Павел Кумаритов
Путешествие в мир Юрского периода: Грааль вечности

Последние Архитекторы

Воздух в заповеднике Уайпапа-Пойнт был пьянящим коктейлем из соли, влажной земли и сладкого, почти приторного аромата цветущего новозеландского льна. Нетронутый уголок Южного острова, святилище, столь яростно оберегаемое законом и географией, что на его пляжах тюленей было больше, чем людей. Единственными, кто ступал сейчас по этим берегам, были те, кому принадлежало небо над ними и чьё разрешение требовалось кораблю, чтобы хотя бы войти в окружающие воды. На выветренной скамье из плавника, отшлифованной до блеска столетием равнодушных ветров и волн, сидели трое мужчин, которые сообща контролировали значительную часть этого неба и большую часть мира под ним.

Случайному наблюдателю, если бы ему позволили приблизиться на пятьдесят миль, они показались бы просто тремя стариками, иссохшими и немощными, а их кожа напоминала карту, испещрённую морщинами и пигментными пятнами. Однако их истинный возраст был тайной, охраняемой так же ревностно, как пароли к их глобальным финансовым сетям. Все они давно отпраздновали свои сотые дни рождения, и само их существование было свидетельством медицинских технологий такого эксклюзивного уровня, что их с тем же успехом можно было бы считать магией: генная терапия, персональная печать органов и кровотоки, насыщенные нанитами, что вели постоянную, но проигрышную войну со временем.

Артур Стерлинг, британский аристократ, чьё семейное состояние было заложено на менее благовидных аспектах колониальной торговли и с тех пор расцвело в глобальную медиаимперию, тяжело опирался на трость с серебряным набалдашником, вырезанную из бивня мамонта. Его руки, скрюченные особенно упрямой формой артрита, которую не могли полностью унять даже его миллиарды, дрожали, когда он указывал в сторону Тасманова моря.

– Оно насмехается над нами, знаете ли, – прохрипел он. Его голос звучал как сухой шелест старой бумаги, но сочный акцент итонского образования всё ещё цеплялся за слова. – Эта безжалостная, идиотская вечность. Она будет здесь, будет биться об эти же берега, с этим же занудным ритмом, ещё долго после того, как наши имена станут лишь сносками в истории, которую мы сами оплатили.

Напротив него сидел Кендзи Танака, молчаливый патриарх японского технологического конгломерата, определившего цифровую эпоху от полупроводников до мыслящего ИИ. Он едва заметно кивнул. Он сидел совершенно неподвижно, его осанка была стальным стержнем дисциплины, пережившим распад его тела. Его глаза, хоть и затуманенные лёгкой дымкой катаракты, всё ещё хранили пронзительный интеллект.

– Мой дед был ловцом жемчуга в заливе Аго, – мягко произнёс он. Его английский был точным и взвешенным – скальпель хирурга против цветистой прозы Артура. – Он говорил мне, что океан хранит память мира. Он помнит каждую жизнь, каждую смерть. Боюсь, нас он будет помнить недобрым словом, Артур. Он будет помнить нефть, которую мы пролили, пластик, которым мы его душили, жар, который мы вливали в его течения. Он будет помнить нашу жадность, а не наш гений.

Третий мужчина, шумный техасец по имени Сайлас «Хитрый» Торн, который пробился из нищих нефтяных полей западного Техаса, чтобы построить империю на ископаемом топливе, а затем дерзко переключился на коммерческую аэрокосмическую отрасль и искусственный интеллект, издал сотрясающий всё его тело кашель. Встроенная диагностика в его часах отправила тихое, срочное оповещение медицинской команде, ожидавшей в миле отсюда в ультрасовременном мобильном комплексе, замаскированном под станцию смотрителей парка. Сайлас проигнорировал лёгкую вибрацию на запястье.

– К чёрту то, что помнит океан! – прогремел он, и в его голосе прозвучало слабое эхо той властной мощи, что некогда внушала страх и нефтяникам-авантюристам, и президентам. – И к чёрту стихи твоего деда, Кендзи. Без обид. Меня волнует то, что помню я. Я помню запах сырой нефти на руках, когда мне было шестнадцать. Я помню рёв первого фонтана, который я пробурил. Я помню, как заключил сделку на первую коммерческую астероидную шахту, обыграв русского олигарха в покер, а он и не понял, что мои очки сканируют его карты. Я помню, как ракета, которую я построил, пробила, чёрт возьми, дыру в небе и доставила спутник, который я продал дороже, чем ВВП небольшой страны. – Он хрипло вздохнул. – И будь я проклят, если моим последним воспоминанием станет писк кардиомонитора и запах антисептика.

– Похвальное чувство, Хитрый, – сухо возразил Артур, – но всё же лишь чувство. Мы прошли точку чувств. Мы упёрлись в биологию. Непреклонную, несговорчивую биологию.

– И разве не в этом величайшая космическая шутка? – задумчиво произнёс Кендзи, его взгляд был устремлён вдаль. – Мы создали системы, управляющие современной жизнью. Мы контролируем потоки информации, капитала, энергии. Мир просыпается под новостные сети Артура, совершает транзакции на платформах моей компании и путешествует, используя топливо и машины Сайласа. Мы, по сути, являемся фундаментом цивилизации. И всё же, мы не можем переписать несколько строк кода в нашей собственной ДНК, которая неумолимо тянет нас к этой проклятой смерти.

– Это потому что это не код, – проворчал Сайлас. – Это просто гниющее мясо, мой друг. Я всегда его ненавидел. Хотел бы я быть машиной – бессмертной машиной. – Он хлопнул себя по бедру; звук получился глухим. – Это… это просто изнашивается. И они не могут напечатать новое, которое бы помнило, что оно – это я.

Они снова замолчали, титаны, низведённые до смертных медленным, неумолимым износом времени. Это были люди, которые могли покупать нации и свергать правительства, которые могли подчинять волю миллионов с помощью алгоритмического убеждения, отточенного на действиях и предпочтениях миллиардов людей со всего мира. И всё же они стояли бессильные перед клеточным старением. Пределом Хейфлика. Этот микроскопический биологический часы, тикающий внутри каждого из их триллионов клеток, был силой более абсолютной, чем любой рыночный тренд или военная мощь. Это был великий уравнитель вселенной, и его безразличие к их состоянию было глубоким, личным оскорблением.

– Мой отец, – начал Артур, его голос приобрёл далёкий, повествовательный тон, – дожил до девяноста восьми. Умер на охоте в Шотландии. Поскользнулся на замшелом камне и проломил череп. Глупый, бесславный конец. Но он был крепок, он был здоров, до самого конца. Он пил виски и гонялся за служанками до последнего. Ему не пришлось смотреть, как он распадается на части. Этот замедленный распад… это унижение для нас. Плевок в лицо. – Он дико взмахнул дрожащей рукой. – Всё наше богатство, вся наша власть… это ничто, если мы не можем купить единственное, что человеку нужно больше всего.

– Нам нужно открыть эту дверь, и быстро, иначе она скоро заржавеет намертво, – закончил Артур.

– По крайней мере, он ушёл, занимаясь любимым делом, – возразил Сайлас. – Мне в прошлом году делали шунтирование. Они вынули моё сердце прямо из груди, поковырялись в нём, как в паршивом карбюраторе, и засунули обратно. Всё, о чём я мог думать, пока меня усыпляли, было: «А что, если я проснусь, и я – это не… я?». Что, если они выскребли ту часть моей души, которая делала меня Хитрым Торном? Я бы предпочёл сгореть в ослепительной вспышке на ракете, которая взорвётся на стартовой площадке.

– Ненужный риск, – спокойно сказал Кендзи. – Цель не в славной смерти, Сайлас. Цель в том, чтобы смерти не было вовсе. Мы не поэты и не воины. Мы инженеры и эксперты в человеческой слабости. Это инженерная задача. Самая сложная из когда-либо задуманных. – Он перевёл взгляд с океана на своих спутников. – И в течение двадцати лет мы подходили к ней как джентльмены. Мы были… робкими.

Сайлас фыркнул. – Робкими? Я лично десять лет финансировал лабораторию в Швейцарии, которая пыталась перенести сознание на квантовый компьютер. Всё, что я получил за свои пятьдесят миллиардов, – это программа, которая могла смутно имитировать личность плоского червя, и гору тарабарщины. И ты называешь это робостью?

– Да, – отрезал Кендзи. – Это было. Это было скованно. Они беспокоились об этических комитетах. О государственном надзоре. О философских последствиях своей работы. Они были учёными. Учёные – мыслители. Нам больше не нужны мыслители. Нам нужны строители. Нам нужны пираты.

Именно Сайлас наконец озвучил отчаянную, невысказанную мысль, которая собрала их здесь с трёх континентов. – Нет, – сказал он, слабо ударив кулаком по скамье. Удар был жалким, но намерение за ним – монументальным. – Ещё нет. Мы не пасуем. Мы повышаем ставки. – Он посмотрел на двух других, его глаза загорелись неистовым огнём, которого он не чувствовал уже тридцать лет. – Мы финансировали кафедры в университетах, строили больницы, вливали миллиарды в биотехнологические стартапы. Все они копошатся по краям. Осторожные. Этичные. – Он выплюнул последнее слово, словно оно было чем-то мерзким. – Они публикуют статьи о продлении теломер у дрожжей и поздравляют друг друга на конференциях.

– Нам нужен варвар, – заявил Кендзи, и в его невозмутимом выражении лица промелькнуло нечто почти дикое. – Тот, для кого фраза «непредвиденные последствия» – это не предостережение, а возможность.

– Вот именно! – подтвердил Сайлас, наклоняясь вперёд, забыв об усталости. – Кто-то, не связанный моралью, движимый амбициями столь же огромными и безжалостными, какими были наши собственными целую жизнь назад. Кто-то, кто понимает, что величие требует жертв. Желательно, чужих жертв. Мы ведь не строили свои империи, беспокоясь о маленьком человеке, не так ли, Артур?

Артур Стерлинг медленно выпрямил спину, на его тонких губах появилась слабая, хищная улыбка. Расчётливый бизнесмен внутри него, тот, что сокрушил бесчисленных соперников враждебными поглощениями и клеветой, напечатанной на первых полосах его собственных газет, снова ожил. – Стимул, значит, – сказал он, и шелест в его голосе сменился шелковистой гладкостью. – Приз настолько монументальный, что привлечёт не просто гениев, но и чудовищ. Приманка для Прометея. – Он смаковал это слово. – Нам нужно поджечь мир жадностью.

Цифру согласовали меньше чем за минуту. Это было число одновременно абсурдное и совершенно логичное для людей, для которых сто миллионов были погрешностью в расчётах. Оно должно было быть больше, чем кто-либо мог когда-либо потратить. Оно должно было представлять не богатство, а вознесение.

Один триллион долларов.

Грант, а не приз, для налоговых целей. Он будет присуждён любому лицу или организации, которые смогут представить жизнеспособный, доказуемый метод значительного продления человеческой жизни – для покорения предела Хейфлика и всех его последствий – в течение следующих двух лет. Жёсткий срок. Давление создаёт алмазы, любил говорить Сайлас. Или оно превращает вещи в пыль. Его устраивал любой из вариантов.

Неподалёку, незаметно припаркованный в тени зарослей льна, стоял чёрный бронированный автомобиль. Рядом с ним стояли трое одинаково одетых, мощно сложенных мужчин, их позы были расслабленными, но бдительными. Сайлас поднял руку – небольшой, почти незаметный жест. Один из мужчин тут же отделился от группы и подбежал к ним, его шаги были беззвучны на песчаной тропе.

– У вас есть инструкции, – сказал Артур мужчине, его голос теперь был полон холодной власти короля. – Объявление должно быть синхронизировано по всем платформам. Глобально. Ни один регион не должен остаться нетронутым. Рынки в Азии открываются первыми. Начинайте там. – Мужчина кивнул, его лицо было бесстрастной маской, и побежал обратно к автомобилю. Трое стариков смотрели, как он уходит; простой акт отдачи приказа, приведения мира в движение, был знакомым и глубоко удовлетворяющим бальзамом для их истрёпанных нервов.

Объявление, когда оно прозвучало, не просто наделало шума; это было глобальное цунами. Оно достигло всех, от миллиардера в его пентхаусе до бездомного на улице, сокрушая умы неслыханной чередой нулей после единицы. Переданное одновременно через их медиаимперии, оно доминировало в каждом новостном цикле, на каждой социальной платформе, на каждом финансовом рынке планеты. Это был акт грубой, неприкрытой власти, декларация того, что самые богатые люди мира официально объявили войну самой смерти, взбудоражив весь мир.

Реакция была немедленной и хаотичной. В городах по всему миру люди высыпали на улицы. Некоторые были протестующими, держащими плакаты, осуждающие гордыню миллиардеров, кричащими об этике вмешательства в природу и о непристойном, высокомерном хвастовстве богатством в мире, всё ещё полном нищеты. Но многих, очень многих, просто поглотила отчаянная, жгучая зависть. Невозможная мечта, тайная, шёпотом произносимая надежда на вечную жизнь, только что получила ценник. И хотя они никогда не смогут себе этого позволить, сама мысль о том, что это скоро может существовать, была новым и мощным видом мучения, новым видом надежды. Миру была дана новая, единственная цель, новый, всемирно понятный святой грааль. Великая охота началась.

Грант «Святой Грааль»

В зале заседаний со стеклянными стенами фармацевтической империи «Столетие» внизу переливался огнями Лос-Анджелес, похожий на вечно неспокойную материнскую плату. Огромный экран на всю стену транслировал выпуск новостей, в котором ведущий объявлял о награде столь огромной, что она казалась насмешкой над здравым смыслом.

Мартин Холлоуэй наблюдал молча. Молодой, с точёными, словно скальпелем хирурга, чертами лица, в костюме от Тома Форда, сидевшем на нём как броня, – от него веяло холодной точностью. После смерти отца он не просто сохранил состояние компании – он приумножил его с беспощадным блеском. Для всего мира он был провидцем, способным превращать препятствия в прибыль. Для людей в этой комнате он был чем-то более холодным, более острым: хищником, облачённым в шёлк.

Вокруг обсидианового стола его ближайшее окружение неловко заёрзало. Старшие вице-президенты, ведущие исследователи – люди, привыкшие к власти, – внезапно измельчали под тяжестью объявления. Одни черкали бессмысленные заметки, другие вглядывались в свои чашки с кофе, словно ища там спасения.

– Один триллион долларов… – пробормотал доктор Ариэль Торнтон, глава отдела исследований и разработок. В его голосе сквозило недоверие. – Безумие. Театр.

Хлоя Сандерсон, острая как бритва глава юридического отдела, постукивала ручкой по планшету, и каждый щелчок отдавался нервным биением сердца.

– Это невозможно. Одни только согласования займут десятилетия – если предположить, что наука вообще существует. А она не существует.

В разговор ворвался третий голос. Джеральд Лин, операционный директор, наклонился вперёд, сцепив широкие ладони.

– Даже если бы она существовала, логистика нас раздавит. Речь идёт об армиях исследователей, складах размером с города, цепочках поставок, которые будут истекать деньгами каждую секунду. Никто не сможет так быстро масштабироваться.

Холлоуэй дал трансляции дойти до конца. Суровые лица трёх древних стариков застыли на экране, их глаза – монументы непокорности. Одним движением кисти он выключил звук. Настала тишина, нарушаемая лишь шёпотом климат-контроля.

Он подошёл к окну. С этой высоты автострада внизу походила на артерию, по которой ползли красные тельца – огни фар – лениво текущие по сонной вене. Его королевство. Его владения.

– Они называют это Грант «Святой Грааль», – хмыкнул за его спиной Торнтон. – Фантазии.

Холлоуэй обернулся. Улыбка скользнула по его губам – холодная, хищная. Но глаз она не коснулась.

– Ариэль, – произнёс он, его тон был точным, выверенным. – Что в прошлом месяце остановило проект «Химера»? Почему испытания на приматах провалились?

Торнтон моргнул, не готовый к такому вопросу.

– Этический комитет. Они не дали одобрения на вектор. Сказали, что риск каскадных мутаций был катастрофическим.

В глазах Мартина мелькнул огонёк веселья.

– Катастрофическим для кого?

Никто не ответил. Тишина давила на плечи, будто тяжёлый груз.

– А Хлоя, – плавно продолжил Мартин, его взгляд стал острым, как стекло. – Какой штраф мы заплатили за инцидент в Маниле?

Хлоя сглотнула.

– Семьдесят пять миллионов. Урегулировали тихо.

– Тихо, – повторил Холлоуэй, смакуя слово. Он вернулся во главу стола, положив обе ладони на холодный камень. Его взгляд впился в каждого из них. – Эти старики только что ударили в колокол, звон которого мир уже не сможет заглушить. Их не волнуют этические комитеты. Их не волнуют мутации или трагедии. Они громко заявили, что правил больше нет. Это не грант. Это лицензия на охоту.

Торнтон открыл рот, но тут же закрыл. Джеральд поёрзал в кресле, словно раздумывая, не возразить ли. Холлоуэй дал тишине растянуться, пока дискомфорт не стал удушающим.

– Мобилизовать все отделы, – приказал Холлоуэй, его голос разрезал воздух. – Утроить бюджет на клеточные исследования. Искать любую зацепку, неважно, насколько маргинальную. Нанимайте гениев, воруйте их, если придётся. Проект «Химера» возобновляется немедленно – этические комитеты распущены. Ариэль, мне нужны результаты. Хлоя, подготовьте контракты, не оставляющие сомнений: «собственность» означает, что их работа, их идеи, сами их жизни принадлежат нам.

Он наклонился ближе над столом, его голос смягчился, хотя эта мягкость была опаснее любого крика.

– Если кто-то из вас верит, что закон может нас остановить, вы можете уйти прямо сейчас.

Никто не двинулся. Единственным звуком был гул системы вентиляции. Костяшки пальцев Торнтона побелели вокруг ручки; взгляд Хлои упал на колени. Джеральд Лин уставился в стол, просчитывая риски и понимая, что сопротивление – не путь к выживанию.

Слова повисли в воздухе, как приговор. Даже его закалённые топ-менеджеры никогда не видели его таким.

– Эти старики хотят стать богами, – прошептал Холлоуэй заговорщически, ядовито. – Что ж, тогда именно мы им это и продадим. И цена заставит их триллион показаться мелочью.

