуал. Значит, был смысл. Идея.

«Степан – ключ. Он единственный, кто видел «это» и выжил. Его безумие – это не бред. Это шифр. Запись того, что человеческий мозг не смог обработать. Иван боится, что, расковыряв эту рану, я выпущу наружу не имя убийцы, а нечто, что добьёт и Степана, и меня. Но иного пути нет».

План созрел мгновенно, жестокий и прямой, как удар ножом. Он не будет слушать Червякова, а найдёт избу Степана сам. Не станет ломиться в дверь. Он подождёт. Выследит, как зверя. Улучит момент, когда тот выйдет. И задаст ему всего один, тщательно выверенный вопрос. Не про черепа. Не про песни. Деталь, которую не заметит сумасшедший, но может увидеть человек, ставший свидетелем чудовищного преступления.

«Степан, – спросит он, глядя ему прямо в глаза, стараясь пробиться сквозь пелену безумия к тому, что осталось от личности. – Ты видел его руки? Они были в земле?»

Потому, что даже дьявол, притворяющийся духом земли, оставляет отпечатки пальцев. А настоящий убийца – и подавно.

Писатель потушил окурок о подошву. Решение было принято. Он шёл на охоту. И его добыча – не призрак, а плоть и кровь. И он обязательно вытащит его на свет, даже если этому миру придётся разломиться пополам. В общем, как и всегда.

Выбор-то сделан, но для удачной ловли нужен портрет свидетеля. Иван ушёл, оставив после себя не просто тяжесть, а вакуум, который необходимо было чем-то заполнить. Леонид понимал, что прямой вопрос о местонахождении избы Степана теперь смерти подобен. Он выжжет последние мостки. Но как спросить о человеке, не спрашивая о нём?

Он спустился с крыльца и направился дальше во двор, где воздух обжёг лёгкие прохладой, как щёлочь. Иван колол дрова у поленницы, движения его были ритмичны и безжалостны. Топор с тупым стуком входил в плаху, и щепки разлетались, как кости.

Громов подошёл и сделал вид, что интересуется работой. Немного помолчал, давая старику войти в ритм.

– Иван Михайлович, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал невинно и равнодушно. – Вчера, пока шёл сюда, видел в лесу мужика. Далеко. Не кричать же было. Высокий, в тёмной телогрейке, с ружьём. Не Степан ли, часом? А то я, чужой, мало ли… испугаю его понапрасну, если опять встречу. Охотники, они народ нервный.

Он выдумал этот образ на ходу, сплавив обрывки своих предположений и надежду на узнавание. Высокий. Полушубок. Оружие. Стандартный набор для здешних мест.

Топор на мгновение замер в воздухе, описывая медленную дугу, и с удвоенной силой обрушился на полено. Треснуло оно со звуком разорванной плоти.

– Не Степан, – выдохнул Иван, не глядя. – Степан свою телогрейку, кажись, в ту ночь и порвал. Да и ружьё он, поди, с тех пор в руки не брал. Боится. Сомневаюсь, что он сейчас в лес ходит. Тем более на охоту. Не встречал его там никто с той ночи.

Леонид почувствовал, как в груди зашевелилось что-то холодное и цепкое. Ключ. Первая зацепка для опознания охотника.

– А какой он, Степан-то? – не отступал он, делая вид, что подбирает щепку, изучая её. – Я, может, его и видел, да не понял. Чтобы знал в лицо. Темно всё ж было. Может, ночью-то он и прогуливается?

Краевед перевёл дух и выпрямил спину. Его взгляд скользнул по Леониду, оценивающе, будто проверяя прочность этой, столь внезапно проснувшейся, бытовой любознательности.

– Да ничем не приметный. Роста среднего. Суховатый. Волосы тёмные. Сильно седой теперь. Глаза… – он на секунду запнулся, подбирая слово, которое не ранит правдой. – Глаза обычные.

Но писатель уже ловил каждую крупицу. «Роста среднего. Суховатый. Седой». Это был уже не призрак, а контуры человека.

– Шрам есть? Родинка какая? – настаивал он, пытаясь превратить этот допрос в невинную болтовню. – А то я, как увижу седого мужика среднего роста, так и кинусь от него: «Степан! Я мимо иду!» А это окажется кто-то другой. Враз за поехавшего примут.

Иван снова взмахнул топором. Удар был особенно гневным.

– Шрам на левой брови. С молодости. Собака щенят берегла, да малость покорябала. Больше не цепляй, парень. Слышишь? Оставь это.

«Шрам на левой брови».

Картинка сложилась. Полная. Теперь он знал, кого искать. Он представил себе это лицо – измождённое, обветренное, с сединой в тёмных волосах и старым шрамом над глазом, в котором застрял ужас той ночи.

– Понял, – тихо сказал Леонид. – Спасибо. Не буду цеплять.

