Валентин Курицын (Не-Крестовский)
Томские трущобы. Человек в маске. В погоне за миллионами

Предисловие

«Томские трущобы» Не-Крестовского (В. Курицына) – одна из самых известных томских книг с необычной «издательской судьбой». Написанная и дважды изданная в начале XX века, в советский период книга оказалась «в немилости» у советской власти. Это неудивительно, ведь здесь не было ни классовой борьбы, ни рабочих-протестантов, ни тяжелой крестьянской судьбы… Действовали в ней главным образом мошенники и преступники, задумывавшие свои «темные дела», успешно – или неуспешно – их совершавшие, а потом отмечавшие свои успехи в ресторанах и в гостях у «томских гейш». «Томские трущобы» были частью городского фольклора, своеобразной «тайной» местного населения, знания о которой передавались из уст в уста. Но передавались не только слухи – по рукам ходили рукописи, перепечатанные под копирку на печатных машинках.

Одним словом, выпав из сферы официального литературоведения и книгоиздания, роман продолжал свое существование на уровне фольклора и самиздата. Неудивительно поэтому, что, как только в 1990-е годы подул «ветер перемен», журналисты воспользовались возможностью «легализовать» «Томские трущобы». В 1990 году томское издательство «Красное знамя» переиздало роман, установив при этом тираж в 50 тысяч экземпляров. Книга стала важной вехой общественного подъема 1990-х годов, символом свободы, перемен и новых возможностей.

Две тонкие узкие книжечки – «Томские трущобы» и «Человек в маске», – лаконично оформленные, тогда оказались в библиотеке у каждого уважающего себя томича. А с появлением первых онлайн-библиотек роман Не-Крестовского благополучно был загружен в сеть, и с этого времени оказался доступен всем желающим.

Так вот, и в начале двадцатого века, и в начале двадцать первого все так же остается актуальным вопрос: почему книгу «Томские трущобы» читают? В чем секрет ее «живучести» и популярности у читателей? Ведь этот роман не был единственным произведением, созданным томским писателем: и до революции 1917-го, и после в Томске были замечательные поэты и беллетристы: Г. Гребенщиков, Г. Вяткин, И. Гольдберг, В. Шишков, П. Казанский и многие другие… Не-Крестовский (под таким псевдонимом писал В. Курицын) не являлся самым крупным и известным среди них.

Опять же, «Томские трущобы» – книга очень специфическая. Это авантюрный уголовный роман, где можно найти и преступления, и мистику, и роковую любовь, и загадочную шайку «Мертвая голова», и тайные игорные притоны, и запутанные интриги… В начале XX века такие романы называли – «чтиво», это была массовая литература для непритязательной публики. А в 1990-е годы иметь роман на своей книжной полке пожелал каждый интеллектуал.

Думается, что читательский успех «Томских трущоб» основан по меньшей мере на трех составляющих – на «трех китах».

Во-первых, действие в романе разворачивается не столице, не в каком-то российском городе или символическом месте, в котором читатель узнавал бы приметы Томска. Герои романа живут непосредственно в этом городе, встречаются в реально существующем томском районе Болото и на железнодорожной станции Межениновка, заходят в известную дореволюционную гостиницу «Европа», участвуют в скачках на томском ипподроме, прогуливаются по Лагерному саду, уезжают по делам в Барнаул и Ново-Николаевск (нынешний Новосибирск) и т.д. При желании можно было не просто представить себе маршруты героев, а пройти по ним в реальном городе. Читатель без труда мог вообразить себя на месте романных героев и вместе с ними окунуться в неповторимую атмосферу дореволюционного Томска.

Вторая составляющая успеха романа заключалась в его реализме, что особенно важно было для дореволюционного читателя. В.В. Курицын в «Томских трущобах» описал положение дел в Томске, весьма близкое к действительности. Город в конце XIX – начале XX века был опасным местом, где постоянно грабили и убивали людей, подкидывали младенцев, устраивали поджоги и погромы… Страницы томской дореволюционной периодики предоставляют любому желающему возможность самостоятельно убедиться в том, что томские будни были наполнены насилием и уголовщиной. Благодаря Не-Крестовскому читатели получали возможность заглянуть в этот закрытый «параллельный мир» криминала, с которым обыватели были вынуждены постоянно существовать бок о бок, практически не имея возможности от него защититься.

Ну и в-третьих: главный недостаток «Томских трущоб» – его «бульварность» и авантюрность – это, как водится, и его главное достоинство. Этот уголовный роман, в котором есть вероломные красавицы и благородные разбойники, где ведутся поиски сокровищ (в томской тайге!) и совершаются жестокие преступления – его действительно интересно читать! Причем главная интрига романа – личность главного преступника, собственно Человека в маске – не раскрывается вплоть до заключительной главы второй книги.

Одним словом, «Томские трущобы» – замечательный дореволюционный детектив… и отдельным детективом оказалась попытка восстановить его полный текст.

Дело в том, что целиком роман так и ни разу не вышел отдельной книгой. Издали первую часть, «Томские трущобы» – дважды до революции, один раз в 1991 году (издательство «Красное знамя») и один раз в 2013 году (издательский дом «Ленинград»). Дважды издавали первую часть романа «Человек в маске» – первую главу под названием «Герой томского полусвета»: в 1908 году и в 1991-м (в том же издательстве «Красное знамя»). И вот в этом-то переиздании «лихих девяностых» годов «Человек в маске» закончился следующим «послесловием»:

«Продолжения не последует?

Районная общественно-политическая газета «Томское предместье», публиковавшая роман «Человек в маске», 19 октября 1991 года сообщила:

«Должны разочаровать читателей, ожидающих продолжения романа В. Курицына (Не-Крестовского) «Человек в маске». Сотрудники редакции встретились с теми томичами, которые коллекционируют редкие издания или имеют их в так называемых «списках» (перепечатанными на машинке). Второй части романа ни у кого не оказалось.

Оставалась последняя надежда на Научную библиотеку Томского университета. Там мы просмотрели подшивки газеты «Сибирская жизнь» начала нынешнего века, где сотрудничал В. Курицын. Тщетно. В научно-библиографическом отделе библиотеки нам выдали справку: в отделе редких книг имеются романы Не-Крестовского «Томские трущобы» (наша газета перепечатала его в 1990 году по «спискам») и «Человек в маске» – только первая часть.

Мы бы рады были ошибиться, но выходит, что «Человек в маске» оказался неоконченным романом. Несмотря на это, редакция продолжит поиски…»

Добавим к этому сообщению еще одно предположение: «Человек в маске» мог быть составной книгой общего романа «Томские трущобы». И, судя по всему, автор просто не успел написать вторую часть этой книги. Последовала скоротечная кончина…

Тем не менее издательство печатает «Человека в маске» как отдельную книгу».

Вот так, внезапно, издатели «потеряли» целый роман и досрочно «похоронили» его автора (Курицын умер в 1911 году, первая часть «Человека в маске» окончена в 1908-м).

Между тем «Человек в маске» оказался самым объемным произведением Курицына. Он состоит из пяти частей:

1 – «Герой томского полусвета» (45 глав) – 1908 г.

2 – «В омуте шантажа» (42 главы) – 1908 г.

3 – «Король преступников» (41 глава) – 1908-1909 гг.

4 – «Тайна золотого ключа»(51 глава)– 1909 г.

5 – «Ценою крови» (53 главы) – 1909-1910 гг.

И конечно бесполезно было искать его в газете «Сибирская жизнь» – ведь печатался он в газете «Сибирские отголоски». По этому первоисточнику и был восстановлен полный текст романа.

Именно благодаря Научной библиотеке ТГУ, в которой сохранились уникальные фонды дореволюционных сибирских газет, стало возможным «вернуть» роман современным читателям. Увы, в Томске часть газетных номеров все-таки отсутствовала – пришлось искать их в библиотеках Санкт-Петербурга и Москвы во время командировок. И, к сожалению, качество газетных подшивок исключало возможность хоть какой-то автоматизации – весь роман пришлось набирать вручную, сверяя текст с газетными оригиналами. Ушло на это около трех лет, а на последнем этапе поджидал очередной сюрприз…

Роман «Томские трущобы», который переиздан в 1990-х годах и размещен в интернет-библиотеках, как бы это мягко сказать… процентов на тридцать не совпадает с оригинальным текстом Не-Крестовского. При сверке текстов не устаешь удивляться разнообразию несовпадений.

1. Пропуск слов, предложений

– И то, надо выпить, – взялся Александр за бутылку. – Прямо невозможная погода! (в переиздании 1990 года нет этих слов)

***

Филька сделал выразительный жест рукой.

– И не пикнет! (в переиздании 1990 года строка отсутствует)

–Ну, айда, ребята!

***

Этот прием на языке мошенников обозначается термином: «смирить стекло» (в переиздании строка была пропущена).

***

… Метель продолжала бушевать, вздымая столбы и кружа их вдоль улицы… (в переиздании 1990 года предложение отсутствует).

2. Изменен порядок слов

Ни один мускул не дрогнул на лице Александра, он только слегка нахмурил брови… (было: на его лице).

3. Замена слов

Свет электрических лучей (было: электрического фонаря) прорезал темноту.

***

– Нам надо торопиться, ребята, – начал Александр (в переиздании 1990 года: – Наши, поди, торопятся ребята! – заметил Александр).

***

Снежная пурга засыпала им глаза, едва они вышли из сеней. (В переиздании 1990 года: Сильная пурга слепила им глаза, валила с ног)

***

Вся обстановка кабинета: мягкая мебель, обтянутая черным сафьяном (было: драпри), тяжелые бархатные драпи (было: занавески), дорогой пушистый ковер, застилающий почти весь пол комнаты – все говорило о богатстве хозяина этого кабинета.

4. Изменение формы слова

Сашка вытащил из кармана небольшой электрический фонарик с запасной батареей (было: батарейкой), нажал кнопку и осветил сени.

 ***

– Все спят, кажись (было: кажется)!

5. Изменение названий глав

1907 год

1990

Любовь победила (глава 13)

Ссора

В вертепе продажной любви (глава 10)

В гостях у «тетеньки»

В старом доме (глава 9)

Пленница

Тоня в интернет-версии стала Таней; одного из своих героев – Сашку Пройди-Света – Курицын предпочитал называть Александром, издатели 1990-х годов – Сашкой… 14-я глава «Томских трущоб» в переиздании вообще пропущена – ее пришлось восстанавливать по книге 1908 года (издатели 1990-х годов изящно «выкрутились» из ситуации, пронумеровав главу № 13 – № 13-14 – тем самым сохранив оригинальное количество глав).

И вот наконец теперь мы можем сказать: «Томские трущобы» возвращаются к своим читателям во всем своем первоначальном замысле, во всех трех книгах – пусть последняя и не была дописана автором.

* * *

Но был ли Курицын «первооткрывателем» этого жанра – романа «из местной жизни», публиковавшегося на страницах периодического издания? Конечно нет.

В дореволюционной России романы – как и другие художественные произведения – довольно часто публиковались как в журналах, так и в газетах. Стихотворения, рассказы, очерки, фельетоны можно было встретить и на страницах сибирских, в том числе и томских, периодических изданий.

Первым романом, который появился на страницах томской газеты, был роман-фельетон «Не столь отдаленные места» (Сибирская газета, 1886-1888)¹. Его автором был известный русский писатель К.М. Станюкович, отбывавший административную ссылку в Томске. Роман был подписан псевдонимом «Н. Томский».

Специфика этого произведения заключалась в «узнаваемости» его персонажей и мест, где происходило действие. Основные события романа разворачивались в сибирском городе «Жиганске», в котором легко угадывался город Томск. Среди действующих лиц были жиганский губернатор Ржевский-Пряник, в котором читатели узнавали томского губернатора И.И. Красовского, редактор Шайтанов (редактор «Сибирской газеты» А.В. Адрианов), чиновник Пятиизбянский (управляющий томской казенной палатой М.А. Гиляров) и т.д. В сюжет романа были вплетены и такие события, происходившие в Томске в 1881-1888-х годах, как публикация «корреспонденции» из Томска в «Московских ведомостях» Каткова, появление оппонента «Сибиркой газеты» – «Сибирского вестника», потрясшее своей жестокостью убийство целой семьи в Томске и так далее.

Роман был написан в разгар полемики «Сибирской газеты» и второй частной газеты Томска, «Сибирского вестника», и отражал видение К.М. Станюковича (как члена редакции «Сибирской газеты») специфики развития томского общества. Публикация в газете придала роману-фельетону особую публицистичность, он перекликался с газетным контекстом и приобретал значимость и глубину, исчезнувшую при его переиздании отдельной книгой. Сыграла свою роль и пространственная организация текста: в газете главы публиковались небольшими частями, заканчивались, по законам жанра, «на самом интересном месте», что придавало динамичность повествованию. Роман был напечатан в газете практически полностью, в нее не вошли только последние две главы и эпилог. Целиком он был опубликован в Санкт-Петербурге в 1889 году, вошел в собрания сочинений К.М. Станюковича 1897 и 1907 годов (под названием «В места не столь отдаленные»), в 1964 году был переиздан в Новосибирске.

Долгое время роман-фельетон К.М. Станюковича был единственным примером создания целостного романного произведения, опубликованного в газете. Следующие публикации были скорее попытками выйти на уровень полноценного «газетного романа». Речь идет прежде всего о двух произведениях, которые публиковались в газете «Сибирский вестник»: это роман-хроника «В житейском омуте» (автор – В.А. Долгоруков, псевдоним «Г.В. Суздальский», отрывки из первой части «Литературная богема» были опубликованы в 1890 году), и роман «Весенние грозы» (автор – Дм. Арсеньев, в 1905 году были опубликованы пролог и девять глав первой части под названием «Веяние времени»).

Автор первого романа, В.А. Долгоруков, представитель знаменитого российского рода Долгоруковых, литературно одаренный человек, попавший в Сибирь как уголовный ссыльный, задумал свое произведение как достаточно объемное и по охвату материала, и по проблематике. Роман-хроника должен был состоять из трех частей: «Литературная богема», «Мишура и грязь» и «Тюрьма и край неволи», и охватить 1860-е и 1870-е годы (Сибирский вестник. 1890. № 67). Сюжет был выстроен вокруг судьбы молодого графа Нагорева, в котором угадывались автобиографические черты самого Долгорукова: он входил в редакции столичных периодических изданий, находился в окружении «золотой молодежи» Петербурга, попадал под влияние мошенников и т.д. Вторая часть, судя по замыслу, должна была описать уголовную авантюру, в которую оказался вовлечен главный герой, а третья – рассказать о суде и ссылке в Сибирь.

Публикация романа была прекращена по неизвестным причинам, но в целом можно сказать, что Долгоруков не справился с жанром романа. Его герой малоинтересен, событийный ряд довольно беден, жизнь Петербурга показана схематично и т.д. О художественных достоинствах романа говорить можно с большой натяжкой.

Роман «Весенние грозы» Дм. Арсеньева был заявлен как «роман из двух частей с прологом». Пролог (он имел собственное название «Под Мукденом») в этом произведении имел особую ценность и значимость. Динамично, образно, можно даже сказать – кинематографично автор описывал в нем отступление русских войск после Мукденского сражения во время русско-японской войны 1904-1905 гг. Диалоги, жанровые сценки, разномасштабные зарисовки переносили читателя в гущу событий, воссоздавали общую атмосферу военного времени. Пролог служил и завязкой действия: на поле боя неожиданно встречались старые друзья (раненый офицер Нефедьев, медсестра Мария Карасева, врачи военного госпиталя), что давало автору возможность перенести действие в прошлое, описать момент знакомства главных героев. Однако первая глава оказалась излишне затянутой, динамика была утрачена, а вскоре и сама газета была закрыта цензурой в 1906 году. Трудно судить о том, насколько удачен оказался бы этот роман, но сама попытка (и особенно пролог) вполне заслуживали читательского внимания.

Наконец в 1907 году в газете «Сибирские отголоски» начал печататься уголовный роман-хроника «Томские трущобы» В. Курицына, выступившего под псевдонимом «Не Крестовский». В 1908-1910 в этой же газете было опубликовано продолжение романа – «Человек в маске», а после его окончания В.В. Курицын попробовал свои силы в качества автора двух романов, которые публиковались в «Сибирских отголосках» одновременно в 1910 году. Хронология выглядела следующим образом:

– 24 января 1910 года завершилась публикация романа «Человек в маске» (Сибирские отголоски. 1910. № 14);

– 28 января началась публикация «романа-хроники из событий 1905 года» «В зареве пожара» (Сибирские отголоски. 1910. № 16);

– 20 мая параллельно с «революционным романом» начал публиковаться роман «В погоне за миллионами» (Сибирские отголоски. 1910. № 72).

Романы «В зареве пожара» и «В погоне за миллионами» и прекращены были одновременно, поскольку с 1 августа 1910 года газета «Сибирские отголоски» перешла от В.А. Долгорукова к В.Т. Молотковскому и М.И. Преловскому. Новые издатели первым делом сменили нумерацию «Сибирских отголосков» и в № 1 за 1910 год объявили, что газета будет выходить «в увеличенном формате, под новой редакцией и при новом составе сотрудников» (Сибирские отголоски. 1910. № 1). В обновленных «Отголосках» уже не нашлось места ни В.В. Курицыну, ни его романам.

В итоге роман «В зареве пожара» был опубликован в составе пролога «Побежденные», первой части «Весенние грозы» (32 главы) и второй части «Под знаменами свободы» (3 главы), а роман «В погоне за миллионами» остался на страницах газеты в виде десяти глав первой части «Под гипнозом страсти».

Тематически последние два романа Не-Крестовского коренным образом отличались друг от друга. В «революционном романе» шла речь о подготовке к событиям Первой русской революции и общественном движении в провинции, а во втором, заявленном как продолжение «Томских трущоб» и «Человека в маске», вновь началась охота мошенников за «легкими деньгами». Но на газетной полосе они размещались одинаково, поскольку принцип подачи материала определялся особенностью формата: главы были небольшого размера, размешались в «подвале» (нижней части) газетной страницы, каждая глава имела броское, чаще всего «интригующее» название, а в тексте глав постоянно встречались отсылки к событиям и героям, о которых говорилось в предыдущих номерах.

После того, как в «Сибирских отголосках» была прекращена публикация романов В.В. Курицына, в дореволюционном Томске была осуществлена последняя попытка «газетного романа» – в газете «Сибирский свет» на протяжении 1916-1917 годов публиковался роман В.В. Невского (псевдоним «Могуч») «Герои сибирского Чикаго». Он продолжил традицию авантюрного криминального романа на местном материале, только действие его разворачивалось в соседнем Новониколаевске (современный Новосибирск), так называемом «сибирском Чикаго». Этот роман не был окончен из-за закрытия газеты «Сибирский свет» в 1917 году, в связи с попыткой установления в Сибири советской власти.

Таким образом, очевидно, что романное творчество В.В. Курицына возникло в Томске не на «пустом месте». Оно оказалось частью традиции, зародившейся задолго до появления на рынке произведений Не-Крестовского и окончившейся только в связи с переходом томской журналистики от дореволюционного к советскому периоду развития. Однако вклад В.В. Курицына в развитие «газетного романа» чрезвычайно важен. Во-первых, он показал возможности этого специфического жанра, уловив потребность аудитории в развлекательном чтении, показал востребованность авантюрного романа у массового читателя.

* * *

Но все-таки, почему – «Не-Крестовский»? «Томские трущобы» – это «в пику» «Петербургским трущобам»? И вообще, кто это – В.В. Курицын, откуда он взялся на томском литературном «небосклоне»?..

Начнем с того, что биографические данные об авторе не просто скудны – они ничтожны. Мы до сих пор практически ничего не знаем об авторе. Вот буквально все известные факты о его жизни:

– Валентин Владимирович Курицын родился в городе Барнауле Томской губернии 28 июля 1879 г., в православной мещанской семье²;

– получил образование в Барнаульском горном училище;

– работал на частных золотых приисках, затем из-за проблем со здоровьем (всю жизнь Курицын страдал от легочных заболеваний) он переехал на постоянное жительство в Томск;

– в Томске стал служащим Сибирской железной дороги (с 1901 года), сотрудничал с газетой «Сибирские отголоски» и некоторыми другими периодическими изданиями³.

О семейной жизни Курицына достоверной информации нет, «в свидетельстве о смерти отмечено, что прямых наследников он не имеет»⁴.

Архивы не сохранились, писем не найдено…

Курицын прожил очень короткую жизнь, немногим более 30 лет. Он умер 18 января 1911 года от чахотки, был похоронен на Вознесенском кладбище в Томске. Газета «Сибирское слово писала» 21 января 1911 года:

«19 января с.г. на Вознесенском кладбище состоялось скромное придание земле тела умершего В. Курицына. Над могилой поэта в окружении немногочисленных друзей-литераторов Г. Гребенщиков произнёс прощальную речь, которая была полностью помещена в газете «Сибирская жизнь». По окончании похорон присутствующие товарищи покойного по перу собрались у одного из товарищей и посвятили несколько часов памяти покойного. Он умер от скоротечной чахотки 32 лет от роду».

Речь Г. Гребенщикова, которая был посвящена Курицыну, ярко отразила неоднозначное отношение известного сибирского писателя к своему «литературному собрату». Он отмечал, что томской публике этот «автор местных полубульварных романов «Томские трущобы», «В зареве пожара» и других» был известен «больше под псевдонимом «Не-Крестовский», при этом именно на публику возлагал вину за то, что у нее был востребован «лубочный товар», «ей больше по сердцу Пинкертоны» – и поэтому «как поэт В.В. Курицын не нужен был томичам», «как поэта его не хотели знать и не знали».⁵ И Г. Гребенщиков горько сожалел об отходе Курицына от своего поэтического призвания:

«Поэт-то в Курицыне был и долго боролся с бульварным романистом! Долгое время борьба эта причиняла тяжкую боль Курицыну-человеку. Долгое время разрушала она в нем лучшие уголки его души, наконец надломила организм и толкнула к единственному «русскому утешению» – рюмке… Но и беспощадность эта не вытравила в душе В.В. лучших человеческих черт, и с прекращением долгоруковских «Сибирских отголосков» – Курицын радовался случаю, что ему не нужно теперь готовить для них срочных лубочных фельетонов, – что, может быть, в глазах товарищей он вновь будет чистым, что, может быть, снова сможет призвать вспугнутую «романами» музу свою, которая у Курицына была нежной, элегически грустной и проникновенно вдумчивой…».⁶

В некрологе Г. Гребенщиков приводил в пример два стихотворения Курицына – «Казнь» и «Прости», которые, по мнению поэта, доказывали его талант и владение поэтическим словом. Оба они были посвящены размышлениям о смерти, об утрате молодости, счастья, и как нельзя лучше подходили к теме выступления Гребенщикова. Некролог заканчивался обращением к покойному собрату по перу:

«Чувствовал, должно быть.. И умер так, как и подобает умереть провинциальному писателю – бездомно, одиноко, всеми забытый и брошенный… Где-то в больнице на Плетневской заимке…

Ну что ж… Спи, брат! Отдыхай!»⁷

Несмотря на общую минорную тональность этого текста (что вполне объяснимо и в связи с обстоятельствами, и соответствует жанру некролога), обращает на себя внимание общий достаточно критический пафос выступления известного сибирского поэта: Курицыну ставилось в вину его «рабское служение» «грубой обывательщине», хотя и находились оправдания этому положению дел. При этом следует заметить, что Гребенщиков откликался на смерть далеко не всех литераторов, и сам факт некролога, принадлежащего перу томского «мэтра», показывал, что в литературном мире Томска Курицын занимал очень важное место, был хорошо известен и привлекал внимание не только публики, но и своих товарищей-писателей и поэтов.

Месяц спустя после смерти Курицына «Сибирская жизнь» еще раз упомянула о нем в публикации:

«29 января в 9-й день со дня кончины местного поэта В. Курицына – группа томских литераторов в квартире одного из товарищей покойного скромно справила своему собрату, так сказать, литературные поминки.

Друзей собралось немного, – да их и вообще у Курицына было немного, – делились воспоминаниями, читали стихи и отрывки из рассказов покойного и обменивались впечатлениями и мнениями о его творчестве. <…> В заключение товарищи-литераторы вынесли решение приступить к товарищескому изданию лучших произведений Курицына, для чего предпринять ряд действий к получению юридических прав на это издание, а затем собранию произведений и средств на издание» (Сибирская жизнь. 1911. № 23).

К сожалению, инициатива литераторов не была реализована, и из всех произведений Курицына были переизданы только его пресловутые бульварные романы. Однако Курицын попробовал себя во многих жанрах, как поэтических, так и прозаических.

Первые литературные опыты Курицына появились в томской печати практически сразу же после его переезда в Томск, в 1902 году: в журнале «Сибирский наблюдатель» был опубликован его рассказ из приисковой жизни под названием «Подлость» (Сибирский наблюдатель. 1902. № 1). Знакомство Курицына с издателем этого журнала, В.А. Долгоруковым⁸, определило всю дальнейшую «литературную карьеру» молодого автора: с этого времени и до конца своей жизни Курицын был постоянным автором всех газетно-журнальных проектов Долгорукова. У нас нет никаких данных о том, на каких началах было основано это долговременное сотрудничество: может быть, главную роль играла экономическая составляющая, но могли быть и «литературное покровительство» таланта со стороны Долгорукова, и искренняя благодарность Курицына за доступ в мир литературы. Однако среди современников долгоруковские издания не пользовались особым уважением: они считались слишком бесцветными, «тусклыми»⁹, а сам издатель имел репутацию графомана. Тем не менее основная часть произведений Курицына была опубликована именно в газетах и журналах, выходящих под редакцией Долгорукова, в других изданиях публикации появлялись эпизодически.

Очерки Курицына в «Сибирском наблюдателе» 1902-1906 годов были основаны на его личном жизненном опыте, он осмыслял в них хорошо знакомую для себя тему – быт и нравы людей, работающих на золотых приисках. Однако Курицына интересовал не «производственный процесс», не противостояние труда и капитала, а духовная жизнь, взаимоотношения мужчин и женщин, любовные коллизии. Он тяготел к описанию трагических ситуаций, любовных неудач, что отразилось даже на уровне заголовков: «Подлость» (Сибирский наблюдатель. 1902. № 1), «Невозвратное. Из «Альбома силуэтов» (Сибирский наблюдатель. 1904. № 11-12) и др. В мире Курицына в центре внимания находятся люди, страдающие от унижений, обмана, насилия, но они не в силах противостоять злу и разочарованию. Это мужской мир, женщины здесь покорны и безгласны, но и мужчины не достигают счастья и довольства. Тяжелую атмосферу людского страдания сглаживают описания сибирской природы – величественной, прекрасной, как бы примиряющей людей с действительностью.

Сюжетные ходы первых очерков и рассказов Курицына нельзя назвать оригинальными и самобытными, они были характерны для массовой литературы начала XX века. Однако этнографическая составляющая произведений, погружение читателя в атмосферу золотых приисков, манящих обывателя своей неизвестностью, сыграла роль «приманки» для читательской аудитории журнала «Сибирский наблюдатель».

Жанр очерков, выбранный В.В. Курицыным, позволил автору чувствовать себя относительно свободным в творческом воплощении своих замыслов. В очерках переплетались документальное и художественное, однако для Курицына характерна не ярко выраженная авторская позиция, а стремление к позиции стороннего наблюдателя.

Некоторые из особенностей первых очерков В.В. Курицына можно встретить в его романах, что позволяет сделать вывод о том, что первые очерки литератора стали его «творческой лабораторией», в которой он апробировал будущие ходы и повествовательные приемы.

Кроме очерков, Курицын попробовал себя в жанре «стихотворения в прозе» (Сибирский наблюдатель. 1904. № 4), а в 1906 году он принял активное участие в сатирической журналистике: Долгоруков в 1906 году преобразовал «Сибирский наблюдатель» в журнал, а затем газету под названием «Сибирские отголоски», при которой в 1906-1909 годах выходил сатирическо-карикатурный отдел «Бубенцы». Здесь было опубликовано 16 произведений Курицына, из них 8 стихотворных, 8 прозаических. Курицын пробовал свои силы в разных жанрах, здесь и диалоги, куплеты, сценки с натуры, сон, пародии, «перепевы», афоризмы и т.д.

Сатирические произведения В. Курицына были в основном невелики по объему: буквально от двух-трех строчек до половины полосы. Максимальное количество текста содержит только «Сон Замухрышкина», который занял три с половиной колонки (1,5 страницы). Прежде всего, это было связано с концепцией журнала, в котором приветствовались именно небольшие материалы. С другой стороны, Курицын одновременно в 1906 году начал писать и публиковать роман «Томские трущобы», и ему могло не хватать времени на создание объемных сатирических произведений.

Темами для выступлений Курицына служила прежде всего политика: выборы, новые партии, введение военного положения в Томске, цензура, обострение рабочего вопроса и другие реалии революционной эпохи.

Вероятно, под влиянием революционной общественной обстановки В.В. Курицын решает попробовать себя в новом жанре – уголовном романе-хронике, где действуют представители социального «дна» – воры, убийцы, падшие женщины. Но именно в этом жанре писатель получил возможность оторваться от угнетающей его действительности: в мире «Томских трущоб» нет революций и военного положения, жизнь героев наполнена планированием преступлений, поражениями и победами – но не общественной жизнью. В этом отношении опыт сатирической деятельности В.В. Курицына оказался важным этапом его становления как прозаика «авантюрного», уводящего своего читателя в вымышленные миры.

Если первые свои произведения Курицын подписывал «Валентин Курицын», то в сатирической журналистике он использовал такие псевдонимы, как «Дон Валентино», «В.К.Кур», «Валентин К-цын». Первый роман Курицына был подписан также псевдонимом – «Не-Крестовский»: это была прямая отсылка читателя к известному писателю Всеволоду Крестовскому, автору романа «Петербургские трущобы» (опубликован впервые в журнале «Отечественные записки» в 1860-е годы, отдельным изданием впервые вышел в 1867 году). Отсылка – и одновременно отрицание, ведь Курицын – не Крестовский, а в романе описывались трущобы не петербургские, а томские. Эта «литературная перекличка» была понятна читателям газеты «Сибирские отголоски», в которой начал печататься роман «Томские трущобы». Псевдоним «Не-Крестовский» Курицын использовал и для других романов, сделав его своей «литературной маской».

Если читатель, открывая роман «Томские трущобы», ожидал найти пародию на «Петербургские трущобы» или «продолжение» на местном материале известного сюжета, то его ожидало явное разочарование. Роман Курицына был абсолютно самостоятельным произведением, которое тем не менее следовало некоторым принципам, на которых был в свое время основан роман Крестовского. Сходство заключалось в том, что как петербургский, так и томский авторы обратились к изображению социального «дна», к жизни мошенников, уголовников, воров и проституток. Но если Крестовский имел в виду постановку социальных задач и тем самым выходил за рамки бульварного криминального романа, то В.В. Курицын ограничился описанием будней «криминальных авторитетов» дореволюционного Томска, не претендуя на решение масштабных художественных задач. В «Томских трущобах» отсутствовал элемент социального романа, это менее всего «книга о сытых и голодных», как определял свои «Трущобы» Крестовский. Обращает на себя внимание и полное отсутствие положительных персонажей в романе Не-Крестовского: ни один из героев «Томских трущоб» не вызывает особых симпатий, а единственная любовная линия (Кочеров и Катя) оказывается довольно неубедительной.

Сюжет романа «Томские трущобы» заключался в описаниях уголовных авантюр нескольких главных персонажей, которые планируют и совершают ограбления и убийства (с разной степенью успешности), ведут переговоры и отмечают удачные дела в ресторанах, встречаются со своими «дамами полусвета». Внимание сосредоточено в основном на жизни двух людей: это Кондратий Петрович Егорин (человек с темным прошлым, домовладелец и коммерсант, который является главным организатором преступлений) и Иван Семенович Кочеров, молодой человек, вовлеченный Егориным в уголовный мир. Вокруг этих центральных фигур в романе действует целый ряд их знакомых: подельников, содержателей притонов, владельцев харчевен и т.д. Соответственно появляются и быстро исчезают из повествования жертвы преступлений, такие, как, например, иркутский купец Рогов. Действуют здесь и герои, которые становятся главными в последующих романах: это любовница Ивана Кочерова Екатерина Михайловна (Катя), преступники Сенька-Козырь и Сашка Пройди-Свет, сыщик Залетный («томский Шерлок Холмс»), представители «полусвета» Загорский и Шельмович и некоторые другие. Особняком в романе стоит загадочная фигура «Человек в маске», возглавляющего шайку «Мертвая голова»: его таинственные появления и вмешательства в авантюры Егорина придают сюжету дополнительную динамику.

Кроме линий собственно уголовной, мистической (связанной с «Человеком в маске») и любовной (романы Кати с Сашкой Пройди-Светом, а после его исчезновения – с Иваном Кочеровым), в романе четко прослеживается линия «этнографическая»: во многих главах Курицын дает яркие зарисовки жизни Томска начала XX века, описывает обстановку танцевальных вечеров, маскарадов, атмосферу скачек на ипподроме, меню ресторанов и харчевен и т.д.. Вот, например, описание маскарада в общественном собрании:

«В силу установившихся традиций последние маскарады – на святках 4 января и перед закрытием зимнего сезона – на масленице – проходят обыкновенно очень весело и оживленно. Народа бывает ступа непротолченная.

Так было и на этот раз. Когда Кондратий Петрович поднялся по лестнице в фойе собрания, его сразу охватила сутолока густой медленно движущейся толпы масок, мужчин в сюртуках и фраках, военных и студентов. Вся эта разношерстная публика смеялась, разговаривала, перебрасывалась конфетти, и от шарканья ног, шелеста шелковых юбок, смеха и перекрестного разговора стоял неясный, несмолкаемый гул. Спиртуозные запахи буфета смешивались с крепкими духами, запахом человеческого пота и дешевой пудры… Было тесно, душно, но весело» (Глава 30. «Свидание с человеком в маске»).

Подробности ограблений и убийств Курицын не смаковал, ограничиваясь перечислением совершаемых преступниками действий. Со своими жертвами они расправлялись в романе довольно хладнокровно, и только один раз в романе возникает момент душевной борьбы – во время разговора Ивана Кочерова с Егориным, который предлагал поправить расстроенные денежные дела очередным преступлением:

«Кочеров молчал. В душе его боролись противоречивые чувства: и опасения за свою безопасность, и жажда быстрого обогащения, и боязнь показаться трусом в глазах Егорина… не проснулось только в этой молодой безвольной душе, рано утратившей и совесть и веру, ни одного порыва возмущенного нравственного чувства…» (Глава 19. «Первый шаг к виселице»)

Роман окончился торжеством правосудия: Егорин арестован, Кочеров осужден и приговорен к повешению вместе с подельником Михладзе. Но Сеньке-Козырю удается сбежать, и уезжает из города Катя. Последняя глава прерывается на сцене перед казнью Кочерова:

«Здесь, щадя нервы читателей, мы опустим занавес и простимся с этими двумя из наших героев – навсегда!

Дальнейшая судьба лиц, выведенных на страницах этого романа, послужит предметом другого повествования. Развивая цепь последующих событий, более близких к нам по времени, мы еще не один раз встретимся с героями «Томских трущоб» (Глава 45. «Накануне казни»).

Читатели «Сибирских отголосков» действительно были уже заранее предупреждены о том, что их ждет продолжение романа: газета поместила объявление о новом «большом уголовном романе из местной жизни «Человек в маске» задолго до окончания «Томских трущоб».

Роман «Человек в маске» публиковался в тех же «Сибирских отголосках» на протяжении 1908-1910 годов. С одной стороны, он является продолжением романа «Томские трущобы», с другой – это произведение представляет собой целостный законченный текст, с собственным развернутым и полностью завершенным сюжетом.

Второй роман Курицына в полной мере раскрыл романные способности автора. Дело в том, что «Томские трущобы», несмотря на всю их известность и популярность, достаточно схематичны и наибольший интерес представляли и представляют из-за своей «привязки к местности». Однако «Человек в маске», кроме этого, содержит и характеры, динамично развивающиеся на протяжении повествования, и необычные сюжетные ходы, которые могут быть соотнесены с европейскими традициями авантюрных романов, и развернутые пейзажные зарисовки, и т.д. Несмотря на то, что у обоих произведений Курицына довольно много общих персонажей, которые «перекочевали» из «Томских трущоб» в следующий роман (это и собственно «Человек в маске» – Сергей Загорский, местный «криминальный авторитет» Сенька Козырь, сыщик Залетный, местная «этуаль» Екатерина Михайловна и др.), в «Человеке в маске» герои взаимодействуют и развиваются более глубоко, а подчас и весьма неожиданно.