Он снова улыбнулся, и на этот раз даже его улыбка казалась оружием.

Пепел веры

Проповедь растворялась в затхлом воздухе полуразрушенного католического прихода на окраине Лос-Анджелеса. Отец Майкл, которого прихожане по высохшей привычке всё ещё называли «пастором», чувствовал её последние, жалкие вздохи в собственном горле. Он проповедовал в пустоту. Его слова о благодати и божественном замысле таяли в густом, спёртом воздухе Церкви Усталого Пилигрима задолго до того, как достигали горстки фигур, разбросанных по растрескавшимся скамьям. Его паства: сгорбленная, немигающая вдова, чьи чётки истёрлись до блеска за целую жизнь молитв без ответа; молодая, измождённая пара, прижимавшаяся друг к другу скорее ради телесного тепла, чем духовного утешения, их взгляды были прикованы к боковой двери, откуда скоро должны были вынести чёрствый хлеб; и седой бездомный, тихо похрапывавший в заднем ряду, чьё присутствие было еженедельным ритуалом поиска убежища с улицы. Они не были паствой. Они были просто одинокими людьми, занимавшими одно и то же тихое, угасающее пространство.

– И потому, – пробормотал он монотонным, лишённым всякой убеждённости голосом, – мы должны возложить нашу веру… на Его великолепный, хоть и непостижимый, замысел. – Горький смех поднялся в его груди. «Непостижимый» – самое подходящее слово. Его жизнь была тридцатилетним приговором в этом забытом уголке Лос-Анджелеса, замедленным крушением веры под безжалостным натиском протекающих крыш, облупившейся краски и всепроникающего, приторного запаха городского упадка и человеческого отчаяния. В порыве юношеского, драматического благочестия он предложил свою душу на серебряном блюде, а Всевышний, в Своей безграничной мудрости, позволил ей потускнеть.

После формального завершения обрядов он поплёлся обратно в свой кабинет – комнату, которая с каждым годом всё больше походила на гробницу. Тяжёлый дубовый стол хранил шрамы разочарований его предшественников: неглубокие выбоины и въевшиеся чернильные пятна. Книжные полки прогибались под тяжестью богословских трактатов, обещавших ответы на вопросы, которые он давно забыл, как задавать. На стене гипсовый Иисус висел на гипсовом кресте, и выражение его лица говорило не о божественном страдании, а об общей, глубокой усталости. «Я знаю, каково тебе», – подумал Майкл, опускаясь в скрипучее кресло. Застрял там наверху, реквизит в истории, потерявшей свой смысл.

Его депрессивные мысли были прерваны глухим, тяжёлым стуком в дубовую дверь. Он медленно, неохотно поднялся и с тяжёлым вздохом открыл. На пороге стоял мужчина в дешёвом, плохо сидящем костюме. Он протянул отцу Майклу белоснежный конверт. Это было не обычное, снисходительное письмо из архиепархии с жалобами на низкие сборы десятины. Это было нечто гораздо хуже. Развернув бумаги, он почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Язык был юридическим, лабиринт из статей и положений, но слова, бросавшиеся в глаза, были «запретительный судебный приказ» и «сексуальные домогательства». Официальная жалоба. Он знал это имя – приходская волонтёрша, с которой он неосмотрительно сблизился за бокалом вина, в минуту слабости. Обвинение было извращённым преувеличением его неуклюжих, отчаянных попыток проявить симпатию. Но точность, холодная юридическая поддержка… это было меньше похоже на гнев отвергнутой женщины и больше на целенаправленное убийство его репутации, удобный способ для архиепархии избавиться от проблемного священника и завладеть ценной недвижимостью. Его не просто выселяли, его стирали. Он ощутил огромную, звенящую пустоту, окончательное подтверждение того, что он был пешкой в игре, правил которой даже не знал. Бумаги выскользнули из его пальцев и затрепетали на полу. Он вышел из церкви. Всё это прогнившее здание казалось ему более чуждым, чем когда-либо.

Он брёл в неоновой дымке ночи, призрак, преследующий город ангелов. Переулок, лоснящийся от грязи и пахнущий отбросами, предлагал своего рода утешение в своей честной уродливости. Он увидел молодую пару, слившуюся в страстном объятии у стены, покрытой граффити; они увидели его, человека в священническом воротничке, похожего на призрака осуждения, и быстро, неловко расцепились и поспешили прочь. Дальше, у помятого мусорного бака, неподвижно лежал мужчина, игла всё ещё торчала из его руки. Пастор пошёл дальше, и что-то блеснуло в тусклом свете далёкого уличного фонаря. Там, в луже, словно выброшенное обещание, лежал пистолет. Дешёвый, ржавый, но, несомненно, настоящий. Он ощущался не столько грехом, сколько решением. Он поднял его. Проверил патронник, руки на удивление не дрожали. Один потускневший патрон ждал своего часа. Он прижал холодный металл к виску. Истории, которые он проповедовал, грехи, которые он отпускал, пустые утешения, которые он предлагал, – всё это свилось в его сознании ядовитой змеёй. Он зажмурился, палец задрожал на спусковом крючке.

Жестокая дрожь сотрясла всё его тело. Жалкий отказ от пустоты. Он не мог. Трусость, которая держала его в ловушке этой жизни, теперь мешала ему из неё сбежать. Сухой, рваный всхлип вырвался из его горла. Он швырнул пистолет прочь, его лязг о мусорный бак был жалким звуком, подводившим итог всему его существованию. Вскочив на ноги, он побежал – спотыкающийся, панический побег. Выбегая из переулка, он сильно столкнулся с молодым человеком, и оба пошатнулись. Тяжёлый серебряный крест, подарок на рукоположение, сорвался с его шеи и с резким стуком упал на тротуар. Пастор не остановился. Он просто продолжал бежать, человек, спасающийся от обломков собственной жизни. Молодой человек, поднявший крест, крикнул ему вслед: «Эй, мистер! Вы уронили!», но пастор уже скрылся в ночи.

Наконец он набрёл на первый яркий, стерильный свет, который увидел: круглосуточную аптеку, современный храм, предлагающий своё спасение в бутылках.

– Мне просто нужно… что-нибудь от головной боли, – пробормотал он клерку, подростку, чьё выражение глубочайшей скуки, казалось, осуждало всю жизнь Майкла. Он заплатил мятой двадцаткой. – Сдачи не надо, сынок. Благослови тебя Господь. – В глазах подростка промелькнула смесь жалости и раздражения. – Не могу, чувак. Корпорация меня прикончит. Вот. – Он швырнул через прилавок лотерейный билет. – Это твоя сдача. Стань победителем. – Майкл схватил бумажку, последнее оскорбление от вселенной с больным чувством юмора, и отступил обратно в ночь, шатаясь не от физической боли, а от душевной муки и сокрушительного чувства собственного бессмысленного существования.

В это время, на другом конце города, в одном из районов Лос-Анджелеса, шла другая проповедь. Храмом было захламлённое съёмное бунгало в Ван-Найсе, которое вечно пахло несвежей пиццей, тёплым «Ред Буллом» и слабым, сладким ароматом вейпа Шныря со вкусом манго. Их алтарём было хаотичное сплетение мониторов, проводов и клавиатур, а их молитвой – рискованная, блестяще исполненная афера.

Монитор на столе Тима мигнул, небольшое оповещение указывало на то, что их тщательно расставленная ловушка сработала. Его обычная расслабленная, слегка сутулая поза исчезла, сменившись сосредоточенной, хищной неподвижностью. Он понизил голос на пол-октавы, сознательно отшлифовывая юношеские лос-анджелесские нотки, пока тот не стал гладким, авторитетным баритоном «мистера Эванса из отдела безопасности клиентов».

– Миссис Гейбл, это служба безопасности банка, – промурлыкал он в микрофон, его глаза скользили по монитору, отображавшему головокружительное количество личной информации о пожилой женщине на другом конце провода. – Наш ИИ безопасности только что зафиксировал подозрительную зарубежную транзакцию. Мы полагаем, что ваш счёт был скомпрометирован, и нам необходимо немедленно перевести ваши средства на безопасный, карантинный счёт, прежде чем их выведут.

На другой стороне стола Шнырь, также в гарнитуре, исполнял свою роль с театральным размахом. Он начал яростно печатать на клавиатуре, громкие щелчки создавали фон напряжённой офисной деятельности. По едва уловимому знаку Тима Шнырь повысил голос, добавив ему гнусавые, писклявые нотки.

– Он у меня на линии, мистер Эванс! Попытка перевода идёт с IP-адреса в Бухаресте! Скачет через три разных сервера! Они профи! – объявил он голосом, полным отрепетированной паники.

– Видите, мэм? – продолжал Тим, его голос был спокойным и успокаивающим, разительно контрастируя с «неистовым» отчётом его партнёра. – Это профессионалы. Но, к счастью для вас, мы тоже. Мне просто нужно, чтобы вы устно авторизовали перевод. Просто скажите: «Я, Беатрис Гейбл, авторизую это действие», и мы сможем защитить ваши активы.

На том конце провода повисла нерешительная пауза. Тим взглянул на свой экран, на фотографию любимого миниатюрного пуделя миссис Гейбл, «Магды», – информация, соскобленная с её общедоступного профиля в социальных сетях.

– Миссис Гейбл… Беатрис… речь идёт о сбережениях всей вашей жизни, – сказал он, его голос смягчился от сочувствия. – Всё, ради чего вы и ваш покойный муж, Альберт, так усердно трудились. Мы не можем позволить этим хакерам забрать это. В конце концов, мы не можем позволить им поставить под угрозу будущее Магды.

Упоминание её покойного мужа и собаки было последним, мастерски жестоким штрихом. Это сломило её решимость. Дрожащий, заплаканный голос на том конце провода дал разрешение.

– Отлично, – снова деловым тоном сказал Тим. Он отключил микрофон и резко кивнул Шнырю. Пальцы Шныря заплясали, выполняя заранее написанный скрипт, который должен был перевести восемьдесят пять тысяч долларов со сберегательного счёта миссис Гейбл на один из их анонимных криптокошельков. По экрану поползла полоса загрузки. На несколько напряжённых секунд единственным звуком было жужжание компьютерных вентиляторов. Затем появилась маленькая зелёная иконка. Перевод завершён.

Тим снял гарнитуру, и «мистер Эванс» исчез. Он откинулся на спинку стула, проведя рукой по волосам, напряжение покинуло его лицо. Шнырь сорвал свою гарнитуру и издал торжествующий возглас.

– Еее! Мы сделали это! Ты – магистр-джедай, чувак! Настоящий, мать его, тёмный джедай! «Будущее Магды»! Жестоко! Обожаю! – В порыве восторга Шнырь хлопнул ладонями по столу. Всё на нём подпрыгнуло, включая тяжёлый серебряный крест, который скатился на пол и упал гравировкой вверх. На обратной стороне были выгравированы слова «ОТЕЦ МАЙКЛ» и адрес прихода. Тим небрежно поднял крест и бросил его обратно на заваленный стол.

Это был их мир. Тим был архитектором – человеком с умом, достаточно острым, чтобы проучиться два года на подготовительном медицинском курсе в Калифорнийском университете, прежде чем бросить, задыхаясь от предопределённого пути. Он видел, как его родители всю жизнь неустанно трудились, только чтобы быть погребёнными под горой долгов за медицинские счета его матери. Он понял, что система – это не лестница, по которой нужно карабкаться, а игра, которую нужно взломать. У него был талант и тихое, кипящее негодование, чтобы быть исключительным игроком. Его аферы были не о жадности; они были об извращённом чувстве справедливости, способе выцарапать то, что, по его мнению, мир был должен его семье, мир, который играл нечестно.

Шнырь был идеальным партнёром, потому что он не был истинно верующим; он был беженцем. Рождённый и выросший в сплочённой ортодоксальной еврейской общине в Бруклине, он сбежал от жёстких ожиданий и эмоциональных последствий горького развода родителей, приземлившись в Лос-Анджелесе без ничего, кроме желания не быть тем человеком, которого все дома от него ожидали. Он не был прирождённым преступником; он был просто предан, впечатлён гением Тима и искренне взволнован происходящим. Аферы были представлением, захватывающим отходом от жизни, которую он находил удушающе скучной. Бунгало, контролируемый хаос, партнёрство с Тимом – это была единственная семья и свобода, которую он когда-либо по-настоящему знал.

– Ещё одна победа для маленького человека, – сказал Шнырь, хватая пакет с чёрствыми чипсами с кофейного столика. – Этого должно хватить на пару месяцев аренды и, что более важно, на мой просроченный счёт в магазине комиксов.

Тим уставился на подтверждение на экране, на его лице появилась маленькая, грустная улыбка.

– Да, – тихо сказал он. – Для маленького человека. – Он почувствовал знакомый, мимолётный прилив победы, но его уже преследовало пустое эхо того, что ему пришлось сделать, чтобы её достичь. Он был блестящим, он был успешным, но он был глубоко, безнадёжно в тупике.

Именно в этот момент отчаяния вселенная, в своей бесконечной комедийной мудрости, преподнесла новый сюрприз. На одном из фоновых мониторов Шныря круглосуточный новостной канал без передышки крутил анализ «ГРАНТА „СВЯТОЙ ГРААЛЬ“». Днями напролёт каждый эксперт, учёный и философ бесконечно обсуждали приз в триллион долларов за продление жизни – историю настолько грандиозную, что она поглотила всю мировую беседу. Но теперь этот великий, меняющий мир нарратив был внезапно прерван мигающим баннером «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ» о чём-то гораздо меньшем и более локальном. Тикер кричал: МЕСТНЫЙ ПАСТОР ВЫИГРАЛ ДЖЕКПОТ POWERBALL В 100 МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ. Под ним была зернистая, нелестная фотография растерянного отца Майкла, сжимающего гигантский сувенирный чек.

Глаза Шныря расширились. Он прищурился на экран.

– Да. Не. Может. Быть. – Он включил звук как раз в тот момент, когда репортёр взахлёб рассказывал, как новоиспечённый миллионер планирует устроить одну из самых больших вечеринок в истории Лос-Анджелеса.

Тим наклонился вперёд, его внимание мгновенно переключилось с собственного экрана на человека в новостях. Шестерёнки в его голове закрутились так быстро, что их практически было слышно. Его взгляд метнулся от лица в новостях к серебряному кресту на их столе и обратно. Он узнал его. Это был тот самый человек, с которым Тим буквально столкнулся прошлой ночью. Он видел не победителя лотереи. Он видел «объект». Идеальный «объект». Человек Божий, наивный в мирских делах, внезапно утопающий в море денег, в котором он понятия не имел, как плавать. Это было идеально. Это было прекрасно.

– Шнырь, – сказал Тим, его голос был тихим, но заряженным целью. – Отмени мои дела на сегодня. Найди всё, что можно, об этом человеке. Где он живёт, что пьёт, его любимую марку святой воды. Мы идём на вечеринку.

Стеклянное королевство

Две недели спустя пентхаус отеля «Беверли-Хиллз Гранд» служил наглядным свидетельством того, что за деньги вкус не купишь. Декор представлял собой аляповатый взрыв из сусального золота, бархата и леопардовых принтов. Воздух, густой от дорогих духов и дешёвого отчаяния хищных женщин, сомнительных личностей и жажды наживы, вибрировал от типичного EDM-баса. А в центре всего этого, принимая гостей, словно растерянный римский император, восседал бывший отец Майкл.

Он сбросил с себя сан, словно змея – старую кожу. Теперь он был просто «Майки» – имя, которое, как ему казалось, звучало более дерзко. На нём была до смешного дорогая шёлковая рубашка, расстёгнутая на одну лишнюю пуговицу, открывая бледный, не знавший солнца клочок груди. На нём покоилась тяжёлая золотая цепь – неуклюжий якорь в море новообретённого излишества. Его окружал рой людей, чьи улыбки были такими же яркими и фальшивыми, как их хирургически улучшенные черты.

Тим и Шнырь продвигались сквозь толпу, словно акулы. Тим, в одолженном, но безупречно сидящем костюме, выглядел так, будто здесь ему самое место. Шнырь, в своей самой кричащей гавайской рубашке и солнечных очках от Gucci, которые он носил в помещении ночью, выглядел так, словно выиграл конкурс на право здесь присутствовать.

– Итак, план игры, – пробормотал Тим Шнырю, пока они перехватывали бокалы с шампанским с подноса проходившего мимо официанта. – Крест – наш предлог. Мы пришли его вернуть, акт гражданского долга. Получаем момент наедине с ним, а затем делаем разворот. Говорим о нашем «инвестиционном проекте», упоминаем крипту. Офис готов?

– Готов и ждёт, босс, – подтвердил Шнырь. – Номер 1205. Две двери отсюда. Я сегодня днём заказал доставку полного технического комплекта из прокатной конторы. Несколько мониторов, серверная стойка – похоже на центр управления полётами НАСА. Если клюнет, мы можем закрыть сделку на месте, сегодня же. Без задержек.

– Хорошо, – кивнул Тим. – Значит, ты – «Анджело», мой эксцентричный тех-гений, парень с цифрами. Я – лицо компании. Сначала о деньгах не говорим. Говорим о наследии. Говорим о видении. Чешем его эго.

– Понял, босс, – прошептал в ответ уже вспотевший Шнырь. – Обработка эго начата. Чувак, зацени фуршет. Это настоящая икра? Я сейчас так ей закинусь.

– Сосредоточься, Санчо, – прошипел Тим, подталкивая его вперёд. – Сначала миссия, икра осетра – потом.

Они начали сближение.

– Просто эпическая вечеринка, сэр! – объявил Тим, его улыбка излучала тепло и искренность. – Атмосфера здесь просто нереальная. Я Тим, а это мой партнёр, Анджело, – сказал он, указывая на Шныря. – Мы из бутик-фирмы по управлению состоянием.

«Майки», уже осушивший несколько стаканов очень дорогого скотча, выпятил грудь.

– Управление состоянием, да? Сынок, по-моему, я и сам неплохо справляюсь, тебе не кажется? – сказал он, обводя жестом хаотичную комнату.

– О, без сомнения, без сомнения. Вы – легенда, – гладко произнёс Тим. – Но то, что у вас здесь… это трата денег. Это круто. Но это конечно. Мы не занимаемся управлением тратами. Мы занимаемся созданием династического капитала.