Он развернулся и пошёл прочь от поленницы, к краю двора, откуда начиналась тропа, ведущая в глубь деревни. Он больше не спрашивал, где дом Степана. Теперь это было не нужно. Он знал, как выглядит его цель. Остальное – дело техники и терпения. Он выследит его и расспросит. Если получится.

А Иван стоял, сжимая в мозолистой ладони рукоять топора, и смотрел ему вслед. Он ничего больше не сказал, всё и так понятно. Просто снова замахнулся. Потому, что дрова надо было колоть. А мёртвых – хоронить. Ну а живых, что рвутся в царство мёртвых за ответами, – отпускать с Богом. Или с тем, кто в этих лесах Бога заменяет.

Громов побрёл по единственной улице деревни, вытянутой вдоль поляны, как грязный шрам на теле земли. Избы стояли криво, словно отшатываясь друг от друга, их слепые окна затянуты пыльной марлей паутины и времени. Даже при свете дня они выглядели поникшими и грозными, отчего писатель поёжился.

Воздух был густым и неподвижным, пахло прелой соломой, дымом и той особой, застарелой тоской, что присуща только вымирающим местам, где сама жизнь становится тихим упрёком смерти.

Он шёл, не зная куда, ведомый звериным чутьём журналиста и той смутной надеждой, что удача – или та сила, что стояла за всем этим, – сама выведет его к цели. И как ни странно, так и случилось.

На краю деревни, у последней избы, чьи стены почти полностью поглотила бурая хмарь разросшегося тёрна, стояла скамья. На ней расположился человек. Неподвижный, как каменное изваяние. Он сидел спиной к дороге, уставившись в тёмную, посеревшую от влаги стену сруба, и, казалось, не дышал.

Леонид замедлил шаг. Сердце застучало где-то в горле, тяжёлое и гулкое. Мужчина был явно невысокий. Худощавый. Тёмные волосы с проседью, видные из-под помятой ушанки.

Громов подошёл ближе, заходя сбоку, стараясь не испугать человека. Краем глаза поймал тонкий белый шрам, пересекавший левую бровь, – старый, как сама его боль.

– Степан? – тихо окликнул писатель.

Никакой реакции. Охотник не моргнул, не повернул головы. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы к шероховатой древесине, точно он читал в её свитках тайную хронику ада. Взгляд казался пустым и наполненным одновременно.

Леонид подошёл вплотную. Сел на край скамьи, уловив запах старой одежды, пота и чего-то кислого, болезненного.

– Степан, мне нужно спросить, – начал он, голос его прозвучал неестественно громко в этой гнетущей тишине. – Ты видел его руки? Они были в земле?

Охотник не дрогнул. Казалось, он ушёл так глубоко внутрь себя, что слова извне до него не доходили, разбиваясь о ледяной панцирь коматозного состояния, какое Громов уже наблюдал у жертв, выживших после встречи с убийцами или маньяками. Он испытал приступ отчаяния. Неужели, он проиграл? Его хитроумный план, «выверенный вопрос» разлетелся о простое, абсолютное небытие в глазах другого человека.

И тогда, отчаявшись, почти не думая, он произнёс то, что выловил из полунамёков Ивана, из самого воздуха этого проклятого места. Шёпотом, в котором была и мольба, и последняя ставка.

– «Выгорь-поляна»…

Тело Степана содрогнулось, как от удара током. Резкий, судорожный спазм выгнул его спину, пальцы скрючились и впились в колени, будто пытаясь раздробить кости. Голова дёрнулась, и взгляд, наконец, оторвался от стены, уставившись куда-то в пространство перед собой, полное лишь ему одному видимых ужасов.

– Белые… – выдохнул он. И голос прозвучал скрипом ржавой двери, которую внезапно потревожили. – Все белые и блестят… как будто их… лизали…

Леонид замер, боясь дышать, опасаясь спугнуть этот хрупкий, чудовищный поток.

– Она вылизала…

Охотник замолчал. Его челюсти судорожно сжались, а потом речь полилась обрывками, вырванными из самого нутра кошмара, обугленными щепками памяти.

– Они не кричали… они молили… а потом молчали… и смотрели… все на деревню смотрят… каждый на свой дом…

Его пальцы, грязные, с обломанными ногтями, так глубоко впились в колени, что сквозь ветхую ткань брюк проступила кровь.

– А потом… зачавкала… возле уха чавкала… и пахнет… болотом и… мокрыми волосами…

Неожиданно он резко повернулся к Леониду, рванулся вперёд и схватил его за запястье. Стеклянный взгляд на мгновение сфокусировался на лице собеседника с жуткой, пронзительной ясностью.

– Она ходит по домам. Примеривается. Чью рожу следующую снять… Твоя… гладкая… холёная… понравится.

И Степан снова замолк, отворачиваясь от писателя. Дыхание стало частым и поверхностным, словно ему не хватало воздуха. Слёзы молча потекли по впалым щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже. Но он, похоже, даже не замечал их.