Действие в этом романе развивается по нескольким линиям, и главная из них связана с новым героем – Станиславом Андреевичем Гудовичем, вокруг которого собирается новая «шайка» мошенников, промышляющих в основном карточным шулерством. К Гудовичу присоединяется его родственница – красавица полька Ядвига, и в этой же компании появляется Сергей Загорский. Авантюры Загорского, цель которых – быстрое обогащение – составляют отдельный сюжет романа, и они выводят читателя из «трущоб» на уровень томского «полусвета». В романе появляются зажиточные коммерсанты, основавшие «Сибирско-Британскую компанию» – Огнев, Дубинин, Вишняков, Беркович и другие. Знакомство этих людей с золотопромышленником Савелием Петровичем Бесшумных, который владеет тайной мифического Золотого ключа, организует повествование и позволяет Курицыну «увести» действие из города на природу, на хорошо знакомые ему сюжеты приисковой жизни.

Действие «Человека в маске», таким образом, происходит не только в Томске, но и в Барнауле, в Новониколаевске, на заимках и в тайге, на золотых приисках; герои путешествуют на пароходах и на лошадях, а не только перемещаются из ресторана в трактир, как это преимущественно происходило в «Томских трущобах». Любовных линий в романе несколько, но это по-прежнему чувства, которым не суждено сделать счастливыми людей – либо избранники являются недостойными людьми (любовь панны Ядвиги к Загорскому), либо судьба разлучает влюбленных (история Зары и Сеньки-Козыря), и т,д. Значительно усилена в романе и мистическая линия: «Человек в маске» предстает здесь как неуловимый «Король преступников», которому в результате удается погубить сыщика Залетного, а также оказывается вампиром, который пьет кровь своих жертв и таким образом сохраняет свою силу и молодость, и т.д. Многочисленные приключения героев, их взаимодействие, внезапное переплетение разных линий держит читателя в напряжении до самого окончания романа.

Что же касается нового уголовного романа – «В погоне за миллионами», – то он начался с появления в «великосветском притоне» уцелевшего героя «Человека в маске» – Станислава Андреевича Гудовича, который вновь ввязывается в сомнительные авантюры, связанные с неким загадочным «клубом обреченных Ваалу». Можно предположить, что если бы роман был продолжен, к читателю вновь вернулись бы и Сенька-Козырь (который, судя по предыдущим романам, вызывал большую симпатию у Курицына), и некоторые другие «сквозные персонажи» предыдущих романов.

Кроме романов, опубликованных в «Сибирских отголосках», известно по крайней мере об одном нереализованном проекте романа Не-Крестовского «Обреченные Молоху». О нем газета писала следующим образом:

«От редакции.

В наступившем 1909 г. окончится печатанием роман Не-Крестовского «Человек в маске». Часть III. Король преступников. Часть IV. Тайна Золотого ключа.

Кроме того, на страницах «Сибирских Отголосков» будет помещено новое произведение того же автора – сенсационный уголовный роман из кафешантанного мира под заглавием «Обреченные Молоху»

(Канвой для этого романа послужили действительные события недавнего прошлого)» (Сибирские отголоски. 1909. № 6).

Этот роман не был опубликован (а возможно, что не был и написан), но в том же 1909 году Курицын начал работу над другим романом – «Тайны томских ночей». В отличие от всех остальных, он публиковался не на страницах «Сибирских отголосков», а выходил в 1909 году отдельными небольшими выпусками, по главам, которые носили «сенсационный» характер: «Загородная кража 285 тыс. руб. из почтового вагона», «Туз пик – вестник смерти», «Загадочная драма в поезде», «Тайна прекрасной незнакомки», «В вертепе порока и страстей». До наших дней эти выпуски не дошли, только в Российской государственной библиотеке удалось отыскать один выпуск – № 2, под названием «Туз пик – вестник смерти». Глава открывалась характерной для Курицына зарисовкой поезда:

«Ночь опускалась над пустынной равниной.

Экспресс мчался быстрее птицы, сыпя в темноту ночи огненными искрами.

…Пусто, неприветливо и холодно было на полях, прилегающих к полотну линии.

Весело, оживленно и тепло в вагоне-столовой.

Пассажиры скорого поезда в этом прекрасно обставленном салоне чувствовали себя как в стенах ресторана…

Хлопали пробки откупориваемых бутылок, гремела посуда, суетились лакеи» («Тайны томских ночей». Глава 2. Туз пик – вестник смерти. Томск: Типография Приюта и Дома трудолюбия, 1909. – С. 3).

В поезде встречаются действующие лица романа: Петр Александрович Камнев, его попутчик мистер Ральф, таинственная незнакомка – дама под вуалью, Яков Ааронович Ганевич – «один из крупных железнодорожных подрядчиков, ворочавших миллионными делами», и т.д.

Глава представляла собой небольшую книжечку карманного формата, объемом всего 18 страничек, причем половину из них – 9 страниц – занимали рекламные объявления. Замечательно, что одно из этих объявлений было посвящено собственно роману:

«ТРЕБУЙТЕ ВЕЗДЕ

НОВЫЙ УГОЛОВНЫЙ СЕНСАЦИОННЫЙ РОМАН

«ТАЙНЫ ТОМСКИХ НОЧЕЙ»

Сюжет этого романа полон злободневного интереса. Действие происходит в наши дни. Рисуются «укромные» уголки сибирской столицы, начиная от отдельных кабинетов ресторанов и кончая тайными притонами дна» (Тайны томских ночей. Глава. 2. Туз пик – вестник смерти. Томск: Типография Приюта и Дома трудолюбия, 1909. – С. 17).

Судя по тому, сколько названий глав дошло до наших дней, можно с уверенностью говорить о том, что это произведение не было закончено.

Итак, «романная история» Курицына сложилась следующим образом:

«Томские трущобы», «уголовный роман-хроника в 2-х частях». Место и год публикации: «Сибирские отголоски», 1907-1908. Роман закончен.

«Человек в маске», уголовный роман из местной жизни. Продолжение романа «Томские трущобы». Место и год публикации: «Сибирские отголоски», 1908-1910. Роман закончен.

«Обреченные Молоху», «сенсационный уголовный роман из кафешантанного мира» (нереализованный проект романа). «Сибирские отголоски», предполагаемый год публикации – 1909.

«Тайны томских ночей», уголовный сенсационный роман. Место и год публикации: Томск, Типография Приюта и Дома трудолюбия, 1909 г.

«В зареве пожара», роман-хроника из событий 1905 года. Место и год публикации: «Сибирские отголоски», 1910. Роман не окончен, так как газета перешла в другие руки и изменила концепцию.

«В погоне за миллионами», уголовный роман из современной жизни. Продолжение романов «Томские трущобы» и «Человек в маске». Автор – В. Курицын, псевдоним «Не-Крестовский». Место и год публикации: «Сибирские отголоски», 1910. Роман не окончен, так как газета перешла в другие руки и изменила концепцию.

Появление авантюрных романов Не-Крестовского совпало с тенденцией расширения массовой аудитории в начале XX века, вовлечения в круг чтения газет малообразованного жителя российской провинции, из-за активизации общественной жизни (русско-японская война, Первая русская революция и т.д.) вынужденного обратиться к новым для него источникам информации. В этом смысле и Долгоруков, и Курицын уловили «дух времени» и вполне соответствовали читательскому запросу.

Но все-таки – как же быть с поэтическим даром «Не-Крестовского», на котором так настаивал Гребенщиков, – где искать поэтические произведения Курицына? В печати этих стихотворений остались буквально считанные единицы. Два их них, например, можно найти в литературных журналах Томска, которые указывали Валентина Курицына в качестве постоянного литературного сотрудника – «Молодая Сибирь» (1909) и «Сибирская новь» (1910). Стихотворения Курицына, опубликованные в этих журналах, действительно свидетельствуют о «нежной» и «элегически грустной» музе этого литератора. Характерным примером его поэтического творчества может служить, к примеру, следующее произведение:

* * *

«У берегов неведомого края,

Где дышит все безоблачной весной,

Где песни дивные, усталый слух лаская,

Навеют грузы нам о счастье светлом рая, -

Там отдохнем, родная, мы с тобой!

Нам тяжело, и оба мы устали…

О, друг мой бедный, полно, не грусти!

Из мира лжи, насилий и печали,

Уйдем туда – к таинственной той дали,

И скажем жизни гордое «прости»!

Там расцветет душа твоя больная,

Вернется смех и молодость твоя…

…У берегов неведомого края,

Последним сном навеки засыпая,

Я буду твой – навеки ты моя!» (Молодая Сибирь. 1909. № 2).

Разносторонний талант Курицына не смог развернуться в полную силу – и из-за его слабого здоровья, и из-за того малого количества лет, которое он прожил на свете, и из-за его тяжелых жизненных обстоятельств. Он не был по достоинству оценен современниками, но спустя столетие становится понятно, что Курицына можно с полным правом отнести к масштабным литературным фигурам Сибири, достойным исследовательского внимания.

* * *

Познакомившись в общих чертах с биографией и творческим наследием В.В. Курицына, нельзя не обратить внимание на следующий факт: события и впечатления жизни писателя отразились практически во всех произведениях Курицына, став их «документальной» основой. Так, первые «пробы пера» Курицына в «Сибирском наблюдателе» были основаны на опыте работы писателя на золотых приисках: «Катя. Рассказ из приисковой жизни» (Сибирский наблюдатель. 1904. №7-8), «Богатые знаки. Рассказ из приисковой жизни» (Сибирский наблюдатель. 1905. № 10) и др. [12]. Этот же опыт был использован Курицыным в романе «Человек в маске» – поиск таинственного «Золотого ключа» является одной из сюжетных линий этого произведения, а место действия в пятой части романа перемещается из Томска в Минусинскую тайгу, непосредственно на прииски.

Служба Курицына на Сибирской железной дороге обогатила его знанием о жизни этого специфического, замкнутого «железнодорожного мира» и отразилась в романах «В зареве пожара» (в одной из его глав описывается «химическая обструкция» в здании управления Сибирской железной дороги) и «Тайны томских ночей» (действие первых сохранившихся глав романа происходит в поезде).

Обращает на себя внимание, что действия всех авантюрных романов Курицына происходят не в экзотических странах, не в пустынях, джунглях или на пиратских кораблях. Автор подчеркивал «правдивость» своих произведений, утверждал, что в его сюжетах использовались факты, известные томской публике. Так, в 1907 году в заметке «От редакции» было следующим образом объявлено о продолжении первого романа Курицына:

«С настоящего номера начинается печатание второй части романа "Томские трущобы": "На пути к виселицам". Вторая часть романа посвящена описанию дальнейших похождений и трагической судьбы главных героев романа – Кочерова и Егорина. Попутно с этим рисуется ряд картин из уголовной хроники Томска за последние годы [выделено нами – Н.Ж., М.Н.]» (Сибирские отголоски. 1907. № 76).

Роман «Человек в маске» рекламировался газетой как «уголовный роман из местной жизни [выделено нами – Н.Ж., М.Н.]» (Сибирские отголоски. 1908. № 32). В 1909 году «Сибирские отголоски» сообщили читателю о планах опубликовать в течение года еще один роман Не-Крестовского, параллельно с уже выходящим «Человеком в маске». Газета писала:

«Кроме того, на страницах "Сибирских отголосков" будет помещено новое произведение того же автора – сенсационный уголовный роман из кафешантанного мира под заглавием "Обреченные Молоху" (канвой для этого романа послужили действительные события недавнего прошлого» [выделено нами – Н.Ж., М.Н.]) (Сибирские отголоски. 1909. № 6).

Этот замысел не был реализован Не-Крестовским, но обращает на себя внимание общий принцип использования в сюжете романов фактов из действительной томской жизни.

Подчеркнем еще раз и «топографическую документальность» его романов. Так, например, описывая преследование золотопромышленника Бесшумных двумя мошенниками, Курицын «вел» своего читателя по центральной томской улице – Почтамтской, – воссоздавая атмосферу городской жизни дореволюционного Томска:

«Несмотря на сравнительно ранний час дня, на Почтамтской царило праздничное оживление… Мимо Козыря двигались веселые парочки гуляющих, проходили пошатываясь люди в сильно приподнятом праздничном настроении, пробежала маленькая бойкая гимназисточка с коньками в руке, с недетской кокетливостью прятавшая свое личико в белую муфточку; ровным размашистым шагом прошел бравый блюститель порядка с полудюжиной медалей на черном сукне шинели…» (Сибирские отголоски.1908. № 111).

Бытовые сценки, «репортажные зарисовки», диалоги оживляли повествование, придавая особую достоверность романному сюжету:

«На углу Благовещенского переулка густая толпа гуляющих была задержана неожиданным эпизодом чисто масленичного характера. Человек пять или шесть каких-то парней, пьяных вдребезги, в кошевке, запряженной парой лошадей, на самом углу столкнулись с извозчиком-лихачем тоже в парной упряжке. В извозчичьих санках сидели две девицы, чересчур крикливые костюмы которых и напудренные лица свидетельствовали о принадлежности их к какому-нибудь кафешантанному хору.

– Стой, сто-ой! Куда прешь, лешева голова?! – ругался извозчик. Парни отвечали тоже ругательствами. Произошло замешательство» (Сибирские отголоски.1908. № 111).

Описания событий, которые в романе происходили в заведениях, исчезнувших в XX веке, приобрели особую ценность для современного читателя. Борьба атлетов в томском цирке (прекратил свое существование в 1941 году – см.[18]), выступления артистов в Буфф-саду, проживание героев в гостинице «Европа» и т.д. давали и дают возможность погрузиться в контекст дореволюционной томской жизни. В качестве примера приведем характерную для Курицына зарисовку циркового представления:

«Около деревянного здания цирка стояла густая толпа. Был антракт дневного представления, и невзыскательная публика амфитеатра и галереи угощала себя сбитнем, орехами и даже водочкой, предупредительно запасенной ловким парнем, торговавшим копченой рыбой.

…Около кассы был давка в полном смысле этого слова. Сегодня вечером имел быть последний "субботник" – блестящее галло-представление из лучших номеров циркового репертуара, как это обещалось на громадных афишах, расклеенных по городу, и кроме того, должна была состояться решительная борьба между двумя атлетами, любимцами публики» (Сибирские отголоски. 1908. № 111, 113).

«<…>Оркестр заиграл марш. Один за одним выходили на арену цирковые атлеты. Их было человек десять. Крепкие мускулистые тела, затянутые в трико, глубоко вдавленные в плечи головы с низкими лбами и тупыми взглядами, какая-то особенная походка – тяжелая и вместе с тем напряженная, точно стерегущая врага, – производили впечатление чего-то грубого, звериного…» (Сибирские отголоски. 1908. № 114).

Поскольку действие романа «Человек в маске» происходило не только в Томске, но и в Барнауле, и в Новониколаевске, Курицын включал в произведение описания узнаваемых местными жителями достопримечательностей и этих городов.

Авантюрные романы Курицына были не случайно основаны на криминальных сюжетах. Изучая газетную хронику Томска конца XIX – начала XX веков, нетрудно заметить, что новости о грабежах, убийствах, мошенничествах занимали большую часть информационной повестки дня. В романе изображалась «обратная сторона» томских будней, теневая жизнь преступников, от которых постоянно страдали горожане.

Учитывая стремление Курицына к максимальной документальности, не может не возникать вопрос – откуда он черпал свои знания о криминальном мире Томска? Ведь диалоги в романе, описание преступлений выполнены беллетристом со знанием мельчайших деталей, с разъяснением специфических терминов, криминальных жаргонизмов. Приведем в качестве примера типичный разговор воров из романа «Человек в маске»:

«– Ишь, какой ты! – восхитился Филька. – Словно весь век "легавым" (сыщиком) был.

– Ну, это что! Дело знакомое. Я, брат, в Петербурге, когда еще по младости лет "с верхов шарманил" (кража из наружных карманов), так уж и тогда со всеми ихними штуками знаком был. Там, парень, в Питере-то, не Томску чета. Что ни шаг, то "шмель" (полицейский агент, имеющий наблюдение специально за карманными воришками)» (Сибирские отголоски. 1908. №109).

Не понаслышке были знакомы Курицыну и приемы карточных шулеров, которые он неоднократно описывал в романе:

«Загорский не довольствовался уже тем способом, который он применял в первые вечера, а прибегал и к "накладке". Поясняем нашим читателям, что "накладкой" называется колода карт, специально подобранных и употребляемых банкометом, когда он хочет бить наверняка шесть или семь карт подряд. Карты для "накладки" складываются таким образом, что непосвященный в дело будет только удивляться необыкновенному счастью банкомета, а отнести это к шулерскому приему не догадается. "Накладок" различают две: "марьяжная" и "затяжная". Первая употребляется редко и только разве среди пьяной или уже чересчур неопытной публики, так как ряд восьмерок или девяток – выигрывающих карт подряд, невольно обращает на себя внимание. Вторая же – "затяжная" накладка – излюбленный прием наиболее искусных шулеров, составляется так, что восьмерки и девятки в ней совершенно отсутствуют, а в выигрыше банкомет остается благодаря хитроумной комбинации в расположении карт, данных своему партнеру. Например, первую карту себе банкомет берет шестерку, останавливается на ней, тогда как понтирующий, получив первой картой тройку, второй – семерку и, следовательно, обладая "жиром", покупает третью карту пятерку и проигрывает.

Ниже мы еще вернемся к более детальному описанию подобных примеров» (Сибирские отголоски. 1908. № 89).

Конечно, эти глубокие познания в уголовной сфере Курицын черпал не из своего опыта приисковой жизни или работы в качестве служащего Сибирской железной дороги. Ответ кроется еще в одной биографической детали: близком знакомстве Курицына с издателем «Сибирского наблюдателя» и «Сибирских отголосков» В.А. Долгоруковым.

Всеволод Алексеевич Долгоруков (1850-1912), представитель княжеского рода «тех самых Долгоруковых», попал в Томск не по своей воле. В молодости, получив образование в Морском кадетском корпусе, он был вовлечен в уголовные авантюры. В 1870 году Долгоруков был осужден в Петербурге по делу за укрывательство мошенничества и лишен «особенных прав» – княжеского звания, а семь лет спустя уже в качестве ефремовского мещанина он вновь предстал перед Московским окружным судом в связи с громким расследованием «Дела о Клубе червонных валетов» (8 февраля – 5 марта 1877 г.). Преступная группировка из 48 человек обвинялась в «составлении преступного сообщества в целях похищения чужого имущества различными способами: посредством выманивания, подложного составления документов, введения в обман и проч., в принадлежности к этому сообществу, в мошенничестве, подлогах, присвоении и растрате чужого имущества, кражах, в грабеже, умышленном убийстве, в соучастии в этих преступлениях, в оскорблении должностного лица и в кощунстве».

После суда Долгоруков был отправлен в Сибирь как уголовный ссыльный и обратно в столицу он уже не вернулся. Всю оставшуюся жизнь бывший князь прожил в Томске, принимая активное участие в литературной жизни города. Первоначально Долгоруков сотрудничал с томской газетой «Сибирский вестник», с 1895 года он начал заниматься собственной издательской деятельностью: выпускал ежегодник «Путеводитель по Сибири и Средне-Азиатским владениям России», с 1899 года стал редактором-издателем «Дорожника по Сибири и Азиатской России», затем преобразованного в журнал «Сибирские отголоски» (в 1905 году), затем в газету «Сибирские отголоски». В Томске он был известен и как поэт: стихотворения Долгорукова публиковались в томской прессе под псевдонимом «Всеволод Сибирский», были изданы два сборника его стихов.

Имея юридическое образование, Долгоруков работал в качестве частного поверенного в Томском окружном суде, и конечно, мог многое рассказать о героях томского «темного мира». Но кроме этого, в Томске Долгоруков женился на Марии Петровне Аршауловой – сестре известного томского полицмейстера Петра Петровича Аршаулова, который имел неофициальное прозвище «томского Шерлока Холмса»¹⁰. Аршаулов успешно расследовал многие громкие дела в Томске – убийства, грабежи, и конечно, хорошо был знаком с «уголовным дном» Томска. Можно уверенно предположить, что именно Долгоруков и его окружение стали не только «источником вдохновения» Курицына, но и его консультантами в описании томского уголовного мира. Вот, например, «Предуведомление» ко второй части романа «Человек в маске»:

«Здесь, по мере последовательного развития романа, рисуется ряд мошеннических проделок, предпринятых рыцарями легкой наживы, и описывается громкое дело о подлоге миллионного завещания, составлявшее, до настоящего времени, фамильную тайну одной семьи [выделено нами – Н.Ж., М.Н.] из местного купечества» (Сибирские отголоски. 1908. № 121).

«Фамильную тайну» мог знать адвокат Долгоруков, но не мог знать чиновник Курицын.

Необходимо отметить, что поиск упоминаемых в романе криминальных фактов в газетной хронике Томска затруднен не столько объемом материала, который необходимо исследовать, сколько отсутствием «хронологических привязок» уголовных преступлений. Нет никаких указаний на то, что Курицын использовал события недавнего времени – он вполне мог опираться на криминальные «городские легенды», давние уголовные дела, о которых рассказывали ему Долгоруков или Аршаулов. С другой стороны, реальные томские преступления – как и описываемые преступления в авантюрных романах Курицына – были достаточно однотипными: нападения, грабежи, убийства, карточное шулерство в подпольных «игорных домах» и т.д. Любое преступление в Томске могло стать основой для построения романного сюжета, тем более что оно неизбежно трансформировалось в художественном пространстве романа.

Говоря о «документальности» романов Курицына, можно также отметить его строгое следование бытовым реалиям городской дореволюционной жизни в отношении, например, кулинарии. Беллетрист всегда подробно останавливался на заказах своих героев, которые они совершали в томских ресторанах (и в разных притонах): он перечислял напитки, которые было принято заказывать (коньяк, ром, грог, шампанское, пиво и т.д.), закуски, горячие блюда и т.д. В романе приводились примеры песен, звучащих в компаниях и на сценах, детально описывались женские и мужские костюмы. Эти мелкие детали, бытовые подробности до сих пор придают произведениям Курицына достоверность, и, несмотря на явные недостатки его романов – ходульность героев, однообразное времяпровождение (преступление – кутеж – неудачное преступление – кутеж – новое преступление) и др., – делают их одним из ценным источников сведений о жизни дореволюционного Томска.

Таким образом, ставка В.В. Курицына на «документальность» его авантюрных романов стала «ключом» к их непреходящему читательскому успеху. Разворачивание романного сюжета в узнаваемых городских пространствах, упоминание деталей дореволюционного быта томичей придало произведениям Не-Крестовского такое качество, как достоверность. В какой-то мере это облегчило писательский труд: В.В. Курицын мог не отвлекаться на придумывание несуществующих городов, домов, заведений, он буквально «срисовывал» их с натуры. Часть ситуаций, в которые попадали его герои, также были хорошо знакомы и автору, и читателям: это криминальные сюжеты, касающиеся грабежей, мошеннических проделок, деятельности разных «своден» и т.д. На этом вполне реалистичном романном «фоне» действия центрального злодея – «Человека в маске» – выглядели особенно необычно, поражали воображение неискушенных современников цинизмом, необъяснимым коварством и ловкостью ухода от закона.

Чтобы усилить «документальность» романа, В.В. Курицын обращался не только к своему собственному, не очень богатому, жизненному опыту, но, судя по всему, к «неиссякаемому источнику» сведений о криминальной томской жизни – к адвокату В.А. Долгорукову и полицмейстеру П.П. Аршаулову. Это позволило ему ввести в роман малоизвестные подробности сыщицкой работы, разнообразить речь героев уголовным «сленгом» (с обязательной расшифровкой употребляемых терминов), описать разные «криминальные схемы», основанные на реальных томских преступлениях конца XIX – начала XX веков.

Публикация авантюрных романов Не-Крестовского на страницах газеты «Сибирские отголоски» приводила к тому, что читатели начала XX века воспринимали его в контексте всего периодического издания, романы были «вписаны» в общую проблематику русской провинциальной жизни. В статьях и фельетонах «Сибирских отголосков» поднимались вопросы сложной криминальной обстановки в Томске, осуждалась женская проституция; постоянной темой для размышлений журналистов было положение дел в золотопромышленности, и т.д. Эти же проблемы присутствовали и в авантюрных романах, что придавало им дополнительный «документальный» характер.

* * *

В настоящем издании весь текст сверен с первой публикацией на страницах газеты «Сибирские отголоски» – как первой части («Томские трущобы»), так и второй и третьей («Человек в маске», «В погоне за миллионами»). В конце издания дан список улиц, заведений, учреждений, географических названий, упоминаемых в романах. В «Примечаниях» расшифрованы отдельные реалии томского быта начала XX века, даны сведения о реальных людях, живших в дореволюционном Томске. Книга иллюстрирована видами дореволюционных городов Сибири – Томска, Барнаула, Ново-Николаевска (Новосибирска), которые размещены в открытом доступе на различных интернет-ресурсах.

Особенности дореволюционной орфографии сохранены частично – в основном в передаче речи персонажей, как они представлены В.В. Курицыным.

Сохранена разбивка на абзацы: поскольку роман публиковался в газете, эта разбивка кажется излишне дробной современному читателю, но передает особенности авторского деления. Многоточия, которыми переполнены тексты, также оставлены в неизменном виде, как авторская пунктуация.

Итак, впервые читатели смогут познакомиться с полным текстом романа В.В. Курицына. Спустя более века «Томские трущобы», разбросанные на страницах полузабытых дореволюционных газет, частично переизданные (с ошибками и пропусками) – возвращаются в литературный мир Томска. Верим, что и на этот раз роман найдет путь к сердцу своей аудитории и снова станет востребованным у томичей, влюбленных в свой город.

Н.В. Жилякова,

М.В. Нисова

Томские трущобы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПО ПРИТОНАМ И ВЕРТЕПАМ

Глава 1. У «Никитки Рыжего»

…На одной из окраин г. Томска ютится старое, почерневшее от времени здание.

Над входной дверью видна вывеска следующего содержания: «Белая харчевня и чайная».

Место здесь глухое, малозастроенное.

Зимою улица бывает занесена сугробами снега, а осенью тонет в непролазной грязи.

О фонарях и помину нет.

Казалось бы, что при таких условиях дела «Белой харчевни» не должны быть в завидном положении, а между тем хозяин этого заведения на отсутствие посетителей пожаловаться не мог.

У него была своя «особенная» публика – народ темный и аховый.

Все городские жиганы, все «фартовые» ребята, начиная с карманных воришек и кончая крупными рыцарями ночи – опасными рецидивистами, – находили здесь приют и радушный прием, разумеется, в том случае, если они были при деньгах.

Некоторые же из «фартовиков», наиболее знакомых хозяину, имели и кредит.

В задней комнате харчевни, грязной и полутемной, был своего рода клуб: здесь собирались молодцы погулять после хорошей «работы», здесь назначались деловые свидания – обсуждались проекты всевозможных темных дел. Здесь же реализовывались и плоды этих предприятий: хозяин харчевни был вместе с тем и скупщиком краденого. Немудрено, что "Никитку Рыжего", так звался среди своей публики хозяин харчевни, знали и считали своим человеком все, кому не было уже места на больших оживленных улицах города, все те, кто, избегая столкновений с полицией, предпочитал городские окраины…

........................................................

В один холодный осенний вечер, когда харчевня была уже освещена двумя чадившими лампами, к буфетной стойке подошел новый посетитель.

Это был молодой, бравый парень могучего телосложения, одетый в старое рваное пальто и высокие сапоги, все забрызганные грязью.

Подойдя к стойке, он лихо заломил фуражку на ухо и протянул хозяину руку.

– Никите Ивановичу наше особенное!

Хозяин пристально вгляделся в подошедшего.

– Сенька! «Козырь»! Какими ветрами занесло? Где это ты пропадал?

– Далече – отсюда не видать, Никита Иванович! Ходил-бродил по белу свету – до Иркутска-города, до Байкал-озера! – бойко отвечал парень, оглядывая между тем посетителей харчевни.

– Ну, чем тебя потчевать прикажешь? За гривенник налить, што ль?

– Сыпь за гривенник!

Хозяин наклонился и достал из-под прилавка большой фаянсовый чайник, в котором он держал водку для «мелкого потребления».

Открытой торговли крепкими напитками здесь не производилось.

– Вот что, Никита Иванович! На той половине никого из «ветошных» нет? – спросил Сенька, выпивая стаканчик. «Ветошными» на жаргоне воровского мира называются все вообще люди, не причастные к нему, себя же молодцы, подобные Сеньке, называют «блатными».

– Никого нет. Проходи.

Сенька Козырь и хозяин прошли в маленькую комнату позади буфетной стойки.

Свет лампы, которую зажег хозяин, осветил грязные запыленные стены, два-три столика, обтянутые черной порванной клеенкой, и несколько простых табуреток.

Оба окна комнаты были плотно завешаны ситцевыми шторами.

– Дай ты, братец, мне пока што полбутылки да огурчиков солененьких парочку! Да никого из чужих сюда не запускай! Надо мне здесь с человеком одним повидаться.

Хозяин вышел из комнаты.

Козырь в ожидании водки принялся свертывать папироску.

– Кого ждешь-то? – спросил хозяин, подавая графинчик и закуску.

– «Самого», Егорина, – ответил Козырь вполголоса.

– Егорина! Э-э! да ты, стало быть, сегодня при деньгах будешь! Дело, стало быть, наклевывается.

Козырь покачал головой.

– Сам еще не знаю. Был я вчера у Петровича, сказывает: заказал ему «сам» упредить меня, чтоб подождать его у тебя. Зачем – не знаю.

– Давно ты в наших-то палестинах объявился?

– Третьеводнись приехал.

– А я уж думал «зацынтовался» ты? (попался полиции). Около года не было тебя.

– Ну, пока еще Бог милует! Выпей со мной, Никита Иванович, поздравь с приездом!

– Ну давай, наливай! Как не выпить с хорошим человеком!

– Что у вас в Томске нового? Как наша «хевра» (товарищеская воровская организация) поживает? – расспрашивал Козырь. – Кто из знакомых «засыпался»?

– Фомка кривой сидит с Митькой-цыганом; они за Истоком «засыпались».

– На «шниф» ходили, что ли? (кража со взломом).

– Какое! «Мокрый гранд» (убийство) было!

– Жалко ребят, – сочувственно отозвался Козырь, – хорошие товарищи были!..

...............

«Сам», или Егорин, которого поджидал Сенька, появился в Томске лет восемь тому назад. Пришел он в Сибирь по «Владимировке», был прописан как крестьянин из ссыльных к одной из подгородних волостей.

Прошлое Егорина для всех, знавших его, было тайной, за исключением одного человека, тоже выходца из России, поселившегося в Томске в конце 80-х годов, – некоего Кочерова.

Очевидно, было что-то общее в прошлом у этих людей.

По прибытии своем в Томск Егорин нашел приют у старого дружка – Кочерова, тогда уже зажиточного человека, имевшего свой домик и доходное дело – садовое и огородное заведение.

Понемногу и сам Егорин стал в люди выходить, денежки у него появились, торговлишкой занялся.

Знакомство с разными «фартовыми» людьми свел.

Приходилось ему и с полицией неприятности иметь: то в беспатентной продаже вина попадется, то краденые вещи у него найдут.

Вообще, репутацию себе составил нелестную, но как умный и бывалый человек, умел всегда выходить сухим из воды. Все же эти темные дела давали Егорину, очевидно, хорошие барыши, так как в то время, к которому относится наш рассказ, у него был уже собственный деревянный дом на Верхней Елани. При доме лавочка.

И никто, конечно, из видевших Егорина в сером арестантском халате, не признал бы его в настоящем положении, в роли домовладельца и коммерсанта.

В темном воровском мире у Егорина были свои помощники, вроде Сеньки Козыря, на которых он полагался вполне.

Глава 2. На удавку

…В дверь комнаты постучались.

– Кто там? – откликнулся хозяин.

– Выдьте на минутку! – раздался голос подручного. – Вас спрашивают!

Хозяин вышел за прилавок.

– Кто спрашивает?

– Со двора кличут… – тихо ответил подручный.

Никита Иванович вышел через темный коридорчик на заднее крыльцо и остановился у запертой двери.

– Кто здесь?

– Отвори, Никита Иванович, свои… – раздался за дверью сердитый, несколько хриплый голос.

Далее последовал раздраженный оклик на цепную собаку, завывавшую около крыльца.

– Цыц ты, проклятая! Не узнала?

– А, господин Егорин? Пожалуйте! Сенька Козырь давно вас поджидает…

Они прошли в дом.

– Ну и ночка выдалась, – заговорил Егорин, идя вслед за хозяином, – зги не видно!

– На лошади, аль пешком?

– На лошади – во дворе привязал.

– Не боишься, что угонят, – усмехнулся хозяин.

Сенька при виде Егорина отставил недопитый стаканчик и поднялся из-за стола.

– Заждался я вас, Кондратий Петрович… – начал он.

Егорин расстегнул пальто и присел к столу.

– Выйди-ка, Никита Иванович, «пострем» там около дверей, а мы тут потолкуем малость…

– Вот какое дело, – продолжал Егорин, когда они остались с Козырем наедине, – перво-наперво, скажи ты мне: вид у тебя есть?

– Есть «липовый». В Иркутске еще справил.

– Ну, а насчет монет-то, поди, не густо.

– Да не мешало бы принажиться малость! – усмехнулся Козырь, начиная понимать, о чем хочет говорить с ним Егорин. А тот молча прошелся несколько раз по комнате и, хлопнув Козыря по плечу, зашептал:

– Слушай, Семен, – есть «работа»! Будет у тебя и паспорт чистый, и деньгами получишь сумму немалую, только помни: седни ночью дело обделаем, а завтра утром садись в машину и уезжай из Томска. Здесь не хороводься – «засыплешь» и себя, и меня! Можешь ли так соответствовать?

Глаза Егорина пытливо впились в лицо парня.

– Что вы, Кондратий Петрович, али мне впервой! – даже обиделся Козырь. – Что я, присох, что ли, к Томску: знамо дело – были бы деньги да вид, а уж «шухор» не возьму (не попадусь с поличным).

– Ну так по рукам! – И Егорин вынул бумажник и протянул Козырю десять рублей.

– Велика ли «работа»-то? – спросил тот, пряча задаток.

– «Работа» пустая! «На удавку» возьмешь одного «фраера», да и того «подмоченного»! (Человека приезжего, доверчиво идущего на уловки преступников, напоенного до потери сознания).

– Ходит, «хозяин»! – уже весело отозвался Козырь. – А по «отделке» сколько?

– Пять красных и чистый документ, с которым куда хошь поезжай!

– Маловато, Кондратий Петрович, главная вещь – на дорогу деньги надо!

– Ну три четвертных, действуй только на совесть!

Егорин достал из кармана небольшой кусок сахарной бечевы, обильно натертый мылом, с петлей на конце.

– Вот тебе «струмент». Я теперь пойду, а ты малость обожди, а после тоже иди. Я буду ждать тебя на углу…

................................................

Часа два спустя к одному двухэтажному дому, на углу темного кривого переулка, подъехал коробок, забрызганный грязью, в котором сидел Егорин и еще кто-то.

– Сюда сворачивай, направо! Остановись около калитки!

– Тпрууу!

– Приехали? – спросил спутник Егорина.

– У цели своего странствия-с, – подобострастно ответил тот, вылезая из коробка.

– Сюда пожалуйте-с! Шагайте пошире-с: тут грязь!

– Ты, парень, – продолжал Егорин, обращаясь к импровизированному кучеру, – коня-то заведи во двор, поставь под навес, да смотри не спи! Вишь, ночь-то какая – зги не видно, того гляди уведут и с коробком вместе!

– Пошто спать, будьте покойны. Все будет в исправности!

Егорин и его спутник, оставив Сеньку Козыря с лошадью, вошли во двор.

– Сюда пожалуйте! Вот в это крылечко, – и Егорин постучал легонько в дверь.

Прошло минуты две…

…Все было тихо…

…Накрапывал мелкий надоедливый дождик…

– Спят, что ли, они? – досадливо пробурчал Егорин.