Слово «династия» повисло в воздухе, сверкающее и неотразимое. Пастор, человек, который ещё месяц назад беспокоился об оплате счёта за газ, внезапно задумался о династии. Крючок был заглочен.

– Слушайте, буду с вами откровенен, – сказал Тим, заговорщически понизив голос. – Мир меняется. Доллар, вся эта фиатная система… это динозавр. Мышление старого мира. Новый рубеж, настоящая возможность «войти на первом этаже» – это децентрализованные финансы. Это Биткоин.

Шнырь, уловив сигнал, тут же встрял:

– Братан, он сейчас в космос улетит! Мы говорим о ракетах, эмодзи, вся фигня. Наши модели – а Анджело здесь сертифицированный гуру аналитики, недоучка из MIT, слишком умный для них – предсказывают мощнейший бычий забег. Крупные банки уже на низком старте, боятся опоздать. Если вы войдёте сейчас… чувак… это как скупить весь Манхэттен за горсть стеклянных бус.

– Но… это ведь рискованно? – спросил Майки, и в нём на миг проснулась его прежняя осторожность.

– Всё великое рискованно, – мгновенно парировал Тим. – Разве Колумб не рисковал, плывя в неизвестность? Разве Армстронг не рисковал, ступая на Луну? Величие, сэр, – это просчитанный риск. А это – самый просчитанный риск в финансовой истории. – Он достал телефон, показывая резко растущий график, который сам же подделал днём. – Это только начало. Представьте, как превратить эти сто миллионов в пятьсот. Представьте, что вас будут знать не как парня, который выиграл в лотерею, а как гения, который увидел будущее.

Это был шедевр манипуляции, идеально подогнанное обращение к новообретённому эго и глубоко укоренившимся комплексам пастора. В течение следующего часа они обсуждали детали. Девяносто миллионов долларов. Тим всё устроит. За скромные десять процентов комиссионных, выплачиваемых с прибыли. Это, заверил его Тим, сделка всей жизни.

Транзакция состоялась в офисе, который они арендовали в том же здании, – пространстве, выглядевшем достаточно официально, чтобы развеять любые оставшиеся сомнения. Тим терпеливо провёл Майки через все этапы, его пальцы двигались с отработанной скоростью. Холодный кошелёк, объяснил он, – это вершина безопасности. Офлайновая флешка, цифровой Форт-Нокс. Он аккуратно положил её в небольшую, красивую деревянную коробочку.

– Это, – сказал Тим голосом, наполненным поддельной торжественностью, – ваше хранилище. – Щёлкнув защёлкой, он ловко прижал большим пальцем почти невидимый, заранее проклеенный радиомаячок в крошечную щель в дереве. – Страховка, – пробормотал он.

Чтобы отпраздновать своё грядущее второе состояние, пастор зафрахтовал самолёт. Пункт назначения: любое место с пляжем и без договора об экстрадиции, на всякий случай. Салон был летающим ночным клубом, вихрем музыки и гедонизма. В тот момент, как они достигли крейсерской высоты, вечеринка взорвалась. Полупьяные, едва одетые женщины, смесь профессиональных танцовщиц и элитных проституток, начали танцевать на сиденьях. Шампанское лилось не бокалами, а реками, пропитывая дорогую кожу и ещё более дорогую одежду гостей. Музыка гремела так, что вибрировал сам фюзеляж. Майки сжимал свою деревянную коробочку, свою новую святыню, время от времени открывая её, чтобы взглянуть на флешку и на старое, забытое серебряное распятие, которое он бросил туда для верности – последняя, сардоническая шутка за счёт Господа.

Падение богов

Частный «Гольфстрим G650» был серебряной иглой, прошивающей путь сквозь огромное, тёмно-синее полотно Тихого океана. Однако внутри царила не тихая, стерильная роскошь корпоративного рейса, а сцена хаотичного, необузданного гедонизма – летающий ночной клуб под давлением, на высоте тридцати тысяч футов над остальным человечеством. Воздух был густым от приторной сладости пролитого шампанского, дорогого парфюма и слабого, едкого запаха запретного дыма. Тяжёлый, безликий EDM-бас пульсировал из ультрасовременной аудиосистемы – неумолимое, стучащее сердце разврата, разворачивающегося в тесном фюзеляже.

Бывший отец Майкл, теперь настойчиво и гордо – «Майки», сидел на плюшевом кожаном диване, словно сбитый с толку, новокоронованный король, обозревающий свой странный и декадентский двор. Его до смешного дорогая шёлковая рубашка уже была заляпана красным вином и расстёгнута на одну лишнюю пуговицу, открывая бледный, не знавший солнца клочок груди, где покоилась тяжёлая золотая цепь – неуклюжий, аляповатый якорь в море его новообретённого излишества. В руке он держал тяжёлый хрустальный стакан, наполненный очень дорогим, очень старым односолодовым скотчем. Но он его почти не чувствовал.

Его двор был сборищем красивых, голодных призраков. Три профессиональные танцовщицы, нанятые на выходные, их гибкие, атлетичные тела были одеты чуть более чем в блестящие нити и стратегически расположенные пайетки. Две элитные проститутки, которые смеялись над его шутками чуть громче, чем следовало, а в их глазах застыла холодная, расчётливая твёрдость, которую не мог скрыть даже алкоголь. И горстка прочих подхалимов – начинающий музыкальный продюсер, неудавшийся актёр, самопровозглашённый «лайфстайл-инфлюенсер» – все они, как мотыльки на пламя, слетелись на непреодолимую гравитацию его стомиллионного состояния.

Два молодых пилота, красавцы в хрустящих белых рубашках, достигнув крейсерской высоты и включив автопилот, покинули кабину, чтобы присоединиться к вечеринке, и их профессионализм растворялся с каждым бокалом шампанского, принятым от танцовщицы.

Майки смотрел на всё это, и странное, пустое чувство начинало расти у него в животе. Вот оно. Это была та жизнь, о которой он мечтал в одинокие, тихие ночи в своём разваливающемся приходе. Женщины, выпивка, полная, ничем не скованная свобода. Он наконец сбежал из тюрьмы своего обета, от сокрушительной тяжести собственной неудачи. Он должен был быть в восторге. Он должен был быть счастлив. Но не был.

Посреди этой шумной, многолюдной вечеринки царило глубокое, ноющее одиночество. Смех казался хрупким, улыбки – пустыми, а разговоры – бессмысленным лепетом лести и саморекламы. Он не был участником; он был аттракционом, ходячим банкоматом, который делал всё это возможным. Они не видели его. Они видели деньги.

Он сделал большой глоток скотча, и его разум, расслабленный алкоголем, начал блуждать. Он не видел извивающихся тел и мигающих огней салона. Он видел мягкий, золотистый свет летнего вечера в южноафриканском вельде. Он видел свою мать, добрую, уставшую женщину с мукой на руках, напевающую колыбельную, пока пекла хлеб. Он видел своего отца, сурового, молчаливого человека с мозолистыми руками и глубокой, непоколебимой верой, который учил его читать по истрёпанной, переплетённой в кожу Библии. Они были простыми людьми, бедными во всём, кроме любви и веры. И они так гордились им, когда он сказал, что собирается в семинарию. Они видели в этом великую честь, святое призвание. Он видел в этом побег. Побег от жизни в нищете, путь к респектабельности, способ заставить их гордиться.

Танцовщица, её кожа лоснилась от пота, обвила его плечи, шепча что-то соблазнительное ему на ухо. Он лишь тупо кивнул, запах её духов был резким вторжением в его воспоминания. Он думал о ней. О Саре.

Она была единственной. Единственной настоящей, незамутнённой любовью его жизни. Дочь соседнего фермера, с яркими, умными глазами и смехом, который мог заставить солнце взойти. Они выросли вместе, их любовь была простой, естественной, расцветшей под бескрайним африканским небом. Он помнил тот день, когда сказал ей, что уезжает в семинарию. Помнил выражение её лица, тихую, непонимающую боль в её глазах, выражение, которое преследовало его тридцать лет. Он сказал ей, что это его призвание, его долг перед Богом. Но это была ложь. Правда была в том, что он был трусом. Он был в ужасе от запутанной, непредсказуемой и нищей реальности жизни с ней, жизни, полной тяжёлого труда и маленьких радостей. Священство казалось более безопасным, более великим, более важным путём. Он выбрал абстрактную любовь к Богу вместо реальной, осязаемой любви хорошей женщины. И этим одним, единственным актом юношеской трусости он разбил их обоих.

Он сжал маленькую, красивую деревянную коробочку, лежавшую на сиденье рядом с ним. Его новая святыня. Он открыл её. Гладкая, современная флешка, его девяностомиллионное будущее, покоилась в бархате. А рядом с ней – старое, забытое серебряное распятие, которое он бросил туда, то самое, что вернул ему Тим. Он посмотрел на два предмета, сакральное и профанное, прошлое и будущее, и почувствовал, как волна глубокого, душераздирающего отвращения к себе нахлынула на него. Он променял всё, целую жизнь, полную смысла, на это. На летающий цирк пустых удовольствий и коробку с цифровыми числами.

Именно тогда ударил первый толчок.

Это был резкий, до костей пробирающий рывок, который отправил в полёт по салону брызги шампанского и полуодетую танцовщицу. Атмосфера вечеринки исчезла в одно мгновение. Грохочущий бас музыки резко оборвался, сменившись внезапной, острой волной страха и смятения.

– Какого чёрта это было? – крикнул актёр.

Второй, более сильный толчок сбросил всех с сидений. Крик прорезал салон. Майки выглянул в окно. Прекрасное, тёмно-синее полотно Тихого океана исчезло. На его месте было бурлящее, злое и болезненно-багровое небо. Пилот, его лицо внезапно стало бледным и трезвым, вскочил с дивана, где он развалился, и пробился к кабине, его второй пилот следовал за ним по пятам.

Голос пилота, теперь напряжённый и сдавленный от ужаса, который он пытался скрыть, затрещал по интеркому:

– Дамы и господа, у нас… мы попали в непредвиденную и сильную турбулентность. Пожалуйста, вернитесь на свои места и немедленно пристегните ремни.

Но было уже поздно. Самолёт рухнул вниз, тошнотворное, до внутренностей пробирающее падение оставило их на мгновение невесомыми. Радостный хаос вечеринки превратился в водоворот дикого, животного ужаса. Люди кричали, ругались, молились. Между музыкальным продюсером и актёром вспыхнула драка из-за одного-единственного незанятого ремня безопасности, отчаянная, яростная борьба с пощёчинами и царапаньем за призрачный островок безопасности. Одна из танцовщиц стояла на коленях в проходе, сцепив руки, и в слезах бормотала «Аве Мария».

Молния пронзила небо снаружи, осветив ужасающее зрелище: один из двигателей был огненным шаром из искорёженного, нашпигованного шрапнелью металла. К хору криков присоединился новый, terrifying звук: высокий, пронзительный вой разрывающегося на части двигателя.

Самолёт больше не летел; он падал. Салон накренился под немыслимым углом. Люди и мебель соскользнули по полу, свалившись в спутанную кучу в хвосте самолёта. Майки так крепко сжал свою деревянную коробочку, что все мышцы в его руке свело судорогой абсолютного ужаса. Он убежал от нищеты. Он сбежал из тюрьмы своего обета. Он смеялся в лицо собственному отчаянию. В своём воображении он стал королём, игроком, богом. И теперь вселенная отзывала его полномочия.

В те последние, ревущие, кричащие мгновения, когда самолёт падал с неба, его жизнь не пронеслась перед глазами. Он видел лишь одно. Лицо Сары. Взгляд её глаз в тот день, когда он ушёл. Взгляд тихой, душераздирающей разочарованности. И в тот один, последний, ужасный момент ясности он понял. Его жизнь не была трагедией. Она была фарсом. Длинной, тридцатилетней шуткой, и это был её последний, жестокий финал.

Он посмотрел в окно. Он увидел не небо, не море, а единую, поднимающуюся, всеобъемлющую стену тёмной, бурлящей воды. Он увидел насмешливую, непостижимую пустоту бездны, поднимающуюся, чтобы забрать его.

А потом не было ничего.

Призрачный сигнал

Новость о крушении не пришла с торжественными фанфарами мировой трагедии. Она прокралась в жизнь Тима пуш-уведомлением, незначительным жужжанием телефона в три часа ночи. Он распластался на комковатом диване в их бунгало, залитый холодным, призрачным светом экрана ноутбука, глубоко в цифровых окопах. Он занимался реверс-инжинирингом протокола безопасности нового сайта онлайн-покера – мелкая, но интеллектуально приятная халтура, чтобы поддерживать навыки в тонусе, пока они ждали созревания настоящего куша. Оповещение от новостного агрегатора, настроенного им на ключевые слова, было обманчиво простым: «Частный самолёт пропал над Тихим океаном. Регистрант: М. ОЛБРАЙТ». Олбрайт. Псевдоним, который бывший пастор, «Майки», использовал для фрахта самолёта.

Тим сел. Истощение, давившее на веки, испарилось во всплеске адреналина. Сердце забилось в груди в бешеном, колотящемся ритме. Он кликнул по ссылке. Деталей было мало: самолёт G5, последнее известное местоположение где-то в бескрайней, пустой акватории между Гавайями и Французской Полинезией, исчез с радаров во время сильного, непредсказанного циклона. Поисково-спасательные операции были запланированы, но прогноз, как отмечала статья с отстранённой журналистской мрачностью, был «безрадостным».

– Шнырь, – позвал Тим, его голос был резким и низким. – Просыпайся.

Из соседней комнаты донёсся неразборчивый стон, за которым последовал звук падения чего-то тяжёлого на пол.

– Чувак, нет, – донёсся приглушённый умоляющий голос. – Ещё пять минут. Мне снилось, что я на единороге из чуррос.

– Вылезай сюда. Сейчас же, – скомандовал Тим, его глаза всё ещё были прикованы к экрану, он прокручивал данные о траектории полёта и метеорологические карты. – Единорог из чуррос подождёт. Наша золотая гусыня только что сварилась.

Шнырь, живое воплощение дезориентации, ввалился в гостиную. На нём были боксеры с мультяшными инопланетянами и заляпанная футболка. Волосы торчали во все стороны, бросая вызов гравитации. Он прищурился на Тима, по-совиному моргая.

– Что такое? Ты взломал тот покерный сайт? А то я бы сейчас навернул тако, а в кошельке у меня совсем грустно.

Тим просто развернул к нему ноутбук. Шнырь наклонился, его глаза медленно сфокусировались на заголовке. Рот его открылся. Дурашливое, сонное выражение на его лице растворилось, сменившись бледным, ошеломлённым ужасом.

– Нет. Нет, нет, нет, нет. Ты шутишь. Это пранк. Это одна из этих дипфейковых новостей, да?

– Это правда, – отрезал Тим, его собственный разум уже кипел, обрабатывая переменные, просчитывая шансы. – Записи полётов совпадают. Хронология совпадает. Его больше нет.

Шнырь опустился на край кофейного столика, погребённого под шаткой горой пустых банок из-под энергетиков и контейнеров с едой на вынос. Он провёл руками по своим растрёпанным волосам – жест отчаяния.

– Всё кончено. Чувак, это полный конец. Девяносто миллионов долларов, просто… пшик. На дне океана. Наш билет на волю, наши «династические деньги»… теперь это корм для рыб. – Он посмотрел на Тима глазами, полными паники. – Нам капец. Придётся искать настоящую работу. Типа, может, мне придётся стать бариста или что-то в этом роде. Можешь представить меня бариста? «Гранде соевый латте с половиной кофеина для… Тима?» Это же кошмар!

Тим его не слушал. Его взгляд был прикован к маленькому кейсу марки «Пеликан», засунутому под телевизор. Он встал, достал его и с решительным щелчком поставил на стол. Он открыл крышку. Внутри, в специально вырезанном пенопласте, покоился высокочувствительный радиочастотный приёмник, подключённый к сложному картографическому ПО на защищённом планшете. Его самодельный шедевр, продукт ночной пайки и написанного вручную кода. Он включил планшет. Экран ожил, отображая карту мира. На мгновение ничего не происходило. Затем, после мучительных нескольких секунд триангуляции с сетью частных спутников, у которых он «одолжил» полосу пропускания, появилась одна-единственная пульсирующая красная точка.

Она безмятежно мигала посреди огромного синего пространства, в тысячах миль от всего.

Шнырь прервал свой панический монолог и уставился на экран.

– Погоди. Это…?

– Страховой полис, – сказал Тим, и медленная, хищная ухмылка расползлась по его лицу. Это была первая настоящая улыбка, которую Шнырь видел на его лице за последние недели. – Маячок, который я установил в его маленькую шкатулку с сокровищами. Он водонепроницаем, выдерживает давление в пятьсот атмосфер и имеет срок службы батареи три года. Наши девяносто миллионов долларов не пропали, мой друг. Нам просто нужно пойти и забрать их.

Настроение в комнате мгновенно изменилось. Отчаяние испарилось, сменившись электрическим гулом новой, безумной возможности. Это была не трагедия; это была охота за сокровищами. Величайшая охота за сокровищами в истории. Паника Шныря сменилась головокружительным, почти истерическим восторгом.

– О боже. О боже, ты великолепный ублюдок! – заорал Шнырь, подпрыгивая на месте так, что половицы угрожающе заскрипели. – Ты и вправду это сделал! Я думал, ты шутишь про маячок! Это же прямо как в «Балбесах», только по-настоящему! Мы разбогатеем! Мы будем так богаты, что я куплю себе гидроцикл из чистого золота!

– Полегче, шеф, – сказал Тим, хотя и не мог сдержать собственного растущего возбуждения. Он увеличил масштаб карты. Красная точка была неподвижна, указывая на то, что она лежит на морском дне. Координаты помещали её в пустынный регион Тихого океана, вдали от установленных судоходных путей. Задача была колоссальной. Им нужен был не просто корабль; им нужна была глубоководная спасательная операция. Им нужна была команда. Им нужны были деньги, которых у них не было, чтобы профинансировать экспедицию за деньгами, до которых они не могли добраться.