Взгляд охотника, вновь обращённый к стене, был преисполненным такого бездонного, немого ужаса, что у Громова похолодело внутри. От жалости и огорчения.

Это был не бред и не психоз. Это действительно отчёт. Самый честный и самый бесполезный из всех возможных. В нём не прозвучало ни имён, ни лиц, ни топоров. Лишь сырые, необработанные ощущения, снятые с тела и души в момент чудовищного контакта. И отчаянное предупреждение для самого Леонида.

Он медленно поднялся, физически чувствуя себя плохо. Он получил ответ, но тот оказался страшнее любой лжи. Громов доказал себе две вещи: Степан видел нечто реальное, невыразимо ужасающее. И Иван прав – расковыривать эту рану было сродни самоубийству.

Он отступил на шаг, потом на другой. Охотник опять застыл в своей каменной неподвижности, точно предохранитель в его сознании снова перегорел, спасая от окончательного распада.

Громов развернулся и пошёл прочь, к своей временной квартире. Он ступал по земле, а в ушах стоял тот самый тихий, навязчивый звук, который он никогда не слышал, но тот теперь будет преследовать писателя всегда.

«Чавкает».

Он понял, что охота только началась. И теперь он осознал, что нужен другой свидетель. Тот, что сможет рассказать хоть что-то.

Леонид вернулся в избу Червякова затемно, потому что не мог показаться краеведу встревоженным. Поэтому он бродил по деревне и окраинам, разрешая себе подумать.

Писатель не хлопнул дверью, а вошёл тихо, как вор, крадучись по скрипучему полу. В горнице пахло чаем и печным теплом, но холод, который он принёс с собой, был внутренним, и он не рассеивался.

Иван сидел за столом и чинил какую-то старую упряжь. Его пальцы, тонкие, но неловкие, тем не менее проворно орудовали шилом и дратвой. Он не поднял головы и не спросил ни о чём. Молчание между ними стало физическим, густым.

Громов не стал рассказывать о встрече со Степаном. Какие есть слова, чтобы передать тот взгляд, полный немого крика, то предостережение, что походило на фразу из жуткой мистической книги, пугающей своим содержанием? Любые слова показались бы кощунством, дешёвой попыткой упаковать непередаваемое в клетку языка. Ведь Леонид ясно дал понять краеведу, что не верит в мистику.

Он прошёл к своей постели у печки, скинул куртку, чувствуя на себе тяжёлый, невидящий взгляд старика. Чудилось, что Червяков читал правду не в глазах, а в самой ауре отчаяния, что висела вокруг него, как испарения.

– Зря ты это, – вдруг бросил Иван в тишину. Не ему, а в пустоту, в потолок, в тёмный угол. – Совсем зря.

Леонид не ответил. Что тут можно было сказать? Он лёг, отвернувшись к стене, но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Степана, и в ушах звучало мокрое, противное чавканье.

Ночью его разбудил звук. Тихое, мокрое шуршание, словно по полу волочили массивный моток влажных верёвок.

Он замер, сердце заколотилось в горле, громко, неистово. В горнице было темно, хоть глаз выколи. Тишина. Только собственное дыхание и бешеный стук крови в висках. И это… шуршание. Оно слышалось совсем рядом.

Писатель включил фонарик телефона. Дрожащий, синюшный луч вырвал из тьмы пол. И на нём, в серой пыли, лежал след. Множество тонких, извилистых полос, будто кто-то протащил огромный, спутанный пучок мокрых волос. След вел от двери – запертой на громоздкую щеколду изнутри – и обрывался в сантиметре от его ботинок, стоящих у постели.

«Ветер. Собака. Бред», – лихорадочно твердил он про себя, стирая след носком ботинка. Он почти убедил себя в этом. Почти. Но дверь была заперта. И запах… слабый, но узнаваемый. Запах болота из того странного сна.

***

Утром Громов собрал свои вещи в сумку молча и быстро. Иван стоял на пороге, наблюдая и даже не скрывая в глазах худшее, что писатель мог там прочитать: сочувствие, упрёк… приговор. Тихий, обречённый взгляд человека, который видит, как другой идёт по мосту, а тот уже рушится у него под ногами.

– Уезжаешь? – глухо спросил краевед.

– Уезжаю, – коротко бросил Леонид, не в силах смотреть на него.

– Быстро ты…

Он не ответил, лишь кивнул на прощание и вышел на улицу. Глоток ледяного, как сталь, воздуха должен был вернуть ясность, отсечь ночной бред. Он поправил портфель на плече, сунул руку в карман куртки, чтобы надеть перчатку. И…

И его пальцы наткнулись на что-то мягкое. Влажное. И… спyтанное.

Громов замер. Медленно, с отвращением, с нарастающим, леденящим душу ужасом, он вытащил руку. В пальцах лежал комок. Небольшой, грязный, мокрых, сбившихся крепким колтуном волос, от которого тянуло сладковатым, мертвенным духом топи и гниения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.