…Темный ставень окна, ближайшего к двери, прорезала полоска света.

Загромыхал дверной засов.

– Кто тутоха? – Раздался за дверью женский голос.

– Ну, пошевеливайся, тетенька, встречай гостей, – отозвался Егорин.

Дверь отворилась.

На пороге стояла немолодая уже женщина, одетая не без претензий на моду. Высоко держа над головой лампу, что давало возможность рассмотреть ее сухощавое, обильно напудренное лицо, она посторонилась, пропуская гостей вперед.

– Пожалуйте, Кондратий Петрович! Пожалуйте, гости дорогие! Милости просим!

Голос у нее был тихий, слащавый, с неприятным оттенком…

…Раздевшись в полутемной прихожей, где сильно пахло керосином от закоптелой лампочки, гости прошли в следующую комнату. Это было небольшое зальцо, оклеенное розовыми обоями. В простенке виднелось дешевенькое, все засиженное мухами зеркало.

«Гвоздем» обстановки были диван и два кресла с выцветшей от времени обивкой – очевидно, купленные где-нибудь по случаю…

На круглом преддиванном столике горела лампа под розовым бумажным абажуром.

…Пахло какими-то дешевыми грубыми духами…

– Ну, вот мы дома, так сказать, – заговорил Кондратий Петрович, усаживаясь в кресло, – можно теперь побеседовать келейно, хе, хе!

Спутник его, молодой человек, почти юноша, с розовым круглым безбородым лицом купеческого типа, одетый в темно-синюю суконную поддевку, по борту которой болталась массивная золотая цепь, с любопытством оглядывался кругом и нервно мял в руках мягкую фетровую шляпу.

– Тетенька! – крикнул Егорин. – Поди-ка прими от моего кучера, там он, во дворе, лошадь привязывает, кулечек. Захватили мы с собой малость живительной влаги да закусочек…

– В один момент, Кондратий Петрович! Беседуйте, гости дорогие! – и «тетенька» вышла в сени.

– А где же она, девица та? – шепотом спросил юноша в поддевке.

Егорин, вместо ответа, встал, подошел к противоположной двери, закрытой ситцевой занавеской, и забарабанил пальцами.

– Есть кто живой – отзовися?

– Ах, что вы! Сюда нельзя: я прическу делаю, – послышался молодой и нежный девический голос.

– Чувствуете! – подмигнул Егорин своему спутнику. У того по лицу расползлась глупая самодовольная улыбка.

– А хороша? – прошептал он.

– Бутон – одно слово!..

Глава 3. Тайна, скрытая волнами Томи

Кондратий Петрович самодовольно крякнул и закурил папироску.

– Для кого другого, а для вас, Василий Иванович, постараемся: со дна моря достанем!

Василий Иванович блаженно улыбнулся.

– Поверьте, Кондратий Петрович, – прошептал он, – я этого дела не забуду, благодарность свою чувствую во-о как!

– Главное вы, Василий Иванович, насчет мяса-то батюшку уломайте. Чтобы, значит, по девяти рублей кругом.

Василий Иванович нетерпеливо махнул рукой.

– Слово мое твердо. Как сказано, так и будет…

…В комнате на минуту воцарилась тишина…

– Вот, батюшка Кондратий Петрович, кулечек ваш, – появилась хозяйка, неся в руке большой и, видимо, тяжелый сверток.

– Ага! Вот это хорошо! Давай его сюда, мать честная! – И Егорин, приняв от хозяйки сверток, стал выгружать его содержимое.

На столе появилась бутылка коньяку, бутылка рябиновой, еще какое-то вино, фрукты и закуски.

«Тетенька» даже руками всплеснула.

– Угощений-то сколько! И для чего это так тратиться…

– Ладно, мать честная! Давай подсаживайся, да, впрочем, волоки вот стаканчики и тарелки: не с рук же есть.

– В один момент, Кондратий Петрович!

Василий Иванович вздохнул, отложил свою шляпу на диван и слегка недовольным тоном произнес:

– Чего же это она не выходит, время уже не раннее.

Фразу его подхватила хозяйка, возвращавшаяся со стаканами и тарелками.

– А сейчас, голубчики, сейчас! Катенька! – подошла она к двери. – Скоро ли ты, голубушка? Гости заскучали.

За дверью послышался сдержанный смех.

– Марфа Семеновна, подтеки сюда на минуточку, шпилек я никак не могу найти.

– Ох, ты мое золото! Иду, бегу, – и хозяйка скрылась за дверью.

Егорин между тем не терял времени и усиленно угощал Василия Ивановича.

Они выпили по два стаканчика коньяку.

– Эх, Кондратий Петрович, – заговорил Василий Иванович, обсасывая кусок лимона, – сижу вот я сейчас и думаю: ежели бы мне да при моем характере тятенькин капитал. Что бы я тогда сделал?! Р-разодолжил бы, могу сказать!

– Выпьемте, Василий Иванович! – сочувственно подхватил Егорин, вновь наполняя стаканчики.

– Вы вот теперь, – продолжал он, – человек сказать еще молодой, а уже от тятеньки большое доверие имеете. Шутка ли! Сегодня в банке-то сколько получили?

Василий Иванович самодовольно улыбнулся.

– Тридцать тысяч кругленьких. В Америку с ними бы залиться, а? – и он рассмеялся полупьяным смехом.

– Здравствуйте! – тихо произнес кто-то.

Портьеры, закрывавшие двери в соседнюю комнату, приподняла женская маленькая ручка и в зало вошла молодая стройная девушка.

Темное, скромного фасона платьице красиво облегало молодую пышную грудь девушки. Она робко и смущенно улыбалась, глядя на собеседников, и стояла в нерешительности среди комнаты.

Егорин привстал.

– Вот познакомьтесь! Прошу любить и жаловать! Господин Аз-Буки-Глаголет, купеческой первой гильдии сын.

Василий Иванович в свою очередь встал и раскланялся с девушкой.

– Позвольте познакомиться, – пробормотал он.

На сцену появилась вновь «тетенька».

– Подсаживайся, Катенька, подсаживайся к столику. Вот мы с тобой по женскому сословию выпьем чего-нибудь легонького.

– Ах, что вы! – законфузилась девушка. – Разве это возможно – я не пью.

– Пожалуйте, мадмазель, суды, на диванчик, здесь помягче будет.

Катя все еще улыбалась и как-то деланно застенчиво опустилась на диван рядом с Василием Ивановичем. Ее бойкие темно-серые глаза быстро и с любопытством скользнули по фигуре соседа.

Вино было разлито.

– Вам, «тетенька», с барышней мадерцы, а мы коньячку хватим. Ну-ко давайте со свиданьицем-то…

– Ух, какая крепкая, – закашлялась «тетенька».

Катя отпила глоток и поставила свою рюмку.

– Не-е-ет, уж это вы, барышня, оставьте, этим вы нас много обижаете. Извольте выкушать всю, – и Василий Иванович потянулся с рюмкой, расплескивая вино и принимая обиженный вид.

– Непривычна я, – отнекивалась Катя, – отродясь не пивала, голова болеть будет.

– И-и, молодка моя! С добрыми людьми посидеть – не будет болеть голова. Выпей себе на здоровье, не конфузься – свои люди.

– Веселее будешь, – поддакнул Егорин.

Девушка выпила, поперхнулась и закашлялась, прижав платок ко рту.

– Кто-то торопится, – ласково улыбнулась она в сторону Василия Ивановича.

Тот, уже окончательно пьяный, осоловев от выпитого коньяка и близости горячего женского тела, пробормотал:

– Ку-ушайте! Веселых я очень обожа-аю…

– Оставим их, «тетенька», – подмигнул Егорин, – пусть молодые люди промежду собой поговорят.

– Ах, что вы это, как же это можно одним, – запротестовала Катя.

Но Егорин и «тетенька» уже скрылись в соседней комнате.

– Позвольте теперича узнать, – тихо и возбужденно заговорил Василий Иванович, еще ближе подвигаясь к девушке, – как я вас понимать должен? Правильно ли мне про вас говорили?

– То есть, что это? – переспросила Катя, поправляя прическу.

– Насчет вас, то есть. Значит, как мы сто рублей… Будет ли все в аккурате?

Девушка вместо ответа звонко расхохоталась и положила свои руки к нему на плечи.

– Какие у вас славные глаза! Я обожаю блондинов…

Василий Иванович крепко сжал тонкий и послушный стан девушки.

– Хучь двести. Потому, при наших капиталах…

Девушка как будто невзначай наполнила свою рюмку, плеснув порядочную дозу коньяка в стакан Василию Ивановичу.

– Ежели бы теперь, после всего этого… – заговорила она, выпивая свою рюмку, – знать я могла, что со мной завтра будет!

И она быстрым, почти незаметным движением, пользуясь тем, что Василий Иванович потянулся за спичками, высыпала ему в стакан щепотку чего-то белого.

Василий Иванович, видимо, чувствовал себя наверху блаженства. Он раскинулся на диване, щурил глаза и попыхивал папироской.

– А ваш стакан что же стоит, вы отчего не выпили? – и Катя, взяв стакан, в который была отпущена «подсыпка», протянула его Василию Ивановичу.

– Выпейте за мое здоровье!

– Мо-ожно. Сколько угодно…

Стакан был осушен.

– Тьфу! Горчит что-то, – сплюнул Василий Иванович, вновь наваливаясь на спинку дивана…

…Минут через пять он уже спал…

И по мере того как лицо Василия Ивановича бледнело, дыхание становилось все реже и реже, с лица девушки исчез оттенок нежности и любовного томления.

Она глубоко вздохнула, как актриса, сыгравшая свою роль, и, убедившись, что «фраер готов», резко поднялась из-за стола и крикнула:

– Идите, что ли?

Появился Егорин…

– Клюнуло, что ль?

– Готово дело… Пожалуйте уговоренные!

Егорин вынул ей двадцать пять рублей.

– Молодец, Катька! Сенька, – продолжал он, – иди сюда. Напился наш гость до чертиков, тащить его надо!

Соединенными усилиями Егорин и Козырь подняли отяжелевшее, безвольное тело Василия Ивановича и вынесли на крыльцо.

Кое-как усадив в коробок грузную и мотающуюся фигуру, Егорин, пошептавшись о чем-то с «тетенькой», уселся сам, придерживая рукою своего спутника…

Когда они выехали за ворота, никем не замеченные под покровом ночной темноты, Сенька обернулся с козел:

– Куда везти-то?

– Знамо дело – к Томи…

Глава 4. Бескровная жертва

…Темные, глухие переулки Болота остались позади…

…Город спал.

…Был уже третий час ночи – время, когда не только томские обыватели, но и стражи «общественной тишины и спокойствия» мирно покоятся в объятиях Морфея…

…Нашим героям удалось поэтому благополучно миновать, не встретив никого, Обруб и главные улицы города…

…Василий Иванович не обнаруживал никаких признаков жизни…

…Оставив вправо от себя темневшееся здание завода Андроновского, они выехали на пустыри, которые тянутся по правому берегу Томи…

…Здесь было глухо, темно и мрачно…

… Ветер уныло шумел в придорожном чахлом березняке…

…Дорога делала поворот и, оглянувшись назад, можно было видеть ряд мутных огоньков вдоль набережной и слабый, призрачно-бледный отблеск электрических фонарей в центре города…

– Свороти-ка в строну, Семен, – нарушил молчание Егорин, когда они поравнялись с длинным рядом дровяных штабелей, – место здесь самое подходящее!..

…Коробок запрыгал по кочкам и пням пустыря.

– Остановись тут!..

Козырь натянул вожжи.

…Они вытащили безмолвную фигуру Василия Ивановича и положили на землю… Первым долгом Егорин обшарил карманы своей жертвы, вынул бумажник, связку ключей из бокового кармана и затем, отойдя в сторону, бросил вполголоса:

– Действуй!..

Тот крякнул, достал «удавку» и низко наклонился над лежащим на земле…

…Минуты три все было кругом тихо, слышно было только тяжелое дыхание Козыря, потом пронесся легкий хрипящий стон и все было кончено…

– Пошла душа в рай, только хвостиком завиляла!.. – вырвалась из уст Козыря циничная фраза, и он, присев на корточках около трупа, нащупал сердце, еще содрогавшееся предсмертными конвульсивными толчками…

– Кабы не «подмоченный» он был, здорово бы пришлось повозиться: шея-то толстая, как у быка.

– Ну давай, – подошел Егорин, – раздевай его… Все сымай как есть догола, чтобы после по одеже не признали!..

– Для чего же одеже-то пропадать – одежда добрая, – запротестовал было Козырь, но Егорин грубо оборвал его:

– Делай, что приказано! Что тебе, черту полосатому, из-за лопатины да «засыпаться» охота?!

– Ну, а «стукальцы» (часы) как же? Неужели же им пропадать зря…

– Сказано тебе – сымай все! Связывай все в одну кучу, клади в коробок, а его, – продолжал Егорин, кивнув головой на полуобнаженный, смутно белеющийся в темноте труп, – отнести в реку надо!..

Козырь проворчал что-то себе под нос, но тем не менее принялся исполнять сказанное…

Когда одежда была уложена в коробок, они взяли свою жертву за руки и за ноги и потащили к Томи.

До берега было сажень десять, но нашим героям пришлось порядочно-таки повозиться, прежде чем они достигли его…

…Страшная ноша тянула руки… Ноги их спотыкались о кочки…

Берег кончался крутым обрывом, у подножия которого глухо и таинственно шептались волны…

– Кидай, что ли!

Сделав последнее усилие, они раскачали труп и бросили его вниз…

Послышался всплеск воды…

…Темные бесстрастные волны приняли несчастную жертву и с тихим рокотом сомкнулись над ней.

Так была похоронена на дне реки, в темную осеннюю ночь, молодая, злодейски загубленная жизнь!..

...................................................

– Ну, а теперь – в город, – заговорил Егорин, когда они пошли обратно к лошади, привязанной к дровяному штабелю, – до утра у меня пробудешь, а утром чуть свет – на вокзал и удирай из Томска! Деньги у тебя и паспорт будут, а с ними нигде не пропадешь…

…Обратное их путешествие также прошло благополучно: никто им не попался навстречу.

Не доезжая немного до городских построек, Егорин вышел из коробка, нашел около дороги большой камень, завязал его в узел с платьем убитого и все это также бросил в Томь… Козырь только вздохнул, видя, как исчезло в волнах это последнее напоминание о их жертве…

– Езжай, Семен, – замели следы!..

Глава 5. В одном из клубов

Полночь… Залы Ж-а клуба полны народа. Вверху, где помещается танцевальное зало, гремит музыка. В буфете – народу – ступа непротолченная.

Сегодня один из очередных танцевальных вечеров. Во время осени все такие вечера, устраиваемые клубами, посещаются особенно охотно.

Зимний театральный сезон еще не начался, и скучающим томичам некуда девать свое время; но пройдем мимо ярко освещенного танцевального зала, минуем буфетную комнату, наполненную людьми, «чающими движения воды», и спустимся в игорные комнаты.

Здесь душно, жарко, трудно дышать от табачного дыма.

За зеленым сукном игорных столиков мы увидим людей – с бледными изможденными лицами, на которых наложил свой неизгладимый отпечаток результат долгих бессонных ночей.

Мы увидим людей со слабыми и нервными движениями, собирающих свой выигрыш и в порыве злобы рвущих карту, которая была бита.

...........................

– Семьдесят пять рублей в банке! Сколько вам угодно?

– Ва-банк!

– Рискуете, молодой человек – получайте!

– Дайте открытую!

– Извольте!

– Купите себе!

– Девять!

– Очком меньше! – вырвалось из уст остальных игроков…

– Вам полтораста?

– Десять.

– Вам сто сорок?

– Четвертная!

– Сто пятнадцать?

Высокий сухощавый брюнет еврейского типа, одетый по последней моде, с золотой цепью, пущенной по жилету, нервно пожимая плечами, тихо, словно конфузясь, протянул руку к отыгранным картам…

– Ворожит, – саркастически заметил кто-то.

– Пятьдесят рублей!

– Вы?

– Остальные!

Банкомет сдержанно, глубоко вздохнул, вытянул слегка левую руку и, сохраняя серьезный, невозмутимый вид, продолжал метать…

– Девять!

– Ваша! – Молодой человек, почти юноша, с лицом, побледневшим от внутреннего волнения, быстро вынул из кармана своего пиджака толстый шагреневой кожи бумажник и отсчитал нужную сумму…

– Триста в банке! – ровным металлическим голосом произнес банкомет.

В это время сквозь стену наблюдателей и «мазчиков» осторожно пробрался клубный лакей и, слегка прикоснувшись к плечу молодого человека, так неудачно поставившего шестьдесят пять рублей, произнес:

– Вас просят в буфет.

– Кто?

– Г. Егорин, – полушепотом ответил лакей.

– Я ухожу, господа! – отнесся к остальным игрокам тот и вышел из-за стола.

Глава 6. Таинственное письмо

В столовой за одним из угловых столиков сидел Егорин, весьма франтовски одетый – в черную, дорогого сукна пару и лакированные ботинки.

В галстуке у него красовался громадный поддельный рубин…

Пред ним стояла недопитая бутылка пива.

– В чем дело, Кондратий Петрович? – спросил вызванный Егориным молодой человек, подходя к столу и садясь на стул.

– Вот в чем, Ваня, – ответил Егорин, нажимая кнопку звонка и протягивая своему собеседнику стакан пива, – сегодня я ночевать дома не буду – дело есть, так ты, в случае чего, скажи моей бабе, что вместе, мол, засиделись: в карты играли… Понял?

– Как не понять – дело знакомое!

– Что прикажете? – появился пред ними лакей.

– А что, Иван Семенович, не выпьем ли мы с тобой коньячку полбутылочки, а?! – и, не ожидая ответа, Егорин бросил:

– Половинку нам… в три звездочки!..

– А голова у меня, признаться болит, – заговорил Иван Семенович, закуривая папироску, – со вчерашнего еще не опохмелился как следует, а тут еще в карты взялся играть – совсем беда!..

…Прежде чем продолжать наше повествование, скажем несколько слов о молодом человеке, которого Егорин пригласил с собой выпить коньяку.

Иван Семенович Кочеров был сын того самого «старого дружка» Егорина, который оказал этому последнему приют и покровительство в те дни, когда Егорину, только что сосланному в Сибирь, приходилось очень туго.

Об этом мы, если помнит читатель, уже говорили в первой главе нашего романа.

После того, как дела Егорина поправились и у него стали водиться денежки, он женился на дочери Кочерова, двумя годами старше Ивана Семеновича. Так что теперь, помимо уже старой дружбы, Егорин был связан с семейством Кочерова и родственными отношениями. С молодым Кочеровым – с Ваней, Егорин частенько покучивал, ссужал его деньгами и мало-помалу втягивал в те темные дела, которыми занимался…

Ивану Семеновичу в то время было лет девятнадцать. Это был рослый, довольно красивый юноша, с смелым, несколько насмешливым взглядом темно-карих глаз, с целой копной густых волнистых волос. Он был не дурак выпить, мастерски играл на гитаре, обладал довольно приятным, хотя и не сильным тенором и был, как говорится, парень на все руки.

– Ну, Ваня, давай выпьем, – и Егорин налил рюмки.

Они выпили и закусили лимоном…

Егорин вновь поторопился налить рюмки. Какое-то скрытое душевное волнение сказывалось в быстрых, нервных движениях Егорина, в его беспокойном бегающем взгляде. Иван Семенович обратил внимание на это.

– Что это ты, Кондратий Петрович, такой странный сегодня: руки у тебя трясутся – точно кур воровал, сам сидишь точно на иголках! Уж не на любовное ли свидание торопишься?!

Егорин махнул рукой.

– Это уж твое дело, Ваня, – за девками-то бегать!

…Через четверть часа полбутылка была допита. Егорин расплатился и, прощаясь с Иваном Семеновичем, еще раз напомнил ему:

– Ну уж ты, Ваня, смотри – сумей втереть очки сестре-то!

– Ладно, ладно, не хлопочи, все будет сделано! А ты вот что, Кондратий Петрович, выручи-ка меня: одолжи мне на отыгрыш?

Егорин полез за бумажником.

– Сколько тебе?

– Да давай полсотни!

Егорин беспрекословно отсчитал требуемую сумму. Что значили для него какие-то жалкие пятьдесят рублей, когда не далее как сегодня ночью у него будет тридцать тысяч рублей.

…Они простились, Кочеров опять пошел в игорную комнату, а Егорин, выйдя из собрания, взял извозчика и поехал довершать начатое им еще вчера.

– Куда прикажете, барин? – спросил вполоборота извозчик.

– В «Европейскую», – ответил Егорин.

Ввиду позднего времени на Почтамтской не было почти ни души. Только одинокие фигуры «ночных бабочек» мелькали кое-где вдоль панели. На мосту около триумфальных столбов еще стояло несколько терпеливых извозчиков в чаянии запоздалого седока.

Лихо подкатив к ярко освещенному подъезду «Европы», извозчик натянул вожжи.

– Тпру! Пожалуйте, ваше степенство!

Егорин рассчитался с извозчиком и вошел в вестибюль гостиницы. Швейцар, высокий сухощавый малый, с обильно напомаженными волосами, в фуражке с галуном, бросился было к Егорину навстречу снимать пальто, но Егорин махнул рукой:

– Не надо… я наверх – в номера!

Поднимаясь по лестнице, Егорин столкнулся лицом к лицу с молодым ловким лакеем в черной фрачной паре. Он куда-то торопился, размахивая белой салфеткой и насвистывая сквозь зубы какой-то веселенький мотивчик.

– Алексей, куда это ты поперся? – остановил его Егорин.

Лакей вздрогнул от неожиданности.

– Ах! Это вы, барин, пожалуйте-с, все готово! – и лакей посторонился, давая Егорину дорогу.

– Все там приготовили в номере-то?

– Все-с, как вы изволили приказать!

– Ну, а девицы-то приехали? – шепотом спросил Егорин.

– С час времени будет, как ожидают.

– Те самые, как я сказывал? – переспросил Егорин.

– Помилуйте-с, – даже обиделся лакей, – нешто мы своего дела не знаем?! Кого приказали, того и предоставили! Соньку Беленькую и Катьку от Орлихи. Девицы, можно сказать, во всем параде. Останетесь довольны!

– Ну ладно, иди куда пошел! В случае чего позвоню, – и Егорин далее зашагал по лестнице.

В коридоре верхнего этажа гостиницы было полутемно и тихо. Егорин остановился перед номером шестым. За дверью слышались женские голоса и смех. Егорин постучал и вошел в номер. Здесь все было убрано с претензией на роскошь. Мягкая мебель, обитая малиновым штофом, красиво гармонировала с белоснежной скатертью, которой был накрыт преддиванный стол. Тяжелые суконные гардины на обоих окнах были спущены. Кроме двух электрических ламп бра, на столе стоял еще канделябр, свечи в котором пока зажжены не были.

– А-а, наконец-то. Один явился. Хороши гости, нечего сказать: пригласили барышень, а самих жди-пожди! – заговорила, поднимаясь навстречу Егорину, одна из барышень. Это была рослая, полногрудая девушка, с нерусскими чертами лица.

– Каюсь, виноват, барышни, виноват! – заговорил Егорин, снимая пальто.

Другая из девиц была наша старая знакомая – Катя, но трудно было признать в этой изящно одетой камелии ту скромненькую мещаночку, какой вы видели Катю в зальце у «тетеньки».

Теперь на ней было одето модное, все осеянное стеклярусными блестками платье с длинным трэном. Пышные белокурые волосы были собраны в модную прическу, красиво оттенявшую бледное, слегка напудренное лицо. Она сидела полуразвалясь на диване, вытянув вперед свои маленькие ножки в красных туфельках.

– А где же другой гость? – лениво спросила она, потягиваясь своим молодым, гибким телом и небрежно пожимая Егорину руку.

– Должен скоро приехать. Верно, задержался где-нибудь, – ответил Кондратий Петрович, присаживаясь на диван.

– А вы бы, девицы, – продолжал он, – распорядились чем-нибудь. Винца бы себе какого потребовали!

– Как же мы можем без гостей распоряжаться, теперь вот угостите!

Егорин нажал кнопку электрического звонка…

…Здесь мы считаем необходимым объяснить, с какой именно целью приехал сюда Егорин. Обратимся к событиям прошлой ночи. Василий Иванович, за которым в последнее время охотился Егорин, был, как мы уже знаем, предательски убит, но тех тридцати тысяч, о существовании которых Егорин отлично знал, в бумажнике покойного не оказалось. Ясно, что они были оставлены Василием Ивановичем у себя в номере. Егорину нужно было достать их, не навлекая на себя подозрения. Для этого он придумал целый сложный план. На другой день после убийства Василия Ивановича он протелефонировал в гостиницу, чтобы оставили за ним номер шестой, смежный с тем номером, в котором жил Василий Иванович. По телефону же были заказаны и «барышни». Предполагалось устроить кутеж, в котором должен был, якобы, принять участие и Василий Иванович; далее Егорин предполагал, не дождавшись, разумеется, Василия Ивановича, отпустить девиц домой и, оставшись один, проникнуть в номер Василия Ивановича за деньгами. Ключ от дверей давно им был подделан. За последнюю неделю они часто гуляли с Василием Ивановичем, а поэтому устройство нового кутежа не могло вызвать подозрения ни у кого в гостинице, где Егорина знали и лично…

................................

Явился лакей.

– Прикажете подавать?

– Да, подавай, братец, компаньона-то моего долго нет, задержался где-то. Поди, со вчерашней ночи и глаз домой не показывал! – деланно равнодушно заговорил Егорин, наблюдая, какое впечатление произведут на лакея эти слова. Тот совершенно просто ответил:

– Нет-с, они изволили быть…

– Когда? – глухо вырвалось у Егорина.

– Часиков в семь вечера, – спокойно отвечал лакей, – да, – спохватился он, – запамятовал малость! Простите великодушно. Письмецо они тут вам оставили. Извольте-с получить, – и лакей протянул Егорину конверт…

Кондратий Петрович тяжело дышал и, напрасно стараясь скрыть свое волнение, дрожащими руками вскрыл письмо. На листе почтовой бумаги большого формата синими буквами «Ремингтона» было напечатано следующее…

Глава 7. Человек в маске

«Милостивый государь, господин Егорин!

Не трудитесь искать известные вам 30000 рублей – они взяты мною.

Три дня тому назад я предлагал вам действовать рука об руку в деле приобретения этих денег. Вы самонадеянно отказались – теперь пеняйте на себя.

Да будет вам известно, что тот, которого никто не знает, но который знает всех, и всесилен и могущественен! Нет такого дела, которого бы он не мог выполнить, нет таких преград, которые могли бы его остановить на полдороге. И горе тому, кто идет не с ним, а против него!»

Вот что было напечатано в этом таинственном письме.

Пониже текста была подпись: «Человек в маске».

По мере того как Егорин читал письмо, лицо его все более и более багровело: большого усилия воли стоило ему сдержать крик бешенства. Прочитав письмо, он сунул его в карман и зашагал по комнате, стараясь взять себя в руки и разобраться во всем происшедшем.

«Вот так подвел механику, – думал он, – ловко обстряпал, нечего сказать! Ах черт, черт! Кто же это мог быть!? Просто голова кругом идет. Ну – да ладно, посмотрим еще – кто кого осилит! Ишь ты, шут гороховый: «Человек в маске»!»

– Ну, Кондратий Петрович, что же это вы насупились? Гулять так гулять! Звоните лакея, торопите, чтобы подавал, – затараторила Соня, повертываясь перед зеркалом и оправляя свое платье.

Егорин, уже достаточно овладевший собой, вынул часы и, взглянув на них, ответил:

– Нет, девоньки, гулять-то нам, видно, сегодня не придется. До следующего раза уж оставим. Письмо вот получил от товарища. Пишет, что не может приехать сегодня, – дела задержали. За беспокойство вы, что следует, получите, – и Егорин протянул девицам по десяти рублей.

Катя, все время молча наблюдавшая за Егориным, небрежно сунула деньги в маленький изящный несессер, висевший у нее на поясе, накинула на плечи меховой горжет и, пристально смотря в глаза Егорину, усмехнулась.

– Та-ак! – протянула она. – Не вышло, значит, жаль… А я было собиралась шампанского попить!

Проводив девиц, Егорин позвал лакея и, расплачиваясь за номер, как будто мимоходом спросил его:

– Так ты говоришь, поздно вечером Василий Иванович-то вышел?

– Часов так около десяти, – ответил лакей, собирая скатерть и канделябр.

– Гм! Пьян был?

– Нет, незаметно как будто, – покачал головой лакей, – а впрочем, может быть, признаться сказать, не заметил…

– Так, ну ладно… На вот тебе на чай!

И, сунув лакею трехрублевку, Егорин вышел из номера…

Заспанный швейцар, в пальто, накинутом на плечи, поспешил отворить и, получив в свою очередь на чаек, напутствовал Егорина пожеланиями всего лучшего…

Извозчиков на улице не было, и Егорину пришлось идти пешком. Пройдя квартала три по Магистратской улице, Егорин свернул в темный переулок и вышел им на другую улицу.

Было темно… Шел дождик… О тротуарах здесь и помину не было. Темнота была – хоть глаза выколи. Егорин смело шагал по грязи, не обращая внимания на все эти неудобства своего путешествия. В голове у него гвоздем стояла мысль: кто это был тот, действительно ловкий неуловимый человек, так искусно воспользовавшийся плодами его «работы».

«Не из наших он, – думалось Егорину, – крупной масти козырь. Экое дело обмозговал!..»

Через час ходьбы по темным извилистым закоулкам города Егорин остановился перед большим двухэтажным домом, черный фасад которого как-то нелепо выдвигался из ряда соседних строений.

Егорин подошел к одному из окон нижнего этажа и сильно постучал в ставень. Стук пришлось повторять еще несколько раз: в доме, очевидно, крепко спали. Наконец ставень был отодвинут изнутри и в полуотворенной створке окна показалась чья-то взлохмаченная голова.

– Кто тут? – прохрипел спрашивающий.

– Свои, Голубок, свои! Впускай скорее… Дома, что ли, Залетный?

– А, Кондратий Петрович! Не узнал спросонку-то… Дома, дома… Сигай в окошко, – и обладатель взлохмаченной головы и хриплого голоса, носящий столь оригинальную кличку, широко распахнул окно.

Егорин ловким привычным движением ухватился за подоконник и бесшумно прыгнул в комнату.

– Темень тут у вас, как бы не наткнуться на что!

– А вот, погоди, окошко запру – огонь вздую, – отозвался Голубок, задвигая вновь ставень. Егорин чиркнул спичкой.

– На вот, засвети лампу.

Голубок протянул Егорину маленькую жестяную лампочку с закоптелым стеклом. По обстановке комнаты можно было догадаться, что здесь пивная. Стояло несколько грязных столиков, виднелись корзины из-под пива. Над стойкой в переднем углу был прибит ярко размалеванный, весь загаженный мухами заводской плакат. Около стойки на полу храпела какая-то темная фигура. В воздухе пахло кислым запахом пролитого пива, махоркой, прелой одеждой…

– Аль дело тебе есть до Залетного? – позевывая и почесывая спину, спросил Голубок, когда лампа была зажжена.

– Нет, с визитом, – сердито буркнул Егорин, – давай веди скорее. Иди вперед с лампой: тут у вас черт ногу сломает!

Через дверь за буфетной стойкой они вышли в маленький коридорчик, весь заставленный пивными корзинами. В конце коридора была узенькая дверца, сколоченная из досок и оклеенная оборванными обоями.

– Тут он, дрыхнет, чай. Эй, Залетный, вставай! – и хозяин забарабанил в дверь.

– Кто там? – послышался за дверью женский голос.

– Что он, с бабой, что ли? – спросил Егорин.

– С «марухой» (содержанкой) своей прохлаждается. Буди яво, Любка!

– Пьяны они дюже, не добудишься, никак растолкать не могу…

– Да ты отвори нам, дура! – выругался Голубок, дергая дверь.

Молодая простоволосая женщина в одной ночной рубашке и нижней юбке отворила им дверь и стояла, щуря от лампы свои заспанные глаза. Егорин быстро подошел к кровати, на которой лежал маленький сухощавый человечек. Он был безнадежно пьян. Ноги его, одетые в неопределенного цвета брюки и порыжелые штиблеты, бессильно свешивались с кровати.

– Эй ты, слышь, Залетный, вставай! – тряс спящего за плечо Егорин. Тот только мычал и сопел носом…

– Ах, так тебя растак! – злобно выругался Егорин, видя, что его усилия разбудить Залетного не приводят ни к чему.

– Эка нажрался, дьявол! Тащи, Любка, воды холодной, окатим его!

– Погодь, Кондратий Петрович, – нашелся Голубок, – я яво сейчас подыму, – и он, наклонясь к самому уху спящего, гаркнул: – «Двадцать шесть»! Облава!..

Глава 8. Похождения Сеньки Козыря

…На другой день после убийства Василия Ивановича, часов в шесть утра, Козырь распростился с гостеприимной кровлей Егорина, где провел ночь; взял с этого последнего условные семьдесят пять рублей, чистый паспорт и пустился в путь-дорогу.

Верный своему обещанию, данному накануне Егорину, Козырь твердо решил отправиться прямо на вокзал, не заходя ни в один из знакомых ему уголков.

Впервые за последние десять лет своей жизни Козырь чувствовал себя полноправным гражданином.

В кармане у него лежал настоящий, не «липовый» документ, выданный из камышловской мещанской управы на имя некоего Трифона Борисова. Этот документ и являлся, главным образом, приманкой, побудившей Козыря так быстро согласиться на предложение Егорина.

Стараясь избегать людных улиц, глухими, пустынными переулками Козырь пробирался по направлению к станции Межениновка.

Одинокие пешеходы, встречаемые Козырем на пути, принимали его по его старому рабочему платью и быстрой деловой походке за какого-нибудь плотника или каменщика, спешившего на работу.

«Ловко «фартанул», – думал Козырь, припоминая, как несколько дней тому назад он шел с вокзала по приезде в город без копейки денег в кармане, трусливо озираясь по сторонам, как травленый волк. – Теперь засяду на машину и вплоть до самого Челябинска дрыхнуть буду… Брать билет, али не брать? Ежели по билету ехать, придраться могут – потому багажа нет! Лучше уж так, «зайцем». Много сподручнее будет! Суну оберу полтину, и сыпь от депо до депо. Надо вот только спотыкаловки захватить…»

Остановясь на этой мысли, Козырь стал соображать, где бы ему запастись водкой.

Монополки теперь еще закрыты. Придется к Савке зайти. Засиживаться только не надо! Козырь вспомнил напутственные слова Егорина: «Ну, брат, иди, по сторонам не гляди, легавым не попадайся, назад не вертайся!»

Козырь даже усмехнулся, вспоминая эту прощальную тираду.

«На кой мне ляд назад вертаться. Что я, опричь Томска, другого места не найду?..»

Но судьба судила иначе и готовила Козырю новые испытания.

Когда Козырь после получасовой ходьбы выбрался на окраину города и поравнялся с низеньким бревенчатым домиком, в котором помещалось Савкино «заведение» – грязнейший трактир 3-го разряда, наружная дверь этого последнего была гостеприимно раскрыта, несмотря на столь ранний час утра. Козырь поднялся по ступенькам крылечка и вошел в трактир. Трактир, как и все, подобные ему, имел две половины: черную и чистую. Грязь в обеих половинах была, положим, одинаковая, и вся разница состояла лишь в том, что на первой половине, так называемой «грязной», сидели обыкновенно случайные посетители – крестьяне, возвращающиеся из города с базара, мелкая шпанка, «халамидники» (мелкие воришки), «стрелки» (профессиональные нищие), тогда как на вторую половину – «чистую» – заходили только завсегдатаи трактира – свои люди.

Ставни трактира еще были закрыты, и поэтому в первой комнате, куда зашел Козырь, стоял полумрак. Над стойкой горела керосиновая лампа, дававшая, впрочем, больше чада, чем свету… За угловыми столиками сидело пять или шесть оборванцев, зашедших сюда, очевидно, погреться после холодной ночи, проведенной где-нибудь под кирпичным сараем. Это были страшные и вместе с тем жалкие фигуры… Грязные, засаленные лохмотья представляли из себя слишком несезонный наряд, чтобы в нем можно было чувствовать себя застрахованным от ревматизма и простуды… Воспаленные глаза, дрожащие руки, хриплая речь были отличительнейшими чертами этих подонков общества. Они жадно глядели на Козыря, но, убедившись, что от этого парня поживы им ждать нечего, остались неподвижными в своих углах. Козырь подошел прямо к стойке. За стойкой подслеповатый паренек в пиджаке, очевидно, с чужого плеча, грязной тряпкой перетирал стаканы, одновременно выполняя роль буфетчика и посудника. Козырь выбросил из кармана рубль.