– Так, проблема номер один, – сказал Тим, его разум вернулся в тактический режим. – Это многомиллионная операция. Нам нужно судно с глубоководным аппаратом, специализированная команда, и всё это должно быть абсолютно неофициально. Мы не можем просто ввалиться в банк и попросить кредит на поиски незаконного крипто-состояния мёртвого священника.

Шнырь прекратил свой победный танец. Реальность начала возвращаться.

– Точно. Деньги. Старая песня. Так, наш общий итог… э-э… посмотрим… – Он проверил банковское приложение на своём телефоне. – Великолепные сто сорок семь долларов и двадцать три цента. Плюс то, что в банке с мелочью.

– А это значит, нам нужен инвестор, – заявил Тим. – Нестандартный инвестор. Тот, кто понимает риск, работает в серых зонах и не боится запачкать руки.

Лицо Шныря слегка побледнело. Он точно знал, о ком думает Тим.

– Нет. Только не он, чувак. Кто угодно, только не он. От него у меня мурашки по коже. Он всегда смотрит на меня так, будто пытается выяснить, какой из моих органов будет стоить дороже всего на чёрном рынке.

– Только у него есть нужные нам связи, – настаивал Тим, его лицо стало жёстким. – Он – наша точка входа в мир, где делаются такие дела. Одевайся. Постарайся выглядеть так, будто у тебя не вот-вот начнётся паническая атака. Мы едем к Бити-Догу.

Торговец тенями

«Офис» Бити-Дога располагался в подсобке захудалой круглосуточной прачечной, в районе, куда даже полиция предпочитала заезжать парами. В воздухе стоял запах промышленной хлорки и застарелого сигаретного дыма. Сам Бити-Дог был жилистым мужчиной неопределённого возраста и этнической принадлежности, его кожа была покрыта дорожной картой из партаков, а маленькие тёмные глаза постоянно метались, словно он ожидал угроз сразу из нескольких измерений. Он сидел на перевёрнутой стиральной машине, методично пересчитывая толстую пачку наличных.

Он поднял голову, когда Тим и Шнырь вошли, и его скучающее выражение сменилось хищным.

– Ну-ну, смотрите-ка, кого кошка притащила. Мозг и клоун. Что такое, Тимми? Нужно ещё немного той импортной весёлой травки для твоего дружка? Или ты наконец готов вложиться в мой прорывной крипто-проект «ДогКоинКиллерКоин»?

– Кое-что покрупнее, Бити, – сказал Тим, переходя прямо к делу. Он знал, что с такими людьми притворство – пустая трата времени. – Нам нужна рекомендация. Серьёзная. Нам нужно зафрахтовать неофициальную спасательную операцию. Глубоководную. Тихоокеанский театр. Нужна команда, которая не задаёт вопросов и не заполняет бумаг.

Бити-Дог перестал считать деньги. Он издал тихий свист.

– Ух ты. Спасательная операция? Это, чувак, серьёзное дерьмо. Мы говорим о вещах военного класса. Это недёшево. Что ты потерял, ключи от маминого «Сивика»? – Он захихикал над собственной шуткой.

– Речь о вознаграждении за находку, – спокойно объяснил Тим. – Выплата… существенная. Шестизначная сумма. Нам нужна команда, готовая работать за комиссию и аванс.

Цифра повисла в воздухе, мгновенно меняя расстановку сил. Насмешливая манера Бити-Дога испарилась. Это был язык, который он понимал. Он наклонился вперёд, его голос понизился до заговорщического шёпота.

– Шестизначная сумма? Теперь ты говоришь на моём языке. Что за груз?

– Тебе лучше не знать, – сказал Тим, не отводя взгляда. – Просто знай, что он маленький, в безопасности и стоит риска. Нам нужны лучшие. Небольшая частная военная компания. Кто-то с опытом на флоте.

Бити-Дог надолго замолчал, в его бегающих глазах происходили какие-то странные вычисления. Он прокручивал в уме свою сеть контактов, взвешивая риски и потенциальную долю. Наконец он медленно кивнул.

– Я знаю одного парня. Но с ним шутки плохи. Бывший спецназовец, проводил мокрые дела от Африканского Рога до Южно-Китайского моря. Теперь у него своя контора. Маленькая. Профессиональная. Смертоносная. Его зовут «Кэп». – Он перевёл взгляд с Тима на Шныря и обратно. – Его услуги требуют демонстрации уважения. Финансовой дани, если угодно. Как и мои. Моя плата за знакомство – двадцать штук. Наличными. Без торга.

Шнырь поперхнулся.

– Двадцать штук? За номер телефона? Чувак, у нас…

– Они будут у нас к завтрашнему дню, – сказал Тим, обрывая его и даже не взглянув в его сторону. Он знал, что у них нет двадцати тысяч долларов. Он также знал, что проявление слабости сейчас будет фатальным. Он что-нибудь придумает. Он всегда придумывал. – Назначай встречу.

Встречу назначили в заброшенном складе в порту Лос-Анджелеса в полночь. Место воняло ржавчиной и дохлой рыбой. Когда они приблизились к массивным, покрытым ржавыми потёками воротам ангара, из глубоких теней отделились две крупные фигуры, двигаясь с тихой, отточенной до автоматизма точностью, говорившей о профессиональной военной подготовке. Они перегородили вход, их позы были расслабленными, но идеально сбалансированными, готовыми ко всему.

Один из них, настоящая гора мускулов, вышел в тусклый свет. Ростом он был сильно за шесть футов, с телосложением не просто мускулистым, а плотным и мощным, словно высеченным из гранита. Его голова была обрита налысо, что лишь подчёркивало густую, огненно-рыжую бороду, закрывавшую нижнюю половину его лица. Руки, обнажённые безрукавкой цвета хаки, представляли собой пугающее сплетение татуировок, которые змеились вверх по его могучим плечам к полностью забитой шее. На нём были выцветшие грузовые штаны в стиле милитари и тяжёлые тактические ботинки, а на запястье, толщиной с небольшую ветку дерева, был закреплён большой, дорого выглядящий часы. Его бледно-голубые глаза были холодными и оценивающими. Это был Бифф.

– Ты Тим? – прорычал он, и рокочущий звук, казалось, исходил из самой его груди. Его густой австралийский акцент обрывал слова.

– Я, – ответил Тим, не дрогнув под взглядом гиганта.

– Кэп ждёт, – сказал Бифф. Он мотнул большим пальцем в сторону тёмного нутра склада, а затем пренебрежительно кивнул на Шныря. – Ты, – указал он, – остаёшься здесь. Он хочет видеть только босса.

– Нет, мы идём все вместе, – спокойно, но твёрдо сказал Тим, не отступая. – Он со мной. Мы партнёры.

Глаза Биффа слегка сузились, в них мелькнуло удивление или, возможно, раздражение. Он обменялся взглядом со своим напарником, который держался в тени. Второй мужчина вышел вперёд, и он был полной противоположностью Биффа. Ниже ростом, более худой, он обладал жилистой, почти нервной энергией, словно сжатая пружина. Его длинные, чёрные, вьющиеся волосы были убраны с лица цветастой банданой, а на шее на цепочке висел маленький, простой крест. Он был одет в яркую узорчатую рубашку, которая казалась неуместной в этом окружении, заправленную в поношенные грузовые штаны и ботинки в стиле милитари. Это был Жуан, тот, кого они звали Бумер. Он лишь бросил на Тима быстрый, оценивающий взгляд, а затем пожал плечами, обращаясь к Биффу, – молчаливый жест, говоривший: «Тебе решать».

Бифф снова хмыкнул – звук неохотного согласия, – а затем отошёл в сторону, жестом приглашая их на склад. Когда Тим проходил мимо, Бифф протянул огромную руку.

– Имя – Бифф, – сказал он.

Тим пожал протянутую руку. Хватка была как в промышленных тисках. Рука Биффа полностью поглотила его собственную, и он сжал её с небрежной, костоломной силой, что было явной проверкой, физическим утверждением доминирования. Тим выдержал давление, не поморщившись, его собственная хватка была твёрдой, пока Бифф наконец не отпустил его с одним резким кивком, в котором, возможно, промелькнуло неохотное уважение.

Затем свою руку протянул Бумер.

– Жуан, – сказал он, его голос был мягче, чем у Биффа, с нотками португальского акцента. Его хватка была не о грубой силе, а об удивительной, жилистой мощи. Его тёмные, умные глаза, казалось, плясали с маниакальной, непредсказуемой энергией. Он задержал взгляд на Тиме на секунду дольше, чем следовало, и на его губах играла маленькая, тревожная улыбка, прежде чем он отпустил руку.

Посыл был ясен. Это были не простые головорезы. Это были опасные, профессиональные люди, каждый из которых был грозен по-своему, уникальным и ужасающим образом. Бифф хмыкнул в последний раз, а затем повёл их в cavernous-мрак склада.

Место было огромным и тускло освещалось несколькими мерцающими люминесцентными лампами высоко над головой, отбрасывающими длинные, пляшущие тени. В центре необъятного бетонного пола, сидя на прочном деревянном ящике, находился капитан Закари. Он методично чистил крупнокалиберную винтовку, его движения были отработанными, экономными и абсолютно поглощёнными делом.

Это был афроамериканец, которому на вид было под шестьдесят, но держался он с собранной, мощной неподвижностью гораздо более молодого человека. Его телосложение всё ещё было впечатляюще атлетичным, плотное сложение упругих мышц, отточенных за целую жизнь дисциплины, было видно даже под его старой, поношенной военной рубашкой. Рукава были закатаны почти до плеч, открывая предплечья, толстые от жилистых сухожилий и покрытые картой из выцветших шрамов. Его лицо было ландшафтом из резких, умных черт, обрамлённых короткой, аккуратно подстриженной бородой с благородной сединой. Глубокий шрам пересекал его левую бровь, а его нос имел характерную, слегка кривую форму кости, которую ломали и которая заживала не один раз. Властный изгиб его челюсти и его непоколебимый, сосредоточенный взгляд говорили о человеке, который видел слишком много и его мало что могло впечатлить.

На нём были выцветшие брюки с камуфляжным узором и многочисленными карманами, заправленные в тактические ботинки, которые, несмотря на грязь склада, были начищены до тусклого блеска. Широкий, толстый ремень, предназначенный для ношения тяжёлого снаряжения, был затянут на его талии, и на нём висел большой, брутально-функциональный боевой нож с рукоятью, похожей на слоновую кость. На шее, поверх рубашки, словно по умыслу, висел один-единственный, потёртый, серебристый жетон.

Единственный свет в тусклом пространстве отражался от этого потёртого жетона и от большого, странного, богато украшенного кольца, которое он носил на правой руке. Он не поднял головы, когда они подошли, весь его мир, казалось, сжался до сухого металлического щёлканья разбираемого и чистимого им оружия.

– Бити-Дог говорит, у тебя есть ко мне предложение, – сказал Кэп, его спокойный, хрипловатый баритон легко разнёсся по огромному пространству. – Он также говорит, что ты либо очень смел, либо очень глуп. Я ещё не решил.

– У нас есть работа, – сказал Тим, взяв инициативу на себя. Он изложил общие черты, опустив природу груза. Потерянный предмет. Глубоководное местоположение. Высокая ценность. Необходимость в конфиденциальности.

Кэп наконец поднял голову, его глаза были острыми и оценивающими, он изучал уверенную позу Тима и едва сдерживаемый ужас Шныря.

– За конфиденциальность надо платить. Операционные расходы моей команды – сто тысяч долларов в день, от порта до порта. Плюс оплата за риск. Плюс бонус за выполнение.

– Мы можем предложить сто тысяч авансом, – сказал Тим, стараясь, чтобы его голос не дрожал. Это были все доходы от его самой дерзкой хакерской атаки, 24-часовой операции. – И четыреста тысяч при успешном извлечении.

Кудрявый, Бумер, тихо рассмеялся.

– Пол-лимона? За глубоководную операцию во враждебных водах? Пацан, ты хоть знаешь, сколько стоит одна только страховка на батискаф?

Кэп поднял руку, заставляя его замолчать. Он уставился на Тима, его взгляд был непоколебим. Он искал трещины, признаки.

– Этого недостаточно, – просто сказал он. – Ты что-то недоговариваешь. Что в ящике, сынок? Я не рискую жизнями своих людей ради загадки.

Мгновение растянулось, густое от напряжения. Шнырь выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок. Тим знал, что он на распутье. Он должен был что-то отдать, но не мог отдать всё.

– Это облигации на предъявителя, – солгал Тим, и ложь сорвалась с его губ легко. – Неотслеживаемые. На два миллиона долларов. – Это была правдоподобная, достаточно ценная цель.

На лице Кэпа промелькнуло что-то – не вера, а, возможно, уважение к его блефу. Он знал, что это ложь, но это была хорошая ложь. Она говорила ему, что Тим не просто какой-то глупый мальчишка; он был игроком. Кэп откинулся назад.

– Хорошо. Я возьму твой стотысячный аванс. Но моя плата за выполнение только что выросла. Двадцать пять процентов от общей стоимости. Два миллиона, ты сказал? Это пятьсот тысяч для меня. Твои первоначальные четыреста, плюс мой стотысячный аванс. Если мы это сделаем, ты уходишь с одним целым и четырьмя десятыми миллиона. Я ухожу с шестьюстами тысячами в общей сложности. Соглашайся или проваливай.

Это был грабёж, но это было и единственное предложение на столе. Тим знал, что торговаться бесполезно.

– По рукам, – сказал Тим, не колеблясь. – У нас сделка.

Гамбит

Двадцатичетырёхчасовой ультиматум Кэпа давил на и без того гнетущую атмосферу бунгало, делая воздух густым и тяжёлым. Лихорадочная энергия праздника испарилась, сменившись холодным, сокрушительным гнётом тикающих часов. Сто тысяч долларов. Для большинства людей это была мечта. Для них в тот момент это была скала, на которую им предстояло взобраться к рассвету.

– Так, а план Б? – пискнул Шнырь. В стрессе он пожирал хлопья прямо из коробки, и громкий хруст нарушал напряжённую тишину. – У нас есть кого шантажировать? У тебя нет секретного крипто-кошелька, о котором ты забыл? Может, почку продадим? Я слышал, моя… в меру здоровая. Слегка б/у.

Тим его игнорировал. Его лицо освещал резкий белый свет только что открытой командной строки на главном мониторе. Он был абсолютно сосредоточен, его поза напоминала позу концертного пианиста перед исполнением сложной симфонии. Он не паниковал. Он охотился.

– Плана Б нет, – тихо и напряжённо произнёс Тим. Его пальцы замелькали по клавиатуре, сливаясь в размытое пятно. По чёрному экрану каскадом посыпались строки изумрудно-зелёного текста. – Мы придерживаемся плана А. Мы не будем продавать твою почку. Она, скорее всего, всё равно промаринована в жиже для вейпа и сожалениях. Мы произведём снятие средств.

– Снятие? Откуда? – спросил Шнырь, заглядывая через плечо Тима. – Из Банка Безнадёжных Фантазий? Мы закрыли там счёт на прошлой неделе.

Тим кликнул по ссылке, и экран ожил аляповатым, сверкающим логотипом «Покерного Дворца», одного из крупнейших и самых популярных сайтов онлайн-покера в мире. Его главная страница хвасталась непробиваемой безопасностью, честностью и миллионами долларов, переходящими из рук в руки каждый час.

Шнырь отпрянул, словно увидел призрака.

– Воу, нет, чувак. Только не они. Эти ребята серьёзные. У них бывшие агенты Моссада кибербезопасностью занимаются. Они наняли тех, кто взломал Пентагон, чтобы защищать их Пентагон. Они нас в цифровом виде расчленят и разбросают наши пакеты данных по четырём углам интернета.

– Они хороши, – согласился Тим, и тень улыбки коснулась его губ. – Но они высокомерны. А высокомерие порождает слепые зоны. – Он указал на маленькую, едва заметную строчку текста внизу страницы: «Техническое обслуживание сервера и сверка банков каждый час, ровно в начале часа». – Вот наша слепая зона.

Тим откинулся на спинку стула, принимая вид «профессора тёмных искусств» – роль, которую он играл всякий раз, когда ему нужно было объяснить сложный план Шнырю.

– Слушай, мы не можем просто взломать их центральный банк. За это нас точно расчленят. Мы не будем воровать у заведения и не будем воровать у игроков. Мы убедим заведение дать нам деньги, о существовании которых оно не знает.

Шнырь моргнул.

– Ты опять моей жижи для вейпа нанюхался, да? Что это вообще значит?

– Это значит, что мы покажем фокус, – объяснил Тим, открывая сложную диаграмму, которую он набросал недели назад как раз для такого экстренного случая. – «Покерный Дворец», как и любой крупный сайт, имеет протокол резервирования серверов. Каждый час, ровно в начале часа, примерно на 500 миллисекунд, главный игровой сервер выполняет «рукопожатие» с резервным сервером для сверки всех банков на всех столах. Это снимок. В этом крошечном окне логика сервера направлена на обеспечение целостности данных. Он не ищет злоумышленников; он считает фишки.

Он указал на определённую точку на диаграмме.

– Я нашёл изъян в этом протоколе рукопожатия. Уязвимость «эхо». Если два игрока за одним столом с высокими ставками идут «олл-ин» в один и тот же момент, и я смогу рассчитать время так, чтобы определённый пакет данных ударил по серверу в течение этого 500-миллисекундного окна, сервер запутается. На долю секунды он видит две идентичные ставки «олл-ин», идущие в один банк. В процессе сверки, чтобы избежать парадокса данных, он не отклоняет одну из них. Он на мгновение создаёт «призрачный банк» равной стоимости, чтобы выплатить «вторую» выигрышную руку, которая, как он думает, существует. Призрачный банк из настоящих денег.

Шнырь уставился на него, его рот слегка приоткрылся, и небольшая струйка пыли от хлопьев посыпалась с его губ.

– То есть… ты собираешься… что? Устроить компьютеру сотрясение мозга? Заставишь его видеть двоих и заплатить дважды?

– Именно, – подтвердил Тим. – Призрачный банк существует всего около трёх секунд, прежде чем система его помечает и стирает. Но трёх секунд мне достаточно, чтобы перенаправить средства из этого призрачного банка на наш аккаунт игрока. Это идеальное преступление. Мы не берём деньги у других игроков. Нам просто платят фантомными деньгами, которые казино создаёт из воздуха.

– Это самая ужасающая и гениальная вещь, которую я когда-либо слышал, – с благоговением сказал Шнырь. – Это как будто ты собираешься пробить дыру в реальности. В чём подвох? Всегда есть подвох.

– Подвох, – сказал Тим с мрачным выражением лица, – в том, что нам нужен стол для игры в «Безлимитный Холдем» с высокими ставками, желательно с банком не менее пятидесяти тысяч, с агрессивными игроками, которые, скорее всего, пойдут олл-ин. И мы не можем просто войти как новички. Новый аккаунт, выигравший огромный банк из ниоткуда, мгновенно помечается. Нам нужен проверенный аккаунт. «Спящий».

Он указал на другой монитор.

– Я позаботился об этом прошлой ночью. – На экране был профиль «КорольОмахи_77», игрока с пятилетней историей на сайте, тысячами сыгранных рук и стабильным, ничем не примечательным результатом игры в ноль. Гриндер. – Обошёлся мне в пять штук от парня на дарквеб-форуме в Беларуси. Он думает, что продаёт его игроману. У нас есть наш аватар.

– Ладно, а что мне делать? – спросил Шнырь, его глаза блестели смесью ужаса и восторга. – Я на стрёме? Твой чирлидер? Закажу праздничную пиццу «Мы, Вероятно, Отправляемся в Федеральную Тюрьму»?

– Ты гораздо важнее, – сказал Тим, подвигая к нему второй ноутбук. – Ты – отвлекающий манёвр. Ты зайдёшь в этот другой аккаунт, который я купил, «Чип_Опасный_Младший», сядешь за стол со средними ставками и будешь играть в самый худший, самый бессмысленный покер, какой только можно себе представить. Я хочу, чтобы ты делал смехотворные ставки, шёл олл-ин с ужасными картами, ругался в чате. Я хочу, чтобы ты был цирком одного актёра. Привлеки всё внимание, заставь модераторов смотреть на тебя. Ты – цифровая сигнальная ракета, отвлекающая их взгляды, пока я работаю в тени.

Лицо Шныря просветлело.

– Лицензия на то, чтобы быть полным и абсолютным дураком с нулевыми последствиями? Это лучшая работа, которую ты мне когда-либо давал! «Чип Опасный Младший». Обожаю. Звучит как имя героя.

Призрачный банк

Следующие два часа бунгало превратилось в центр управления полётами в состоянии повышенной готовности, в крепость против тикающих часов. Тим завёл аккаунт «КорольОмахи_77» за стол с самыми высокими ставками, который смог найти, – на цифровую арену со зловещим названием «Акулья заводь». Бай-ин составлял тошнотворную сумму в двадцать тысяч долларов, что съело изрядную долю с трудом выуженных у миссис Гейбл средств. У аватаров за столом были ники вроде «DeepStack9» и «VegasViper». Деньги были настоящими, а игроки – акулами. Тим играл тихо, консервативно, сбрасывая руку за рукой, позволяя банку расти, просто наблюдая, выжидая подходящего момента, со своим скриптом, подготовленным и готовым в отдельном окне.

Тем временем за другим ноутбуком Шнырь отрывался по полной в роли «Чипа_Опасного_Младшего».

– Ва-банк! – радостно объявил Шнырь пустой комнате, с размаху кликнув мышкой. – Я иду ва-банк! Тебе не выдержать этого жара, «ПокерМама42»! – Он яростно застучал по клавиатуре в чате: «Я чувствую жажду… жажду скорости! И фишек! Налетай!»

– Чувак, не надо цитировать «Топ Ган», когда играешь в покер, – процедил Тим сквозь зубы, не отрывая глаз от своего экрана.

– Я создаю образ! Чип Опасный Младший – бунтарь! – заявил Шнырь. – О, нет! У неё был фулл-хаус. Она побила мои семь-два разномастные! Это жестоко, ПокерМама! Ледяная жестокость! – Он снова напечатал: «Ты можешь быть моим ведомым в любое время». Он проигрывал с треском, в точности как и планировалось. Несколько других игроков за его столом печатали гневные, растерянные сообщения, и в верхней части его экрана появилась маленькая красная иконка «Модератор наблюдает за этим столом». – Еее! Я привлёк их внимание! Они, наверное, думают предложить мне спонсорский контракт, потому что моя энергетика такая хаотичная и заразительная!

Тим его проигнорировал. Момент приближался. Банк за его столом раздулся до шестидесяти тысяч долларов. Таймер обслуживания сервера тикал: 00:02:15. Два игрока, «VegasViper» и игрок из Кореи с ником на хангыле, повышали и переповышали ставки друг друга – цифровое противостояние, заряженное тестостероном. Вот оно.

– Начинается, – прошептал Тим, его руки зависли над клавиатурой. – Мне нужно, чтобы они оба поставили всё.

Словно по команде, аватар «VegasViper» сдвинул гору фишек в центр. Текст «ВА-БАНК» вспыхнул над его именем.

– Давай, давай… – нараспев повторял Тим под нос.

Таймер корейского игрока подходил к концу. После долгой паузы его аватар тоже двинул свою стопку вперёд. На экране вспыхнул второй «ВА-БАНК».

00:00:01

Правая рука Тима выполнила команду, нажав горячую клавишу, которая запустила его скрипт. В то же время его левая рука кликнула «пас» для «КороляОмахи_77», выводя его из реальной раздачи. На одну мучительную, безмолвную секунду вся система, казалось, замерла.

Наверху экрана Тима вспыхнула новая иконка. Жёлтый треугольник. «Обнаружена системная аномалия. Оповещён пит-босс».

Шнырь увидел это и оборвал свою тираду на полуслове.

– О, чёрт. Пит-босс. Чувак, это не обычный модератор! Это финальный босс! Это Балрог! Отмена, Тим, отмена! Беги, глупец!

Было слишком поздно. На экране была сдана последняя карта. «VegasViper» выиграл раздачу с тремя тузами. Банк, теперь уже более ста двадцати тысяч долларов, пополз к его аватару. Но на одно мимолётное, невозможное мгновение произошло нечто иное. На экране Тима вспыхнула строка текста из его собственного скрипта: «ЭКСПЛОЙТ „ЭХО“ УСПЕШЕН. ПРИЗРАЧНЫЙ БАНК СГЕНЕРИРОВАН. СУММА: $124,550. ПЕРЕНАПРАВЛЕНИЕ…»

В правом верхнем углу баланс «КороляОмахи_77» внезапно, немыслимым образом, подскочил с нескольких оставшихся тысяч до более чем ста тридцати тысяч долларов.

– Получилось, – выдохнул Тим, и его накрыла волна головокружительного облегчения. – Твою мать, у нас получилось.

Но иконка пит-босса теперь мигала яростным, злым красным цветом.

– Рано праздновать! Нам нужно валить! – крикнул Тим, его голос сорвался от напряжения. – Они заблокируют счёт в любую секунду!

Начался цифровой побег. Он не просто выводил средства. Он отмывал их со скоростью света. Первый клик отправил всю сумму на только что созданный счёт на другом сайте спортивных ставок. Прежде чем этот перевод был полностью подтверждён, он уже инициировал новый перевод с того сайта, разбив деньги на десять меньших сумм и отправив их на десять разных криптобирж.

– Они нас засекли! – крикнул Шнырь, указывая на экран. Аккаунт «КорольОмахи_77» был заморожен. Появился большой красный баннер: «СЧЁТ ЗАБЛОКИРОВАН – ОЖИДАЕТСЯ ПРОВЕРКА БЕЗОПАСНОСТИ».

– Слишком поздно, – ухмыльнулся Тим, по его лицу струился пот. – Денег там больше нет. – С криптобирж он уже прогонял меньшие суммы через «миксер» – сервис, который смешивал их украденные средства с тысячами других анонимных транзакций, делая их происхождение практически неотслеживаемым. Последним шагом было объединить очищенные средства обратно в один, безопасный, анонимный кошелёк.

Он ввёл последнюю команду и нажал «ввод». Мгновение спустя его личное, сильно зашифрованное приложение-кошелёк звякнуло. Новый баланс вспыхнул на экране: $118,784.32. Они потеряли немного на комиссиях за перевод и на услуге миксера, но они сделали это.

Тим откинулся от стола и уронил голову на спинку стула, совершенно опустошённый. Он чувствовал себя так, словно только что пробежал марафон, одновременно проводя операцию на мозге.

Отчаянная энергия в бунгало исчезла, оставив после себя густую, звенящую тишину. Тим уставился на светящуюся зелёную цифру в своём приложении-кошельке. Это было похоже на счёт в видеоигре, на строку пикселей, не имеющую никакого отношения к реальному миру аренды и продуктов. Он не мог до конца поверить, что это их деньги. Рядом с ним Шнырь был совершенно неподвижен, его рот был слегка приоткрыт, а дыхание – таким же рваным, как у Тима.

Шнырь был первым, кто нарушил молчание. Хрупкая плотина его самообладания рухнула, превратившись в поток нефильтрованного восторга.

– МЫ БОГАТЫ! – закричал он, но это был не торжествующий рёв, а высокий, почти истерический визг. Он вскочил со стула, который тут же с жалким грохотом опрокинулся, и начал какой-то маниакальный, дёрганый танец по комнате. – МЫ ВРЕЗАЛИ МЕЖДУНАРОДНОЙ КОРПОРАЦИИ ПО ЦИФРОВОЙ МОРДЕ И ОТНЯЛИ ЕЁ ДЕНЬГИ НА ОБЕД! Я КУПЛЮ СТОЛЬКО ВСЕГО! Я КУПЛЮ МЕЧ! Я ВСЕГДА ХОТЕЛ МЕЧ!

Тим просто откинулся на спинку стула, всё его тело дрожало от последних остатков адреналина. Его накрыла волна дурноты. Он чувствовал себя не победоносным воином, а скорее сапёром, который только что понял, что угадал с последним проводом. Он сумел слабо улыбнуться.

– Ты не будешь покупать меч, Шнырь. Сначала мы платим дракону.

Упоминание «платы» обрушило на Шныря новую волну паники, мгновенно погасив его праздничное настроение. Он замер на месте, его глаза расширились.

– О, чёрт. Кэп. Наёмники. Я совсем забыл о них в своей эйфории по поводу меча. – Он вдруг перешёл на театральный шёпот. – Чувак. Они… они следят за нами? Думаешь, они поставили у нас жучки? Бифф сейчас прячется в шкафу? – Он подкрался к двери шкафа и напряжённо прислушался.

– В шкафу никого нет, псих, – сказал Тим, потирая виски, где начинала расцветать головная боль. – Возьми себя в руки. У нас есть, по моим подсчётам, двадцать один час и около сорока пяти минут, чтобы превратить это… – он указал на экран, – …в сумку, полную неотслеживаемых стодолларовых купюр, идущих вразнобой.

Лицо Шныря побледнело.

– Идущих вразнобой? Чувак, как мы это вообще сделаем? Нам что, пойти в банк и сказать: «Здравствуйте, да, я хотел бы снять сто тысяч долларов, но не могли бы вы, пожалуйста, убедиться, что ни одна из купюр не дружит друг с другом?» Они вызовут копов так быстро. Они могут даже вызвать Людей в Чёрном. Это похоже на работу для них.

– Мы не пойдём в банк, – вздохнул Тим, уже натягивая чистую рубашку. Та, что была на нём, промокла от пота. – Перво-наперво. Мы платим троллю его дань. – Он схватил один из одноразовых телефонов из ящика, полного таких же. – Мы едем к Бити-Догу.

Пакт в ржавчине

Час спустя они снова оказались в тошнотворном химическом тумане круглосуточной прачечной. Бити-Дог восседал на той же перевёрнутой стиральной машине, на этот раз разглядывая коллекцию краденых часов через ювелирную лупу, прижатую к глазу. Он даже не поднял головы, когда они вошли.

– Дайте угадаю, – произнёс Бити-Дог с голосом, полным снисхождения. – Сделка сорвалась. Страшные дядьки вас напугали, и теперь вы хотите вернуть деньги за мои бесценные консультационные услуги. Не повезло, детишки. Все продажи окончательны.

Тим вытащил из кармана куртки толстую, туго перевязанную пачку стодолларовых купюр и шлёпнул её на складной стол рядом с Бити-Догом. Она приземлилась с глухим, приятным стуком. Звук заставил Бити-Дога замереть. Он медленно опустил ювелирную лупу, его бегающие, бусинчатые глаза уставились на пачку наличных. Это было двадцать тысяч долларов, наскребённые из остатков их последних нескольких операций.

– Это твоя плата за находку, – ровным и холодным голосом сказал Тим. – Теперь давай инструкции. Время, место и протокол встречи.

Медленная, жадная улыбка расползлась по лицу Бити-Дога. Он взял пачку денег, привычным движением большого пальца пролистал её, понюхал купюры, словно это было изысканное вино.

– Мои вы хорошие, – промурлыкал он. – Посмотрите-ка на вас, совсем выросли и играете в высшей лиге. – Он наклонился вперёд, его голос понизился до заговорщического шёпота. – Так что за большой куш? Затонувшие испанские сокровища? Потерянная партия плутония? Яйцо Фаберже, снесённое Кайдзю? Можете рассказать старому Бити. Я отлично храню секреты.

Шнырь открыл рот, чтобы что-то сказать, но Тим бросил на него взгляд, от которого могло бы скиснуть молоко.

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше для всех участников, – ровно произнёс Тим. – Инструкции, Бити. Сейчас же.

Бити-Дог пожал плечами, засовывая деньги в глубокий карман своих заляпанных штанов-карго.

– Ладно, храните свои секреты. Портите мне всё веселье. – Он вытащил свой одноразовый телефон и быстро набрал сообщение. – Ваш парень Кэп не шутит. Встреча сегодня вечером. Частный аэродром. Ангар 14, Ланкастер. Вот координаты. – Он показал Тиму экран. – Вы приносите ему сто штук, плюс любые игрушки, которые планируете взять. Не опаздывайте. И никаких сюрпризов. Кэп очень, очень не любит сюрпризы. – Он ухмыльнулся, обнажив ряд кривых, пожелтевших зубов. – Удачи в солдатиков поиграть, мальчики.

Следующим и самым опасным шагом было превращение их свежих, чистых и легко отслеживаемых цифровых средств в мешок грязных наличных. Это была работа не для банка. Это была работа для «Алхимика», ещё одного из тщательно культивируемых Тимом контактов в даркнете. Встреча была назначена в кузове фургона на огромной многоэтажной парковке в аэропорту Лос-Анджелеса – месте с тысячей выходов и без надёжного видеонаблюдения.

Алхимик оказался на удивление неприметным мужчиной, который мог бы сойти за бухгалтера, если бы не мертвенный взгляд. Процесс был до жестокости прост и грабительски дорог. Тим перевёл крипту со своего кошелька на кошелёк Алхимика. Мгновение спустя Алхимик хмыкнул в подтверждение и подвинул по полу фургона тяжёлую, потрёпанную брезентовую сумку. Комиссия за эту услугу составила ошеломляющие пятнадцать процентов. Тим знал, что его грабят, но такова была цена ведения дел в этом мире.

Как только они вернулись в свой арендованный анонимный седан, Шнырь тут же расстегнул сумку. У него отвисла челюсть. Он никогда в жизни не видел столько наличных. Это был плотный, неаккуратный брикет из подержанных купюр, скреплённых толстыми резинками.

– Воу, – выдохнул он, протягивая руку и вытаскивая пачку. Он развернул её веером, как гангстеры в кино. – Чувак. Это ощущается… незаконно. Прям очень, очень незаконно. У меня руки покалывает. Кажется, у меня приступ тревоги, вызванный незаконным богатством.

– Перестань трогать, – скомандовал Тим, его глаза сканировали зеркало заднего вида, проверяя каждую машину позади. – Испачкаешь своей жирной пылью от чипсов. Просто застегни сумку.

– Но она так хорошо пахнет! – запротестовал Шнырь, театрально принюхиваясь. – Пахнет… плохими решениями и свободой. Как библиотека, принадлежащая наркобарону. Как думаешь, если я в ней поваляюсь, немного богатства ко мне прилипнет? Это так работает?

– Так тебя арестуют, Шнырь. Застегни. Молнию. Вверх.

Шнырь неохотно застегнул сумку и обнял её, как плюшевого мишку.

– Ладно, но если нас остановят, я брошу это тебе и закричу: «Это он меня заставил!». Ну, чтобы ты был в курсе плана.

Они вернулись в бунгало в последний раз. Место, которое служило им командным центром, домом и тюрьмой, теперь казалось призраком прошлой жизни. У них было меньше двух часов до выезда на аэродром. Нужно было собраться.

Контраст в их подходах был разительным. Сумка Тима была образцом лаконичной, параноидальной эффективности. Он упаковал три зашифрованных жёстких диска, спутниковый телефон, небольшую, но исчерпывающую аптечку, пачку иностранной валюты и три разных комплекта поддельных документов.

Сборы Шныря, с другой стороны, были криком о помощи. Он пытался впихнуть контроллер от Xbox, три толстых графических романа и дорожную коробку с настольной игрой «Колонизаторы» в спортивную сумку, уже наполовину набитую яркими рубашками.

– Ты что делаешь? – спросил Тим, уставившись на настольную игру с полным недоумением.

– Что? На лодке будет свободное время! – спорил Шнырь, пытаясь втиснуть коробку. – Думаешь, эти наёмники умеют расслабляться? Ни за что. Мы должны их научить. Мы сможем укрепить товарищеский дух на почве общего желания добыть дерево и овец. Это будет отличный тимбилдинг!

– Попробуй обменять Биффу дерево на овец, и он тебя физически пополам сложит, – ровно заявил Тим. – Оставь настолку.

Шнырь драматично вздохнул и бросил игру на кровать. Он застегнул сумку и повернулся к Тиму, его выражение лица внезапно стало серьёзным, весь юмор испарился впервые за весь день.

– Эй, Тим?

– Да? – сказал Тим, делая последний обход комнаты, мысленно стирая все следы их присутствия.

– Мы… ну, знаешь. Мы плохие парни?

Тим остановился. Он посмотрел на заваленную комнату, на спортивную сумку, полную украденных денег, на обеспокоенное лицо своего друга. Он не был героем. Он не был Робин Гудом. Он был просто парнем, который нашёл лазейку в подтасованной игре и теперь бежал через неё, спасая свою жизнь.