– Дай бутылку за печатью, а на остальное – печенки, огурцов соленых и хлеба.

Парень равнодушно, не глядя на Козыря, взял рубль, попробовал его на зубах и раза два стукнул об стойку. Убедившись, что рубль не фальшивый, он взбросил глаза на Козыря и вяло спросил:

– Какой тебе – с красной или белой головкой?

– Знамо дело, с красной, вот тоже чудак, спрашивает! Нешто нашего скуса не знаешь!

Паренек ничего не ответил на это и, лениво ворочаясь и свистя носом, стал доставать требуемое…

– Эх ты, тетеря сонная! – раздался в это время чей-то молодой, сильный и звучный голос. – Что ты так ворочаешься, точно три дня не ел! Не видишь разве, каких тебе Бог гостей дает!

Козырь быстро обернулся.

Сзади него стоял, слегка улыбаясь и покручивая маленькие черные усики, какой-то субъект, одетый в рваную ватную кацавейку, обтрепанные нанковые брюки и старые калоши на босу ногу. Старый картуз с полуоторванным козырьком был низко надвинут на лоб с целью замаскировать громадный сине-багровый синяк, расползшийся под левым глазом.

– Чего ты воззрился на меня, приятель, – вновь заговорил незнакомец, засунув руки в карман и слегка раскачиваясь туловищем.

– Что мне на тебя глядеть, чай не узоры писаны, – сердито буркнул Козырь, забирая свою бутылку и закуску. Ему не нравилось слишком внезапное появление незнакомого оборванца, и предчувствие чего-то недоброго заставляло его поскорее убраться из трактира.

– Узоры не узоры, а посмотри-ка, «размалевка» какова! – подмигнул парень на свой синяк и, переходя в серьезный тон, уже тише сказал Козырю:

– Надо мне с тобой поговорить. Дело есть. Пойдем-ка на ту половину.

– Како тако дело? – недоверчиво спросил Козырь. – Я тебя впервой вижу!

– А вот пойдем, так узнаешь! – и парень, не ожидая ответа Козыря, закричал буфетчику:

– Эй ты, спящий красавец! Официант! «Шестерка»! Волоки нам графин с закуской да селянку на сковородке вели приготовить.

В веселом разухабистом поведении незнакомца, в его свободных манерах, в уверенном тоне голоса было что-то подкупающее, что-то внушающее доверие. Козырь после некоторого колебания пошел за незнакомцем на «чистую» половину. Там не было ни души.

– Ну и погодка же, братец ты мой, – обратился к Козырю незнакомец, – холодище, дождь всю ночь шел! А грязина – по колено! Одним словом, в моих штиблетах много не нагуляешь! – и незнакомец насмешливо кивнул на свои калоши. – Хорошо теперь водочки выпить с холоду-то!

– Ну, говори скорее, какое тебе до меня дело? Некогда мне с тобой проклажаться!

– Что, на вокзал торопишься? Успеешь еще: поезд отходит в девять часов, а сейчас еще и семи нет.

Козырь вздрогнул от неожиданности.

– А ты почем знаешь, что я на вокзал? – с затаенной тревогой спросил он, отодвигаясь от собеседника.

– Эх, друг сердечный, мало ли мы чего знаем, да помалкиваем только! Ну да ты это брось! Чай, испугался, поди, за «легавого» меня счел?! («Легавыми» на жаргоне мошенников называются сыщики).

– Чего мне бояться-то, – недружелюбно отозвался Козырь, внимательно оглядывая незнакомца. – Ты вот говори толком, зачем меня звал-то?

В это время в комнату вошел буфетчик, неся на подносе графин с водкой и обычную закуску: два копченых ельца, несколько кусочков чайной колбасы и два ломтя черного хлеба. Ни салфетки, ни вилок здесь не полагалось. Сунув принесенное на стол, буфетчик остановился в вопросительной позе.

– Что, думаешь, – подмигнул ему незнакомец, – денег у нас нет?! Вот они! – И он выбросил из кармана целую пригоршню серебряной мелочи, отсчитал следуемую за поданное сумму и крикнул буфетчику:

– Получай и… проваливай!

Козырь машинально выпил налитый ему стаканчик, недоумевая, с кем это его свела судьба.

– Вот что, брат! Слушай меня внимательно. Кто я, что я – тебе до этого нет никакого дела! Помни, что худого я тебе не желаю. Знаю я, откуда ты идешь, что сегодня ночью делал! Знаю, кого вы с Егориным сегодня ночью в Томь свезли…

Козырь вскочил как ужаленный.

– А-а, так ты вот про что! – злобно прошептал он, сунув руку за голенище, где у него хранилось «перо» (нож).

Но в то же мгновенье незнакомец быстро схватил Козыря за правую руку и, стиснув ее, как в железных тисках, спокойно сказал:

– Брось! Не шали!..

Глава 9. Залетный в роли Шерлока Холмса

…Залетный, как ни был пьян, но, услышав эти слова, имеющие столь серьезное значение для всех лиц – «формуляр которых не особенно чист» – очнулся и, дико озираясь, присел на кровати. Выражение его лица было растерянное и испуганное, как у человека, над ухом которого выстрелили из пушки…

– Облава, говоришь ты? – сиплым с перепоя голосом спросил он и сильно пошатываясь прошелся по комнате, что-то ища глазами.

– А, Кондратий Петрович, друг любезный, тебя ли я вижу? – сейчас только заметил Егорина Залетный.

– Какими судьбами занесло тебя в эту юдоль нищеты, порока и преступления? – и Залетный по-театральному вытянул правую руку, усиленно балансируя левой.

– Будет тебе шута-то ломать, очнись, – досадливо отозвался Егорин.

– Очнуться – это мы можем, в один момент! Только необходимо прежде «опрокидончик» совершить… Любаша, царица сердца моего, посмотри-ка там, в шкафчике, не осталось ли чего от вчерашнего пиршества.

Молодая женщина молча повиновалась и поставила пред Залетным довольно объемистый графинчик, на дне которого еще осталось несколько рюмок водки.

Залетный дрожащими руками налил себе стаканчик. Брезгливо поморщился и выпил, после чего низко опустил свою голову и некоторое время молчал.

– Н-ну, теперь как будто отошло немножко, хотя, говоря по душе, мыслительные способности мои несколько подмочены, но все же, друг, я к вашим услугам. Полагаю, что разговор наш будет иметь, так сказать, конфиденциальный характер, а посему… прошу оставить нас одних!

Голубок и Люба вышли.

– Слушай, Залетный, – заговорил Егорин, близко подсаживаясь к нему, – перво-наперво скажи ты мне, хочешь пять тысяч заработать?

Залетный удивленно посмотрел на Егорина.

– Шутить изволишь, Кондратий Петрович, – сорвалось у него.

– Какие шутки – дело говорю. Пять тысяч твои будут, только сумей содействовать! Слушай вот все по порядку: дней десять тому назад свели меня с одним «фраером» – купчиком из Иркутска. «Обвели» мы его и «похерили», понимаешь, но только вот в чем штука – деньги-то, а деньги у него были, и немалые деньги, другому достались. Перехитрили меня! Вчерашней ночью мы «дело» закончили, а сегодня приехал я, было, в номер, мне вот такое письмецо преподнесли… – и Егорин протянул Залетному таинственный документ, писанный двойником Василия Ивановича.

Залетный взял письмо, внимательно перечел его и зачем-то даже посмотрел на оборотную чистую сторону.

– Ловко сделано! – сказал он, совершенно трезвым и серьезным тоном.

Перспектива заработать пять тысяч и рассказ Егорина вышибли из его головы все остатки хмеля.

– Да понимаешь, какая вещь, – продолжал Егорин, – этот самый «Человек в маске» ведь как ловко прошел в номер под видом как будто самого Василия Ивановича.

Залетный кивнул головой.

– Судя по тому, – медленно и раздумчиво заговорил он, – что никто в гостинице не заметил ничего странного во внешности «второго» Василия Ивановича, грим и костюм последнего были вполне выдержаны. Отсюда следует, что сей ловкач имел прямую возможность близко и внимательно наблюдать за настоящим Василием Ивановичем.

– Должен тебе сказать, – вставил Егорин, – что дня за три до того как мне «разыграть фраера», я получил по городской почте письмо такими же вот печатными буквами, так же подписанное… Просились взять «в пай» и обещали всяческое содействие. Я, понятно, не обратил на это внимания, ан на самом-то деле вон что вышло!..

– Так, так-то ты ни на кого подозрения не имеешь? «Наводчики»-то в этом деле были?

(«Наводчиками» называются люди, при посредстве которых завязывается знакомство с каким-либо «фраером»).

– «Наводчик»-то, положим, был, только не «зрячий», а «слепой», – ответил Егорин, – так что он-то повредить не мог.

(«Слепой наводчик» – человек, не посвященный в истинные намерения того лица, с которым он знакомит «фраера»).

Залетный задумчиво покачал головой.

– Да, темное дело… Тут, брат, надо подумать да и подумать! А из своих-то ребят никто «продать» не мог?

– Нет, тут и толковать нечего. Прямо ума не могу приложить! Затем вот и к тебе пришел: действуй по горячим следам!

– Ты с кем орудовал-то?

– С Козырем, с Сенькой, да этот-то ни при чем! Сегодня утром совсем из Томска убрался.

– Ладно, будем действовать! Давай на первые расходы рублей сто.

– А ты не запьешь? – недоверчиво спросил Егорин.

Залетный встал, гордо выпрямился и стукнул себя кулаком в грудь.

– Кондратий, что ты говоришь?! Кого ты пред собой видишь?! Чтобы я – Артемий Залетный, да в таком деле продал!? Да знаешь ли ты: в 89 году, в Москве, когда у баронессы Фон-Эльцвангер бриллиантов на семьдесят тысяч взято было, призывает меня покойник Сергей Ипатыч, в сыскном я у него правая рука был, призывает и говорит: действуй, говорит, Артемий! На расходы, говорю, пожалуйте! Сейчас это он написал ордер. «Сколько?» – Двести рублей надо, говорю. «Изволь, друг любезный!» Так-то! А ты говоришь – не запьешь!? Эх!..

– Ну ладно, разве я сумлеваюсь, денег-то у меня с собой ста рублей нет. На вот возьми пока пятьдесят! Пойду я теперь, – продолжал Егорин, надевая фуражку. – Ты, в случае чего надо будет, заходи ко мне. Ну прощай…

И Егорин, пожав Залетному руку, вышел из комнаты.

…Занималось раннее утро, дверь пивной была полуоткрыта, и Голубок уже орудовал за стойкой, откупоривал бутылку для какого-то раннего посетителя.

Егорин, кивнув ему головой, вышел в двери, точно крадучись – воровской походкой, и скрылся в сыром утреннем тумане, окутавшем еще спящую улицу…

.................................................................

................................................................

Залетный, проводив своего гостя, торопливо оделся, сунул себе в карман кисет с табаком, спички и засаленную записную книжку.

– Я ухожу, Голубок! – крикнул он хозяину, подойдя к задней двери пивной. – Если кто из наших забредет, так скажи, чтобы вечером понаведовались. Дело, мол, есть! Понял?

…Отправляясь на поиски таинственно исчезнувших тридцати тысяч, Залетный почувствовал себя как будто возвратившимся к тому далекому прошлому, когда он был еще агентом сыскного отделения.

Также, бывало, выходил он по утрам из своей квартиры, зачастую в таком же непрезентабельном виде, как и сейчас. Но тогда это был маскарад: и оборванное платье, и наклеенная борода, даже искусно подведенные кровоподтеки на лице не всегда гарантировали его от опасности быть узнанным и избитым где-нибудь в темном уголке Грачевки и Сенного рынка. А теперь он, в роли сыщика, был вполне спокоен: вся «блатная» публика знает его за своего человека. Всем он в разное время оказал ту или другую услугу: кому «очки протер» (выправил паспортный бланк), кому «метки снял» (уничтожил инициалы на краденых вещах).

На все руки был Залетный и каждую роль мог блистательно исполнить, и только потому не имел больших денег, что по временам запивал «горькую»…

Глава 10. Сашка Пройди-Свет

Козырь попробовал было освободить свою руку из крепких пальцев незнакомца, но не тут-то было: маленькая и на вид слабая рука последнего была точно вылита из стали и не поддавалась усилиям Козыря.

– Брось, тебе говорю, – еще раз повторил незнакомец, – что ты, белены объелся, что ли!?

Его спокойный и властный тон парализовал бешенство Козыря, и тот, уже не пробуя вырваться, тихо вымолвил:

– Ну пусти, што ли!

– Давно бы так, приятель! А то – за «пером» полез… Эх ты!

Козырь, тяжело дыша, еще не совсем оправившись от пережитого волнения, вновь присел к столу.

– Чего же ты от меня хочешь? – спросил он.

– Чего я хочу? – А вот слушай: «продавать» я тебя не буду. Я такой же «фартовик», как и ты. Слыхал, наверное, про Сашку Пройди-Свет? Если слыхал, так вот смотри – Сашка Пройди-Свет перед тобой своею собственной персоной! – и парень остановился, наблюдая, какое впечатление произвели на Козыря эти слова.

– Сашка Пройди-Свет… – медленно протянул Козырь. – Как не слыхать – слыхал; видеть только не приходилось! Года два я как в Томске-то не был. А про Сашку слышал еще в Иркутской «каламажне» (тюрьме). Так это ты, стало быть, и будешь? – Козырь с любопытством и с некоторым оттенком почтения оглядел своего собеседника.

Популярность Сашки Пройди-Свет была настолько велика, что почтительное любопытство Козыря было вполне понятно.

…Года три тому назад среди томского темного мира появился неизвестно откуда не знакомый никому молодой парень, назвавший себя Сашкой Пройди-Свет. Примкнув к воровской «хевре», он обнаружил полное знание дела, смелость, доходящую до дерзости, находчивость удивительную.

Эти качества быстро составили ему самую лестную репутацию среди томских «шниферов» и «скачков».

Время от времени Сашка скрывался с горизонта, исчезал куда-то. Затем вновь появлялся и всегда с планом какого-либо воровского предприятия, подбирал товарищей, обделывал «дело» и пропивал вырученное вместе со своими сообщниками где-нибудь по задним комнатам разных увеселительных вертепов… Никто из близко знавших Сашку не мог похвастаться его особым доверием. О своем прошлом Сашка не говорил никому ни слова. Точно так же никто не знал, куда исчезает по временам Сашка, и что он тогда делает.

Ореол таинственности, окружавший его имя в связи с его беззаветной удалью, громадной физической силой и тем особенным непонятным обаянием непоколебимой воли, которыми он быстро подчинял себе всех, с кем ему приходилось встречаться, – упрочил за Сашкой громкую известность.

– …Так вот что, Козырь, – продолжал Пройди-Свет, – ехать тебе из Томска незачем. И здесь будет тебе дело. Доверься мне и помни, что ничего от этого не прогадаешь. Сведу я тебя с людьми настоящими, не Егорину чета. Он вот твоими руками какие деньги загреб, а тебе сколько отвалил!? Стыдно сказать… Нет, у нас, брат, будет не так: сделал «дело» – получай, что следует!

– Я что ж, не прочь, – колебался Козырь, – только вот слово я дал Егорину, штоб из Томска, значит, уехать…

– Плюнь ты на Егорина! Что он тебе? – перебил его Пройди-Свет. – Говорю – доверься мне. Дела мы с тобой будем обделывать тысячные!..

– Так-то оно так. Да ведь ежели Егорин дознается, что я здесь, в Томске остался, так ведь он, пожалуй, возьмется за меня… – нерешительно пробормотал Козырь.

– Чего возьмется!? Руки у него коротки! Да и не узнает он про тебя. На первое время я сведу тебя к одному земляку, в дворниках он служит. Хозяина его сейчас в Томске нет. Живет он один, вроде караульщика. У него и побудешь пока, а потом другие места найдем! По рукам, что ли?

Козырь протянул руку.

– Идет! – решился он. – Будем заодно работать. Парень-то ты больно хороший! Черт с ним, с Егориным…

– Руку, товарищ! – и Пройди-Свет сильно сжал Сенькину руку.

– Теперь мы с тобой выпьем как следует. Спрыснем наш союз. Эй, кто там, скоро будет готова селянка? Да пива пару похолоднее тащи! – закричал Александр, подходя к двери.

– Сию минуту, подают, – отозвался буфетчик.

..............................................................

.............................................................

Часов около 12 дня наши новые приятели, порядочно-таки подвыпив и основательно закусив, покинули Савкино заведение и пошли обратно в город.

Козырь был полупьян и шел пошатываясь. Смесь пива и водки на голодный желудок давала себя знать. Александр же шел как ни в чем не бывало, хотя пил не меньше Козыря.

Он шел, широко размахивая руками, весело насвистывая сквозь зубы и вызывающе глядя на прохожих.

– Теперь мы пойдем на нашу штаб-квартиру, – заметил Александр, свертывая с Бульварной улицы в узенький боковой тупичок. Здесь было два-три дома, на всем же остальном протяжении тупика тянулись серые, мокрые от дождя заборы, за которыми шумели уже обнаженные осенним ветром березы…

Поравнявшись с низеньким, покосившимся от времени забором, в котором не хватало двух верхних досок, Александр быстро перемахнул через него.

– Следуй моему примеру, дружище, – крикнул он Козырю.

Они зашагали по мокрой траве, пробираясь между берез к маленькому домику с мезонином, стоящему в глубине двора.

Старая облезлая собака, привязанная к полуразвалившейся конуре, злобно залаяла на подходивших.

– Тубо, Дружок! Своих не узнал, – окликнул собаку Пройди-Свет.

На лай собаки из сенец домика показалась какая-то старуха с самоварной трубой в руках.

– Скоренько вернулся, соколик, – заговорила она, пропуская приятелей в сени. – Я вот самовар наставляю, может, и вы попьете чайку?..

– Нет, Кузьмовна, некогда, – отозвался Александр.

Пройдя через кухню с большой русской печкой, он вошел в темный чуланчик, из которого вела на мезонин ветхая скрипящая лестница.

Козырь молча следовал за ним.

Мезонин состоял из двух комнат. В первой, куда они вошли, не было совершенно никакой мебели. Голые стены с ободранными запыленными обоями наводили уныние. Углы комнаты были затканы серыми тенетами паутины. Толстый слой пыли лежал на полу и подоконниках. Было очевидно, что здесь не живут, а только изредка появляются по делу.

– Подожди меня минуту, – сказал Александр, уходя в другую комнату, – посиди здесь. Я сейчас выйду…

– Ладно, – ответил Козырь и, подойдя к окну, уселся на подоконник.

Сквозь грязные зеленоватые стекла окна ему был виден огород с черными, размытыми дождем грядами… Далее тянулись пустыри… Опять пошел мелкий назойливый дождик…

Было скучно и грязно…

Козырь зевнул и начал свертывать папироску.

Скрип половиц заставил его приподнять голову.

– Старых вещей, душа мой, не продашь ли? Шурум-бурум нет ли? Калоши стары, пиджаки берем!..

Пред ним стоял типичный татарин-старьевщик в тюбетейке, с мешком за плечами.

Козырь даже привстал от удивления.

Глава 11. В отдельном кабинете

Простившись с Залетным, Егорин направился домой. Около Думского моста он взял извозчика с крытым верхом и всю дорогу, пока ехал, на разные лады перебирал происшедшее.

«Если уж Залетный ничего тут не унюхает, тогда – шабаш!» – думал он…

Подъехав к своему дому, громадному трехэтажному зданию, недавно только отстроенному, но уже заложенному под две закладные, Егорин отпустил извозчика и прошел в лавку, где за прилавком хозяйничала его жена, полная белотелая женщина с заспанным и сердитым выражением лица.

– Где это ты пропадал? – встретила она его.

– В карты играл, – коротко ответил Егорин и прошел в комнаты.

– Самовар подавать, что ли? – крикнула ему вдогонку жена.

– Нет, не надо. Если придет кто, так вели разбудить, спать лягу.

Две почти бессонные ночи подряд давали себя знать. И Егорин, бросившись не раздеваясь в кровать, скоро уснул…

Время было далеко за полдень, когда его разбудило прикосновение чьей-то руки. Кто-то низко склонился над ним и тормошил его.

– Кондратий Петрович, спишь? Вставать пора!

Егорин приподнял голову.

Пред ним стоял Иван Семенович в пальто нараспашку, в шляпе, надвинутой на затылок. Лицо у него было бледное, как у человека, не спавшего всю ночь и изрядно выпившего.

– Будет спать-то, – продолжал Иван Семенович, подсаживаясь на кровать, – проспишь царствие небесное… А я, брат, вчера с твоей легкой руки отыгрался, да и выиграл еще. Рублей четыреста с лишним взял.

Егорин, ничего не отвечая, встал и позевывая подошел к угловому столику, на котором стоял будильник.

– Здорово я сыпанул, уже второй час! – пробормотал он.

– Ну ты вот что, Кондратий Петрович, распорядись-ка, брат, насчет опохмелья. Голова у меня трещит. Дома сегодня только показался, прямо беда: отец волком смотрит, молчит, а мать, та давай меня отчитывать. И пьяница ты, дескать, и картежник, непутевая голова. Слушал я, слушал, ажно лихо стало, махнул рукой и ушел!

– Женить вот тебя надо, так тогда остепенишься, – иронически заметил Егорин.

– Ох и не говори, брат, надоели они мне с этой женитьбой. Женись да женись! А на кой ляд мне жениться…

– Коли Катька жива, – подхватил Егорин.

Легкое облачко грусти прошло по лицу Ивана Семеновича.

– Жива-то она жива, да что толку, – грустно вздохнул он.

– Ну ладно, буде горевать… Анфиса, а Анфиса, – Егорин постучал в стенку, – собери-ка нам закусить, вот, брата твоего опохмелить надо.

Минут через пятнадцать Егорин и Иван Семенович сидели за графинчиком водки и, обмениваясь замечаниями, то и дело опустошали рюмки.

По мере того как содержимое в графинчике улетучивалось, резко определялось душевное состояние собутыльников: Иван Семенович все чаще и чаще вздыхал, хватался за голову и по временам затягивал какую-то грустную протяжную песню; Егорин же по мере опьянения, наоборот, глубже уходил в себя, и только вырывавшиеся порой гневные восклицания, неизвестно по чьему адресу направленные, обнаруживали, какая злоба кипит в его душе. Мысли его, как и следовало ожидать, были заняты таинственным исчезновением тридцати тысяч.

Когда графин был допит, Иван Семенович слегка пошатываясь поднялся из-за стола и, с шумом отодвигая стул, крикнул: «Гулять так гулять! Едем, брат!»

– Куда? – вскинул на него глаза Егорин.

Иван Семенович покосился на дверь, подмигнул Егорину и намеренно громко, чтобы не возбудить подозрения в жене последнего, объяснил:

– К Ухареву поедем, он обещал нового рысака показать.

– Что ж, пожалуй поедем! – согласился Егорин. – Анфиса Семеновна! – крикнул он жене. – Ты нас обедать не жди, в гостях пообедаем.

– Налили зенки-то, – ворчала жена Егорина, когда они проходили через лавку, – опять с петухами воротишься домой.

Отойдя сажен десять от дома, Иван Семенович расхохотался и хлопнул Егорина по плечу.

– Облапошили бабу! Нет, мы, Кондратий Петрович, с тобой знаешь куда зальемся?! К Орлихе!

– Чего там не видали-то? Уж пить так пить как следует. Ты вот четыреста рублей, говоришь, выиграл, так и развернись по-настоящему… В «Европу», аль в «Россию» поедем!

– Что ж, и это можно.

Они взяли извозчика и покатили прямо в «Россию».

…Было часов около семи вечера. В общей зале гостиницы, куда мимоходом заглянули наши друзья, народу всего было два или три человека. Из биллиардной доносился стук шаров. Не снимая пальто, Иван Семенович и Егорин пошли наверх. Пред ними появился лакей в почтительно-ожидающей позе.

– Дай нам кабинет, – отрывисто бросил Иван Семенович, – угловой свободен?

– Так точно, – ответил лакей.

– Ну вот и отлично, здесь мы и обоснуемся, – и они прошли в кабинет.

Это была большая высокая комната, оклеенная темно-зелеными обоями, пред широким мягким диваном стоял стол, покрытый белоснежной скатертью. В углу виднелось пианино. Лакей повернул кнопку, и мягкий, бледный свет электричества залил кабинет.

– С чего ж мы начнем? – спросил Иван Семенович после того, как они разделись и присели на диван.

Лакей опустил оконные шторы, поправил скатерть и протянул собеседникам карточку.

– Нешто шампаней выпьем, как ты думаешь, Кондратий Петрович? – продолжал Кочеров.

Егорин утвердительно кивнул головой.

– Какой марки прикажете-с? – изогнулся лакей.

– А шут их там разберет, ваши марки, тащи, какое подороже!

– Заморозить прикажете-с?

– Ну понятное дело! А закусить-то ведь чего-нибудь надо, Кондратий Петрович?

– Гм, закусить!? Чего бы это такого съесть…

– Семга-с есть, отличная, икра свежая, стерляди живые есть! – докладывал лакей.

– Ну ладно, – махнул рукой Кочеров, – давай нам и того, и другого, и третьего. Гулять так гулять! Правильно я говорю, Кондратий Петрович?

– Вестимо дело, ты у меня парень с головой! Одно дело – пряник, иное – каравай ржаной! – поддакнул Егорин.

– Сию минуту-с, все будет подано! – и лакей вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

Иван Семенович подошел к одному из окон, выходящему на Нечаевскую улицу, приподнял тяжелую штору и посмотрел вниз. На улице уже совсем стемнело… В отблеске электрического фонаря, зажженного у подъезда ресторана, порой мелькали силуэты прохожих. В такую холодную темную ночь, когда идет дождик и ветер жалобно шумит в телеграфных проволоках, светлый и уютный кабинет кажется еще уютнее и светлее.

– А ведь без женского-то сословия скучно будет! – обернулся от окна Кочеров.

– Что ж, послать можно, – безразличным тоном отозвался Егорин, нажимая кнопку звонка.

Явился лакей.

– Звонить изволили?

– Да, вот нужно будет извозчика с запиской послать!

Иван Семенович вынул из кармана записную книжку, вырвал из нее листок и, набросав несколько слов, протянул записку лакею.

– Вот, спосылай извозчика к Орлихе, пускай только поскорее ездят!

– Слушаю-с!..

На столе появилось шампанское…

Хлопнула пробка, и искрометное вино запенилось в бокалах…

Час спустя в дверь кабинета раздался легкий стук.

– Можно? – послышался за дверью молодой, нежный и приятный голосок…

Глава 12. Заговорило ретивое

…Иван Семенович со всех ног бросился к двери.

– Милости просим. Пожалуйте! – расшаркивался он перед входящими девицами.

– Екатерина Михайловна, – продолжал он, – позвольте вам помочь! Дайте сюда ваш шарф! Дождиком вас замочило немножко?

– Нет, экипаж был крытый. Только вот в подъезд входили, так немного спрыснуло. …Ну да и дождик же: льет, как из ведра! – оживленно рассказывала Катя, сбросив на руки Ивана Семеновича свой модный темно-малинового бархата сак.

На пышных светло-русых волосах девушки, выбившихся из-под черного шелкового шарфа, блестели дождевые капельки.

…Щеки ее горели румянцем оживления.

– Ну-с, господа, теперь поздороваемся как следует! Здравствуйте, Иван Семенович! Ой, ой, да не жмите же так больно руку! Что у вас за странная манера!..

Катя с легкой гримаской подула на свои маленькие пальчики, побелевшие от рукопожатия Кочерова. Тот виновато наклонил голову.

– Простите великодушно, Екатерина Михайловна: от радости это великой, что вас увидел!

– Вот, господа, позвольте вам представить новую «тетенькину племянницу». Прошу любить да жаловать! Кланяйся, Шура, господам пониже! Господа почет любят!

Другая девушка, приехавшая с Катей, рослая, прекрасно сложенная шатенка лет восемнадцати, вспыхнула и смущенно пробормотала:

– Ах, какая вы… просмешница!

– Ничего, ничего, Шурочка, не смущайся! Будь как дома! Ходи веселей! Займись барышней, Кондратий Петрович! Ты ведь свеженьких-то любишь! А она только неделю из деревни… Посмотри, даже загар деревенский с лица не сошел!

– Ну и ухарь ты, девка: мертвого из могилы подымешь… – процедил сквозь зубы Егорин, потягивая шампанское.

– Садитесь, садитесь! Гости мои дорогие, чем вас потчевать прикажете, – суетился Иван Семенович, усаживая барышень.

– Эге! Да вы разгулялись не на шутку! Шампанское пьете. Поммери-сек – моя любимая марка! Отлично! – болтала Катя, чувствуя себя в этой обстановке дорого кутежа, как в родной стихии.

– Только вот что, друзья мои, – продолжала она, делая бутерброд из свежей икры, – должна я вам заявить, что мы, я и подруга моя, голодны, как сорок тысяч пильщиков, ибо наша достоуважаемая «тетенька» накормила нас таким обедом, что…

Иван Семенович сорвался с места.

– Господи Боже мой! Только приказывайте, сию минуту все будет, – крикнул он, нажимая кнопку.

– Вот что, голубчик, – начала Катя, обращаясь к явившемуся лакею, – вы нам дадите рябчиков под белым соусом… Только поскорее, пожалуйста!

– Слушаю-с! – метнулся лакей. – А стерлядь паровую сейчас прикажете подавать?

– Да… да… – вспомнил Кочеров, – подавайте сейчас…

Катя медленно, маленькими глотками тянула вино…

– Ах! Давно я не пила настоящего шампанского… Великолепный напиток! Он напоминает мне мою молодость!

– Что вы, Екатерина Михайловна, стыдитесь говорить: «вашу молодость» – да разве теперь-то вы не молоды!? – искренне вырвалось у Кочерова.

– Теперь еще устриц десяток и совсем бы на столицу походило! – продолжала Катя, мечтательно щуря свои темно-серые лучистые глаза…

– Вы, Ваня, – обратилась она к Кочерову, – понятия не имеете об устрицах?

– Откуда же мне… В Сибири ведь их нет! Думаю, что привычку надо к ним…

– Да, брат Катюха! Здесь об устрицах забыть надо… Это тебе не Москва! – вставил Егорин, наполняя бокалы.

– Москва… Москва… Эх! Нечего старое вспоминать! Выпьем лучше! – и Катя почти залпом осушила свой бокал.

– Люблю за ухватку! Молодец девка: пьет и не морщится! – одобрительно крякнул Егорин.

– А ты что же, разлапушка, – продолжал он, обращаясь к Шуре, – невесела сидишь? Пей вино-то… – и он обхватил левой рукой пышный, волнующийся стан девушки.

Та сконфуженно опустила глаза и сделала слабую попытку освободиться.

– Ничего, ничего, – успокоил ее Кондратий Петрович, – сиди себе смирнехонько… Ишь ты, нагуляла сколько жира… Сдобная!

Шура молчала, краснела и ежилась от слишком грубых прикосновений своего кавалера. На глазах у нее блистали непрошеные слезинки.

Катя отодвинула кресло и, шумя своим черным шелковым платьем, прошлась по кабинету. Открыла крышку пианино и попробовала клавиатуру.

– Эх, тряхнуть разве стариной, спеть! – воскликнула она. – Только вот, кто аккомпанировать будет?

– За этим дело не станет: тапёра позвать можно! Здесь при гостинице тапёр есть… – отозвался Иван Семенович.

– Вот и прекрасно! Позовите, пожалуйста!

Явился тапёр – низенький невзрачный человечек, со сморщенным лицом еврейского типа.

Войдя, он подобострастно поклонился присутствующим и, усевшись за пианино, спросил:

– Что сыграть прикажете?

– Знаете аккомпанемент к романсу «Жажду свиданья»?

Тапёр утвердительно кивнул головой и взял несколько вступительных аккордов.

Высокое, несколько надломленное, но приятное, ласкающее слух сопрано Кати вступило под аккомпанемент, и полился страстный зовущий романс.

Кочеров слушал, низко наклонив голову.

– Прий-ди, мой ми-лый, я в ож-и-даньи! – пела Катя. Лицо ее побледнело от внутреннего волнения. Грудь поднималась прерывисто и высоко… Глаза ее были устремлены куда-то вдаль: точно она видела там – в темной ночи – того, кого так горячо, с такой глубокой тоской призывала в своей песне…

– Хорошо, ей-Богу, хорошо! – вырвалось у Егорина, когда Катя, закончив романс, быстро подошла к столу. Она жадно отпила полбокала шампанского. Шура смотрела на нее большими восторженными глазами, все еще находясь под обаянием пения.

Тапёр тихо перебирал клавишами.

– Ступайте – больше я петь не буду, – сказала Катя, устало откидываясь на спинку кресла.

Тапёр молча повиновался.

– Пойдем и мы с тобой, Шура! – поднялся Егорин. – Пройдемся по коридору!

Катя и Иван Семенович остались вдвоем.

– Эх, Катя, – странным, точно не своим голосом заговорил Кочеров, – если бы ты только захотела! Душу бы за тебя положил!

Девушка устало покачала головой.

– Опять за старое!? Голубь ты мой, брось! Что себя расстраивать попусту…

– Люблю ведь я тебя, Катя, крепко люблю! Слово только одно – весь твой!

– Многие меня, голубь мой, любили, – грустно отозвалась Катя, – многие по мне с ума сходили, еще там – в Москве, а где они теперь!? И что со мной сталось!? Была я когда-то звездой кафешантанной – на собственных рысаках ездила… а теперь?.. Все, милый мой, пройдет, все забудется!.. Давай выпьем лучше с горя!..

Глава 13. Сенька Козырь у тихой пристани

Читатель, наверно, помнит удивление, овладевшее Козырем при виде внезапно появившегося татарина.

– Откуда ты взялся? – удивленно спросил он.

«Татарин» расхохотался.

– Что, не узнал, приятель?

Козырь был окончательно поражен.

«Что за притча? – размышлял он. – По голосу как будто Сашка, а с виду форменный татарин! Перенарядился он, что ли?»

– Ну, гайда теперь! – скомандовал Александр. – Понравился тебе мой маскарад? Это, брат, мне необходимо, потому что в тот дом, куда мы сейчас пойдем, надо являться с осторожностью…

– Ну, брат, и штукарь же ты, – покачал головой Козырь, – если бы ты не заговорил своим настоящим голосом, ей-Богу же, я бы не узнал!

– Здесь у меня, милый друг, – кивнул головой Александр, указывая на соседнюю комнату, – целый склад всевозможных вещей и костюмов. Нечто вроде уборной артиста. Сегодня я татарином нарядился, а завтра, если понадобится, монахом буду. Так-то, брат!

Козырь почтительно слушал Александра и невольно перебирал в своей памяти все рассказы, которые ему приходилось слышать о ловкости и находчивости Сашки Пройди-Свет.

Когда они спускались вниз по лестнице, Александр обернулся к Семену и отрывисто произнес:

– Помни, Козырь, только одно: где ты был, что ты слышал – не видал и не знаю! Понял?

– Что ты, брат, разве я «первоучек» какой?! Нешто я товарищеского обихода не знаю…

Внизу, в кухне, их встретила старуха.

– Что это, батюшка, вы уже уходите? – обратилась она к Александру.

– Уходим, уходим, Кузьмовна! – ответил тот. – К вечеру я еще вернусь.

Они вышли во двор. Собака, было, вновь загромыхала своей цепью, тявкнула раза два, но, узнав проходивших, смолкла и завиляла хвостом.

Выйдя в переулок, Пройди-Свет остановился и дал Козырю следующую инструкцию:

– Вот что, Семен: теперь ты иди по одной стороне улицы, а я пойду по другой. Не упускай меня из вида. В какой дом я зайду, туда и ты немного погодя заходи.

Козырь молча кивнул головой.

Через полчаса ходьбы они вышли на одну из центральных улиц города. Здесь Козырю было труднее следить за своим спутником. И улица была шире, и движение по ней больше… Александр же шел себе не спеша, размахивая мешком, и время от времени однообразно покрикивал:

– Шурум-бурум нет ли? Старых вещей продавать!

Поравнявшись с одним большим двухэтажным домом в конце улицы, он остановился и поискал глазами Козыря.

Заметив того на противоположной стороне, он слегка кивнул головой и нажал кнопку, под которой была надпись: «Звонок к дворнику».

Минуты через три калитка была открыта и Александр вошел во двор.

Козырь, стоя на противоположной стороне улицы, видел все это и, обождав несколько минут после того, как Александр вошел во двор, он в свою очередь последовал за ним.

Калитка была полуоткрыта. Во дворе около ворот Козыря встретили Александр и какой-то седенький сгорбленный старикашка.

– Вот, Иван Панфилыч, – заговорил Александр, указывая на Козыря, – земляк мой, прошу любить да жаловать. Жить он у тебя будет, пока барин не приедет.

– Ладно, пускай живет, – равнодушно ответил Иван Панфилыч.

Козырь между тем с любопытством оглядывал двор дома, где ему предстояло провести некоторое время в ожидании дальнейшего указания своего нового товарища.

Двор был большой, открытый, весь заросший травой. Видно было, что здесь не появлялись экипажи, да и люди редко заходили. Задний фасад дома с облупившейся штукатуркой, старые надворные постройки, поросшие мхом, – все это веяло запустением и мертвой тишиной.

– Идем же, што ли, в комнаты, – предложил Иван Панфилыч, – чего на дворе-то стоять!

– Идем, идем, душа моя! – подхватил Александр. – Шурум-бурум нет ли?

Старик-дворник, кряхтя и почесывая поясницу, мелкими старческими шажками поплелся в дом. Наши приятели последовали за ним. Поднявшись на большое каменное крыльцо с обшарпанными и избитыми ступенями, они через большие темные сени вошли в кухню. Судя по размерам последней, по большому железному колпаку, висящему над широкой плитой, по многочисленным полкам для посуды, – здесь когда-то кипела оживленная работа. Стучали, вероятно, поварские ножи, трещали мороженицы, в дымной и чадной атмосфере мелькали белые колпаки поваров. Но теперь и здесь, как и на внешности дома, лежал отпечаток заброшенности и пустоты…

– Ну садитесь, гостями будьте, – прокряхтел Иван Панфилович, опускаясь на лавку.

Козырь с удивлением осматривался кругом, недоумевая, в чей это дом занесла его судьба.

– А где Митька у тебя? – спросил Александр.

– В каретнике, дрова рубит.

– Что, не слыхать, когда ваш барин вернется? – поинтересовался Пройти-Свет, закуривая папироску

– А откуда мне знать, нешто он нам докладывает, когда уезжает! Дело барское, – уехал на охоту, а когда вернется – неизвестно.

– А чей это барин-то? – в свою очередь спросил Козырь.

– А вот, брат, поживешь, так узнаешь! – хлопнул его по плечу Александр. – Оставайся здесь, живи, ешь, пей, спи в свое удовольствие. Одно только помни: на улицу носа не показывай.

– Ну, оставайтесь покуда, а я пойду…

– Ежели понадобишься ты мне, Козырь, тогда я тебя извещу! – и Александр, простившись с Козырем и дворником, захватил свой мешок и вышел. Иван Панфилыч поплелся провожать его. На дворе им попался Митька – здоровенный широкоплечий парень с бессмысленным идиотским лицом, одетый в старый изорванный азям и поношенные валенки. Он нес охапку свеженарубленных дров и при виде выходящих широко осклабил свое тупое, лоснящееся от жира лицо.

– Гы, гы, – загоготал Митька: он был глухонемой.

– Ступай, ступай, тащщи дрова-то! – махнул ему рукой Иван Панфилыч…

Подойдя к калитке, Александр обернулся и зашептал дворнику:

– В комнаты ты Козыря не пускай! Разговоров лишних ты с ним не веди! Ну, а в остальном – ты сам знаешь! Запри калитку!

– Не извольте беспокоиться, все будет в порядке, – прошамкал дворник.

.....................................

Дом, в который ввел Козыря Сашка Пройди-Свет, принадлежал, как это значилось на заржавелой от времени и потемневшей доске над воротами, «действительному статскому советнику Николаю Артемьевичу Загорскому», занимавшему в свое время весьма видное положение среди губернской администрации. Старик Загорский умер лет десять тому назад. Умер вдовцом; единственный его сын, привезенный в столицу еще двенадцатилетним мальчиком, по окончании Пажеского корпуса жил за границей, имея место атташе при одном из русских посольств. Получив от душеприказчиков покойного известие о смерти отца, Сергей Николаевич, так звали молодого Загорского, не особенно торопился с приездом на родину. Только год спустя после кончины отца он вернулся в Томск. Устроив дела по введению в права наследства, сделав несколько полуофициальных визитов видным представителям местного общества, очаровав их всех своими изысканными светскими манерами и чистейшим французским прононсом, Сергей Николаевич заперся в своем большом старом доме и повел странный образ жизни. Его поведение считали странным, во-первых, потому, что он не искал завязать более тесные знакомства в том обществе, к которому принадлежал по своему происхождению и образованию, а во-вторых и, главным образом, потому, что, избегая томский бомонд, Сергей Николаевич зачастую появлялся то в клубе, то в лучших ресторанах города, окруженный разношерстною толпою прихлебателей. После покойного Николая Артемьевича, кроме дома, осталось порядочное состояние – тысяч около восьмидесяти процентными бумагами. Молодой Загорский вел большую игру в клубе, проигрывал и выигрывал весьма крупные суммы. Одним из самых его близких приятелей по зеленому полю был некто Кравер – инородец, профессиональный игрок, пользующийся далеко не лестной репутацией. Такое знакомство не могло, конечно, не уронить и молодого Загорского во мнении томского общества. В описываемое нами время Сергею Николаевичу было тридцать с лишним лет. Но тот, кто встретился бы с ним, не зная его возраста, счел бы его за двадцатилетнего юношу: так неподдельно свеж был румянец его щек, так звучен и молод голос, так стройна и крепка фигура. Казалось, что ни бессонные ночи, проведенные за картами, ни кутежи с невероятным количеством поглощенных напитков, – ничто не наложило свою печать на свежем и чистом лице Сергея Николаевича. Объяснение этому можно было найти, пожалуй, в другой страсти, а именно – в его любви к охоте. Он привез с собой из России целый арсенал дорогого оружия, выписывал охотничьи журналы, завел тесное знакомство с двумя-тремя немвродами из томских старожилов и зачастую исчезал из города на целые недели, уезжая куда-нибудь в окрестную тайгу. Три великолепные медвежьи шкуры, развешанные по стенам его кабинета, были трофеями таких экспедиций. Те, кому приходилось охотиться вместе с Сергеем Николаевичем, удивлялись его хладнокровию, не оставлявшему его ни на минуту.

– Вам, батенька мой, удивляться надо, где это смелости да выдержки такой набрались? Жили вы все время в столице, да за границей, о сибирской тайге только понаслышке знали, а приехали к нам медведей щелкать, как заправский сибиряк: глазом не моргаете! – говаривал, бывало, Сергею Николаевичу один из его постоянных спутников по охоте, опытный «медвежатник». Сергей Николаевич на эти похвалы только улыбался и просто говорил:

– Что медведи, я мечтаю о более крупной дичи, о львах, например.

За последние два-три года Сергей Николаевич еще больше ушел в свою замкнутую жизнь, стал реже появляться в клубе, что дало повод злым языкам говорить о полном истощении отцовского капитала; даже его частые отлучки на охоту приняли иной характер: он уезжал теперь почти всегда один. В его отсутствие дом охранял знакомый уже нам Иван Панфилович, старый и верный слуга Загорских, вывезенный покойным Николаем Артемьевичем еще из России. Весь штат прислуги ограничивался этим стариком и глухонемым Митькой. Больше в доме никого не жило…

Глава 14. По горячим следам

…Мы оставили Залетного в то ранее утро, когда он, расставшись с Егориным, пустился разыскивать виновников загадочного похищения тридцати тысяч рублей… Посмотрим, что было предпринято в этом направлении.

…Выйдя из пивной от Голубка, он шел некоторое время без всякого определенного плана, мысленно перебирая обстоятельства дела, как он их представлял себе из рассказа Егорина.

«Во всяком случае, – думал он, – в этом деле работали не один и не два, пожалуй! Кроме главного руководителя, были, несомненно, сообщники. Поискать их разве среди нашей «хевры». Авось что-нибудь и клюнет!»

Остановившись на этой мысли, Залетный решительно тряхнул головой и быстрее уже зашагал по улице.

«Надо пошарить по разным злачным местам. Если мое предположение относительно помощников верно, то, скорее всего, их можно найти в притонах, спрыскивающих свой последний «фарт».

Такое умозаключение Залетного было выведено им на основании прежнего опыта. За свою многолетнюю службу в полиции ему приходилось много раз наблюдать, что преступники из простого люда, профессиональные громилы и убийцы, чаще всего попадаются в руки правосудию именно потому, что не умеют сдерживать себя: на другой же день после убийства начинают кутить, швырять деньгами. Поэтому полиция прежде всего ищет их по трактирам и другим притонам…

Так поступил и Залетный.

«Двину я, – решил он, – к Никитке Рыжему. У него народу всегда бывает ступа непротолченная! Возьму «полштофику», посижу, послушаю…»

Залетный направил свои шаги к трактиру Никитки Рыжего.

В первой главе нашего романа мы познакомили уже читателей, что представлял из себя этот трактир…

…Когда Залетный добрался до цели своего путешествия, устав и порядочно озябнув в рваном пальтишке, было уже часов девять утра. День был пасмурный, холодный, тянул резкий ветерок…

«Ну теперь босяцкой команде туго приходится – на Черемошниках не заночуешь!» – подумал Залетный, встретив около крыльца трактира двух оборванцев, видимо, заходивших в трактир погреться.

– Никите Иванычу мое почтение! – приветствовал Залетный хозяина, стоящего за стойкой. – Как живешь-можешь?

Хозяин лениво протянул руку.

– Вашими молитвами… где это тебя давно не видать было?

– Дела, Никита Иваныч, дела! Человек я, сам знаешь, занятой, утром не успеешь встать опохмелиться – глядишь, ночь на дворе! Когда тут ходить! – балагурил Залетный, оглядываясь между тем на посетителей трактира.

В первой комнате за грязными столиками, оббитыми обшарпанной клеенкой, сидела все публика мелкая – люди, у которых весь наличный фонд заключался в двух-трех медных копейках…

Некоторые из них тянули «пару чая», взятую вскладчину, другие поправлялись «после вчерашнего» соткой водки, закусывая вареной картошкой или солеными огурцами.

– Плесни-ка мне из графинчика душеспасительной влаги. Погода больно холодная – иззяб я! – обратился к буфетчику Залетный, не найдя после беглого осмотра сидевшей за столиками публики ни одного сколько-нибудь достойного его внимания.

– Знакомых ждешь, аль так зашел? – процедил сквозь зубы хозяин.

– Знакомым я всегда рад, дорогой, – отозвался Залетный, морщась после выпитого стаканчика и ища глазами на буфетной стойке подходящей закуски, – только не знаю, будут ли мне знакомые рады, ибо финансы мои.. того… – и он выразительно свистнул.

– Ступай в заднюю комнату, там наших ребят много – с ночи гуляют! – показал хозяин на дверь, за которой доносился неясный гомон пьяных хриплых голосов…

– Что, разве «дуванят» (дележку затевают)?

– Нет, с Федькой маленьким дружки пьют: где-то фантануло ему, вот и куражит жизнь. Вечер они пришли втроем, всю ночь пили… Денег у Федьки – бурун! – объяснил Никита Иванович.

– Надо будет пойти. Федька человек знакомый, – и Залетный прошел в комнату, где пировал Федька маленький.

Гулянье здесь шло, видимо, не на шутку. Посреди комнаты были сдвинуты два стола, сплошь заставленные полными и начатыми бутылками. Пирующих было пять человек. Все они были более или менее пьяны, кричали не слушая друг друга, проливали водку, чокаясь друг с другом. Пьянее всех казался сам виновник торжества Федька маленький: он сидел, бессильно наваливаясь на стол, клевал носом и через силу боролся со сном. Один из гуляк, бывший, видимо, трезвее своих товарищей, молодой сухощавый парень, довольно прилично одетый, обернулся на стук двери и, увидев Залетного, крикнул:

– Эй, ребята, нашей компании прибыло!

Залетный остановился перед собутыльниками, отвесил общий поклон и деланно громко отрапортовал:

– Здравия желаю! С похмелья помираю! Нет ли грязной кости – душу отвести!?

– Ах ты шут гороховый! Садись – гостем будешь! Пей вот сколько хочешь! – в один голос воскликнули гуляки. Все они знали и по-своему уважали Залетного, как нужного, бывалого человека.

– Федя, друг ты мой сердечный, тебя ли я это вижу?! – продолжал Залетный, обращаясь к последнему. Тот посмотрел на него мутным, ничего не соображающим взглядом, икнул и вновь навалился на стол…

– Брось его! Пьян он вдребезги! Садись давай!

И сам Федька, и все его собутыльники были профессиональные мошенники – «шниферы» (занимающиеся кражами из домов) и «мародеры» (карманники). Одеты они все были более или менее порядочно: по платью напоминали мелких приказчиков или лакеев из какого-нибудь недорогого ресторана.

– Господину Залетному – «чиновнику» – мое почтение! – повернулся к нему один из сидящих, тоже порядочно хвативший.

«Чиновником» Залетного звали, памятуя те времена, когда он, по приезде в Томск, щеголял еще в фуражке с кантом.

– Что это вы, господа, так раскутились?

– Даровое пьем! – беспечно махнул рукой один из гуляк. – Федька набирает!

– А я думал вы «дуван» справляете…

– «Дуванить»-то нечего! Прошлой ночью мы с Петькой «на клей» (подготовленная сообщниками кража) ходили… Я в «малине» (спрятавшись в укромном месте) до полночи сидел – продрог как собака, а взять пришлось, стыдно сказать, – всего по пять «кругликов» (рублей).

– Да еще «пожаху» (долото, при помощи которого отворяются двери), сидя на «малине», потерял. Опять поубытился, значит! – расхохотался Петька, наливая себе стакан пива.

– Ну к черту! Отыграемся!..

– «Эх, да год за годик…» – попробовал было один из компании затянуть песню, но голос его, осипший от водки, потерялся и потонул в общем гаме…

– Нет, ты мне обозначить должен, чем ты, «халамидник», лучше меня? – начиналась ссора на другом углу стола.

– Ка-ак? Я «халамидник»?! Ах ты, шельма такая! – возвышал голос обиженный. – Я природный «мойщик» (совершает кражи на железной дороге), ежели ты желаешь знать! А ты кто?

– Ладно, после разберете, ребята, – прервал их препирательства Залетный. – Скажите-ка мне лучше вот что…

В это время в двери раздался сильный стук.

Глава 15. Пришей его!..

…В тот же момент обе половинки двери распахнулись и на пороге показался Сашка Пройди-Свет, одетый на этот раз не оборванцем, а в темное теплое пальто, сапоги с набором и темно-синий суконный картуз.

Сзади его виднелась фигура широкоплечего мужчины громадного роста, с угрюмым, почти свирепым выражением лица. По своему костюму, широкой однорядке и плисовым шароварам, он походил на ломового извозчика.

Окинув взглядом присутствующих, Пройди-Свет узнал двух-трех знакомых и поздоровался с ними.

– Господам хорошим мое почтение!

– Сашка!? Откуда это ты? Сколько лет, сколько зим! – приветствовали его товарищи.

– Садись, брат, с нами: выпьем на радостном свидании!..

По радушному искреннему тону этих слов, по радушному оживлению, с которым встретили здесь Александра, было видно, что последний пользовался громкой популярностью в широких слоях темного мира…

– Спасибо, господа, за приглашение, но разделить сейчас вашу компанию я не могу: мне нужно потолковать с человеком, – и Александр указал на своего спутника, – будет еще время, погуляем вместе, не на один ведь день я в Томск приехал!

– Ну, хорошо, хорошо! Толкуйте себе, мы вам не помешаем, – отозвался один из Федькиной компании.

Все они принялись вновь пить, не обращая уже никакого внимания на пришедших.

Александр и его мрачный товарищ заняли столик в отдаленном углу комнаты, спросили себе пару пива и заговорили между собой вполголоса…

Залетный в свою очередь с любопытством вглядывался в Сашку Пройди-Свет. Ему приходилось не раз слышать всевозможные рассказы про подвиги этого трущобного героя: видеть же его до настоящего времени не случалось.

«Н-да, парень, должно быть, ловкий: очка не пронесет!» – подумал Залетный, оживляя в своей памяти некоторые эпизоды из прошлой деятельности Сашки Пройди-Свет.

– «Чиновник», а ты что же? Выпьем! – протянули Залетному стакан пива. Он машинально взял его.

– Выпьем! Отчего же не выпить? Вот что я хотел спросить вас, ребята, – вернулся Залетный к своим словам, прерванным словами Александра.

– Не был ли кто из вас на днях у Егорина? Дома он или уехал? Дельце у меня до него есть!

Сухощавый парень, – тот, что был потрезвее остальных, подумал немного и затем ответил:

– Должно быть, дома… Вчера вот еще Федька что-то такое болтал про Егорина, стало быть, виделся с ним недавно…

– Что болтал, говоришь? – деланно равнодушным тоном переспросил Залетный, смутно чувствуя, что неожиданный загул Федьки и его болтовня об Егорине имеют некоторую связь…

Не один Залетный нетерпеливо ожидал ответа, поясняющего, что именно болтал Федька, спящий теперь сном праведника, – в темном углу, где сидел Александр, тоже насторожили внимание.

– Слышишь? – толкнул Пройди-Свет мрачного верзилу…

Тот молча кивнул головой…

– Нешто разберешь, что пьяный человек болтает, – спокойно ответил парень, чиркая спичкой, – много он вчера тут звонил… про Егорина поминал, будто его кто-то и в чем-то нагнул. Нашла, говорит, коса на камень! А по какому делу, значит, – неизвестно.

«Вот уж подлинно говорится, что на ловца и зверь бежит», – внутренне обрадовался Залетный, но не подавая вида равнодушно поддакнул:

– Ну разумеется, пьяный иной раз такую чушь городит, что и сам после не помнит!

– Позвольте, господа, прикурить! Спички у меня вышли… – подошел к столу Александр и, наклонясь прикурить, искоса бросил взгляд на спящего Федьку. Никто не обратил внимания на этот маневр.

Закурив, Александр снова отошел за свой столик.

Залетный некоторое время молча соображал: «Ну теперь не надо упускать Федьку из виду! Лишь бы за нитку поймать, а клубок найти можно!»

– А, что, ребята, – заговорил Залетный, – не разбудить ли нам его: чай, выспался… Он нас угощает, значит, хозяин, а мы его гости. А разве весело гостям сидеть, когда хозяин спит!

– Верно… разбудить надо!..

Но разбудить Федьку было не так-то просто. Насилу-то его раскачали…

Он приподнял голову, тупо уставился на бутылки и молчал, видимо, стараясь взять себя в руки.

– Феденька, друг любезный, – похлопал его по плечу Залетный, – очнись, будь молодцом! Мы ведь пришли сюда смотреть не хозяина, а вино: не прокисло ли оно!?

– Выставляй, Федька, еще дюжину пива! – пьяным голосом заорал растрепанный субъект в поношенной визитке, из-под которой виднелась манишка далеко не первой чистоты… До этого времени он молча пил и тоже клевал носом.

– Да, пивка-то надо еще взять! Раскошеливайся, Федя! – поддержали остальные собутыльники.

– Пива! Сколь хошь! Требуйте в мою голову! – стукнул кулаком по столу Федька, бессмысленно вращая глазами.

– Вот, сразу видно гулевана! Люблю за ухватку, ай да Федька!

– Хозяин, пива нам дюжину, пильзенского…

Александр, вернувшись к столу, прошептал:

– Он самый!

– Продал, сволочь… – злобно пробурчал верзила, сжимая свои громадные волосатые кулаки…

– Тише… – остановил его Александр, – молчи!

Они чокнулись стаканами.

Когда в комнате поднялся шум, вызванный появлением буфетчика, несшего пиво, Александр молча мигнул своему товарищу, и они оба вышли не простившись ни с кем.

Бросив на стойку два гривенника, Александр и его спутник вышли на крыльцо.

– Утром ты приходи на условленное место: надо мне тебя будет, а сегодня последи за Федькой, надо его будет…

– Што?!

– А собаке собачья и смерть! «Пришей» его! – кратко отрезал Александр.

«Пришить» на жаргоне преступников значит – отправить к праотцам – убить…

– Ладно…

– Ну, ступай теперь – гляди в оба за Федькой. Да смотри, действуй осторожно!

Они расстались…

Вернемся теперь к веселой компании, пирующей в задней комнате трактира, у Никитки Рыжего.

Поданная дюжина пива была раскупорена… Стаканы наполнены…

– За здоровье пленных и нас военных, – пояснил Залетный, невольно входя в свою обычную роль прихлебателя-шута.

– Пейте, ребята, пейте, – угощал несколько очухавшийся Федька, – пейте – денег у нас много!

– Еще бы у такого молодца, да чтобы денег не было!

– Все пропьем – снова достанем! – хвастался Федька, не подозревая, конечно, что неумолимая смерть в образе мрачного широкоплечего детины, сидящего в первой комнате трактира, зорко стережет его…

Глава 16. Сенька Козырь в работе

…Прошло около недели с того времени, как Сенька Козырь поселился в доме Загорского… Жилось ему здесь недурно. Еды было вволю, и кроме того, старик-дворник не скупился и на «монопольку». Одно только не нравилось Козырю – это необходимость постоянно сидеть дома в обществе или глухонемого Митьки, или сердитого, неразговорчивого Панфилыча.

«Пусть, – думал Козырь, – проживу себе немного, посмотрю, что будет дальше. Не зря же он меня сюда призвал. Видно, дело какое смекает!»

Спал Козырь на кухне, на широких полатях рядом с Митькой. Панфилыч ночевал в барских комнатах. О Загорском не было ничего слышно.

– Должно, далеко уехали охотиться, – говорил Панфилыч, отвечая на расспросы Козыря, – да тебе-то што! Придет дело, спросят!

К концу недели появился Сашка Пройди-Свет. Он появился на этот раз в роли легкового извозчика.

– Отворяй, старина, ворота!

– Гости приехали, – весело крикнул он вышедшему на звонок Панфилычу. Старые, заржавевшие петли ворот заскрипели, и на двор въехала двухрессорная крытая пролетка, запряженная парой.

Александр, в извозчичьем армяке, с лихо заломленным картузом, подмигнул встретившим его на дворе Козырю и глухонемому.

– Подъехали с подгорелым солодом!

– Гы, гы, – захохотал Митька.

– Отворяй каретник, дед!

Панфилыч не спеша запер ворота и поплелся в дом за ключами.

– Ну, как ты живешь, приятель? Не соскучился? – обратился Александр к Козырю.

Тот смотрел во все глаза на новое превращение Александра и старался сообразить, что сие значит.

– Чего ему скучать-то? – подхватил Панфилыч. – Пьет как утка, спит как хорек, жиру нагуливает!

– Ну а теперь самое настоящее дело пришло! Теперь уж ты, Сеня, покажи себя, поддержись! – оживленно говорил Александр, соскакивая с козел и начиная распрягать лошадей. Ему помог Митька. Старик Панфилыч равнодушно смотрел на эту процедуру, мигал подслеповатыми глазами и чесал поясницу.

– А я, по правде сказать, верно без дела заскучал. Уж сумлеваться начал!

– Главная причина – без дела! – отозвался Козырь в свою очередь помогая расстегивать постромки.

Когда лошади были выпряжены и поставлены в конюшню, а экипаж вкачен в каретник, все прошли в дом. Войдя в кухню, Александр сбросил с себя армяк и, присев на лавку, заговорил:

– Ты, Сенька, кажется, с лошадьми умеешь обращаться?

Козырь удивленно посмотрел на него.

– Править-то, я говорю, умеешь?

– Не хитрена штука, – пробормотал Козырь.

– Ну так вот сегодня вечером испытаем твое искусство. Станешь ты на Аптекарском переулке, где спуск от Никольской церкви, – знаешь? Я тебе брошу «пассажира», сам сяду – тогда уж ты гони вовсю! Понял?

– А сколько очистится-то? – спросил Козырь, не вполне изъясняя ту роль, которую он должен исполнить сегодня вечером.

– За чистую отделку – две радужных!

Эта сумма ошеломила Козыря.

«Ну, этот не чета Егорину! Крупно берет! С ним работать можно!»

– Гнать-то куда? – спросил он.

– Сюда же, конечно! – ответил Александр.

..........................................

Часов около семи вечера в тот же день на углу Благовещенского и Аптекарского переулков чернела крытая пролетка. Сенька Козырь сидел на козлах, крепко намотав вожжи и зорко оглядываясь по сторонам.

– Извозчик, подавай! – пьяным голосом закричал кто-то из темноты.

Две усиленно балансирующие руками фигуры показались на конце тротуара со стороны Благовещенского переулка.

– Занят! – бросил в ответ Козырь.

Сердце его билось учащенным темпом.

«Эко дело задумал! – мысленно перебирал он подробности предприятия, сообщенного ему Александром. – Народ кругом на каждом шагу! Как тут подступиться!? Ну да авось кривая вывезет! Две катеньки заработать тоже не штука! Как бы только не зацепить что второпях! Рытвины здесь, грязь!»

На колокольне Никольской церкви раздался мелкий перезвон, возвещающий конец вечерни. Потянулись темные силуэты возвращающихся из церкви.

– Я ему на круг предлагал два с полтиной. Потому рыбка-то тронулась! – донесся до слуха Козыря возглас из кучки проходивших мимо.

– Это что за бас! Ты бы послушал в Духовской церкви!

Сенька Козырь жадно ловил отрывочные восклицания проходящих, ожидая условленного сигнала.

На тротуаре показалось двое: старушка, закутанная в большой ковровый платок, и молодая стройная девушка. Сзади них шага на два шли два парня в озямах нараспашку.

– Ходит краля! – громко выкрикнул один из них, когда идущие впереди женщины поравнялись с пролеткой Козыря.

Последний узнал по голосу Александра, забрал вожжи в левую руку и приготовил кнут.

– Вали под «шестерку»! – раздался новый оклик.

Один из парней, это был Митька, быстро спихнул старуху с тротуара, а Пройди-Свет, схватив онемевшую от испуга девушку, бросил ее в пролетку и, вскочив вслед за ней, крикнул:

– Сыпь!

Сенька неистово хлестнул по лошадям; горячие, застоявшиеся лошади подхватили, и пролетка в один момент, ныряя по рытвинам, наполненным жидкой грязью, пронеслась по Аптекарскому переулку по направлению к Ушайке.

– Наяривай, Сенька! Дуй вовсю! Не бойсь, оси патентованные, не сломаешь! – кричал Александр, одной рукой держась за сиденье, а другой крепко прижимая обезумевшую девушку.

– Карауууул! Разб-о-о-й! – донеслось им вслед.

…Зашумела вода, заскрипела галька под колесами пролетки, и добрые кони вынесли наших героев на противоположный берег Ушайки.

– Прямо, потом направо! – командовал Александр. Он предупредительно закутал рот девушке теплым шарфом, сорванным с ее же головы, и, без усилия справляясь с молодым рвущимся телом, грозно прошептал:

– Только пикни – нож тебе в бок!

Сенька Козырь отчаянно хлестал по лошадям.

Мелькали одинокие, тускло мерцающие фонари; улицы были темны и пусты.

Проскакав бешеным галопом вдоль Бочановской улицы, Сенька повернул на Тверскую. Всякая опасность погони была избегнута.

– Сдержи лошадей! – заметил Александр, крепко сжимая обессилевшую безмолвную девушку.

– Кажись, ушли! – самодовольно крикнул Козырь. – Ну, брат, и ухарь же ты! Уж на што я прожженный человек, а и в России таких делов не обделывал! – продолжал он, облегченно вздыхая.

На Мухином Бугре им попался объездной.

Сенька пошевелил вожжами.

– Эх, да кари глазки! Да-а-а не заб-бу-буду… – подделываясь под тон пьяного, заорал Пройди-Свет… Минут через десять они стояли перед домом Загорского. Ворота были предупредительно открыты.

– Приехали, краля моя!..

Глава 17. След потерян

Дня через два после посещения Егориным Залетного в местной газете, в отделе полицейской хроники, мелким шрифтом была напечатана следующая заметка: «Содержателем одной из томских первоклассных гостиниц заявлено полиции об исчезновении одного из постояльцев – молодого человека, приезжего из Иркутска. По показаниям коридорной прислуги, он вышел из занимаемого им номера в восемь часов вечера 10 сентября и до сего времени не возвращался. Дознание производится».

Егорин прочел эту заметку, сидя у себя дома за утренним чаем.

«Поздно хватились, голубчики! – подумал он, откладывая газету. – Поздно… А наверно, и меня к следователю вызывать будут: прислуга-то видала, что я бывал у него. Ну да пускай – ответ у меня короткий: гуляли раза два вместе, познакомились на бегах, а больше ничего не знаю! Хорошо еще и то, что «Человек в маске» (черт бы его побрал!) под видом Василия Ивановича был в гостинице в тот самый вечер, когда меня видели там в последний раз. Отвод, значит, хороший!»

– Налить тебе еще чаю? – обратилась к Егорину жена.

– Налей, пожалуй… Делать-то все равно нечего. Что это твой братец глаз не кажет? Был он вчера вечером, когда я на базар уезжал?

– Нет, не был. Должно быть, приструнили его старики; да и давно пора: совсем парень от рук отбился!

– Ну, чего там! Дело молодое – надо же и погулять малость! – заметил Кондратий Петрович, прихлебывая горячий чай.

– «Дело молодое»! – сердито передразнила его жена. – Сам же парня за собой таскаешь! От тебя он и водку пить научился! Нашел себе товарища – связался черт с младенцем!

– Ну, ну, пошла баба дурить: что я его – на аркане вожу, что ли? Аль у него своего ума нет?

– Намедни приходит батюшка, это как вы с Васькой последний раз путались, где, говорит, твой-то? Про тебя, значит. Почем, мол, я знаю! Ну, говорит, Анфиса, дурой ты росла, дурой и осталась! Как это, говорит, можно, чтобы женатый человек по ночам пропадал!

– А ты бы ему ответила, что, дескать, дело есть. Не стану же я без дела шататься!

– Ох уж эти дела! Мотри, Кондратий Петрович, пропадешь ты с ними! Всадишь ты свою головушку и меня горе мыкать заставишь!

– Будет тебе! – прикрикнул на жену Егорин, выходя из-за стола. – Чего раньше смерти помирать.

В это время в комнату вошла кухарка, не старая еще женщина с толстым рябоватым лицом.

– Там на куфне вас, Кондратий Петрович, какой-то человек спрашивает.

– Какой такой человек? – переспросил Егорин.

– Хто ево знает! Похоже, как из стрюцких – в брюках и спиджаке! – отвечала кухарка, утирая нос грязным передником.

– Пойти посмотреть, кто там такой! – пробормотал Егорин.

На кухне его ожидал, сидя на лавке, наш старый знакомый – Залетный, одетый хотя и в поношенное, но довольно приличное платье, купленное на деньги Егорина.

Залетный был совершенно трезв.

– А-а-а, ну, что нового? – встретил его Егорин. – Проходи, брат, в комнату. Потолкуем!

Они прошли в столовую, где в это время Анфиса Семеновна собирала посуду.

– Выдь-ка, жена, на минутку, – распорядился Егорин. – Садись, брат, рассказывай, как и што!?

Залетный присел.

– Плохи дела! – начал он. – Сперва как будто и ладно пошло: на след напал, а теперь шабаш!

– Как так!?

– А вот, слушай все по порядку… – и Залетный рассказал о своей встрече с Федькой-маленьким в трактире Никитки Рыжего, передал свои подозрения относительно участия этого Федьки в деле похищения тридцати тысяч рублей.

Читатели, наверно, помнят эту встречу, описанную в одной из предыдущих глав нашего романа.

– Намотал это я себе на ус! – продолжал Залетный. – До самого вечера канителились мы в трактире… Пьяны все: и Федька, и его компания – ничего сообразить невозможно! Насилу я их вытащил оттуда… Пошли мы к Голубку. Там опять стали пить. Денег, действительно, у Федьки было много. При мне он менял десятку у Никитки, да потом у Голубка доставал деньги. Я заметил – было у него так рублей тридцать, а то и больше…

– Ишь ты, черт его побери!

– Да… Ну я, понятно, так сысподтишка стал удочку закидывать: откуда, дескать, у тебя такое богатство!?

– Ну, а он што!?

– Укрепился каналья – молчит. Отвороты разные дает, да и пьян к тому же. Так в этот вечер ничего и не добился.

– Где живет-то он?

– Слушай дальше, пили мы, пили, часов так около одиннадцати было… Вышел наш Федька на улицу, во двор то есть, ну, за нуждой! Ждем мы его – нету Федьки! Что такое!? думаем. Взяли фонарь, вышли посмотреть – не свалился ли где пьяный, да не заснул ли. Глядим, братец ты мой, лежит наш Федька около поленницы, саженях так в двух от крыльца, лежит и уж закоченеть успел…

– Опился, што ли!?

– На «прихватку взяли» (задушили)! Карманы выворочены, одним словом, чисто обделано! Главное, то удивительно, как никто ничего из пивной не слыхал. Да и во дворе, ведь там еще квартиранты живут. Почитай никто еще не спал!

– Следили, значит, за Федькой. Сметили, что денег много! – вставил Егорин.

– Конечно следили… И обработали чисто, прямо как котенка прижулькнули. Ну тут, было, Федькины компаньоны галдеж подняли. Взялись, было, за Голубка, ты, дескать, подвел это. Урезонили их кое-как. Федьку после того, ночью, отвезли подальше, бросили, чтобы не навлечь подозрение на пивную. Так мои надежды на него и не оправдались, – закончил Залетный.

Егорин крепко выругался.

– Ну, а больше-то ничего не узнал?

– Пытался я, брат, со всех концов; все дыры облазил – потерян след.

– Неужели же так и пропадать деньгам!? – вырвалось у Егорина. Он озабоченно прошелся по комнате.

– Попробуем еще… Только вряд ли что выйдет!

– Кондратий Петрович, – окликнула Егорина жена, полуотворив дверь, – накось, вот письмо тебе с почты принесли, – и она протянула Егорину небольшой синий пакет с городской маркой. Разорвав конверт, он развернул аккуратно сложенный лист белой бумаги, из которого выпал на пол желтый театральный билет.

– Ложа бельэтажа № 6 на сегодняшний вечер… – недоумевающе пожал плечами Егорин. – Что бы это значило?!

Он вопросительно посмотрел на Залетного.

– Может быть, из знакомых кто приглашает, – поднял конверт Залетный. – Да постой, тут, кажется, что-то еще есть! – И он вынул не замеченную Егориным визитную карточку.

– Говорю я – из знакомых кто-нибудь!

Егорин взял карточку, прочел и глухо прошептал:

– Опять он…

Глава 18. Западня

…Залетный удивленно посмотрел на Егорина.

– Кто он?

Егорин протянул ему визитную карточку и глухо произнес:

– Читай!…

На куске бристольского картона с золотым обрезом шрифтом рондо значилось:

«Василий Иванович Рогов», а ниже, в углу карточки: «г. Иркутск».

Залетный недоуменно крякнул и вопросительно взглянул на Егорина:

– Это тот самый?

– Да…

В комнате наступило молчание…

– Прямо голова идет кругом… Ничего сообразить не могу, – начал Егорин, вновь осматривая таинственное послание. – Явное дело – это все он, «Человек в маске», орудует. Што ему от меня надо?! Не понимаю!..

– Пойдешь в театр-то? – спросил Залетный.

Егорин помолчал и отрицательно покачал головой:

– Н-нет… Да и зачем идти? Попадешь еще в ловушку, пожалуй: черт его знает, что у него на уме!

Залетный прошелся по комнате, потер поясницу и нерешительно начал:

– А что, если нам самим попытаться поймать его?

– Как это так?

– Да очень просто… Стой, дай подумать. Надо все взвесить хорошенько!