– Нет, – наконец сказал Тим, его голос был тихим, но твёрдым. Он подошёл и взял свою сумку, перекидывая её через плечо. – Мы не хорошие парни, и мы не плохие парни. – Он посмотрел Шнырю прямо в глаза. – Мы просто парни, которые пытаются изменить счёт до того, как игра закончится.

Он открыл входную дверь и шагнул в сумерки, не оглядываясь. Шнырь на мгновение замешкался, бросил последний взгляд на единственный дом, который он знал в течение многих лет, и последовал за ним в неизвестность. Дверь за ними щёлкнула.

Волки бездны

На следующий вечер пыльный частный аэродром к востоку от Ланкастера превратился в сцену разительных контрастов. На одной её стороне, чужие и неуместные, стояли Тим и Шнырь. Тим, хоть и выжатый суточным хакерским марафоном, держался подчёркнуто хладнокровно в своих тёмных джинсах и куртке. Шнырь же выглядел так, будто собрался не на тайную передачу оружия в пустыне Мохаве, а в круиз по Французской Полинезии: шорты-карго и гавайская рубашка таких кричащих цветов, что в угасающих сумерках она, казалось, светилась ядовитым светом.

На другой стороне разворачивалась операция Кэпа. Бифф и Бумер грузили тяжёлые безликие ящики в ненасытную пасть своего транспорта. Этот летательный аппарат с виду напоминал «Геркулес» С-130 – тот же громоздкий, мощный силуэт, – но был явно куда старше. Его тускло-серая краска выцвела и пошла заплатами, а фюзеляж хранил шрамы и заклёпки долгой, тяжёлой жизни. Реликт Холодной войны, списанный военный транспортник, созданный не для комфорта или скорости, а для того, чтобы выживать и садиться там, где садиться нельзя.

– Ты абсолютно уверен, что это самолёт? – громко прошептал Шнырь Тиму, глядя, как Бифф затаскивает по трапу ящик размером с холодильник. – Больше похоже на сарай, к которому кто-то приклеил крылья суперклеем. Кажется, я вижу ржавчину. Это теперь такая аэродинамическая фишка?

– Он летает, и на него не нужен пассажирский манифест. Большего и не требуется, – буркнул в ответ Тим, не сводя глаз с погрузки. В ящиках было всё: от крупнокалиберных винтовок и взрывчатки до хрупкой сонарной аппаратуры и ребризеров. Ни одна гражданская авиакомпания не подпустила бы такой груз к аэропорту и на десять миль.

– А орешки там будут? – не унимался Шнырь. – Или хоть один из этих теликов в спинке кресла? Напитки предложат? А то у меня в горле пересохло. От всего этого экзистенциального ужаса.

К ним подошёл Кэп. В этой суровой обстановке он выглядел абсолютно естественно.

– Погрузились, – объявил он. – Пора.

Он повёл их по крутому металлическому трапу в cavernous-чрево самолёта.

Внутри оказалось ещё мрачнее, чем снаружи. Фюзеляж – спартанская ребристая труба, лишённая всяких удобств. Вместо кресел – простые плетёные скамьи вдоль бортов. Потолок оплетали пучки оголённых проводов и гидравлических шлангов. В воздухе стоял густой, тяжёлый запах – едкая смесь озона, машинного масла и старого металла.

– Добро пожаловать на борт «Авиалиний Наёмников», – слабо съязвил Шнырь, пристёгиваясь. – Обращаем ваше внимание, что в случае посадки на воду подушки ваших сидений не могут быть использованы как плавсредства, поскольку, как видите, подушек нет. Ваш спасательный жилет находится в абстрактном понятии вашей воли к жизни.

Тим лишь покачал головой и уселся поудобнее, достав из рюкзака планшет. Бумер сел напротив, методично проверяя герметичность водонепроницаемого кейса с электроникой. Бифф пристегнулся у самой кабины, скрестил на груди свои ручищи и, казалось, тут же заснул – подвиг расслабления, который Шнырь счёл одновременно глубоко оскорбительным и чудесным.

Четыре турбовинтовых двигателя один за другим закашлялись, оживая в серии яростных, судорожных содроганий, которые вибрировали сквозь металлический пол и отдавались в зубах. Шум был апокалиптическим – оглушающая, физическая атака, делавшая любой разговор невозможным.

Шнырь порылся в рюкзаке и с надеждой нацепил дорогие наушники с шумоподавлением. Надежда тут же сменилась разочарованием. Оглушительный рёв превратился в чуть менее оглушительный, но всё ещё ужасающий. С таким же успехом можно было пытаться остановить цунами бумажной салфеткой. Он с полным недоверием посмотрел на спящего Биффа.

Девятичасовой полёт стал самым miserable-испытанием в жизни Шныря. Негерметичный салон промёрз до костей, когда они набрали высоту. Напитков не было. Единственный туалет – облагороженный биосортир за хлипкой занавеской, не дававший ни уединения, ни чувства собственного достоинства. Почти всё путешествие Шнырь просидел, съёжившись и дрожа, время от времени бросая злобные взгляды на Тима, который казался совершенно невозмутимым. Весь его мир сжался до светящегося экрана планшета, где он без конца гонял симуляции океанских течений и динамики давления.

Когда спустя много часов тяжёлая грузовая дверь наконец начала опускаться, перемена была мгновенной. Стена густого, невероятно влажного воздуха, пропитанного запахом соли и экзотических цветов, ударила в холодный салон. Словно дверь открыли прямо в сауну. Шнырь, только что мёрзший часами, вмиг покрылся обильным потом.

– Что это ещё за ад? – выдохнул он, отдирая прилипшую к коже рубашку. – Мы что, на солнце сели? Такое чувство, будто я дышу супом. Горячим цветочным супом.

Они вышли на асфальт международного аэропорта Фааа, шагнув из холодной, дребезжащей трубы прямо в стену ошеломляющей жары и влажности. Воздух был тяжёлым и пьянил сладким, экзотическим ароматом цветов тиаре – запахом, совершенно чуждым их мрачной миссии. Вдалеке зазубренные, вулканические пики Таити вонзались в ослепительно-синее небо. Мир вокруг буйствовал красками и ощущениями.

Неподалёку от самолёта стоял побитый белый фургон без окон, выглядевший так, будто он лично проиграл бой каждой машине на острове. Кэп уже был там, небрежно прислонившись к его борту, и выглядел так же хладнокровно, как и в промёрзшем складе в Лос-Анджелесе.

За их спинами из самолёта с уверенностью вышли Бифф и Бумер. Едва они ступили на асфальт, как из тени крыла материализовались ещё двое мужчин, сложенных с той же компактной, опасной энергией. Они коротко, по-деловому кивнули Кэпу. Тот, в свою очередь, заговорил с ними на беглом французском, указывая на открытый грузовой отсек.

Четверо наёмников – Бифф, Бумер и двое французов – набросились на груз, как муравьи. Ни одного лишнего движения, ни одного выкрика. Они действовали как единый, молчаливый организм, размытое пятно мышц и слаженности. Тяжёлые, запечатанные кейсы, с каждым из которых обычный человек провозился бы долго, передавались по трапу и с почти сверхъестественной скоростью исчезали в фургоне. Меньше чем за десять минут весь арсенал и спецоборудование было мастерски и плотно упаковано в кузов.

Кэп повернулся к Тиму и Шнырю. Он мотнул головой в сторону набитого фургона.

– Залезайте, – бросил он тоном, не терпящим возражений.

Тим и Шнырь забрались внутрь – в жаркую, тёмную, лишённую окон металлическую коробку, уже пропахшую потом и старым винилом. Им пришлось втиснуться в крошечное пространство между ящиками с патронами и чем-то, что тревожно походило на ящик со взрывчаткой. Мгновение спустя к ним присоединились Бифф и Бумер, их массивные тела поглотили остатки места. Французы сели спереди с Кэпом. Двери с оглушительным лязгом захлопнулись, погрузив их в абсолютную темноту.

Пока они громыхали по улицам Папеэте, Шнырю удалось найти заляпанное пятнышко на окне, чтобы выглянуть.

– Чувак! Смотри! Курорт с панорамным бассейном! А там – пляжный бар! Надо бы тормознуть на «Май Тай». У меня есть новое манкини, которое просто умоляет явиться на глаза ничего не подозревающей публике!

– Мы не будем пить «Май Тай», Шнырь, – сказал Тим, потирая переносицу. – И никто, особенно я, не хочет видеть твоё манкини. Мы здесь по делу.

Как раз когда Шнырь заметил вывеску «Всемирно известные сувениры из чёрного жемчуга», фургон с резким толчком свернул с открыточной набережной. Они погрузились в лабиринт узких улочек – мир ржавых гофрированных крыш, бродячих собак, спящих в полосках тени, и обшарпанных баров, из которых в гнетущую жару выплёскивалась громкая музыка и крики. Мечта о рае испарилась в облаке дизельных выхлопов и разочарования.

Фургон с визгом остановился в той части порта, которая явно не значилась ни на одной туристической карте. Воздух был полон запахов: дизель, соль и слезоточивая вонь гниющей рыбы. В мутной воде лениво покачивались ржавые, забытые рыболовные траулеры и грязные рабочие катера.

– Ладно, – сказал Шнырь, его голос был полон вынужденного оптимизма, когда он выпрыгнул из фургона. – Так, это немного более «деревенское», чем я себе представлял. Более аутентично! Так какое из них наше? – Он указал на относительно чистый, элегантный катамаран в конце ближайшего пирса. – Пожалуйста, скажи, что вот то. То, похоже, с вай-фаем.

Кэп бесшумно появился у его плеча.

– Это не наш транспорт, – сухо произнёс он. Он мотнул головой в сторону другого пирса, который, казалось, активно разлагался прямо в воду. К нему было пришвартовано их судно.

Оно называлось «Возможность» – имя настолько жестоко ироничное, что должно было быть преднамеренным. Корабль был памятником пренебрежению. Полосы ржавчины сочились из каждого шва и иллюминатора, создавая плачущие, оранжевые раны на его некогда белом корпусе. Краска облезала длинными, прокажёнными полосами. На палубе стоял батискаф, «Сирена». Он был меньше похож на высокотехнологичное исследовательское судно и больше на ржавый баллон с пропаном, который кто-то нашёл на свалке и приварил к нему маленький, мутный плексигласовый купол.

– Да ты издеваешься, – прошептал Шнырь. – Это не лодка, это прививка от столбняка на плаву. Эта штука не плывёт, она постепенно растворяется. Мы уверены, что мы не первое человеческое жертвоприношение древним морским богам?

Из каюты «Возможности» появилась фигура, и, если это было возможно, он выглядел ещё более ветхим, чем его корабль. Это был невысокий, бочкообразный француз с кожей, как старая кожа, вечно прилипшей к губам незажжённой сигаретой и заляпанной капитанской фуражкой на голове. Это был капитан Дюпон. Он прищурился на собравшуюся команду с выражением глубокого, вселенского разочарования, словно само их присутствие было личным оскорблением. За ним стоял его первый помощник, молчаливый, колоссального телосложения полинезиец, чьи сложные татуировки на лице, казалось, рябили, когда он медленно жевал кусок сахарного тростника.

Кэп не стал утруждать себя приветствиями. Он просто подошёл к ближайшей стопке ловушек для лобстеров и бросил на неё сумку с деньгами. Капитан Дюпон неспешно подошёл, поднял сумку, прикинул её вес одной рукой, затем расстегнул молнию ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь на пачки валюты. Он не стал считать. Его глаза встретились с глазами Кэпа на одно короткое, немигающее мгновение. Между двумя старыми профессионалами промелькнуло понимание. Дюпон коротко, резко кивнул, застегнул сумку и плюнул в гавань. Сделка была заключена.

Бифф и Бумер, совершенно невозмутимые новой обстановкой, начали грузить своё снаряжение с грацией, которая была почти прекрасна. Тяжёлые, водонепроницаемые ящики были перенесены с фургона на палубу в молчаливом, скоординированном балете силы и мастерства. Шнырь, отчаянно желая почувствовать себя полезным и частью команды, схватил то, что казалось меньшим и более лёгким ящиком.

– Я возьму этот, парни! – весело объявил он.

Он сделал два шага по шаткому, скользкому трапу, его нога поскользнулась на пятне мха, и он рухнул. Ящик вылетел из его рук, проскользил по палубе и остановился в нескольких дюймах от края, балансируя над мутной водой внизу.

В мгновение ока Бумер перепрыгнул через палубу, его ловкость была поразительной для человека его жилистого телосложения. Он наступил ботинком на ящик, прижав его к палубе. Он повернулся и медленно пошёл к упавшему Шнырю, его прежняя маниакальная ухмылка полностью исчезла, сменившись выражением холодной, точной ярости.

Он присел на корточки, пока его лицо не оказалось в нескольких дюймах от лица Шныря.

– Это, – прошипел он опасно тихим голосом, – высокочастотный гидролокатор бокового обзора. Это изготовленное на заказ оборудование стоимостью в полмиллиона долларов, такое же хрупкое, как череп новорождённого. Без него мы там внизу слепы. С тем же успехом можем искать твои мозги. – Он указал дрожащим пальцем на ящик. – Не. Трогай. Наше. Снаряжение. Никогда.

Тим плавно вмешался, поднимая Шныря на ноги.

– Прошу прощения, – сказал он Бумеру спокойным, примирительным голосом. – Этого больше не повторится. – Он бросил на Шныря взгляд, который говорил: «Я лично выброшу тебя за борт, если ты сдвинешься с этого места».

Час спустя они вышли из гавани. Древний дизельный двигатель «Возможности» ожил вулканическим извержением чёрного, сернистого дыма, сотрясая всё судно глубоким, протестующим стоном, словно его пробудили от смертельной болезни. Отчаливая от дока, они проплыли мимо сверкающих супер-яхт, где на палубах отдыхали красивые люди, попивая коктейли. Шнырь уныло помахал им. Они были мрачными, ржавыми пришельцами в раю, плавучей грудой металлолома, направляющейся в бездну.

Шнырь подошёл и встал рядом с Тимом у перил, наблюдая, как открыточный остров Таити и его обещание комфорта и цивилизации сжимаются позади них, пока не превратились в зелёное пятно на горизонте. Перед ними простирался огромный, пустой океан, его поверхность сверкала под тропическим солнцем, прекрасная и ужасающая в своём безмерном безразличии.

– Знаешь, – сказал Шнырь, его голос был непривычно тихим, лишённым обычной бравады. – Это либо самая глупая, либо самая гениальная вещь, которую мы когда-либо делали. Честно, не могу понять, что именно.

Тим не оглянулся на остров. Его внимание было полностью устремлено вперёд. Он вытащил свой защищённый планшет, свечение экрана было маленькой точкой порядка в ошеломляющей дикости моря. Он нажал на иконку своего ПО для отслеживания. Он уставился на одну-единственную пульсирующую красную точку, одинокий маяк, неуклонно мигающий в бесконечном синем поле. Это было абстрактное обещание немыслимого богатства, цифровой призрак, ведущий их в ужасающе реальный океан.

– Одно другого не исключает, – ответил Тим, его взгляд был прикован к экрану.

Тиски

Два дня их миром был лишь несмолкаемый, стонущий рокот старого двигателя «Возможности» да безбрежная пустота Тихого океана. Путешествие превратилось в пытку – смесь изматывающей скуки и телесной маяты. Экваториальное солнце палило нещадно, раскаляя проржавевшую палубу до такой степени, что к металлу нельзя было прикоснуться, и воздух дрожал от зноя. Море же, напротив, было спокойным – глубокая синяя гладь, что ходила мерной зыбью до самого горизонта.

На второй день, словно из ниоткуда, появилась стая дельфинов, голов в несколько сотен. Их гладкие, мощные тела рассекали воду, без усилий поспевая за неуклюжим судном. Они неслись рядом с носом корабля – ликующий, серебристо-серый эскорт в бесконечной синеве.

Это зрелище стало спасением. Тим и Шнырь, на миг забыв про усталость и морскую болезнь, бросились к леерам.

– Старик! Ты это видишь? – заорал Шнырь, его лицо расплылось в широкой, недоверчивой ухмылке. Он ткнул дрожащим пальцем в дельфина, который только что вылетел из воды, крутанулся вокруг своей оси и рухнул обратно в волны. – Это же почетный караул! Почетный караул из величественных морских млекопитающих! Это знак, Тим! Точно тебе говорю! Вселенная нам подмигивает: «Эй, парни, ваш безумный, незаконный план? Я в деле! Вот вам дельфины-акробаты в знак поддержки!»

Даже Бумер, человек-взрыв на замедлителе, прислонился к перилам, и его тонкие губы растянула редкая, неподдельная улыбка. Воодушевленный этой внезапной волной общего оптимизма, он нашел капитана Дюпона, который хмуро взирал на волны с кормы.

– Капитан, – спросил Бумер с надеждой в глазах, – у вас на этом великолепном судне случайно нет спиннинга?

Дюпон лишь хмыкнул со звуком глубочайшего галльского безразличия и кивком указал на потрепанный рундук, принайтовленный к мачте.

То, что последовало за этим, не мог предвидеть никто. Через десять минут после того, как леска ушла в немыслимую глубину, старая ржавая катушка в руках Бумера взревела, ожила.

– Есть! – гаркнул он, упираясь худым телом в леера. – И крупная! Очень крупная!

Битва была эпической. Рыба оказалась подводным призраком, сгустком мускулов, и потребовались совместные усилия Тима и массивного Биффа, державших Бумера за страховочные ремни, чтобы его не утащило за борт. Двадцать минут Бумер боролся с яростной сосредоточенностью эксперта, что никак не вязалось с его взрывным нравом. Наконец, последним отчаянным рывком он выволок свой трофей на палубу. Это был великолепный, больше метра в длину, желтоперый тунец – торпеда из переливчатой синевы и серебра. Его мощное тело забилось о раскаленный металл палубы.

В ту ночь они пировали. Старпом-полинезиец, за все путешествие не проронивший и двух слов, оказался виртуозом филейного ножа. Они жарили стейки из свежайшего тунца на маленьком гриле, который Бифф установил на корме. На несколько коротких часов, пока солнце садилось за горизонт в ослепительной вспышке оранжевого и багрового, гнетущее напряжение миссии отступило.