– Верно, Артемий, тряхни мозгами, авось что и выйдет! – поддакнул Егорин.

Сам он был положительно ошеломлен. Мысль, что таинственный неуловимый его соперник действительно силен и непобедим, мучила Егорина.

– Вот что я надумал, слушай: в театр ты сам не ходи, а пойду я. Так или иначе узнаю, кто будет ждать тебя в ложе № 6, и выслежу его до квартиры… Понял?

– Што ж, действуй – это ловко придумано! – согласился Егорин.

План действий, выработанный бывшим сыщиком, был, действительно, и прост, и вместе с тем мог дать хорошие результаты.

– Деньги у тебя еще остались на расходы-то? – осведомился Егорин.

– Деньги есть. Оденусь вечером поприличнее, и в театр. Должен тебе сказать, Кондратий Петрович, что я на ассигнованные тобою пятьдесят рублей приобрел, между прочим, на толкучке черную пару самого фешенебельного покроя. Удовольствие это мне стоило одиннадцать рублей, а вещь, как видишь, пригодилась.

– Вали, вали, Артемий! Уж я на тебя надеюсь.

– Дай мне на всякий случай билет-то, – добавил Залетный.

– На, возьми!..

Егорин протянул ему билет.

– Ну, пока до свидания! Завтра утром я зайду, расскажу о результатах…

– Ладно, буду ждать!..

Егорин проводил Залетного до кухни и еще раз напомнил ему об обещанных пяти тысячах рублях в случае удачного исхода.

Залетный распростился и вышел.

Егорин возвратился в комнату, присел к столу и глубоко задумался. В такой позе его застала жена, придя узнать о времени обеда.

– Чай, пора на стол собирать? – спросила она.

Егорин только с досадой отмахнулся и ничего не ответил.

Анфиса Семеновна даже обиделась на такое невнимание.

– Чего сидишь, как статуй какой?! Ладно, што жена дура попалась: я по хозяйству, я и в лавке день-деньской… Тьфу! – и она сердито хлопнула дверью.

Егорин молчал.

..................................................

Часов около восьми вечера подъезд городского театра был ярко освещен. Из темноты ночи то и дело подъезжали экипажи всевозможных родов, начиная закрытыми колясками томской буржуазии и кончая обшарпанными дрожками ночных ванек. Два околоточных надзирателя, имея в своем распоряжении несколько человек городовых, энергично водворяли порядок среди съезжающихся экипажей…

По тротуару чернели кучки пешеходов. Около театральной кассы была настоящая давка.

Одним словом, открытие зимнего сезона, в смысле сбора, было вполне удачным…

Залетному пришлось долгонько-таки ожидать своей очереди у кассы, хотя пришел он рано: было еще лишь полчаса восьмого. Наконец дошла и до него очередь. Он спросил билет в сталь. Дешевых билетов уже не было, и Залетному пришлось заплатить два рубля за стул девятого ряда.

Раздевшись у боковой вешалки, Залетный вынул из кармана маленькое зеркальце, пригладил волосы и тщательно нафабренные усы и оправил галстук. В своей черной паре, в манишке, приглаженный, с чисто выбритыми щеками, Залетный был вполне приличен и производил впечатление отставного чиновника, живущего на пенсию. Предъявив контролеру свой билет, он прошелся по коридору и поднялся затем в бельэтаж. Ему попадались навстречу, обгоняли его разряженные, шумящие шелковыми платьями дамы, корректные мужчины в наглухо застегнутых сюртуках – публика лож. Залетный скромно сторонился, держась по возможности в тени. Он поравнялся с ложей № 6. Дверь этой ложи была наглухо закрыта.

«Очевидно, еще никого нет, – подумал Залетный, – хотя странно, сейчас начнется спектакль, музыка уже кончила играть… Пройдусь немного по коридору, подожду еще…»

Но напрасно ждал Залетный, весь первый акт проходив около дверей заветной ложи. Никто не показывался.

«Что за черт, неужели я проворонил? – недоумевал Залетный. – Не заметил, как в ложу вошли, или, быть может, она пуста, и таинственный корреспондент, любезно приславший билет, не заблагорассудил явиться лично?!»

Громкие аплодисменты, долетевшие из зала, показали, что первый акт кончился. По коридору вновь двинулась публика.

Залетный удвоил свое внимание, не спуская глаз с интересующей его ложи… И вдруг, к великому удивлению Залетного, дверь ложи отворилась и оттуда вышел высокий представительный господин средних лет, с густой черной бородой, в темных очках. Выйдя, он повернул направо, вниз – к буфету. Шел он спокойно, не торопясь, видимо, не подозревая, что за ним следят. Залетный без труда догнал его и, спускаясь рядом по лестнице, успел хорошо рассмотреть внешность незнакомца. Судя по костюму последнего, черному сюртуку из модного шевиота, темно-серым брюкам английского покроя и по лакированным ботинкам, он принадлежал к числу людей из общества. Далее Залетному бросилась в глаза бриллиантовая булавка, искрящаяся на черном галстуке незнакомца из ложи № 6.

«Да, видно, парень не из простых – икряной!» – подумал Залетный, оценив по достоинству его внешний вид. Такое убеждение еще более укрепилось в Залетном, когда он по окончании спектакля увидел дорогое пальто демисезон, в которое облекся незнакомец. Залетный поджидал его около выхода. Для старого сыщика ничего не стоило выследить свою жертву, тем более что тот совершенно не обращал на окружающих внимания. Выйдя, он громко крикнул извозчика, уселся в крытую пролетку и приказал извозчику:

– Трогай! Прямо!

Залетный успел, однако, заметить номер экипажа и, в свою очередь, взяв извозчика, поспешил вслед за уехавшим. Миновав две-три улицы, преследуемый остановил своего возницу, расплатился и далее пошел пешком. Его примеру последовал и Залетный. Он шел шагах в двадцати сзади, зорко всматриваясь в темноту и нащупывая револьвер, взятый на всякий случай.

…Улица была пустынна…

Все спало мертвым сном…

Вдруг Залетный почувствовал на своей шее железные тиски чьих-то рук; чей-то властный голос раздался над самым ухом:

– Молчи! Не то – пришью!..

Глава 19. Томский Шерлок Холмс в опасности

«Попал, – промелькнуло в голове нашего злосчастного сыщика. – Конец твоим земным странствиям!»

Он даже и не попробовал сопротивляться.

– Завяжи ему глотку, да покрепче! – скомандовал вполголоса один из нападавших. Другой (их было двое) быстро исполнил его приказание. Рот Залетного был крепко стянут какой-то тряпицей.

– Надевай теперь мешок! – продолжал суровый повелительный голос.

На голову Залетного накинули нечто вроде колпака, чем лишили его возможности что-либо видеть.

– Слушай, – еще раз предупредили Залетного, – если тебе дорога жизнь, помни одно: молчи и не сопротивляйся! Иди, куда тебя поведут!

Вздох облегчения вырвался из груди Залетного. Он понял, что люди, подкараулившие его, не хотят его смерти.

«Только бы живу остаться», – думал Залетный, покорно передвигая ноги, слегка подталкиваемый в спину чьим-то крепким кулаком.

Перед этим его тщательно обыскали, отобрали револьвер, но не взяли кошелек. Последнее обстоятельство окончательно успокоило Залетного.

«Не простые, стало быть, громилы… Должно быть, это из его шайки», – начал понимать Залетный.

– Ну, шагай шире. Не бойся, не споткнешься! – поощрял Залетного его невидимый конвоир.

Они подошли к экипажу, стоящему за углом улицы, в переулке.

На козлах его чернела молчаливая фигура кучера. В глубине пролетки сидел тот самый незнакомец, которого выслеживал Залетный.

– Сцапали? – спокойно спросил он у подходящих сообщников.

– Готово дело! – ответил один из них.

– Свяжите ему руки!

– В один момент! Ну-ка, кавалер, пожалуйте ваши лапки.

Залетный беспрекословно подчинился этому приказанию. Ему завернули руки за спину и крепко связали их бечевкой.

– Подсадите его в пролетку, – нетерпеливо крикнул господин, сидящий в экипаже.

– Поскорее вы возитесь!.. Время идет…

Залетный был поднят, как перышко, рослым широкоплечим парнем и грубо втолкнут под верх пролетки.

Экипаж занырял по грязи.

Чужая крепкая рука плотно обхватила Залетного за талию.

В рытвинах и на поворотах, при каждом сотрясении экипажа Залетный беспомощно мотался из стороны в сторону. Голова его стукалась о зад пролетки. В висках стучало… Дышать было под колпаком трудно.

Сколько времени продолжалось это утомительное для Залетного путешествие, он определить точно не мог. Также не имел он представления и о том, куда, в каком направлении его везут. Смутно только соображал, что едут они, часто меняя улицы.

Наконец пролетка остановилась.

Сильные руки вынули Залетного из экипажа и поставили на землю. Злополучный помощник Егорина даже шатался от утомления.

«Вот влопался в кашу! Дернула меня нелегкая связаться!» – упрекал себя Залетный, весь разбитый и полузадохнувшийся.

– Шагай за мной! – последовало новое приказание.

Залетного повели в дом. Он смутно слышал стук отпираемых дверей, бряцание засовов, неясные сдержанные голоса…

– Шагай осторожнее – здесь лестница! – предупредили Залетного.

Он медленно передвигал ноги, ощупывая ступеньки, поддерживаемый за руки.

Насчитал шестнадцать ступенек…

Еще раз хлопнула дверь.

– Сними с него колпак! – расслышал Залетный.

Яркий свет при быстром переходе из темноты ослепил на минуту его глаза.

Наконец, когда первое резкое впечатление сгладилось, он увидел себя стоящим среди большой, богато убранной комнаты.

В углу пылал камин, бросая слабый красноватый отблеск на громадную медвежью шкуру, разостланную на полу.

На письменном столе горела лампа под голубым абажуром. Другая лампа бра, с белым матовым колпаком, на резной ореховой подставке, освещала какую-то картину в массивной позолоченной раме.

На стенах комнаты, оклеенных дорогими атласными обоями, было развешано самое разнообразное оружие, начиная с тунгусской рогатины и кончая винтовками Винчестера и Зауэра. Искусно препарированное чучело орла широко раскидывало крылья над мягким турецким диваном, стоящим у противоположной стены комнаты…

Не успел еще Залетный разглядеть все подробности обстановки, как сзади него, от двери, послышались быстрые легкие шаги.

Залетный обернулся…

– «Человек в маске»! – прошептал он.

Пред ним стоял стройный молодой человек выше среднего роста, одетый в черную австрийскую куртку и лакированные ботфорты. Волосы его были низко подстрижены; высокий белый лоб прорезала упрямая складка. Вся передняя часть лица незнакомца была скрыта черной бархатной маской. Он молча прошел к камину, пододвинул кресло и, спокойно усевшись, продолжал хранить молчание. От его пристального холодного взгляда, от зловещей тишины, царившей в комнате, Залетному сделалось жутко.

Лицом к лицу с тем темным таинственным врагом, против которого и он, и Егорин были совершенно бессильны, находясь в его полной власти, бывший сыщик чуть ли не в первый раз за всю свою жизнь понял, как опасно шутить с огнем…

– Ну, – заговорил наконец незнакомец, – как вы себя чувствуете?

Голос его звучал насмешливо.

Залетный хотел ответить, но язык не повиновался ему. Все его тело сотрясала быстрая лихорадочная дрожь…

– Надеюсь, вы здоровы? – иронически улыбнулся загадочный хозяин. – Как вам понравился сегодняшний спектакль?..

– Пощадите! – еле смог выговорить Залетный.

– Как здоровье моего уважаемого друга – Кондратия Петровича?

– Богом клянусь – не по своей воле шел… Человек я маленький…

– Отчего это он не воспользовался моим приглашением и не приехал в театр?

– Нужда заставила… Простите! – бормотал Залетный, робко переступая с ноги на ногу.

– Слушай же, любезный, – резко переменил свой тон «Человек в маске», – теперь, надеюсь, и ты, и Егорин будете вполне уверены, что бороться вам со мной не под силу. Не так ли?

– Да я же говорил Егорину, что все равно ничего из наших розысков не выйдет…

– Говорил… Что он думает?

– Денег-то ему жалко…

– Гм, денег! А головы ему своей не жалко?

– Про себя скажу, что я, если прикажете, с этой минуты ваш слуга до последнего издыхания!..

– Слуг у меня, любезный, и без тебя много!

– Заслужу, постараюсь!

– Передай ты от меня Егорину мое решение: хочет он деньги иметь, пускай вступает в мою организацию, не хочет – значит, останется в дураках. Но за мной пусть лучше не следит и бороться со мной не пытается. Я отлично знаю, что у него большие связи среди «фартовой» публики, но у меня тоже есть люди. В огонь и в воду пойдут, только прикажи.

– Обидно ему покажется под началом-то быть…

– Зато выгодно!.. Мы с ним в союзе такие дела можем делать, что всю Сибирь в руки возьмем. Понял?

– Я в точности передам Егорину ваши слова. Думаю, что он больше кочевряжиться не станет, – почтительно ответил Залетный.

«Человек в маске» встал, прошелся по комнате и, после некоторого раздумья, закончил:

– Сейчас тебя увезут обратно. Дом, где мы теперь находимся, не должен знать никто – и поэтому тебе опять завяжут глаза. Вам не нужно искать меня – пусть только Егорин, в случае согласия, завтра в час ночи ожидает меня у себя в квартире. Я приду. Условным сигналом должна служить лампа на окне, выходящем к Томи. Понял!?

– В точности все передам…

«Человек в маске» позвонил.

Явился рослый парень.

– Завяжите ему глаза и увезите его, как вам приказано, – указал он на Залетного.

Глава 20. Или я, или никто!

Теперь мы должны вернуться к Пройди-Свету и его пленнице. Мы оставили их, если помнят наши читатели, в тот момент, когда пролетка, управляемая Сенькой Козырем, была уже у ворот дома Загорского.

– Приехали, краля моя! – повторил Александр спокойным тоном человека, уверенного в своей победе. – Запирай ворота, Панфилыч!

Пролетка остановилась у заднего крыльца…

– Распряги лошадей, Семен, – продолжал Александр, – экипаж вкати в каретник, а ты, красавица моя, – он легко поднял на руки похищенную девушку, – пойдем со мной!

– Здесь тебя давно ожидают. И комната тебе, и все приготовлено!

Девушка молчала, тяжело дыша, но уже не сопротивлялась, точно сознавая всю бесполезность дальнейшей борьбы.

– Посвети мне, Панфилыч! – крикнул Александр, поднимаясь со своей дорогой ношей на крыльцо.

Старик-дворник, успевший закрыть ворота, подошел, держа в руках небольшой фонарик.

– Идите, идите, – пробормотал он, заходя в сени и освещая путь. Пройди-Свет быстро, точно не чувствуя тяжести живой ноши, шагал за Панфилычем, идущим впереди. Они поднялись по лестнице, вошли в верхний этаж и, пройдя ряд пустых комнат, остановились перед запертой дверью.

– Отворяй! – кратко приказал Александр, опуская на пол порывисто дышащую девушку.

Щелкнул замок, и дверь была открыта…

– Зажги огонь, старина!

Панфилыч, ворча что-то про себя под нос, скрылся в темной комнате, оставив свой фонарик около порога.

…Прошла минута… две…

Вдруг темноту комнаты, на пороге которой стоял Александр, сменил нежный голубой полусвет, точно кто-то невидимый вверху под потолком зажег электрический фонарь, скрытый цветным абажуром…

– Входите, красавица! – обернулся Александр к девушке. – Эта комната отведена вам.

Пленница смело перешагнула порог и глухо, насколько ей позволял шарф, окутывающий всю нижнюю часть лица, спросила:

– Зачем вы привезли меня?

– Зачем привезли?.. А это уж ты спроси у того, для кого мы тебя привезли, а не у нас! – спокойно ответил Александр, осматривая помещение: все ли в порядке.

Комната была большая, обставленная богатой мебелью, застланная пушистыми коврами. В углу стояла роскошно убранная кровать…

Пленница вздрогнула при последних словах Пройди-Света, сделала слабую попытку двинуться вперед, но остановилась и молча смотрела на него, точно переживая сильное волнение…

– Так вот, голубушка, послушайте, что я вам скажу: сейчас мы вас оставим здесь – в этой комнате. Не глупите и не пробуйте убежать. Окна снаружи закрыты ставнями; дверь тоже будет заперта! И не кричите зря – горлышко только свое надорвете. Все равно услышать никто не может. Если вам понадобится что, то нажмите эту кнопку, и явится вот сей старик, – Александр кивнул на Панфилыча, – приказывайте ему что угодно! Здесь вы – полная госпожа! А потом явится ваш барин, вот у него вы и спросите, зачем вас сюда привезли! Дайте, я помогу развязать ваш шарфик – больше он не нужен…

Развязав девушку, которая в это время повернулась к нему спиной, точно пряча свое лицо, Александр пошел к двери.

– Ну, не скучайте – барин, наверное, скоро явится! – сказал он, уходя…

Вслед ему раздался звонкий серебристый смех…

– Ха, ха, ха! Давно ли ты, Саша, друг мой сердечный, сделался комиссионером по части живого товара?

Пройди-Свет быстро обернулся, услыхав знакомый голос:

– Что такое!? Кто это говорит?

Девушка стояла к нему лицом, вся освещенная светом, падающим сверху, и продолжала звонко смеяться.

– Катя!? Ты ли это!? – вскрикнул пораженный Александр, узнав в своей пленнице свою же любовницу – ту самую Катю, которая уже неоднократно являлась в разных ролях в предыдущих эпизодах нашего романа.

– А ты думал – кто? Думал, и впрямь выкрал для своего «барина» – невинную девочку! Эх, Александр, какими делами ты стал заниматься!

Пройди-Свет, справившись со своим изумлением, полувосхищенно, полусердито спросил:

– Но как же ты все это подстроила?

Катя подошла к нему и, ласково обвив его шею руками, прошептала:

– Голубь ты мой, если бы я тебя не любила, то и не замечала бы за тобой… И горюшка бы мне было мало, с кем ты живешь, куда ходишь!

– Догадалась, стало быть, зачем я спрашивал про ту девчонку? – тихо произнес Александр, слегка отстранясь от Кати. Она заметила это движение и, видимо, обиженная, отошла в сторону.

– Не много ума надо было, чтобы догадаться! Недаром ты, когда она последний раз к нам заходила, помнишь, ты тогда сидел в зале, все время на нее глаза пялил!

– Ладно… говори дальше!

– Что ж дальше? Потом она сама мне сказала, что видела тебя в Никольской церкви, у всенощной. Тогда я догадалась, что ты следишь за ней.

– Приревновала, значит? – усмехнулся Александр.

Лицо девушки потемнело. Она судорожно сжала свои руки.

– Не смейся, Александр, разве ты не знаешь, как я люблю тебя! – вырвалось из уст Кати после некоторого молчания.

– Но я все-таки не пойму, как это вышло, что мы захватили тебя вместо той. Ведь старуха-то ее была в церкви?..

– Мать ее была, а с ней, вместо дочери, пошла я… потому что я догадывалась, что именно сегодня ты сделаешь попытку похищения.

– Стало быть, ты обо всем предупредила их?.. – поднялся Александр.

– Ну да… Не могла же я молчать, раз дело… Но что это с тобой?! Саша, Саша, что ты!.. – девушка бросилась вперед и испуганно упала на колени, протягивая руки, точно защищаясь от смертельного удара… Лицо Александра побледнело от глубокого волнения. Глаза его горели мрачным огнем… руки дрожали… Но он победил себя.

– Ну, вставай… Видно, не пришел еще твой час! – тяжело вздохнул он. – Никогда ты, Катерина, не была так близко к смерти, как сейчас.

– Разве ты ее так сильно любишь, что убить меня хотел? Так убивай… если можешь! – Девушка гордо выпрямилась, откинув голову.

Она была прекрасна в этом порыве, как живое воплощение обманутой любви и мрачной решимости…

– Зачем ты ломала эту комедию и дала себя привезти сюда?

– Затем, что я хотела узнать, что у тебя на уме… И если б ты обнаружил так или иначе, что привез меня для себя, то… – голос девушки перешел в глухой страстный полушепот, – я бы поступила… вот так! – В ее руках блеснуло дуло револьвера… – Помни, что или я, или никто!

Глава 21. Полночный гость

…Залетному вновь завязали глаза и вывели его из комнаты.

«Слава Богу, дешево отделался!» – подумал экс-сыщик, широко вздохнув холодным ночным воздухом, когда его вывели на двор. Здесь ожидал крытый экипаж, на козлах которого сидел молчаливый возница, флегматически покуривающий трубку…

– Ну, садись, что ли! – грубо проворчал конвоир Залетного. – Возись тут с вами… тьфу!

Залетный молча повиновался приказанию.

Они выехали со двора и опять заныряли по рытвинам, часто сворачивая с улицы в улицу.

Прошло не менее как полчаса, когда экипаж наконец остановился.

– Вылазь и уноси ноги подобру-поздорову!..

С глаз Залетного сняли повязку и довольно бесцеремонно вытолкнули его из пролетки…

Пока Залетный успел оглянуться кругом, привезшие его уже скрылись за поворотом улицы. Залетный не сразу узнал, где он находится, так было сильно пережитое им волнение. Он пошел наудачу прямо и, встретив объездного, медленно ехавшего по середине улицы, спросил:

– Эй, дядя! Это какая улица будет?

Объездной остановил лошадь, пристально посмотрел на Залетного и не спеша ответил:

– Какая улица? Это Московский тракт будет… Али ты нездешний?

Залетный даже свистнул от изумления.

«Вот куда завезли! Теперь до квартиры-то придется пошлепать… Ежели к Егорину идти, – неудобно ночью весь дом булгачить. Нет, уж лучше пойду восвояси. По крайней мере, высплюсь хорошенько!» – и Залетный, поблагодарив объездного, пустился в путь..

....................................

Треволнения, пережитые Залетным за прошлую ночь, и сильная усталость дали себя знать. Несмотря на порядочную дозу алкоголя и шестичасовой сон, Залетный проснулся, чувствуя себя положительно разбитым…

Но надо все-таки было идти к Егорину, дать отчет о вчерашних событиях. Хмурый и полусонный, не отвечая на слова, на заботливые расспросы своей любовницы, Залетный оделся, выпил на дорогу стаканчик водки и вышел из квартиры…

Уже темнело, когда он подъехал к дому Егорина. Ранние осенние сумерки и холодный ветер, уныло гуляющий в телеграфных проволоках, наводили на душу Залетного какой-то странный безотчетный страх: ему все казалось, что его кто-то преследует по пятам, и он поминутно оглядывался…

– Дома Кондратий Петрович? – спросил Залетный, заходя в лавку, где его встретила жена Егорина.

– Дома… Проходите вот в эту дверь. Калоши-то здесь оставьте!

– А, Артемий, друг сердечный! Ну, как наши дела? – воскликнул Кондратий Егорович при виде входящего…

Залетный молча пожал протянутую ему руку, подозрительно огляделся кругом и таинственно прошептал.

– Запри дверь-то… Как бы кто не подслушал.

– Кому тут подслушивать. Опричь меня да жены во всей квартире никого нет. Стряпка на кухне. Работника я послал в город за овсом… Говори смело!

– Ну, Кондратий, – начал вполголоса Залетный, – скажу я тебе: сколько мне в жизни приходилось разных передряг испытать, а такого страха, что вчерашней ночью хватил, еще не видывал!

– Што, влопался разве? – тревожно перебил его Егорин.

– На волосок от смерти был! Самому черту в лапы попал! И сейчас не пойму, как это жив остался…

– Да говори толком, что такое вышло?

– Вышло такое дело, Кондратий Петрович, что надо бы хуже, да некуда! – сокрушенно покачал головой Залетный.

Он подробно рассказал Егорину о своем ночном приключении и передал решение «Человека в маске».

– Могу тебе одно посоветовать, – так закончил Залетный, – не при против рожна, потому что все равно с таким сильным и неуловимым врагом нам бороться нельзя!

Егорин, выслушал его рассказ, долго ходил по комнате, обдумывая положение вещей, и наконец остановившись, он тряхнул головой и решительно сказал:

– Правда твоя, Артемий, – лучше быть с «ним», чем против «его»!..

– И не ошибешься!– поддакнул Залетный, внутренне радуясь, что его опасная миссия – следить за сильнейшим врагом – подходит к концу.

– В час ночи, говоришь, хотел он прийти? – задумчиво переспросил Егорин.

– Да… Лампу-то не забудь зажечь и поставить на окно…

– Стало быть, он хорошо знает расположение комнат, если указал, что сигнал этот нужно поставить в угловой комнате, окошки которой выходят на Томь… Вот что мне дивно кажется… Али это ты ему рассказал?

Залетный отрицательно покачал головой.

– Ничего он меня и не расспрашивал… Верь мне, Кондратий, это такой человек, что всюду у него свои агенты есть. Этим-то он и силен!

– Ловкая птица, должно быть! – согласился Егорин.

– Ну, прощай покуда, Кондратий Петрович! – поднялся Залетный.

– Ладно, ступай себе… Больше пока ты мне не нужен.

Егорин проводил своего помощника до лавки и, возвратившись в комнату, крикнул кухарку.

– Что, не вернулся еще Федька? – спросил он про работника.

– Приехал… На куфне чай пьет!

– Позови его сюда…

Явился Федька, рослый рябоватый детина, по виду – прямо беглый каторжник. Жил он у Егорина уже давно и только благодаря своему тупоумию не пользовался особым доверием хозяина – не был посвящаем в его предприятия.

– Вот что, Федор, – обратился к работнику Егорин, – ты сегодня не запирай на ночь калитку у задних ворот. На цепь-то запри, а засов не задвигай! Понял?

Федька глупо ухмыльнулся.

– По мне что ж!.. – пробормотал он. – Как ты скажешь…

– Ну ладно… иди! – махнул рукой Кондратий Петрович.

Поужинав раньше обыкновенного, Егорин отослал жену спать.

– Иди ложись, Анфиса, а я займусь на досуге, благо никто не мешает, надо расчеты проверить.

Оставшись один, Егорин тщательно запер дверь в спальню, посмотрел на часы – было на исходе одиннадцать – и зажег лампу, которая должна была служить сигналом.

Он поставил ее на окно в угловой комнате, и сам уселся здесь же, около преддиванного столика.

В квартире было тихо – ни шороха, ни звука. За окном шумел полночный ветер, надоедливо громыхая каким-то оторвавшимся ставнем.

В переулке где-то глухо лаяла собака…

Егорин боролся со сном, чутко прислушиваясь ко всем звукам, доносящимся извне…

Время тянулось мучительно медленно.

Кондратий Петрович встал, прошелся по комнате с целью разогнать дремоту, все более и более овладевавшую им.

Посмотрел чуть ли не в десятый раз на часы. Стрелка показывала половину первого.

– Ну, теперь уж недолго осталось ждать! Всего полчаса… Надо не проморгать – услышать, как он стучаться будет. Те идолы на кухне храпят, хоть из пушек пали – не услышат!

К удивлению своему, Егорин, вообще не робкого десятка, по мере того как часовая стрелка приближалась к урочному времени, стал ощущать нечто похожее на страх.

Близость свидания с таинственным гостем пугала его предчувствием возможной опасности. Он еще раз осмотрел капсюль револьвера и вновь положил его в боковой карман пиджака.

– Ровно час, и никого нет! – облегченно вздохнул Егорин, смотря на часы. – Никто не пришел, стало быть, я могу теперь спать ложиться! – Он подошел к окну и взял лампу, намереваясь идти в спальню.

В это время какой-то слабый шорох, легкое движение воздуха, точно в комнату вошел кто-то, заставили его обернуться.

Он обернулся и… едва был в состоянии удержать и не выронить лампу…

В двух шагах от него неподвижно, как статуя, стоял таинственный посетитель, лицо которого скрывалось под черной бархатной маской…

– Я пришел!..

Глава 22. Шайка «Мертвая голова»

…Неожиданное появление «Человека в маске» испугало Егорина, как нечто сверхъестественное… Только железные нервы человека, неоднократно проливавшего кровь, сроднившегося со всеми ужасами преступлений, могли выдержать это испытание. Страшным усилием воли победив свой испуг, Кондратий Петрович поставил лампу на стол и, обернувшись к незнакомцу, голосом, еще дрожащим от внутреннего волнения, сказал:

– Садитесь!.. Я все время ждал вас… Удивляюсь, как я не слышал вашего звонка…

«Человек в маске» глухо рассмеялся и кратко ответил:

– Я не звонил!

– Как же вы прошли? – недоверчиво переспросил Егорин.

– Разве ваша прислуга отворила бы мне, не спросив предварительно вашего разрешения? – в свою очередь задал вопрос незнакомец.

Егорин внутренне согласился с этим доводом. И тем более странным и таинственным показался ему полночный гость…

Последний же, не снимая пальто и шляпы, преспокойно уселся на стул лицом к Егорину и внимательно следил за каждым его движением, точно опасаясь внезапного нападения.

– Сквозь стены прошли вы, што ли? – деланно грубо, чтобы скрыть свою растерянность, пробормотал Егорин.

– Для меня не существует ничего невозможного… Нет такой двери, которая бы не открылась предо мною, – строгим уверенным тоном произнес «Человек в маске».

– Чудно!.. Слово вы, што ль, какое знаете? – недоверчиво усмехнулся Кондратий Петрович.

– Я – человек дела, а не слова!

Таинственный посетитель помолчал некоторое время, затем продолжал.

– Не будем терять времени! Я пришел к вам не за праздными разговорами…

– Я слушаю… Говорите!

– Залетный, этот ваш бедняга-сыщик, очевидно, передал вам мое предложение?..

– Да, он мне все обсказал…

– Иначе вы, конечно, не стали бы меня ждать…

Егорин молча кивнул головой.

– Теперь поговорим откровенно! – «Человек в маске» подвинул свой стул и, понизив голос, продолжал:

– Господин Егорин, для меня, повторяю, не существует тайн! Я мог бы вам много рассказать из событий вашей прошлой жизни, о которых вы теперь, по всей вероятности, не помните, но не буду терять времени. Скажу только, что мне отлично известно, каким образом некий Савка Красноперый, громила и душитель, приговоренный к пожизненной каторге, очутился здесь, в Томске.

При этих словах «Человек в маске» впился испытующим взглядом в побледневшее лицо Егорина.

Тот откинулся назад, как пораженный ударом, и хрипло прошептал:

– Что ты… за человек?..

Незнакомец усмехнулся.

– Одним словом, тебе, Кондратий Петрович, стесняться меня нечего! Можешь на меня положиться… Горе тем, кто против меня, а те, кто со мной, те могут быть спокойны!..

– Дьявол ты, али человек, – бешено крикнул Егорин, поднимаясь на ноги, – помни: меня не запугать!..

– Тише, тише, – спокойно отозвался «Человек в маске», незаметным движением опуская руку в карман и ощупывая револьвер.

– Зачем так кричать: разбудишь весь дом!

– Что меня пытаешь, что ты хочешь с меня выиграть? – уже тише заговорил Егорин, обескураженный спокойным тоном таинственного гостя.

– Чего я хочу!? Во всяком случае, не запугивать тебя… Что мне за дело до твоего прошлого! Я предлагаю тебе вступить в организацию, во главе которой стою я.

Егорин окончательно успокоился, видя, что его опасения предательства были напрасны.

– Что ж, я не прочь! Говори подробно, как и что…

– Ты, как и остальные члены нашего союза, должен беспрекословно подчиняться моим распоряжениям. Это первое и главное! Согласен?

– Дальше что?

– Прибыль от всех операций, произведенных по моему указанию и плану, должна делиться на четыре части: три мне и остальным членам, которых ты и знать не должен, а четвертая часть – тебе!

Егорин неодобрительно крякнул:

– Пошто так: не поровну?

– Потому что слишком велики затраты на постановку организации вообще… Разве мало, думаешь, стоит держать целую армию агентов везде и всюду! А без этого нельзя – этим создается наша неуловимость и сила!

– Так-то оно так…

– Много от тебя лично не потребуется: мне важны твои связи среди томских «фартовиков», а также нужен человек, который мог бы в случае надобности заменить меня самого.

Последнее весьма польстило самолюбию Егорина. Он решительно протянул руку своему новому компаньону.

– Внакладе не будешь! Мы с тобой кое-что сделаем, будь уверен.

– Ну коли так, то давай действовать начистоту: сбрось свою маску: теперь ведь не святки!

Собеседник Егорина отрицательно махнул рукой.

– Это лишнее… Никто не должен видеть моего лица. Для тебя, как и для других членов организации, я остаюсь – «Человеком в маске»!

Егорин не возражал.

– Слушай, – властным тоном заговорил незнакомец, поднимаясь со стула, – лично меня ты, наверное, долго не увидишь. Я уезжаю из Томска. Тот, кто явится к тебе и передаст тебе вот такую карточку – член нашей организации. С ним ты можешь говорить открыто. Таким же путем я сообщу тебе и дальнейшие указания. Но помни только одно: не вздумай кривить душой! Часу не проживешь!

Егорин взял протянутую ему карточку.

Это был правильно обрезанный кусок картона, на котором чернел оттиск печати. Печать изображала череп с двумя скрещенными костями внизу.

– Это что за штука? – удивился Егорин.

– Печать нашей шайки. Отныне ты член шайки «Мертвая голова»! Посмотри эту карточку на огонь…

Кондратий Петрович последовал этому совету, но сколько ни вертел карточку перед лампой, ничего особенного увидеть не мог.

– Ничего не вижу… – поднял он голову и… ахнул от изумления. Таинственный гость исчез так же бесшумно и загадочно, как и появился. Егорин осмотрел наружные двери квартиры – они были заперты.

На кухне все спали мертвым сном…

Холодный пот выступил на лбу Егорина.

– Что это?! Дьявольское наваждение?..

Глава 23. Торговец живым товаром

…Читатели, наверное, помнят неожиданный исход авантюры с похищением девушки, описанной в одной из предыдущих глав нашего романа…

Тонко обдуманный план похищения был блистательно выполнен Сашкой Пройди-Свет и его сообщниками. Последний скрепя сердце должен был внутренне сознаться, что его одурачили. Когда первый порыв гнева уступил в нем место невольному восхищению перед находчивостью и энергией своей любовницы, он еще раз подтвердил ей, что девушка, которую предполагалось похитить, лично его, Пройди-Света, нисколько не интересует, и что он действовал ради денег, в чаянии получить хорошее вознаграждение от того лица, которому предназначалась эта девушка… Катя, выслушав это объяснение и удовлетворившись им, не расспрашивала ничего более… Ревность, вспыхнувшая в ее душе под влиянием подозрений, улеглась на время, и Катя, вполне успокоившись, дала своему любовнику торжественное обещание не мучить его вздорными предположениями…

Роман Кати с Александром тянулся уже более года…

Холодная эгоистичная натура бывшей этуали, сосланной в Сибирь по прикосновенности к делу об отравлении одного московского фабриканта, была побеждена тем особенным обаянием, которое производил Александр на окружающих.

…Катя, встретив его однажды в пьяной обстановке «тетенькиной» гостиной среди веселой компании «блатных» ребят, запивающих большой «фарт», привязалась к нему всей душой…

Частые и тайные исчезновения Александра с томского горизонта, почти легендарная слава о его подвигах – все это убеждало Катю, что ее возлюбленный играет выдающуюся роль среди героев темного мира.

Александр, несмотря на ее настойчивые просьбы, ничего не рассказывал о своем прошедшем, не посвящал ее в свои планы и, вообще, держался замкнуто, что крайне огорчало Катю. Она не могла не понимать, что в сущности Александр ее нисколько не любит и приходит к ней только тогда, когда видит в этом надобность…

«Горе и мне, и ему, – часто думала она, – если я смогу убедиться в том, что он любит другую… Там, на стороне – пусть балуется, все мужчины таковы! Но серьезного увлечения кем-либо, кроме меня, я не потерплю!»

…Прошло несколько дней после того, как Катя последний раз виделась с Пройди-Светом. В ту памятную ночь он проводил Катю из дома Загорского до ее квартиры, переночевал у нее, обещался придти на другой день и с тех пор не бывал…

Это обстоятельство очень беспокоило Катю. К беспокойству примешивалась некоторая доля ревности: ей почему-то казалось, что Александр не отказался от своего намерения выкрасть девушку, роль которой так удачно сыграла Катя.

Слова Пройди-Света, что девушка эта ему не нужна, стали казаться Кате неправдоподобными…

Она вернулась к своим прежним подозрениям и ревниво следила за своей предполагаемой соперницей.

Необходимо пояснить, что эта последняя – молоденькая, лет шестнадцати еще, дочь бедной мещанской семьи жила со своей матерью в подвальном этаже того дома, где помещалась «тетенькина» квартира. Мать этой девочки была прачка. Стирала белье и для Орлихиных «племянниц», поэтому ее дочь часто бывала у Орлихи и познакомилась, даже сдружилась с Катей.

Сравнивая свое, уже требующее косметики лицо с румяными щечками прачкиной дочери, Катя понимала, что свободный выбор Александра должен был остановиться на более молодой, более свежей сопернице…

Прошла еще неделя напрасных ожиданий, бессонных ночей, Александр не появлялся; между тем дочь прачки видела его раза два на улице и передала об этой встрече Кате.

«Следит – значит, ему нужна эта девчонка!» – подсказала Кате ее ревность.

В ее голове созрел один план, как избавиться раз навсегда от ничего не подозревавшей соперницы. И Катя принялась действовать…

........................................

В одно скверное октябрьское утро, когда благодаря плохой погоде на улицах не было заметно обычного оживления, по скользким тротуарам Обруба быстро, насколько это было возможно, шла стройная, скромно одетая женщина. Голова ее была замотана большим теплым платком, низко надвинутым на глаза.

Женщина шла, избегая взглядов прохожих, видимо, опасаясь встречи со знакомыми…

Это была Катя.

Посмотрим, что заставило ее выйти из квартиры в такой ранний час утра, несмотря на слякоть и ветер…

Поравнявшись с одним домом, на фронтоне которого красовалась вывеска «Меблированные комнаты для проезжающих», Катя поднялась на крыльцо, бросила быстрый взгляд на пустующую улицу и вошла в подъезд. В коридоре было темно, горела лампочка, стекло которой, очевидно, не чистилось целыми месяцами.

Пахло керосиновым чадом, клопами и какой-то прелью…

Навстречу вошедшей Кате вынырнул откуда-то из темноты грязный заспанный малый с копной взлохмаченных волос. Он тупо уставился на Катю, дохнул на нее перегаром похмелья.

– Вам кого? – просипел он.

– Мне нужно в 11-й номер… Проведите меня, пожалуйста, – ответила Катя.

Коридорный тряхнул головой и двинулся вперед.

– Сюда вот идите, ежели вам в 11-й номер требуется… Здесь он, номер-то угловой, – он показал на узенькую дверь, на которой была прибита дощечка с цифрой «11».

Катя слегка постучалась.

– Войдите! – ответили из номера. На пороге показался высокий сухощавый брюнет восточного типа. Он испытующе посмотрел на Катю, посторонился и вновь повторил:

– Войдите! Чем могу служить?

Он подвинул стул и галантно поклонился.

Катя окинула взглядом непрезентабельную обстановку рублевого номера, неубранную постель, пустые бутылки на столе и брезгливо поморщилась.

– Нас никто не услышит? – в свою очередь спросила она…

Глава 24. Женская месть

…Брюнет утвердительно кивнул головой:

– Можете говорить спокойно. Никто не услышит!

Катя опустилась на предложенный стул, распустила концы своего шарфа и обратилась с таким вопросом:

– Я говорю с господином Шельмовичем?

Брюнет изысканно расшаркнулся.

– К вашим услугам, сударыня!

– Мне говорили о вас, как о человеке, набирающем труппу для поездки на восток! – осторожно начала Катя.

– Совершенно верно! Вы что же, желали бы поступить? – нагнулся всем туловищем Шельмович.

Глаза его впились в раскрасневшееся от холода, казавшееся совсем молодым и свежим лицо Кати.

Она невольно улыбнулась, поняв мысли своего собеседника.

– Нет, я не имею намерения поступить в вашу «труппу»! – выразительно подчеркнула она последнее слово.

– В таком случае, чем же я могу быть вам полезен? – недоумевающе спросил Шельмович.

– Будем говорить откровенно! Вы видите пред собой особу, которая уже не нуждается в ваших «режиссерских» указаниях… Понимаете?

Шельмович одобрительно потряс головой и улыбнулся, блеснув зубами.

«Улыбка шакала!» – подумала Катя…

– Ах, какой у вас, барышня, язычок!

– Так вот, – продолжала Катя, – зная ваши настоящие намерения, я пришла предложить устроить хороший гешефт!

– То есть? – вопросительно поднял брови Шельмович.

– Я рекомендую вам девочку, молоденькую, хорошенькую… При моем посредстве вы можете ее увезти с собой в Иркутск, или куда там, без всяких почти затрат.

Шельмович недоверчиво покосился на свою посетительницу. Слишком выгодное предложение показалось ему подозрительным.

– У ней, у этой девицы, есть родители? – спросил он.

– Старуха мать… люди бедные. Мне они обе доверяют вполне! – спокойно отозвалась Катя, доставая из ридикюля папироску.

Шельмович предупредительно поднес ей зажженную спичку.

– Благодарю! – кивнула головой Катя и выпустила густой клуб дыма.

– Очень молода ваша протеже?

– Шестнадцать лет. Воплощение невинности! – деловым тоном заметила Катя.

– Но как вы это рассчитываете устроить?

– Очень просто: я назову вас своим знакомым еще по Москве. Скажу, что вы имеете держать антрепризу где-нибудь в Восточной Сибири. Набираете для этой цели труппу. Старуху можно соблазнить хорошим жалованьем, дать ей денег, а девчонка… что она понимает! Она будет даже рада уехать из Томска – посмотреть на белый свет.

– С документами недоразумений не выйдет? – осведомился Шельмович.

– Никаких! Все это устроим!

– А сколько вы желаете иметь за комиссию?

– Ну, об этом не будем сейчас говорить! Вы увидите девочку, и тогда мы условимся, – несколько смущенно выговорила Катя, – я думаю, что вы меня не обидите!

– А когда я ее увижу?

– Назовите часы, и я приду с ней хоть завтра!

Шельмович прошелся по комнате, потирая руки. Ему улыбалась перспектива заработать хороший куш.

– В таком случае я прошу вас пожаловать завтра утром, в это же время. Весьма благодарен за содействие.

Теперь, когда роли их были взаимно выяснены, они оба – аферист, искусившийся в разных темных делах, и женщина, готовая так вероломно погубить невинную девочку, чувствовали себя как-то неловко. Чтобы замять эту неловкость, Шельмович деланно развязно обратился к Кате:

– Я бы предложил вам выпить рюмочку чего-нибудь, если вы только не спешите. Погода на дворе холодная, да и вообще по правилам следует каждую сделку спрыснуть!

Катя поднялась со стула, сбросила шарф и, оправляя прическу, ответила:

– Что ж, я не прочь выпить коньяку! Погода действительно мерзейшая: холодно, ветер.

– Вот и прекрасно! – засуетился Шельмович. – Позвольте, я помогу вам раздеться! Вот так!.. Садитесь сюда, к столику, виноват, не знаю вашего имени, отчества?

– Катерина Михайловна.

– Я могу предложить настоящий заграничный коньяк – «Мартель». Привез я с собой несколько бутылок из Владивостока, там он дешев!

На столе появилась бутылка, оплетенная соломой, рюмки, сыр и большая, уже раскупоренная коробка шоколада.

– Пожалуйте, Екатерина Михайловна! – угощал Шельмович, наполняя рюмки.

Они выпили…

– Закусите, – подвинул Шельмович коробку с шоколадом, – это я своих клиентов угощаю.

От выпитого коньяка приятная теплота распространилась по телу Кати. Она прищурила глаза, выбирая конфету, все еще ощущая вкус крепкого, ароматного коньяка.

Шельмович, наполняя рюмки, окинул критическим взглядом прекрасно сложенную фигуру Кати, ее красивое выразительное лицо, на котором выступили нежные розовые пятна от выпитого.

«Недурна бабенка! – подумал он. – И с огоньком, должно быть!»

– Пожалуйте, Екатерина Михайловна, – по второй, чтобы не хромать!

– Будьте здоровы! – церемонно чокнулась Катя, принимая рюмку.

– Скажите, пожалуйста, вы вот давеча упоминали про Москву, жили вы там?

– Я и родилась в Москве, – ответила Катя, закуривая папиросу.

– Да… что же вы там делали?

– Я пела в хоре… последнее время у Омона, – пояснила Катя.

– Скажите пожалуйста! Большое жалование там получали?

– Немаленькое! Я была солисткой…

– Даже солисткой!? У Омона!? – чуть не подпрыгнул Шельмович. – Голубушка, Екатерина Михайловна, плюньте вы на Томск. Поедемте со мной в Читу! Я там вам такое место устрою! Будете первой в хоре. Семьдесят пять жалованья и двадцать процентов дохода от песен. Да что я говорю!? Если вы шансонетки по старой памяти распевать будете, так ведь тамошние гулеваны по четвертной на ноты кидать будут!

Катя задумчиво покачала головой.

– Нельзя мне уехать из Томска… Никак нельзя!

Она думала о своем любовнике.

– Отчего нельзя? Все можно, голубушка… – прошептал Шельмович, жадным загоревшимся взглядом окидывая пышный бюст Кати…

Глава 25. На глухой заимке

…После неудачного похищения Кати Сенька Козырь, получив условленную сумму, загулял с предварительного разрешения Александра. Гулянка продолжалась около недели и окончилась лишь тогда, когда в карманах Козыря не осталось ни гроша. С головой, еще полной пьяного угара, грязный, обрюзгший – пришел Сенька домой.

Иван Панфилыч только сердито плюнул, увидав нашего героя.

– Хорош, нечего сказать! – презрительно покосился на Сеньку Александр Пройди-Свет. Он в это время сидел на кухне, в пальто и шапке, подпоясанный гарусным шарфом, очевидно, собравшийся куда-то идти.

– Легок на помине, – продолжал он, когда Сенька, виновато опустив свою голову, присел к столу, – мы с Иваном Панфилычем только сейчас про тебя говорили!

– Друг сердечный, дай ты мне на «половинку»… Надо поправиться малость! прохрипел Сенька.

– Дай ему, старина, стаканчик! Пускай отведет душу, – кивнул головой Александр.

Иван Панфилыч нехотя потянулся в шкафчик и достал графин.

– На, лопай, ненасытная утроба! – проворчал он.

Козырь трясущимися руками налил себе стакан и жадно опрокинул его. Немного погодя повторил этот прием.

– Ф-у! Как будто отошел! – сплюнул Сенька и уже бодро посмотрел на Пройди-Света.

Тот улыбнулся. Сам он хотя и пил, но никогда не знал похмелья. Голова у него была железная.

– Поправился и ладно! – отозвался он. – Ты пришел как раз кстати: мне тебя нужно.

Козырь выпил еще, крякнул и пошарил у себя в карманах.

– Пусто! Все «кругляки» (рубли) спустил! Зато и погулял уж всласть!

– А теперь за дело надо приниматься! Собирайся сейчас… Пойдем с тобой на заимку.

Сенька удивленно посмотрел на Пройди-Света.

– На каку заимку? – переспросил он.

– А вот приедешь, там увидишь!

– Наши сборы невелики: лег – свернулся, встал – встряхнулся! – поднялся Козырь, берясь за шапку. – Табачку вот захватить надо на дорогу!

– Ладно, по дороге возьмем в лавочке.

Александр оправил опояску, взял рукавицы…

– Ну, оставайся, старина! Домовничайте тут с Митькой! Идем, Козырь!

На дворе около крыльца стояла простая телега, запряженная одной лошадью.

В телеге лежало несколько каких-то деревянных ящиков.

Александр взял вожжи.

– Садись, Семен, поедем!

Панфилыч запер за ними ворота…

Телега затряслась по мерзлым выбоинам улицы.

– Снежку бы теперь – хорошо, – заметил Козырь, тщетно стараясь сохранить равновесие при ежеминутных толчках телеги.

– Да… Дорога скверная! – согласился Пройди-Свет.

…Часа через полтора езды по городским улицам они выбрались в поле.

…Дорога была пустынна… Темные свинцовые тучи низко опускались на землю.

– Будет снег, – решил Козырь, оглядывая горизонт…

Александр промолчал и стегнул лошадь. Он, видимо, был чем-то озабочен.

– Ты умеешь стрелять? – спросил он после некоторого молчания.

– Как стрелять? – не понял его Козырь.

– Как!? Из ружья, конечно, дурья голова!

Козырь обиделся:

– Чего лаешь! Вестимо дело, умею…

Они замолчали…

…Телега въехала в бор.

Дорога вилась здесь между вековыми соснами, темная зелень которых густо переплеталась и придавала мрачный колорит картине…

В воздухе замелькали снежинки…

…Становилось холодно…

– Далече до заимки? – поинтересовался Сенька. Его, одетого в легкое коротенькое пальто, начинал прохватывать цыганский пот.

– Верст пять осталось! – кратко ответил Александр, усердно работая бичом.

– Жалко – не захватили мы с собой водки: погода больно холодная! – крякнул Козырь.

– Авось не замерзнем!.. Но, но, ты, чертова погода! – крикнул Александр на лошадь.

– Важный лес, – заметил Козырь, пряча озябшие руки в рукава пальто, – прямо сказать – тайга!

– Ну, тоже! Какая это тайга! – тряхнул головой Пройди-Свет. – Вниз по Енисею, так вот там действительно тайга: есть места, где нога человеческая еще не бывала… А это что…

– В Забайкалье тайга-то, – вставил Козырь, – идешь, идешь… Глушь, прямо в небо дыра… Кедровник в три обхвата, пихтач!

Козырь свернул папироску и чиркнул спичкой…

– А я тебя не спросил, где ты, по каким местам свой заработок устукал? – обратился к Сеньке Пройди-Свет.

Сенька блаженно улыбнулся, вспоминая пережитые удовольствия.

– Везде помаленьку был! И у Никитки Рыжего, и в других местах… Поколобродил вдоволь!

– С товарищами встречался?

– Знамо дело – не один же пил! Тебя звал, так ты што-то загордился.

– Времени не было… Лишнего ничего не сболтнул спьяна?

– Ну вот!.. Што я, малый ребенок, што ли!..

…Наконец путники наши добрались до цели своего путешествия.

На небольшой поляне, которую тесным кольцом обхватывал дремучий бор, глазам наших героев предстала заимка.

Старые, почерневшие от времени постройки окружал плотный частокол, верхушки которого были обиты гвоздями.

На дворе звонко заливались собаки, услышавшие приезжих…

Александр выскочил из телеги и постучал кнутовищем в ворота.

Лай собак достиг наивысшего напряжения.

– Ну, здесь ночным делом пробраться трудно, – заметил Козырь, обратив внимание на гвозди вверху частокола и на массивные ворота из вершковых плах.

– Кто стучит? – послышался из-за ворот грубый голос.

– Свои, отворяй живее!

…Ворота со скрипом отворились… Рослый широкоплечий мужик, без шапки, в тулупе, накинутом на плечи, цыкнул на собак и угрюмо проворчал:

– Заезжайте, что ли!..

– Выпряги лошадь, парень, а мы пойдем в избу: надо согреться да перекусить чего-нибудь! Шагай за мной, Семен!

Они вошли в сени, разделявшие одноэтажный бревенчатый флигель на две части. Из одной половины доносилась громкая пьяная песня:

– «Э-э-э… Жил я, ма-альчик…»

– Загуляли ребяты без хозяина! – усмехнулся Александр, берясь за скобку двери…

Глава 26. Шайка собирается в поход

– Здорово, молодцы! – громко крикнул Александр, переступая порог.

…В большой комнате с низким закопченным потолком и бревенчатыми темными стенами на мгновение все стихло…

Сидящие за столом, их было четыре человека, повернули головы к двери.

…На дворе уже темнело: два узенькие оконца слабо освещали комнату.

…В этом неясном отблеске сумерек фигуры собутыльников – рослых как на подбор парней, казались еще более внушительными и мрачными.

Один из них – рыжебородый мужик с лицом, изрытым оспой, в сером коротком бешмете, перетянутом ремнем, поднялся из-за стола и сделал несколько шагов по направлению к двери.

– Что, не узнали, ребята, своего есаула, – продолжал Сашка Пройди-Свет, – сколько же без меня водки вылакали?

– Ах ты, леший тебя задави! – хлопнул руками рыжий детина. – И впрямь не узнали!

– Богату быть! – заметил один из ребят.

– Ну-ка, товарищи, принимайте нас в вашу компанию! Угощайте, чем Бог послал!

Пройди-Свет разделся и, оставшись в одном кожаном пиджаке охотничьего покроя, подошел к столу.

Козырь последовал его примеру.

– Компании почтение! – тряхнул он головой, косясь на стол, на котором его опытный взгляд усмотрел нечто весьма приятное для голодного и озябшего человека: наполовину опорожненную четвертную бутыль водки и целое стегно жареной баранины.

– Милости просим! – отозвались в один голос ребята и подвинулись, чтобы дать место вновь пришедшим.

– Вот, братцы, рекомендую вам нового товарища: ругают его Сенькой Козырем. Парень – ух! Нож в брюхо или руку в карман – все содействовать может! – весело заговорил Пройди-Свет, наливая себе стаканчик.

– Знакомых у тебя тут нет? – спросил Козыря Александр, отрезая большой кусок баранины.

Козырь оглядел своих соседей.

– Как будто не предвидится… – пробормотал он.

– Не в одной тюрьме сидели! – хрипло рассмеялся один из парней, ростом косая сажень, кривой на левый глаз.

Он протянул через стол свою громадную ручищу и обратился к Сеньке:

– Поздоровкаемся, братан!

Они обменялись рукопожатиями.

Сенька как человек, знающий «политичное» обхождение, поспешил то же самое проделать и с остальными новыми знакомыми.

– Ну-ка, Филя, плесни ему чарку для первого знакомства!

Кривой налил Сеньке объемистый стакан.

– Пей, братан!

– Будьте здоровы! – и Козырь одним духом выпил предложенное.

…Утолив первый голод, Пройди-Свет закурил папироску и деловым тоном осведомился:

– Ну, как у вас – все готово?

Рыжий утвердительно кивнул головой.

– Свинца хватило!

– Сотни три патронов зарядили…

– Достаточно будет!

– Вот что, ребята, – продолжал Пройди-Свет, – кончайте водку, да слушайте меня: надо нам сговориться окончательно!

– Ладно! Кончили уж! – отозвались ребята.

– В четверти-то дно видно!

– Сверим-ка давай часы, Федор! – начал Пройди-Свет.

– У тебя сколько?

Рыжебородый детина вынул из внутреннего кармана бешмета серебряные часы и щелкнул крышкой.

– Без четверти шесть!

– Подведи на пять минут… Зажгите кто-нибудь лампу! – властным тоном начальника приказал Александр.

…В преступном мире понятие о дисциплине, хотя бы и среди организованных шаек, почти отсутствует, и в обыкновенное время главарь шайки держит себя с остальными членами организации запанибрата. В тех случаях, когда предстоит работа, обсуждается план предприятия, власть атамана делается неограниченной.

…Лампа была зажжена, и все столпились около стола, на котором Пройди-Свет разложил лист бумаги.

Здесь был изображен план местности, должной служить театром ближайших операций шайки.

…Разъясняя план, Александр говорил, обращаясь главным образом к Федору, который был его первым помощником.

– Вот, видишь? Здесь дорога делает поворот.

– Это около сухой осины? – заметил кто-то.

– Да… Отсюда поезжайте влево – вот так! Тут перелеском до лога будет сажень двести. Затем опуститесь в овраг и по нему проедете до самой заимки. Оставите тут лошадей с одним человеком, вот хоть с Сенькой для первого начала, сами выждете время – ровно до полночи. Понял?

– Часов, стало быть, в десять отсюда можно выехать? – вопросительно посмотрел на Пройди-Света Федор.

– В два часа доехать успеете! Ну, так я говорю, ровно в полночь вылезайте из оврага, идите вот к этому углу заимки, здесь как раз огород выходит, – Александр указал на плане упомянутое место.

– Перелезайте через заплот и тихим манером ползите по огороду, вот к этому окну, левее от крыльца… Один ставень будет открыт. Здесь я встречу вас. Двух с винтовками поставить, обведя кругом дома, вот против этих окон… Ну, да там уж я сам устрою…

– А ежели собаки лай подымут? – нерешительно спросил Федор.

– С собаками и караульным я справлюсь сам! Это уж не ваша печаль. Помните только одно: зря рук не марать, без моей команды не стрелять!

– Труса не праздновать! – многозначительно обвел глазами присутствующих Федор.

– Ну что уж там! Нешто впервой?

– Главное, не перепутайте плана и помните: ровно в полночь! Ну, я еду. Сбегай-ка, Иван, в конюшню, посмотри – оседлали ли лошадь.

Пройди-Свет оделся, подпоясался.

– Пойдем, Федор! Зажги фонарь: посвети мне. …Да, вот еще что: Козырю дайте тоже винтовку!

Они вышли в сени.

Пока Федор возился, зажигая фонарь, Александр зашел в другую половину флигеля и вернулся с двуствольным ружьем в руках. Через плечо у него висел ягдташ.

– Ну, идем! Лошадь готова? – спросил Александр Ивана, входящего с улицы.

– Оседлана. У крыльца стоит!..

…Свет фонаря выхватил из темноты лошадиную гриву и переднюю луку седла.

– Ну, час добрый! – произнес Александр, ставя ногу в стремя. – Темень-то какая: зги не видать!

…Самая разбойная ночь!..

Глава 27. Руки вверх!

…Глухо шумит ночной ветер в вершинах соснового бора…

Звезд не видно: небо обложено тучами…

…Время еще десять часов вечера, а уже крепкие ворота заимки, принадлежащей томскому купцу и заводчику Захару Емельяновичу Ковригину, заперты на замок.

На дворе спущены с цепей собаки.

Тишину осенней ночи порой нарушают звуки колотушки – это караульный Пахом обходит дозором обширный двор и многочисленные постройки заимки…

…Окна большого двухэтажного дома – хозяйского помещения – ярко освещены.

…Из города дня три тому назад прибыл сам хозяин с целой кучей гостей.

…Днем эта публика занимается охотой: стреляет рябчиков в соседнем бору, а по ночам режется в карты.

Так и в этот вечер.

…Большая комната, оклеенная темными обоями, полна клубами табачного дыма.

Мебель беспорядочно сдвинута с места.

…На полу окурки, пробки.

Вдоль стены – два сдвинутых вместе стола, сплошь заставленных всевозможными винами и закусками…

Посередине комнаты большой круглый стол, обитый зеленым сукном…

Сам Ковригин и человек пять гостей играют в макао.

Висячая лампа льет из-под матового колпака яркий свет на зеленое сукно стола, на карты, разбросанные по нему, на кучи ассигнаций.

…Углы комнаты тонут в полусвете.

…Игра ведется сосредоточенно…

Говорят вполголоса…

– Сто рублей в банке! – объявляет спокойным тоном высокий сухощавый брюнет с длинным носом и черной эспаньолкой. Одет он в безукоризненно сшитую черную тужурку, из верхних боковых карманов которой протянута золотая цепочка с массивным брелоком-медальоном.

Это один из городских гостей – Рудольф Карлович Кравер.

За три дня своего пребывания на заимке он не убил ни одного рябчика, зато довольно успешно подвизался на зеленом поле и выиграл уже весьма значительную сумму.

– Что мало ставишь? – спросил его хозяин – нестарый еще человек с красивым, чисто русским типом лица.

– Будет с тебя. На все идешь?

– Давай карту!

– Изволь…

– Купи себе!

– У меня только пять очков! – сосчитал Кравер, передавая колоду.

Ковригин потянул к себе кучу смятых кредитных билетов.

– Жаль, мало ты ставил! – пробормотал он.

– Небось, Кравер знает, когда ему поставить.

– Верхним чутьем берет! – отозвался один из игроков – богатый прасол-гуртовщик, страстный любитель карт.

– Верно говоришь, Саша! – хлопнул его по плечу Ковригин. – На-ко тебе тот же куш.

– Катеньку, значит!? Сыпь!

Карта была бита.

…Протянув три карты и сняв рублей около семисот, Ковригин весело крикнул:

– Будет с меня! Мало-мало ладно; а по сему случаю идем, господа, выпьем!

– Следует, во благовремение!

Застучали отодвигаемые стулья… Игроки направились к столу пропустить по рюмочке.

– Вот, господа, рекомендую вам попробовать этой настоечки, – хозяин указал на графинчик, наполненный темно-зеленой жидкостью, – на сорока травах настоена!

– Ну, что касается меня, то я предпочту выпить коньяку! – заметил Кравер, отрезая кусочек лимона.

– Давай-ка сюда – попробую, – потянулся к зеленому графинчику один из гостей, юркий подвижной старикашка с лицом румяным, как маринованная вишня, с волосами белыми как снег…

Он выпил рюмку и закашлялся.

– Не настойка, а яд!

– На голом спирту ведь настоена! – пояснил хозяин.

– Ну-с, давайте продолжать! Время – деньги…

– Еще по одной, господа, – угощал хозяин.

Вновь выпили и закусили…

– Что-то долго не возвращается Сергей Николаевич из города, – сказал Ковригин, когда они снова уселись за игорный стол.

Кравер усмехнулся.

– Должно быть, незачем.

– Как, то есть, незачем? – переспросил Ковригин, тасуя карты.

– Денег нет! – кратко ответил Кравер и щелкнул портсигаром, доставая папиросу.

– Действительно, бедняга проигрался здорово! Одному тебе, Рудольф Карлыч, за эти три дня он тысяч пять проиграл!

– Около того, – процедил сквозь зубы Кравер.

Речь шла о Сергее Николаевиче Загорском, в доме которого нашел себе временный приют Сенька Козырь. Как это произошло, мы рассказывали уже в одной из первых глав романа.

Загорский, большой приятель и компаньон Ковригина как по охоте, так и по картам, был приглашен этим последним в числе прочих гостей на заимку.

Спустив в два вечера все имевшиеся при нем деньги, Загорский уехал в Томск за резервом…

– Утром, надо быть, приедет! – высказал свое предположение Ковригин.

…Игра продолжалась.

…Часовая стрелка на больших стенных часах показывала уже половину первого, когда хозяин, спохватившись, оторвался от карт и, смотря на часы, заметил:

– Ого, здорово мы заигрались! Пора ужинать!

В это время где-то в дальних комнатах раздался сильный треск, точно ломали двери.

Игроки недоумевающе подняли головы.

– Что это там такое? – поднялся Ковригин.

Не успел он сделать и двух шагов, как на пороге показалась чья-то темная фигура.

– Руки вверх! – прогремел грозный окрик.

Присутствующие онемели от испуга и удивления.

В комнату вбежали четыре вооруженных незнакомца.

Трое из них молча вскинули на прицел свои винтовки, направив дула на растерявшихся игроков.

Четвертый, с черной маской на лице и с револьвером в правой руке, еще раз крикнул:

– Руки вверх! Ни с места!

Шесть пар трясущихся от волнения рук послушно поднялись кверху.

– Предупреждаю вас, господа, – внушительным тоном заговорил человек в маске, – что достаточно одной попытки к сопротивлению – и все вы будете мертвы.

Ни Ковригин, ни его гости не пробовали протестовать.

Вид ружейных дул, мрачные, неподвижные фигуры бандитов, – все это нагоняло ужас…

– Мы возьмем только ваши деньги! – продолжал человек в маске…

Глава 28. Под угрозой смерти

– Пронеси, Господи, и помилуй! – шептал Ковригин побелевшими от страха губами…

Человек в маске подошел к столу и неторопливо начал собирать разбросанные по нему деньги.

– Триста, четыреста рублей, – хладнокровно считал он, – семьсот, тысяча, сто! Игра у вас, господа, шла, очевидно, серьезная!

В это время, один из игроков, желая изменить позу, опустился на стул.

Это неосторожное движение едва не стоило ему жизни: один из разбойников готовился уже спустить курок, но предводитель своевременно остановил его.

– Стой!.. Стрелять не нужно… Сопротивления никто не оказывает!

…Гробовая тишина стояла в комнате.

Можно было даже уловить, как сильно бились сердца захваченных врасплох игроков…

Забрав со стола деньги, замаскированный атаман подошел к их владельцам.

– Теперь, господа, – начал он, – я должен обыскать ваши карманы. Стойте и не шевелитесь, иначе – пуля в лоб!

– Обыскивайте… – еле смог прошептать Ковригин, к которому подошел разбойник.

Карманы как самого хозяина, так и его гостей, были вывернуты наизнанку.

Содержимое кошельков и бумажников перешло в объемистую кожаную сумку, висевшую через плечо атамана.

Обыск был закончен.

В конце его разыгрался такой инцидент:

– Расстегните ворот вашей рубашки! – предложил Краверу человек в маске, после того как бумажник Рудольфа Карловича был опустошен самым безжалостным образом.

– За… зачем это? – испуганно протестовал Кравер.

– Я вам приказываю!

Холодная сталь револьвера зловеще блеснула перед глазами Кравера…

…Волей-неволей он должен был повиноваться.

Дрожащие руки не сразу смогли расстегнуть запонки.

– Ну-ну, поживее! – безжалостно торопил его атаман.

Наконец манишка была сброшена, ворот нижней сорочки расстегнут.

– Что это у вас на шее? – показал рукой атаман на продолговатый пакет из лосиной кожи, висевший на шее Рудольфа Карловича.

– Это… это ладанка…

– Что вы в ней храните?

Кравер молча мигал глазами…

– Отвечайте на мой вопрос!

– Это симпатическое средство от лихорадки, – с отчаянием погибающего выпалил Кравер.

Человек в маске иронически усмехнулся.

– Гм, средство от лихорадки… Интересно. Покажите-ка это ваше средство!

Бедняга молча повиновался и, отстегнув заветную ладанку, подал ее атаману.

– Посмотрим, что это за средство, – насмешливо продолжал тот, отстегивая пуговку на внутренней стороне ладанки.

– Ого, средство действительно недурно! – воскликнул атаман, вынимая из ладанки толстую пачку сторублевых бумажек.

– Да и недешево оно стоит – целых шесть тысяч рублей! – заключил атаман, пересчитав деньги.

«Ах, черт! – подумал Ковригин. – Где он деньги носил… Это те, надо полагать, тысячи, которые он у Загорского выиграл!..»

– Эй, ребята, – крикнул атаман, обращаясь к своим помощникам, – давайте сюда веревки!

Один из разбойников молча исполнил это приказание, принес из прихожей целый пук английской бечевы.

– Простите, господа, – обратился атаман к своим пленникам, – я должен подвергнуть вас неприятной операции: связать вам руки и ноги. Это необходимо в интересах нашей безопасности! Вам придется потерпеть немного. Утром, вероятно, вы сумеете так или иначе освободиться!

Ковригин и его гости облегченно вздохнули, поняв, что жизни их не грозит опасность.

– Рыжий, – отдал приказание атаман, указывая рукой на веревки, – действуй!

Разбойник положил на стул свой винчестер и быстро приступил к исполнению приказанного.

– Живо, живо! – торопил его атаман, в котором наши читатели без сомнения уже узнали Сашку Пройди-Света.

…Минут через пятнадцать на полу комнаты неподвижно лежали шесть человек, крепко опутанных по рукам и ногам.

– Ну-с! Наше дело сделано! До приятного свидания, господа! Не советую вам звать на помощь: зря только кричать будете…

– Идем, ребята!

Шайка быстро и бесшумно удалилась из комнаты…

Связанные игроки жадно ловили удаляющиеся шаги разбойников.

…Все тише и дальше…

…Вот наконец совсем замолкли: очевидно, грабители покинули дом.

Из прихожей по полу тянуло холодом: дверь на улицу осталась незапертой.

Сильно запахло керосином – лампы догорали…

– Господи Боже мой! Мать Пресвятая Заступница! – пробормотал один из гостей, седенький старичишка, приходя мало-помалу в себя.

– Приведет ли Бог утро увидеть?

– Ну, заскулил! – сердито оборвал его Ковригин. – Жив ведь остался, так и лежи!

– Лежи! – грозно огрызнулся Кравер, делая усилие перевернуться на другой бок. – Хозяин! Дом свой как охраняешь? Пришли, как кур переловили! Где у тебя караульный был, где прислуга?

– Ума не приложу! – кряхтел Ковригин. – Стало быть, они и караульного, и дворню тоже связали… Диво, как собаки не лаяли!..

– Кто-то развязывать нас будет?!

– Ох, батюшки, ломит меня всего: так скрутили, злодеи!..

…Медленно тянулось время; казалось, что этой ночи не будет конца…

Глава 29. Новые планы

Два дня спустя после событий, описанных в предыдущих главах, Сергей Николаевич Загорский расхаживал по своему кабинету, о чем-то сосредоточенно думая…

Было позднее утро – часов одиннадцать.

…Ярко пылал камин.

…За ночь в городе выпал первый снег, и от этого в комнате было светлее обыкновенного. Кабинет служил одновременно и спальней. На мебели были беспорядочно разбросаны предметы мужского туалета. На письменном столе рядом с патронташем стоял наполовину отпитый уже и остывший стакан кофе…

Загорский ожесточенно дымил папиросой и насвистывал сквозь зубы какой-то мотив, что служило у него выражением внутреннего недовольства.

Вчера он проиграл в клубе более трех тысяч рублей. Карта упорно не шла ему…

Всякий большой проигрыш действовал на Загорского раздражающим образом: он злился и на себя, и на более счастливых партнеров…

Невеселые размышления Загорского были прерваны стуком в дверь.

– Кто там? Войдите! – окликнул Загорский, останавливаясь среди комнаты.

Вошел Иван Панфилыч.

– Письмо вам, сударь! – протянул он конверт.

– Хорошо; ступай!

– Там посланный ответа дожидает…

Загорский нервно разорвал конверт.

Письмо было от Кравера, который приглашал его сегодня к двенадцати часам дня заехать в «Европу» – поговорить об одном деле и, кстати, позавтракать.

– Скажи посыльному, что я буду.

Иван Панфилыч вышел из комнаты.

Загорский посмотрел на бронзовый будильник, стоящий на письменном столе. Стрелки показывали половину двенадцатого.

«Надо одеваться», – решил Загорский и, не теряя времени, приступил к туалету. Помощи прислуги он не переносил…

Одевался он быстро и ловко.

Минут через пятнадцать, облеченный в изящную черную пару, плотно облегающую его стройную фигуру, освежив лицо одеколоном, Сергей Николаевич вышел из кабинета.

– Я ухожу! – бросил Панфилычу, ожидавшему его в прихожей.

…На улице было довольно свежо, но Загорский в своем дорогом пальто на скунсовом меху не чувствовал холода…

Выездных лошадей он не держал, находя для себя неудобным возиться с конюшней.

В те дни, когда он жил в Томске, у него был нанят постоянный извозчик-лихач, который подавал экипаж к десяти часам утра.

Так и теперь: у ворот дома Загорского стояли легкие щегольские санки под медвежьим пологом.

При виде Загорского, выходящего из калитки, извозчик зашевелился на сиденье и приветствовал барина, снимая шапку:

– С санным путем вас!

– Да… это хорошо. Надоела уже бездорожица!

– Куда прикажете? – пошевелил вожжами извозчик.

– В «Европу»!

– Слушаю–с!..

Темно-серый иноходец плавно взял с места и понесся по улице, далеко отбрасывая копытами комки свежего липкого снега…

…На Почтамтской царило оживление: взад и вперед сновали зимние экипажи.

Томичи, обреченные по воле судеб целую осень тонуть в грязи, спешили воспользоваться первопутком…

…Загорский обменялся поклонами с несколькими из своих знакомых, встретившись на улице.

– Подождать прикажете? – спросил извозчик, останавливаясь у подъезда гостиницы. Загорский молча кивнул головой.

В вестибюле гостиницы его встретил швейцар.

– Сергей Николаевич! – отвесил низкий поклон швейцар, бросаясь снимать пальто. – Давно не изволили бывать у нас!

– Здравствуй, Матвей! Верно, что давно я не был у вас – охотился, уезжал из Томска… Что, Кравер здесь?

– Здесь-с! Минуток десять, как приехали…

Загорский быстрыми шагами поднялся по лестнице и вошел в общую залу.

Был час завтраков, и поэтому публики в зале было порядочно.