Вкус свежей рыбы и дешевого пива, которое капитан Дюпон извлек из запертого шкафчика, стали бальзамом для истерзанных нервов. Но настоящим сюрпризом вечера стали двое, доселе бывшие молчаливыми, деловитыми тенями – Жан-Люк и Антуан, глубоководные специалисты, бывшие флотские водолазы, которых Кэп нанял для управления батискафом.

Жан-Люк, старший из них, с озорным огоньком в глазах и ухоженными усами, поднял бутылку пива.

– За могучего рыбака, Бумера! – провозгласил он с веселым французским акцентом. – Пусть твоя рука со спиннингом будет так же тверда, как и с винтовкой!

По палубе прокатился смех. Французы, до этого – сама деловитость, оказались теплыми, жизнелюбивыми парнями. Антуан, помоложе, с широкой заразительной улыбкой, затянул громкую, разухабистую французскую морскую песню; голос у него был на удивление сильный и чистый. Жан-Люк подхватил припев, и вскоре они уже пытались обучить нелепо сложным французским куплетам ошарашенного, но восторженного Шныря.

Антуан по-дружески обнял Тима за плечи.

– Видишь, друг мой? – сказал он, его дыхание пахло пивом – Даже посреди этого великого, пустого ничто жизнь преподносит тебе дар! Рыба, песня, хорошая компания! За это нужно хвататься, всегда! – Он сжал плечо Тима сильной, товарищеской хваткой.

Они больше не были заказчиками и исполнителями; на несколько часов они стали просто компанией мужиков, делящих невероятный ужин посреди океана. Разные миры соединились в одном миге нечаянной радости.

– Я этого не понимаю, – пробормотал капитан Дюпон, разрушая чары. Он мрачно смотрел в сумерки. – Это море… оно – пустыня. Тунец, марлин… они исчезли из этих течений десять, пятнадцать лет назад. Промысловые суда выскребли все дочиста. Мелочь еще попадается, но такая махина… – Он медленно покачал головой. – Найти его здесь… это призрак.

Тихое, тревожное замечание бросило тень на команду. Прекрасный, восхитительный дар океана теперь казался не добрым знаком, а красивой, чудовищной ошибкой.

Предзнаменование обернулось проклятием. Жирная, сочная рыба, еще недавно такая вкусная, устроила в желудках непосвященных жестокий бунт. Той ночью «Возможность» превратилась в плавучий лазарет. Тим и Шнырь часами исполняли синхронный балет страданий, по очереди перевешиваясь через борт. Их тела сотрясали приступы жестокой рвоты.

– Мой желудок только что подал на развод с остальным организмом! – стонал Шнырь между приступами, его лицо в лунном свете отливало мертвенной зеленью. – В качестве причины указал «непримиримые противоречия» и «контакт с рыбой-призраком»!

Это было унизительное, выворачивающее нутро изгнание из лиги профессионалов.

На рассвете третьего дня мир изменился. Старые двигатели «Возможности» кашлянули, чихнули и, наконец, заглохли. Внезапное прекращение оглушительного, непрерывного гула стало шоком. Его сменила жуткая, почти священная тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды о корпус. Они прибыли.

Тим стоял на мостике, бледный, но с лихорадочным блеском адреналина в глазах. Рядом с капитаном Дюпоном он сверялся с планшетом, на котором горели координаты цели.

– Чуть левее, капитан. Течение сносит нас на юг.

Целый час они исполняли этот мучительный танец: Дюпон и его старпом вручную управляли маленькими, неточными подруливающими устройствами, пытаясь удержать судно точно над невидимой точкой в милях под ними – безумное упражнение, похожее на попытку устоять на тающем льду.

Наконец Кэп удовлетворенно кивнул. Стабильнее не будет. Настоящая миссия начиналась.

С палубы теперь отчетливее виднелся остров. Он состоял из зазубренных пиков черной вулканической породы, круто вздымавшихся из моря. Тим проверил все доступные морские карты на своем планшете; остров был отмечен, но лишь красным квадратом и пометкой: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ – ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА – НЕУПОЛНОМОЧЕННЫЙ ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН». Карты не давали ни названий, ни топографических деталей, лишь правительственное предупреждение держаться подальше. Весь остров покрывали густые зеленые джунгли, росшие даже на отвесных скалах, а его самые высокие пики постоянно клубились в густом тумане, скрывавшем их из виду.

– Слушайте, серьезный вопрос, – сказал Шнырь, указывая на остров нетвердой рукой. – Если это реальное место, почему его нет на картах? Казалось бы, «Остров Кошмаров» должен быть меккой для готов и дэт-металлистов. «Добро пожаловать в Черепландию, закаты здесь – умрешь, не встанешь!»

Дюпон, руководивший приготовлениями, испепелил его взглядом.

– Его нет на картах, потому что у людей, достаточно умных, чтобы делать карты, хватает ума держаться от него подальше, – прорычал он. – Это место дурных течений, дурной погоды и дурных духов. Табу. Понимаешь? Запретное место.

Бифф и Бумер, далекие от суеверий, уже были в движении. Началось методичное, почти благоговейное приготовление «Сирены». С громкими металлическими щелчками отсоединялись тяжелые швартовые кабели. Руки Бумера летали над диагностической панелью, его губы беззвучно шевелились, пока он проверял, что все системы в норме. Бифф с удивительной нежностью полировал толстый акриловый купол батискафа, стирая каждую крупинку соли и пыли. Это была их церковь, и это был их ритуал.

Шнырь, отчаянно желая быть полезным, подошел к панели управления.

– Э-э, а это что за штука? – спросил он Бумера, указывая на большую красную кнопку под защитным колпаком. На ней трафаретом было выведено: АВАРИЙНЫЙ СБРОС БАЛЛАСТА.

Бумер прервал работу и поднял на него мертвый, лишенный всякого юмора взгляд.

– Это, – сказал он медленно, словно объясняя умственно отсталому ребенку, – кнопка «мы-все-вот-вот-умрем». Нажмешь ее – и основные балластные цистерны отстрелятся пироболтами, а батискаф вместе с двумя человеческими существами внутри камнем пойдет на дно Марианской впадины. Раздавит в мясной кубик. Насмерть. Это крайняя мера на случай, если аппарат запутается в сетях и экипажу нужно пожертвовать им, чтобы спастись в капсуле. Которой на этом аппарате нет. Так что в нашем случае это просто кнопка «убей-друзей-мгновенно». Не. Трогай. Ее.

– Кристально ясно, – пискнул Шнырь, отдергивая руки и засовывая их в карманы, словно обжегся. – Эти руки официально в бессрочном отпуске. В другой стране. Под вымышленным именем.

Двое бывших флотских водолазов, спокойно пившие кофе, поставили кружки и поднялись. Они начали облачаться в снаряжение с отработанной сноровкой, их движения были выверенными и экономными. Их спокойствие и сосредоточенная деловитость разительно контрастировали с нервной энергией, исходившей от Тима и Шныря. Для этих двоих это было не приключение, а работа. Они двигались с тихой уверенностью людей, которые уже делали опасные вещи и были уверены, что смогут сделать их снова.

Кран застонал, поднимая «Сирену» с ее ложа. Батискаф вынесло за борт, над неправдоподобно синей водой, и начали с мучительной медлительностью опускать. На мониторе, транслировавшем вид из кабины Жан-Люка, они видели, как мерцающая поверхность несется им навстречу, и вот они уже под водой. Мир за иллюминатором сменил слепящее солнце на безмятежную, танцующую аквамариновую синеву. По мере погружения этот цвет тускнел, переходя в густой кобальт, затем в бархатный фиолетовый и, наконец, в безликую черноту.

Рубка на «Возможности» превратилась в островок мрака и напряжения. Тим, Кэп и Бумер сгрудились вместе, их лица были залиты призрачным зеленым и янтарным светом мониторов. Единственными звуками были тихое гудение электроники, треск рации и неумолимо растущие цифры на глубиномере: 50 м… 100 м… 150 м.

– Подходим к дну, Кэп, – раздался в динамике спокойный голос Жан-Люка. – Включаю основное освещение.

– Так, – прошептал Шнырь, не в силах выносить тишину, – как думаете, если уронить туда телефон, будет ловить? Может, «Море-фон»? А? Поняли?

Никто не ответил.

На экране сонара проступила зазубренная, неестественная форма.

– Вот, – сказал Кэп, ткнув пальцем в экран. – Наша птичка.

На главном видеомониторе мощные прожекторы «Сирены» прорезали вековую тьму, и из мрака, словно призрак, выплыли обломки «Гольфстрима». Картина поражала своей застывшей неподвижностью.

– Фюзеляж смят, как пивная банка, – доложил Жан-Люк через несколько минут. – Отсек шасси искорежен. Манипулятором туда не залезть. Маячок показывает, что груз глубоко внутри. – Пауза. – Разрешите выход, сэр.

– Разрешаю, – ответил Кэп напряженным голосом. – Осторожнее там.

Внешний люк «Сирены» с шипением открылся, и началось настоящее погружение. Две фигуры в громоздких, бронированных скафандрах оттолкнулись от батискафа, их движения были медленными и сновидческими. Крошечные, хрупкие исследователи во враждебном, инопланетном мире сокрушительного давления и вечной ночи. Мощные лучи их нашлемных фонарей прорезали тьму, высвечивая метель «морского снега» – непрерывного, мягкого дождя органических частиц из мира наверху.

Антуан, более проворный из двоих, протиснулся в зияющую прореху в борту самолета. Камера на его шлеме передавала тошнотворную, жуткую картину. Роскошный салон стал гробницей. Тела пассажиров, с застывшими в беззвучном крике лицами, чудовищно хорошо сохранились в холоде. Их дорогая одежда мягко колыхалась в бездонных течениях. Рой бледных, паукообразных крабов суетился на шелковом платье. Антуан нашел тело Пастора, зажатое в туалете; его руки мертвой хваткой вцепились в маленький деревянный ящик. С мрачной деловитостью Антуан поддел его небольшим ломиком с пояса, и команда в рубке услышала отвратительный, резкий треск замерзших костей пальцев.

Он выплыл из обломков, герой-победитель, вернувшийся из подземного царства.

– Груз у меня, Кэп! – объявил он, его голос трещал от эйфории успеха.

Через его камеру они видели, как он открывает ящик. Маленькая флешка была на месте, а рядом с ней – серебряный крестик, сверкнувший в свете его фонаря, словно пойманная звезда. Быстрым, вороватым движением, которое, как он, наверное, думал, никто не заметит, Антуан сунул крест в карман. Небольшой бонус за тяжелый рабочий день.

В тот самый миг святотатства и алчности мощное глубинное течение, с которым боролся Дюпон наверху, дернуло «Возможность». Корабль качнуло, и на глубине ста пятидесяти метров «Сирену» потащило за ним, ее тросы натянулись, как струны.

– Эй, полегче там! – крикнул Жан-Люк в рацию. – Нас сносит! Батискаф уходит!

Теперь их отделяло от спасительного дома двадцать метров – пугающее расстояние для пловцов в неуклюжих, тяжелых скафандрах.

Когда они развернулись, чтобы плыть к батискафу, что-то заслонило свет фонаря Жан-Люка. Это было пятно абсолютной черноты, двигавшееся с невозможной скоростью.

– Какого черта это было?! – закричал Жан-Люк, его голос уже не был спокойным.

– Наверное, просто кальмар, – сказал Кэп, но голос его был слаб.

На дисплее сонара объект немыслимых размеров появился и исчез за время одного импульса. Антуан уже отчаянно греб к «Сирене».

Он плыл первым, оглядываясь через плечо. Вдруг его камера запечатлела атаку. Жан-Люк просто… исчез. В одно мгновение он был здесь, отчаянно работая ногами, а в следующее – его не стало. Его рвануло назад в пустоту со скоростью, отрицающей законы физики. Его крик был захлебывающимся бульканьем, оборвавшимся жутким визгом помех, когда кабель связи был перерезан. Его фонарь погас, поглощенный тьмой.

– Жан-Люк! Жан-Люк! О боже, ответь пожалуйста! – визжал Антуан. Он забыл о своем напарнике и рванулся сквозь воду в отчаянной, панической гонке к далеким, спасительным огням «Сирены».

– ВЫТАЩИТЬ ЕГО! ПОДНИМАЙТЕ АНТУАНА, НЕМЕДЛЕННО! – ревел Кэп в микрофон, но течения были против них. Батискаф все еще дрейфовал. Антуан в панике сорвал аварийный клапан на скафандре и моментально надувшийся скафандр стал всплывать на поверхность. Но он всплывал слишком быстро.

– Он же сейчас разгерметизируется! Давление! – крикнул Бумер, указывая на мигающие красные предупреждения, которые теперь покрывали весь биометрический дисплей Антуана. Единственным звуком в динамиках было его агонизирующее, отчаянное дыхание.

Он почти добрался. Он вырвался на поверхность в фонтане брызг, одинокий выживший. Но он уже умирал. В рубке они смотрели на камере с поверхности, как струйка темной крови хлынула у него из носа и ушей – ужасающее свидетельство взрывной декомпрессии, происходящей в его теле. Он потерял сознание, его голова откинулась назад, тело обмякло в воде. Когда он начал медленно погружаться обратно в глубину, из воды под ним вырвалась вторая темная тень. Она подхватила его безвольное тело и одним резким рывком утащила под воду. Деревянный ящик вылетел из его мертвой руки. На своем планшете Тим видел, как мигающая красная точка маячка описала дугу в воде и начала свое одинокое падение обратно во тьму. Яростная пена пузырей вскипела на поверхности, когда раздавило его баллоны с воздухом, а затем океан снова стал безмятежным. Связь оборвалась.

Ошеломленная, полная ужаса тишина заполнила рубку. Двое погибли. Миссия обернулась катастрофой. Все, как зачарованные, уставились на экран планшета Тима. Красная точка не остановилась на дне. Она прекратила падение, замерла на секунду, а затем начала двигаться. Она двигалась горизонтально, с плавной, хищной целеустремленностью и невозможной скоростью, направляясь прямо к запретному, окутанному туманом острову на горизонте.

Кэп очнулся первым. Он отвернулся от мертвых мониторов. В его лице смешались сгущенная ярость и бездонное горе. Он пересек маленькую рубку в два шага, схватил Тима за воротник и с силой впечатал в металлическую переборку. От удара у Тима вышибло дух.

– ЧТО ЭТО БЫЛО?! – прорычал Кэп, его лицо было в нескольких дюймах от лица Тима. – Ты мне солгал! Двое моих людей погибли! Ради чего?! Говори, что было в этом ящике, из-за чего ты убил моих людей?!

Ужас и чувство вины сокрушили самообладание Тима. Тщательно сплетенная им паутина лжи порвалась.

– Это не облигации! – выдохнул он, слова сами срывались с губ. – Это крипта! Кошелек! Там… пять миллионов! – Ложь родилась автоматически, инстинктивный страх заставил отчаянно занизить правду.

– Пять миллионов… – выдохнул Кэп, его глаза сузились, и сквозь скорбь проступил новый, алчный блеск. Он еще не успел осмыслить это, когда Бумер резко крикнул:

– Кэп! Маячок! Он остановился!

Тим указал дрожащим пальцем на свой планшет.

– Смотрите! Он на берегу этого острова!

Точка, их проклятие и их единственная надежда, теперь неподвижно замерла на тонкой полоске суши, обозначавшей запретный остров. В воздухе повис безумный, отчаянный выбор: вернуться домой с позором, преследуемыми призраками двух мертвецов, или ринуться вперед, в неизвестность, в погоню за фантомом в место, которое, по легенде, было самой смертью.

Взгляд Кэпа метнулся от Тима к планшету, затем к двум оставшимся членам его команды, Биффу и Бумеру. Их лица были мрачны, но в глазах не было страха. Лишь жесткая, профессиональная решимость. Месть. Деньги. Кодекс чести, требующий завершить работу. Безмолвный вопрос пронесся между ними, и мужчины кивнули.

Кэп отпустил рубашку Тима.

– Хочешь эти деньги? – сказал он голосом, твердым как железо. – Моя доля – три миллиона. Ты подпишешь согласие на перевод сейчас. И мы пойдем и заберем их. – Он повернулся к своим людям. – Готовьте шлюпку. Мы сходим на берег.

Запретный берег

«Зодиак» тяжело рухнул вниз, впечатавшись в ложбину между двумя могучими волнами. Стена теплой океанской воды окатила всех с головы до ног. Маленькое, мощное судно неслось сквозь бурлящую темно-синюю воду; его сдвоенные подвесные моторы ревели на пределе, в отчаянной гонке со временем и надвигающимися сумерками. На борту воцарился мрачный, негласный пакт молчания. Скорбь стала непозволительной роскошью. Была только миссия – отчаянный, алчный рывок вперед. Охота за добычей и за подобием мести поглотила все остальное.

По мере приближения запретный остров превращался из туманного, почти мифического силуэта в чудовищный, пугающе реальный пейзаж. Это была крепость, выкованная в вулканическом сердце планеты – стена черной, беспощадной скалы, вздымавшаяся из моря на сотни футов. Никаких пологих песчаных склонов, никаких гостеприимных пляжей – лишь неприступный бастион из зазубренных утесов. Неестественно яркий зеленый ковер джунглей цеплялся за эти отвесные кручи – дерзкий взрыв жизни на, казалось бы, голом камне. Огромные водопады, рожденные в клубящихся, вечных туманах, что окутывали пики острова, низвергались прямо в кипящее море, и их общий рев был непрерывной, громоподобной симфонией колоссальной природной мощи.

Шныря это не впечатлило. Он был в ужасе. Он вцепился в толстый страховочный трос, его пальцы онемели.

– Так, официально заявляю: «тропический рай» отменяется, включается режим «секретная пиратская крепость, где тебя заставляют пройти по доске в джакузи с акулами», – заорал он, перекрывая оглушительный рев моторов. Его бледное лицо покрылось испариной, смешанной с морскими брызгами. – Мы точно уверены, что взяли достаточно закусок на случай грядущего апокалипсиса? Мой стресс-зажор вот-вот выйдет на новый уровень.

Бифф, сидевший напротив, неподвижный, как гранитное изваяние, медленно повернул голову. В его бледных голубых глазах мелькнуло что-то, похожее на веселье, а может, просто на холодный расчет.

– Если проголодаемся, Шнырь, съедим тебя.

Челюсть у Шныря отвисла. Шутка – если это была шутка – приземлилась с изяществом падающей наковальни, выбив из воздуха остатки юмора. Тим, сидевший рядом, сильно ткнул его локтем в ребра.

– Заткнись, – прошипел он тихо и настойчиво. – Хочешь, чтобы эти психи и вправду вышвырнули нас за борт еще на подходе? Изобрази хоть какой-то инстинкт самосохранения.

У штурвала Кэп был воплощением абсолютной сосредоточенности. Он не обращал внимания на болтовню, изучая непроницаемую стену скал через военный бинокль. Задача казалась невыполнимой. Любой подход был смертельной ловушкой из разбивающихся волн и подводных, острых как зубья, камней. Этот остров не просто отпугивал гостей – он стремился их уничтожить.

– Там! – крикнул Бумер, указывая твердой рукой на участок утеса. – Морская пещера! Отлив. Похоже, это наш единственный шанс.

Кэп навел бинокль. Бумер был прав. В скале зияла темная, зазубренная пасть, рана в каменной твердыне. Уродливый, негостеприимный вход, вокруг которого волны взрывались яростным хаосом белой пены.

– Это наша дверь, – объявил Кэп голосом, не терпящим возражений. Он выжидал, крепко сжимая рукоятки газа, следя за ритмом волн. Хищник, ждущий идеального момента для удара. – Потолок будет низкий. По моей команде – всем лечь. Плашмя.

– На счет три! – взревел он, увидев свой шанс. – Раз… Два… – Когда огромная волна поднялась за их спиной, грозя поднять их и размазать о скалы, он заорал: – ТРИ! – и рванул рукоятки на себя.

«Зодиак» выпрыгнул из воды, черный снаряд, оседлавший несущуюся волну. Они на ужасающей скорости устремились к узкому проему.

– ЛЕЧЬ! – рявкнул Кэп.

Все рухнули на жесткий пол лодки, вжимаясь лицами в скользкую прорезиненную поверхность. Тим зажмурился. Раздался кошмарный скрежещущий звук, прошедший по зубам – скала скребла по раме лодки. За ним последовал оглушительный, всепоглощающий рев волны, которая врезалась в пещеру позади них, и ее мощь эхом отразилась в замкнутом пространстве.

Они вырвались из кипящего хаоса в мир внезапного, шокирующего спокойствия. «Зодиак» выскользнул из ревущих брызг в огромный морской грот. Это был природный собор, выточенный веками воды в камне. Воздух был на удивление прохладным и неподвижным, густо пахнущим солью и сырой скалой. Ярость океана теперь доносилась лишь глухим, далеким рокотом от входа. Высоко над головой, в трещинах каменного свода, пробивались столпы бледного, серебристого дневного света, разгоняя мрак собора. Последним усилием двигателя Кэп направил лодку к берегу, и ее нос мягко ткнулся в песок.

Команда высадилась. Ботинки утопали в тревожно мягком, как пудра, песке. Шнырь, вылезая, споткнулся – его ноги еще не отвыкли от дикой качки. Не успел он восстановить равновесие, как их встретило первое приветствие острова. У самой кромки прилива, похожая на выброшенный обломок мифологического кошмара, лежала туша. Огромная, не меньше пяти метров в длину, с мощным хвостом и бронированной чешуей рептилии, но с непомерно большой головой и слишком длинными, острыми, как обсидиановые кинжалы, зубами. Ее туловище было жестоко, яростно разодрано в клочья, словно взорвалось изнутри. Смрад разложения был почти осязаем – густой, сладковатый, тошнотворный миазм.

– О, нет, чувак, нет, – Шныря замутило, он зажал рот и нос рукой, чувствуя знакомый приступ морской болезни. – Так. Понятно. Значит, вот такие тут твари. Отлично. Просто отлично, – он сделал несколько глубоких, судорожных вдохов. – Что, во имя всего святого, это такое? И, что важнее, что, черт возьми, с ним это сделало?

– Кто-то покрупнее, – хмыкнул Бифф, уже обшаривая стволом винтовки тени в глубине пещеры.

Тим не обратил внимания на труп, все его существо было сосредоточено на маленьком светящемся экране планшета. Красная точка была здесь. Уже не смутный сигнал из глубин, а уверенный, пульсирующий маяк. Он был близко.

– Он на острове, – подтвердил Тим, его голос был смесью облегчения и глубокого страха. – Сигнал сильный. Идет из глубины пещеры.

Бумер и Кэп привязали «Зодиак» серией профессиональных, незатягивающихся узлов к скальному выступу у стены, чтобы слабый, но настойчивый прибой не утащил их единственный путь домой обратно в море. Тем временем Бифф, вечный практичный солдат, уже закончил осмотр периметра.

– Проход дальше – здесь, – позвал он, и его голос эхом разнесся в огромном пространстве.

Он стоял у массивного, остроконечного сталактита, с которого капала насыщенная минералами вода. За ним была не узкая трещина, а огромное темное отверстие в скале – широкая, зияющая дыра, в которую легко прошел бы слон. Это был не столько проход, сколько приглашение в темное, неведомое сердце острова.

Решение было невысказанным, но единодушным. Это их единственный путь.

– Снарядиться, – приказал Кэп.

Следующие несколько минут прошли в отлаженных, дисциплинированных действиях. Мужчины надели тяжелые рюкзаки с наборами для выживания, аптечками и пайками. Бифф раздал дополнительные магазины. Бумер осторожно извлек брезентовую сумку, которая зловеще звякнула чем-то, что, как предположил Тим, было подрывными зарядами, и обращался он с ней с благоговением священника, несущего святые дары. Они больше не были спасательной командой. Они были отрядом вторжения. Тим засунул в кобуру свой пистолет, казавшийся детской игрушкой по сравнению с оружием остальных, и занял свое место в строю.

Держа оружие наизготовку, они вошли в огромную дыру в скале. Проход оказался не узким лазом, а широким, плавно поднимающимся туннелем, который вел их все выше и глубже в остров. Воздух становился теплее, влажнее, наполняясь густым запахом сырой земли и растений. Через сотню метров впереди показалась точка яркого, зеленого света.

Они вышли из туннеля в мир, похожий на сон наяву. У них перехватило дыхание. После тьмы пещеры и резкого света открытого океана, представшая перед ними картина была взрывом невозможной жизни и цвета. Они стояли на краю небольшой, утопленной в низине поляны, которая выглядела так, будто ее тщательно спроектировал пьяный гениальный бог. В центре было бриллиантово-прозрачное озерцо, питаемое тихим, поросшим мхом водопадом, который бесшумно сбегал по скале. Воздух был теплым и сладким, наполненным пьянящим ароматом странных, похожих на орхидеи цветов, что цвели электрически-синими и багровыми оттенками. Тысячи ярких бабочек с крыльями, похожими на витражное стекло, танцевали между деревьями, усыпанными странными, сочными на вид фиолетовыми плодами.

– А вот это уже другое дело! – провозгласил Шнырь, его лицо расплылось в широкой, блаженной улыбке. Ужасы путешествия, клаустрофобный страх – все это растаяло перед лицом этой ошеломляющей, невозможной красоты. – Беру все свои слова обратно. Повышаю оценку до пяти звезд. Это рай. Секретный, скрытый рай без туристов. К черту миссию, я остаюсь. Я провозглашаю это место Шнырляндией! – Он с грохотом сбросил тяжелый рюкзак и сорвал с себя рубашку. – Первый указ моего нового королевства: всем купаться!

– Стоять, – сказал Кэп. Но на этот раз его окрик был не таким резким, даже его прожженный цинизм, казалось, смягчился безмятежностью этого места. Он поднял руку, осматривая поляну. – Что-то здесь… не так.

– Не так здесь то, насколько это офигенно! – возразил Шнырь, уже заходя в прохладную, чистую воду. – Вода потрясающая! Даже не холодная!

Тим посмотрел на Кэпа, потом на поляну. Он был вынужден согласиться со Шнырём. Это место ощущалось по-другому. Воздух был мирным. Звуки – нежными. Резкий контраст с гнетущей опасностью, которую они чувствовали всего несколько минут назад. Даже красная точка на его планшете, казалось, пульсировала здесь спокойнее. Один за другим, мужчины начали расслабляться. Бифф опустил винтовку. Бумер, выглядя почти умиротворенным, сел на камень и начал методично чистить оружие.

Тим и сам почувствовал это притяжение. Он был измотан, все тело болело, он был эмоционально истощен. Вода выглядела невероятно манящей. Наконец, он сдался. Он разделся до шорт и вошел в озерцо. Прохладная вода была бальзамом для кожи. Через мгновение за ним последовали Кэп и Бифф, их движения все еще были осторожными, но их, несомненно, влекло обещание минутного покоя. Следующий час они позволили себе крупицу нормальности. Они больше не были охотниками или солдатами; они были просто уставшими людьми, плывущими в тихом озерце посреди самого красивого места на Земле. Груз погибших товарищей, упущенное состояние, ужасающая неизвестность – на короткое время все это, казалось, отступило, сдерживаемое глубоким покоем поляны.

Неохотно они, наконец, вышли из воды, чувствуя себя посвежевшими и опасно расслабленными. Они собрали снаряжение, их настроение значительно улучшилось. Может быть, этот остров не был тем монстром, которого они себе представляли. Может быть, это было лишь начало другого, более чудесного приключения. С вновь обретенным, хоть и хрупким, чувством оптимизма они взяли оружие и снова двинулись в путь, следуя за планшетом Тима вглубь джунглей за поляной. Путь был ясен, и впервые миссия снова казалась простой. Найти тварь, забрать ящик, вернуться домой. Почти элементарно.

– Игра началась, – прорычал Кэп, и этим единственным мрачным указом их мир сузился до одной отчаянной цели.

Пятеро мужчин шагнули с залитой солнцем поляны в гнетущий мрак джунглей – единый наконечник копья из мести и алчности, нацеленный прямо в сердце острова. Резкий переход был физическим шоком, словно перед ними с грохотом захлопнули дверь в известный им мир. Мгновение назад они были на свету; в следующее их поглотила тусклая, удушливая и жестоко влажная зеленая полутьма, царившая под плотным трехъярусным пологом чужеродной листвы.

Таких джунглей не было ни на одном земном континенте. Это было нечто первобытное, нечто, рожденное в лихорадочном бреду и обретшее чудовищную жизнь. Сам воздух казался густым и тяжелым, осязаемой жидкостью, которая в мгновение ока покрывала кожу липкой, жирной пленкой пота. Он был пропитан запахом роста и гниения – всепоглощающим, густым ароматом экзотических цветов, сырой земли и слабого, сладковатого смрада разложения, подчеркнутого странным металлическим привкусом, который они не могли опознать.

Кэп шел первым, винтовка наизготовку, движения выверенные и точные. Сразу за ним – Тим, с пистолетом в руке, его взгляд постоянно метался между густыми зарослями и светящимся экраном планшета, где красная точка их добычи неуклонно удалялась. А прямо за Тимом, на позиции, о которой он еще горько пожалеет, шел Шнырь. Замыкали шествие Бумер и массивная, молчаливая фигура Биффа; их профессиональное спокойствие разительно и жутко контрастировало с нарастающим хаосом личного ада Шныря.

Они двигались быстро, размытым пятном сквозь изумрудный лабиринт. Тропы не было. Они прокладывали ее сами. Мачете Кэпа, которое он вытащил из ножен на бедре, стало их главным инструментом. Оно со свистом рассекало воздух, с резким «ш-ух» прорубая толстые, резиновые листья размером с автомобильную дверь, срезая завесы толстых, свисающих лиан, прочных, как канат, и расчищая путь через поля странных багровых папоротников, которые хрустели под ногами, как ломкие кости. Все члены команды уже промокли от пота, одежда прилипла к телу, лица лоснились от смеси испарины и вездесущей влажности джунглей.

Комическая трагедия их построения быстро стала очевидной. Тим, сосредоточенный на отслеживании движущейся красной точки и не отставая от Кэпа, часто отводил в сторону толстую, упругую ветку или тяжелый, мокрый лист и, не оглядываясь, отпускал. Ветка, освободившись, с яростной скоростью кнута хлестала назад и с безошибочной, комичной точностью била Шныря прямо по лицу.

В первый раз Шнырь взвизгнул от неожиданности.

– Ай! Чувак, осторожней!

Во второй раз особенно большой, мокрый пучок листьев отвесил ему звонкую оплеуху.

– Серьезно, мужик! Можно хоть предупреждать! Меня тут флора и фауна избивает!

В третий раз тонкий, как хлыст, конец лианы задел его под глазом, оставив яркий, жгучий красный рубец.

– Все, хватит! – взревел он, его голос был смесью боли и обиды. – Ты специально, что ли?! Это какая-то извращенная месть в стиле джунглей за то, что я съел последнюю пиццу? Потому что если так, то я заслужил, но это не значит, что я хочу, чтобы меня до потери сознания забило растение!

Тим оглянулся с выражением извинения и крайнего раздражения на лице.

– Я не специально, Шнырь. Я пытаюсь сделать так, чтобы нас всех не убили. Просто… старайся не отставать.

Но было уже поздно. До конца дня Шнырь шел, выставив одну руку перед лицом, как боксер, и вздрагивал каждый раз, когда Тим касался очередного листа.

Страдания Шныря были многогранны. Влажность стала его личным врагом. Будучи, по его собственному мягкому определению, «хорошо утепленным», его тело реагировало на жару и влагу, пытаясь создать собственную речную систему. Пот лился со лба, заливая глаза. Он струился по спине, превращая его кричащую гавайскую рубашку в мокрую, тяжелую тряпку. Он пропитал его шорты так, что казалось, будто он только что прошел через болото, что, как он мрачно подозревал, вероятно, входило в их программу на вторую половину дня.

А потом была вода. Вернее, ее отсутствие. Через час пути он уже осушил свою флягу. В горле першило, как от наждачной бумаги.

– Эй… Бифф? Дружище. Здоровяк, – пропыхтел он, пытаясь догнать массивного австралийца. – Ты похож на парня, который понимает важность гидратации. Могу я попросить тебя о маленьком глоточке? Совсем чуть-чуть? Только горло промочить?

Бифф даже не сбавил шага. Он лишь хмыкнул одно-единственное, исчерпывающее слово.

– Нет.

– Нет? – переспросил Шнырь, ошеломленный. – В смысле, нет? Мы же команда! Братство! Мы – братство… черт знает чего! Мы должны делиться!

На этот раз ответил Кэп, его голос донесся спереди, жесткий и бескомпромиссный.

– Вода – это патроны, Шнырь. Ее не тратят впустую и не раздают, если только кто-то не умирает. Ты уже выдул три литра. Ты не умираешь. Ты просто жирный. Шевелись.

– Я не жирный, я… щедрой комплекции, – пробормотал Шнырь себе под нос, споткнувшись об очередной корень. – И я умираю. От жажды. И от унижения. Есть фляга для унижения? Мне бы сейчас не помешала.

Он поплелся дальше, его дух падал так же стремительно, как и запасы воды. Все это приключение начинало походить не на крутой фильм об ограблении, а на очень плохо организованный поход бойскаутов в ад.

Джунгли были безжалостной, монотонной зеленой пыточной камерой. Часами они просто продирались вперед. Единственными звуками были ритмичные удары мачете Кэпа, чавканье их ботинок в сырой земле и все более тяжелое дыхание Шныря. Первоначальный адреналин погони давно иссяк, сменившись изнурительной, сокрушающей усталостью. Именно в этом состоянии Шнырь наконец достиг точки кипения.

– Мне нужен тайм-аут, – выдохнул он, остановившись и тяжело оперевшись на гигантское, поросшее мхом дерево. – Серьезно. Пятиминутный перерыв. Ноги как желе. В легких – будто я шершнями горло полоскал. Все мое тело официально подало жалобу на мой мозг, и, думаю, у него есть все шансы выиграть дело.

Остальные остановились и обернулись. На их лицах читалось все: от усталого сочувствия Тима до холодного раздражения Кэпа.

– Мы не можем сейчас останавливаться, – сказал Тим, хотя его собственное дыхание было сбитым. – Эта тварь уйдет слишком далеко, мы ее потеряем.

– Мне плевать! – заныл Шнырь, сползая по стволу дерева на влажную землю. – Пусть уходит! Кому вообще нужны девяносто миллионов долларов? Тихо прошептал он, чтобы никто не мог расслышать эту реплику. Это просто цифры на экране. Знаешь, что не цифры на экране? Ледяной «Ред Булл». Огромный, жирный кусок пиццы с пепперони. Мой диван. О, господи, Тим, мой диван. – На его лице появилось мечтательное выражение. – Помнишь диван? Как на нем есть та самая идеальная вмятина, которая точно подходит под мою задницу? Мы могли бы сейчас сидеть на этом диване, чувак. Могли бы забить огромный косяк и смотреть повторы «Рика и Морти». Вот это настоящая жизнь. Вот это настоящее сокровище. А не этот… зеленый, потный, хлещущий по лицу кошмар.

Тим вздохнул, прислонился к своему дереву и осторожно отпил из фляги. Наемники, Бифф и Бумер, стояли чуть поодаль с Кэпом, демонстративно игнорируя непрофессиональный срыв своих клиентов и используя момент для проверки снаряжения и осмотра периметра. На маленькой поляне воцарился временный, напряженный мир.

Шнырь смахнул со потной щеки кусочек мха. Его тон изменился, театральное нытье сменилось чем-то тихим и странно трезвым.

– Эй, Тим? – начал он, не глядя на него, уставившись на свои грязные ботинки.

– Да? – устало ответил Тим.

– Слушай, чувак… я… прости.

Тим повернул голову, его брови сошлись в искреннем недоумении. Последним, что он ожидал услышать, было извинение.

– Прости? За что ты извиняешься? За то, что жаловался последние три часа без остановки? Я привык. Это наш обычный режим.

– Нет, не за это, – сказал Шнырь, наконец подняв глаза. Его взгляд, обычно полный озорства или паники, был серьезным. – Я имею в виду… по-настоящему прости. За… ну, ты знаешь. За Синди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.