Несся смутный гул голосов, стук приборов, хлопанье пробок…

…Громадный оркестрион в углу залы хрипло и нестройно исполнял марш тореадора…

Загорский остановился у входа и окинул глазами столики. Кравер, сидящий в одиночестве за одним из столов гостиной, которая отделялась от общей залы широкой аркой, первым увидел Загорского и окликнул его.

…Они обменялись рукопожатиями…

– В чем дело, добрейший Рудольф Карлович? – начал Загорский, усаживаясь против своего собеседника. – Вы, кажется, не совсем здоровы, – продолжал он, вынимая портсигар. – У вас такой нехороший вид!

Действительно, Кравер был желт, как лимон. События той памятной ночи и потеря денег сильно подействовали на беднягу. У него разлилась желчь, да и вообще чувствовал себя неважно.

– Скажите лучше, как я еще жив! – с горечью отозвался Кравер, нажимая кнопку звонка.

– Я вас не понимаю, – пожал плечами Загорский.

Кравер начал было рассказывать, но в это время к их столику подошел лакей.

– Что вы съедите? Я ограничусь яйцом всмятку и бульоном. Нужно держать диету. Я положительно нездоров! – Кравер сделал невинную гримасу.

– Я закажу лангет… Соус пикан, понимаете?..

Лакей молча поклонился.

– И дайте мне полбутылки лафита.

– Слушаю-с.

– Вы не можете себе представить, что с нами случилось на заимке у этого Ковригина, когда вы уехали в город… – начал Рудольф Карлович, морща свой длинный нос.

– А именно?

Кравер подробно рассказал, с некоторыми даже преувеличениями, историю дерзкого нападения, жертвой которого сделался он и другие на заимке Ковригина.

– Ваше счастье, что вы уехали в Томск и избежали общей участи! – так закончил свое повествование Кравер.

Легкая ироническая улыбка скользнула по лицу Загорского.

– Ну я-то, положим, мало чем рисковал: ведь карманы мои были уже опустошены раньше, и никем другим, как вами, многоуважаемый!.. Скажите же, однако, как вам удалось освободиться?

– Мы пролежали до утра. Продрогли до последней степени… К нашему счастью, из города приехал кучер Ковригина с письмом от его супруги… Он нас и освободил. Караульный оказался также связанным. Остальная дворня мертвецки пьяна, ничего не помнит – очевидно, их одурманили…

– Ловко сделано! И следов никаких нет?

Кравер махнул рукой:

– Точно сквозь землю провалились! Но довольно об этом: неприятно даже вспоминать! Пригласил я вас сегодня, чтобы потолковать о важном деле…

Кравер понизил голос до шепота…

Глава 30. Вино, карты и женщины

– Предстоит случай хорошо выиграть!

– Где? – спокойно спросил Загорский, небрежно стряхивая пепел папиросы.

– В Томск приехал один богатый подрядчик с Забайкальской дороги – страстный игрок. Игру ведет большую… Говорят, что проездом, в Красноярске, он в три дня оставил в клубе семнадцать тысяч! – многозначительно шептал Кравер, перегибаясь через стол.

– Верны ли эти данные? – задумчиво покачал головой Загорский.

– За достоверность сказанного ручаюсь головой! – воскликнул Кравер и, опять переходя на полушепот, пояснил:

– Меня познакомил с ним Сашка Фальцвейн. А Сашка, как вам известно, не ошибается в людях: нюх имеет!

– Располагает ли он, этот ваш подрядчик, в настоящее время крупной суммою?

– Фальцвейн не далее как вчера видел у него бланк перевода на двадцать тысяч рублей. Чего ж вам более!?

– Гм… Вы не знаете, зачем он приехал сюда, в Томск?

– Закупить лошадей для своих работ. Вот на этой-то почве я и познакомлю вас с ним: вы ведь знаток лошадей и можете дать полезный совет!

– Что ж, познакомьте! Но, как вы предполагаете, где устроить игру?

Кравер помолчал, потер переносицу и, пытливо смотря на Загорского, начал:

– Видите ли, дорогой мой Сергей Николаевич, можно было бы, конечно, ввести его в клуб, но это будет противоречить моим планам. Мне хотелось бы устроить игру домашним образом… Играть мы с вами будем в компании! Вы понимаете?

Загорский ничего не ответил на это и принялся за поданный завтрак.

– Нужно только суметь втянуть его в игру! – таинственным шепотом заметил Кравер.

– Но у меня нет сейчас достаточной суммы свободных денег. За последнее время я ужасно проигрался! – отозвался наконец Загорский, отпивая глоток вина.

– Сложимся с вами по тысяче. На первый раз будет довольно!

– Хорошо! Однако прежде чем толковать о деталях, я хотел бы лично увидеть этого господина. Ваш Фальцвейн, может быть, что-нибудь напутал!

– Кончайте ваш завтрак и едем к нему…

– К кому?

– К Шельмовичу, так фамилия подрядчика… Он обещался ждать меня до двух часов дня.

– А где он остановился? – полюбопытствовал Загорский, вынимая из жилетного кармана зубочистку.

– В номерах… Недалеко отсюда – на Обрубе!

– Едемте, у меня здесь лошадь!

Они расплатились за завтрак и вышли из гостиницы…

Быстрый иноходец в две минуты доставил их до меблированных комнат, где квартировал «подрядчик» Шельмович, с которым наши читатели уже знакомы по предыдущим главам романа…

– Однако! – поморщился Загорский, втягивая носом кислый воздух темного коридора. – В какой помойной яме живет этот ваш знакомый!

– Экономия, батенька, свойственная всем коммерческим людям! – отозвался Кравер…

В знакомом уже нам номере их встретил господин Шельмович, одетый на этот раз в модный элегантный смокинг и белый жилет. Черный шелковый галстук a la Онегин был защиплен громадным поддельным бриллиантом. Такие же камни сомнительного происхождения украшали крючковатые пальцы мнимого подрядчика.

– Прошу, господа! – приветствовал он гостей, делая театральный жест.

– Я давно уже жду вас, многоуважаемый Рудольф Карлович! – продолжал Шельмович. – Отчего вы не пожаловали раньше – к завтраку?

– Позвольте вам представить моего друга, – Сергей Николаевич Загорский!

Лицо Шельмовича озарилось приятнейшей улыбкой, точно он увидел нечто давно жданное и горячо желаемое.

– Очень, очень рад! – протянул он Загорскому обе руки. – Будем знакомы! Шельмович, Исай Яковлевич!

Загорский холодно ответил на рукопожатие и молча уселся на предложенный стул.

Шельмович волчком заметался по комнате.

– Я так рад видеть вас! Скажите, чем вас угощать? Вы курите? Вот не угодно ли – сигары… Рекомендую – настоящие манильские! Только во Владивостоке можно достать такие сигары. В Петербурге, у Фейка, надо заплатить сто рублей за ящик, и то получите худшего качества!

– О, не беспокойтесь, пожалуйста! Мы только позавтракали… – заметил Кравер. – Вот, – продолжал он, – мы вчера говорили с вами, Исай Яковлевич, относительно выбора лошадей… Мой друг большой знаток в этом деле и, наверное, не оставит нас своим советом!

Шельмович даже руками замахал:

– Что вы! Что вы! Разве я смею злоупотреблять любезностью господина Загорского!?

– Это меня не затруднит! – поклонился последний…

– Можно войти? – послышался в это время за дверью женский голос.

Шельмович стремительно бросился к двери.

– Прошу прощенья, господа! – отнесся он к своим гостям.

– Войдите, пожалуйста!

Дверь открылась… На пороге комнаты показалась Катя в длинном меховом манто и дорогом боа… Сзади ее смущенно улыбалась молоденькая девушка, одетая просто, даже бедно…

– Боюсь, что мы не вовремя! – окинула присутствующих пристальным взором Катя. Глаза ее на минуту остановились на лице Загорского, который бесцеремонно рассматривал спутницу Кати…

«Какое странное сходство!» – подумала Катя.

– В таком случае мы зайдем потом! – обратилась она к Шельмовичу.

– Как вам будет угодно! Пожалуйте! – любезно улыбнулся тот.

Он вышел проводить девушек…

– Вы не теряете времени! – многозначительно произнес Кравер, когда хозяин вновь вернулся в номер.

– Вино, карты и женщины! – деланно рассмеялся Шельмович. – Моя слабость!

– Кстати, о картах! Не приедете ли вы сегодня ко мне вечерком? Составим игру, – подхватил Кравер.

– Ах, пожалуйста! Я очень благодарен за приглашение! По вечерам я положительно умираю со скуки! – поспешил согласиться Шельмович.

…Обменявшись еще несколькими незначительными фразами, гости откланялись.

– До вечера! Я вас жду! – еще раз напомнил Кравер…

– Вы куда? – спросил он Загорского, выходя на крыльцо.

– Домой! – кратко ответил тот, усаживаясь в санки.

Кравер в свою очередь взял извозчика…

Домой однако Загорский не поехал. Он, проехав улицу, велел вновь вернуться в номера…

Шельмович встретил его любезной улыбкой, но Загорский огорошил сразу:

– Я вас знаю! Не пробуйте увернуться! Кравер собирается обыграть вас, как богатого подрядчика; на самом же деле вы – шулер и аферист! Молчите, говорят вам! Я не буду вам мешать. Можете обчистить Кравера как липку! Я требую от вас одного…

– Именно? – пробормотал Шельмович.

– Та девушка, которая приходила к вам сейчас, молоденькая, должна быть моя! Понимаете?

– Но как же, однако? – слабо протестовал Шельмович.

– Ни слова больше! Я догадываюсь: вы хотели купить ее, как свежий товар. За вами и раньше эти дела водились… Согласны ли вы уступить ее мне?

– Хорошо… Пусть будет так!…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НА ПУТИ К ВИСЕЛИЦЕ

Глава 1. Под вой метели

Глухая зимняя ночь… Улицы города занесены снегом и тонут в темноте.

Снежная пурга проносится над спящим городом, поет однообразную унылую песню… Жутко… Страшно в такую ночь выходить на улицу…

…Бум, бум, бум… – слабо раздаются сквозь шум непогоды удары колокола.

Бьет полночь.

В одной из самых глухих улиц города тянется занесенный снегом пустырь. Посередине его черный флигель. Из двух окон верхнего этажа ложится полоса света. Для того, кто захотел бы попасть в это уединенное жилище, два освещенных окна среди мрака бурной непогожей ночи служили бы прекрасным маяком.

Заглянем под кровлю флигеля.

Большая мрачная комната с обвалившейся штукатуркой не имеет никакой мебели, за исключением деревянной скамейки и колченогого стола, на котором горит свеча, воткнутая в пивную бутылку. Сквозь разбитые и заклеенные окна тянет струйка холодного воздуха и колеблет пламя свечи, отчего по стенам комнаты и на потолке дрожат причудливые тени.

В комнате двое: громадный широкоплечий мужчина со зверским выражением лица, кривой на один глаз, и наш старый знакомый – Сенька Козырь.

На столе перед ними стоит наполовину распитая бутылка «монопольки», лежат черный хлеб и огурцы, завернутые в бумагу. Собеседники выпивают прямо из горлышка, строго соблюдая очередь, и разговаривают вполголоса.

– Двенадцать часов пробило! – сосчитал Козырь, уловив чутким ухом удары колокола на церкви женского монастыря, который был невдалеке от этого дома.

– Полночь… Стало быть, скоро придет, – заметил рябой верзила.

– Ну и погодка же: того и гляди крышу своротит…

– Самый сибирский буран!

– Это нам на руку: все обходные теперь забились в будки.

– Давай выпьем, что ли? – предложил Козырю его товарищ.

– Тяни – твоя очередь, – отозвался Сенька.

Гигант не заставил себя просить два раза. Обхватив своей громадной рукой бутылку, он жадно сделал два больших глотка, крякнул и сплюнул.

– Я, брат Сенька, пред серьезным делом завсегда выпиваю, – пояснил он, – потому с угару-то много способнее!

– Это ты правильно! – согласился Сенька, в свою очередь прикладываясь к бутылке. – Ежели человек малость навеселе, каждое дело лучше идет.

– А давно уж мне не приходилось в «глухую»-то работать (грабеж, заканчивающийся убийством жертвы), – добавил гигант, методично, не торопясь разжевывая хлеб.

– Может, и так дело обойдется: насухую! – высказал предположение Козырь.

– Ну, вряд ли… Ведь сам старик у себя в кабинете спит. Услышит нас, проснется…

– По мне – это еще лучше: по крайности, все следы заметешь. Свидетелей не оставишь! Ежели говорить по правде, так я ведь и в Сибирь пришел из-за этого самого. Молод был, глуп. Взяли мы это у нашего барина шкатулку с деньгами, а самого не тронули. Ну, а он после и доказал.

Разговор двух приятелей был прерван сильным стуком в дверь где-то на нижнем этаже.

– Ступай! – поднялся со скамейки Козырь. – Должно, пришел! Пойти отворить, а то старуха спит, чай…

Он вышел из комнаты и через некоторое время вернулся в сопровождении Сашки Пройди-Свет. Последний был одет в темное теплое короткое пальто, все запорошенное снегом. Голова его была закутана в башлык. Войдя в комнату, он отряхнул снег и проворчал, развязывая концы башлыка:

– Ну, ночка! Черт бы ее побрал! Ветер так и режет, снегу намело прямо по колено!

– Выпей с холоду-то! – предложил Козырь.

– И то, надо выпить, – взялся Александр за бутылку. – Прямо невозможная погода!

Отпил, поперхнулся и закашлялся.

– Кто-то торопится, – усмехнулся Козырь.

– Нам надо торопиться, ребята, – начал Александр. – Собирайтесь-ка, в добрый час! Ты, Филька, – обратился он к мрачному верзиле, – захватил все с собой?

– Все взял!

– Так одевайтесь же!..

Филька и Козырь начали одеваться с нервной торопливостью людей, жизнь которых складывается из ряда опасных приключений.

Одевшись, Филька сунул себе за пазуху необходимые принадлежности ночных громил: связку отмычек, «вертун» (небольшой коловорот), «змейку» (тоненькая пилка). Козырь захватил железный ломик – «фомку» – и холщовый мешок.

– Револьверы у вас заряжены? – осведомился Пройди-Свет.

Козырь утвердительно кивнул головой.

– Имейте в виду, что к ним можно прибегнуть только в крайнем случае: не надо производить шума. В случае, если придется старика разбудить, так ты, Филька, его тихим манером, понимаешь?

Филька сделал выразительный жест рукой.

– И не пикнет!

– Ну, айда, ребята!

Громилы поодиночке спустились по скрипящей лестнице и, разбудив хозяйку квартиры, велели ей запереть за ними двери.

Снежная пурга засыпала им глаза, едва они вышли из сеней.

– Ну, в такую погоду добрый хозяин собаки на двор не выпустит! – поежился Козырь от резкого порыва ветра.

– Шагай, ребята, смелей! – бодро крикнул Пройди-Свет и, подавая своим товарищам пример, мужественно двинулся в темноту ночи, не обращая внимания ни на снег, ни на ветер… Три черных силуэта бесшумно и зловеще скользили вдоль пустынных улиц.

Холодная метель заметала их следы, кидала в их лица острые жгучие снежинки…

– Ох, не приведи господь крещеному человеку в такую непогоду в дороге быть! – пробормотал Сенька, надвигая на уши шапку.

– Сгинешь ни за понюшку табаку.

Тот, кто случайно услышал бы этот короткий разговор, никогда бы не подумал, что это говорят люди, идущие на убийство.

– Остановись тут, на углу, – скомандовал Пройди-Свет Козырю, когда они достигли цели своего путешествия.

Дом, куда намеревались проникнуть наши герои, стоял на углу двух улиц, людных и оживленных днем и совершенно пустынных ночью. В доме, очевидно, все спали крепким сном, так как ни одно окно не было освещено. Оставив Сеньку на «стреме», Пройди-Свет и Филька поднялись на парадное крыльцо и быстро, не теряя времени, приступили к взламыванию двери. Для этой цели каждый из них вынул по коловороту. Провертев четыре дырочки, они запустили пилку и выпилили в двери квадратное отверстие.

Операция эта заняла не более 20 минут. Затем Александр просунул в это отверстие руку и снял дверной крюк.

– Шагай за мной, – прошептал Сашка, входя первым в темные сени.

Глава 2. Зверское убийство

Сенька Козырь, после того как его товарищи, взломав парадную дверь, скрылись в сенях, последовал их примеру.

– Запри дверь, – шепотом приказал Пройди-Свет.

Дверь была заперта. С улицы никто бы не заметил, что в сенях хозяйничают громилы.

Сашка вытащил из кармана небольшой электрический фонарик с запасной батареей, нажал кнопку и осветил сени. Расположение дома было ему известно заранее. Осторожно, чтобы не поднимать шума, громилы прошли в глубь сеней. Здесь было окно, выходящее из прихожей, защищенное двойной рамой. Размеры окна были достаточны для того, чтобы пролезть человеку.

– Действуй! – приказал Пройди-Свет.

Филька достал из-за пазухи несколько правильно обрезанных листов сахарной бумаги, смазанной медом. Быстро, привычными движениями, налепил один кусок бумаги на стекло и нажал ладонью. Стекло бесшумно лопнуло и было вынуто из рамы. То же самое повторил Филька еще и еще раз, пока рама не была освобождена от стекол.

Этот прием на языке мошенников обозначается термином “смирить стекло”.

После того как стекла были вынуты, Фильке не стоило большого труда отогнуть гвозди и вытащить раму. Такая же операция была произведена и со второй рамой…

Путь для разбойников был открыт.

– Прыгай! – повелительно шепнул Александр.

Филька быстро и бесшумно проскользнул в прихожую. Его примеру последовали и те двое. Теперь они стояли посреди прихожей, из которой вели во внутренние комнаты три двери, сейчас запертые.

Александр закрыл фонарь, и они остались в темноте.

– Тихо!.. Надо оглядеться.

– Все спят, кажись!

Действительно, в доме царила глубокая тишина. Очевидно, хозяева спокойно спали, не тревожимые мрачными предчувствиями. Прошло несколько минут, пока глаза громил свыклись с темнотой.

– Идем! – чуть слышно прошептал Пройди-Свет и первый двинулся вперед. Он осторожно отворил дверь и на минуту прислушался. Ни один звук не доносилось из глубины комнат.

– Оставайся здесь… будь наготове! – шепнул на ухо Козырю Пройди-Свет. – Осторожнее, Филька!

Ощупью, затаив дыхание, они пробрались через залу и остановились перед дверью, ведущей в кабинет хозяина. Александр тихо нажал дверь; она оказалась незапертой.

Громилы вошли в кабинет и притворили за собой дверь. Александр вновь нажал кнопку. Свет электрических лучей прорезал темноту. Прямо против двери стоял большой письменный стол орехового дерева. Вся обстановка кабинета: мягкая мебель, обтянутая черным сафьяном, тяжелые бархатные драпри, дорогой пушистый ковер, застилающий почти весь пол комнаты, – все говорило о богатстве хозяина этого кабинета. Последнее подтверждалось еще и тем, что в углу стоял железный несгораемый шкаф… Головой к шкафу на мягком турецком диване спал сам хозяин. Лица его не было видно из-под одеяла.

– Спит? – спросил глазами Филька.

Пройди-Свет сделал шаг вперед, насторожив слух.

Но, должно быть, сон хозяина был чуток, потому что в это самое время он зашевелился под одеялом.

– Кончай! Живо! – шепотом приказал Сашка, высоко поднимая над головой фонарь.

Филька рванулся вперед и навалился всем своим громадным корпусом на несчастную жертву. Все было кончено без борьбы, в несколько секунд…

– Готов! – прохрипел Филька, выпрямляясь во весь рост.

Ни один мускул не дрогнул на лице Александра, он только слегка нахмурил брови…

– Теперь за дело, – и, поставив на стол фонарь, Александр подошел к дивану.

– Где же у него ключ-то? – запустил он руку под подушку.

– Да вот ключи, – увидал Филька на стуле, стоящем около дивана, целую связку ключей. Тут же лежали портсигар и спички.

– Эти ключи от стола… Открой ящики, нет ли там денег или драгоценных вещей!

– Вот он, ключ от шкафа, – продолжал Пройди-Свет, вынимая из-под подушки кожаный бумажник и раскрывая его.

– Черт побери! Наверное, механизм с секретом… Придется тогда повозиться!

Он не без волнения ощупал шкаф, ища рукой кнопку, при нажатии которой открывалась пластинка, закрывающая замочную скважину.

– Ага, вот она! – довольным тоном прошептал Александр, найдя требуемое.

Пластинка с легким металлическим звоном отскочила в сторону. Два полных оборота ключа, три полуоборота, еще нажатие кнопки – и дверца шкафа открыта.

– Посвети, мне Филька!

Тот оторвался от своего занятия – разборки содержимого ящиков стола, взял фонарь и подошел к шкафу.

– Отпер? Ловко!

– Выше поднимай фонарь! Поверни влево! Вот так!

Внутренность шкафа была разделена на правильные клетки. Преступникам сразу же бросился в глаза объемистый портфель, лежащий в одном из отделений.

– Ну-ка, что здесь такое? – прошептал Александр, открывая портфель.

– Векселя, расписки… Ненужный бумажный хлам! – отбросил он портфель.

– А вот здесь, кажется, деньги? – достал Александр толстую папку, аккуратно перевязанную шнурком. В его руках запестрела кучка банковых билетов.

Глаза Фильки блеснули алчным огнем.

– Поди, тыщ десять будет! – крякнул он.

– Именные! – злобно швырнул от себя пачку Александр, внимательно рассмотрев билеты.

– С ними никуда не сунешься: сразу погоришь.

Филька ожесточенно выругался. Наконец были найдены и наличные деньги, около трех тысяч рублей.

– Маловато, черт его побери! А в столе ты ничего не нашел?

– Вон там мелочью несколько рублей, да часы золотые, – ответил Филька.

– Забирай все! Айда теперь!

…Громилы быстро вышли из кабинета.

– Ну что, как? – тихо спросил их Сенька, все время стоявший на карауле в прихожей.

– Шагайте… – шепнул Пройди-Свет, не отвечая на вопрос.

Обратно они вышли через дверь , осторожно затворив ее за собою.

…Прежде чем отворить парадное крыльцо, Пройди-Свет некоторое время выждал, не раздастся ли шум в комнатах. Но было тихо… Убийство и грабеж были произведены настолько быстро и бесшумно, что никто из домашних не слышал ничего.

– Ну ты, Филька, иди направо, а мы с Козырем – прямо домой! – распорядился Александр, когда они очутились на улице…

… Метель продолжала бушевать, вздымая столбы и кружа их вдоль улицы…

… Преступники разошлись в разные стороны…

… Пурга замела их следы…

Глава 3. Дуван

Было еще темно, когда Александр и Сенька Козырь добрались до своей “штаб-квартиры”. За дорогу они порядочно перезябли, но были тем не менее в хорошем расположении духа.

– Ни одна собака не встретилась! – довольным тоном произнес Козырь, очутившись в полнейшей безопасности под гостеприимной кровлей уединенного флигеля.

– Черт побери! Здесь холодно, как в сарае, – повел плечами Александр, разматывая башлык, – зажги-ка свечу, Козырь!

Сенька чиркнул спичкой. Робкое трепещущее пламя оплывшей свечки озарило мрачную комнату.

– Как-то дойдет Филька? – подумал вслух Пройди-Свет. – Как бы не нарвался!

– Ну, не таковский парень… – уверенным тоном заметил Козырь, садясь на скамейку.

– Эх, пуста! – с сожалением пробормотал он, кивая на бутылку. – Хорошо бы хватить малость с холоду.

– Постой, у меня, кажется, есть водка, – вспомнил Александр и, вынув из кармана ключ, отворил висячий замок, которым была заперта дверь в следующую комнату.

… Минуту спустя он вышел оттуда, держа в руках оплетенную соломой бутылку.

– Коньяк есть… Важно теперь выпить! – и он сделал несколько глотков из горлышка.

– Тяни, – предложил он Козырю, передавая ему бутылку. Тот поспешил воспользоваться приглашением.

– Ну крепкий, дьявол. Ажно искры из глаз посыпались. Почем бутылка?

– Три рубля…

..Начинало светать. Окна, занесенные снегом, смутно забелели. Метель не прекращалась и надоедливо выла в трубе.

Наконец явился и Филька. Весь запорошенный снегом, сердитый и усталый, он, войдя в комнату, с сердцем бросил мешок с инструментом и озлобленно выругался:

– Все глаза повыхлестала чертова пурга! Ишь вы, никак, греетесь! – усмотрел Филька своим единственным глазом заманчивую бутылку.

Не ожидая ответа, он подошел к столу и одним приемом опрокинул в себя не менее стакана коньяку.

– Что, благополучно дошел? – спросил его Александр.

– Надо бы лучше, да некуда! – хриплым простуженным басом ответил Филька, отворачивая полу азяма и доставая кисет.

– На улице теперь ни одной души нет! – добавил он, с наслаждением затягиваясь едким махорочным дымом.

– Ну, теперь давайте, ребята, "дуванить" (производить дележку), – предложил Александр, вынимая пачку кредитных билетов. Деньги были тщательно пересчитаны. Оказалось всего три тысячи сто семнадцать рублей.

– Ну, а вещи? – обратился Александр к кривому верзиле. Филька вынул золотые часы, портсигар и еще три рубля деньгами.

– Вот! – заявил он.

– Значит, деньгами 3120 рублей! – считал Александр.

– Из них третья часть атаману, – продолжал он, отсчитывая нужную сумму. – На нас троих остается 2080 рублей. Это будет по… 693 рубля… Целковый еще казенный остается…

Козырь и Филька молчали, напрягая мозг, высчитывая свой "заработок".

– Ну, я вам дам сейчас по шестьсот рублей для ровного счета, а остальные пусть за кассой остаются. Согласны?

– Ладно… чего там толковать! – ответил Козырь, беря свою часть денег и бережно завертывая их в носовой платок.

Филька тоже изъявил согласие.

– Что же касается вещей, то стоимость их мы разделим после продажи! – закончил Александр.

– Я вам, ребята, не буду повторять о необходимости на некоторое время избегать кабаков и тому подобных мест. Сами знаете, как это опасно теперь!

– Чего там! Об этом не сумлевайся: нешто впервой! – заметил Филька.

– А тебе, Филька, оставаться здесь больше незачем. Завтра мы поедем на заимку: там можешь пьянствовать сколько хочешь!

– Што ж, ехать так ехать… по мне хошь седни! – безразличным тоном отозвался Филька.

– Ну, я ухожу! Завтра утром я за тобой, Филипп, заеду!

Пройди-Свет нахлобучил башлык и собрался было выйти из комнаты, но его остановил Козырь.

– Вот что, Александр, ты седни вечером, коли время будет, заходи ко мне на квартиру: надо же "дуван" запить. Квартира у меня, сам знаешь, спокойная – бояться нечего… Погуляем ночку!

Пройди-Свет в нерешительности остановился.

– Право, не знаю… – начал он, но Козырь горячо повторил свое приглашение:

– Чего там не знать!? Право слово, приходи!

– Ну хорошо! Часов в шесть вечера зайду! – решил Александр и, простившись со своими сообщниками, вышел.

Немного погодя, собрался уходить и Козырь.

– Ты тоже, Филипп, приходи. Погуляем! Только… Вот што, брат, у меня, значит, будет все по-деликатному: вроде бы на господский манер, так ты уж того… махорку-то свою брось, а купи папирос! Я приглашу своего хозяина; человек он политичный, бывалый, по "бумажным делам" судился… Надо ему показать, что мы тоже не лаптем щи хлебаем.

– Это можно! Не бойсь – в грязь лицом не ударим. Тоже и мы видели людей, – несколько обиженно ответил Филька.

– Ну, так приходи же. Вечерком, так – часов в шесть!

…Приятели расстались.

…

Необходимо пояснить читателям, что Сенька Козырь, с тех пор как начал работать под руководством Пройди-Света, весьма и весьма поправил свои финансовые обстоятельства. Сошелся с одной девицей из числа своих прежних знакомых, снял квартиру и зажил по-семейному. Безопасность его гарантировалась, между прочим, и тем, что паспорт у него был чистый: документом этим снабдил его еще Егорин. И теперь, благодушествуя в своей собственной квартире, не зная нужды в деньгах, Козырь благословлял судьбу, сведшую его в то памятное осеннее утро с Пройди-Светом.

…Вернувшись к себе домой часов в семь утра, Козырь застал свою сожительницу – молодую еще, недурную собой женщину, уже проснувшейся. Она возилась с самоваром, поджидая своего дружка, крайне озабоченная его долгим отсутствием. Цель таких ночных экспедиций, предпринимаемых Козырем, была ей хорошо известна, и она опасалась за исход этих темных дел.

– Пришел! Ну слава те, Господи! – радостно улыбнулась она, увидя Козыря.

– Пришел!? А может, приехал? – шутливо хлопнул ее по спине Козырь. – На вот, спрячь куда подальше! – и он протянул ей деньги.

Глава 4. В небольшой, но тесной компании

Глаза молодой женщины блеснули радостным огоньком. Она бережно взяла переданную ей пачку и спросила:

– Сколько тут, Сеня?

Козырь промолчал и затем раздельно произнес, наблюдая впечатление, произведенное его словами:

– Ровно… шестьсот целковых!

Ольга Егоровна, так зывали сожительницу Козыря, даже онемела от неожиданности: слишком уж большой показалось ей эта сумма.

– Вот что, Оля, – обратился к ней Козырь, – всех-то денег ты не прячь, оставь на расходы рублей пятьдесят. Сегодня вечером у меня будут гости, так надо будет приготовить угощение. Ты уж похлопочи, чтобы все было как следует.

– Много гостей звал-то?

– Нет, двое товарищей придут, да хозяина надо пригласить.

– Пельменей разве сделать?

– Что ж, это хорошо! Стряпай пельмени. Ну, а пока поторопи самовар. Напьюсь чаю, да пойду в магазины – угощенья набирать.

Полчаса спустя Козырь, выпив наскоро два стакана чая, оделся в приличное пальто с барашковым воротником и вышел из квартиры.

Одноэтажный дом разделялся на две половины, в одной из которых, меньшей по размерам, жил Козырь, а другую, с окнами на улицу, занимал сам домохозяин, Василий Федорович Шумков – человек с “политичным обхождением”, как отзывался о нем Козырь. Шумков так же, как и его квартирант, пришел в Сибирь не по доброй воле. В молодости он был письмоводителем у мирового судьи, где-то на юге России. Попался в какой-то грязной истории и был сослан с лишением некоторых прав в места не столь отдаленные. Здесь, в Сибири, он переменил множество профессий, начиная от содержателя тайного дома терпимости и кончая скупщиком заведомо краденых вещей. Последнее занятие давало ему постоянный и очень большой доход. В этой сфере он не имел себе соперников и действительно был достоин отзыва Сеньки Козыря: вел свое дело "по самой тонкой политике". Кроме этого, так сказать, неофициального занятия, у Шумкова была мелочная торговля. Лавка помещалась в его собственном доме. Занимался он также скупкой и перепродажей просроченных ломбардных залогов. Вообще был человек оборотистый.

…В описываемое нами утро он стоял у себя в лавке за прилавком и щелкал на счетах, подводя итоги своих операций.

– Василию Федоровичу, – приветствовал его Козырь, показываясь на пороге лавки, – наше почтение!..

Шумков оторвался от толстой засаленной книги, которую он называл "мемориалом", и протянул Козырю руку.

– Здравствуй, здравствуй, Сеня! Что хорошенького скажешь?

– А вот хочу тебя, Василий Федорович, на пельмени звать. Приходи сегодня вечером и супружницу свою захвати. Гости у меня будут… покалякаем, значит!

– Спасибо на добром слове! Приду, всенепременно. Часиков в восемь, после запора лавки! – любезно раскланялся Шумков.

– Ну, а пока до свидания. Пойтить до магазинов – вина набрать!

– А ежели что из закуски понадобится, так у меня в лавке есть: ветчина, колбасы, селедка, консервы, если нужно! – крикнул ему вслед Шумков.

Но Козырь не намерен был угощать своих гостей залежалыми колбасами и ржавой селедкой. Он решил все это купить в хороших магазинах.

…Часа через два Козырь, нагруженный разными свертками, подъехал на извозчике к своей квартире и, расплачиваясь с последним, дал ему за три конца рубль серебром.

– Спасибо, барин! – пробормотал извозчик.

«Гм, барин! – усмехнулся про себя Козырь. – А и то сказать – деньги есть, стало быть, и почет, как барину!»

– Ну, Ольга, – заговорил он, входя в комнату, – всего накупил: закусок разных и вина – прямо любому купцу впору!

Первым из гостей пришел Филька. Войдя в кухню, он долго возился около дверей, отряхивая снег и откашливаясь.

«Ну и чертило!» – подумала про него Ольга Егоровна, пораженная громадным ростом и могучим телосложением Фильки.

– Раздевайся, брат, да проходи сюда, в чистую горницу, – встретил его Козырь.

Они прошли в другую комнату, отделенную от кухни дощатой перегородкой. Здесь все было готово к приему гостей. На большом столе, покрытом чистой скатертью, красовалась целая батарея бутылок: тут были и коньяк, и рябиновая, и киевская наливка. Громадный графин водки возвышался посередине стола.

– Ну-ка, Филя, хватим по единой для начала, – налил хозяин рюмки.

– С чем поздравлять-то, – прохрипел Филька, бережно беря толстыми пальцами налитую рюмку, – с новосельем, что ль?

– С окончанием дела! – подмигнул ему Козырь.

…Они выпили, и Филька, не без важности, ткнул вилкой в коробку с кильками. Дескать, знай наших, тоже не лыком шиты!

…Вскоре подошел верный своему слову Александр.

– Эге, да вы, братцы мои, я вижу, время не теряете! – весело заговорил он, входя в комнату и здороваясь с присутствующими.

Одет он был в красную шелковую рубашку, суконную поддевку и лакированные сапоги. Костюм этот очень шел к его статной, молодецкой фигуре.

«Ишь ты, как вырядился», – подумал Козырь и, приосанившись, церемонно ответил на пожатие руки.

– Гости дорогие, прошу – угощайтесь. Кому чего любо! – и он сделал пригласительный жест рукою…

…Выпивали, закусывали, но беседа клеилась плохо.

Козырь был слишком поглощен заботами хозяйственного характера, а Филька вообще был не из разговорчивых.

Некоторое оживление внесло появление Шумкова и его супруги. Сам Шумков был в длинном старомодном сюртуке. Щеки его были тщательно выбриты, а седоватые усы лихо закручены кверху. Супруга его, толстая дебелая женщина, куталась в дорогую ковровую шаль и производила впечатление недалекой простоватой мещанки, какой она и была на самом деле. Шумков женился на ней по расчету и, несмотря на все старания, никак не мог привить ей "хороший манер".

В разговоре принимала теперь участие и Ольга Егоровна. Обменивались незначительными фразами о погоде, о дороговизне дров, причем Василий Федорович не преминул рассказать о том, что в их местах – в Херсонской губернии – поздно ложится снег, и какими там теплыми бывают зимы.

…Мало-помалу вино начало развязывать языки. Оживился даже и Филька: пользуясь тем, что дамы вышли в кухню, он сразу опрокинул стакан водки.

– Не люблю из рюмки! – пояснил он.

…На сцене появилась гармония, и Пройди-Свет бойко заиграл какой-то марш.

– Я обожаю музыку, – подвинулся к нему Шумков…

Глава 5. Посланец шайки

На другой день после вечеринки, устроенной Козырем, утром, сидя у себя в лавке, Василий Федорович развернул только что принесенный номер местной газеты, прочел следующее:

“Загадочное преступление.

Вчера утром был найден в своей спальне задушенным известный Томску коммерсант и домовладелец NN. Убийство было совершено с целью ограбления: железный несгораемый шкаф, в котором покойный хранил ценности, оказался сломанным. Ящики письменного стола выдвинуты, вещи перерыты. Убийцы, очевидно, люди опытные, так как ими взяты только наличные деньги, сумма которых неизвестна, но оставлены именные серии свыше чем на 36000 рублей. Предварительным дознанием установлено, что преступники пробрались в дом через взломанную дверь парадного входа. На этом преступлении лежит печать загадочности. Положительно непонятно: каким образом убийцам удалось совершить свое гнусное дело, не разбудив никого в доме. Через две комнаты от спальни убитого спал его приемный сын – молодой человек. Жена покойного и его дочь, спавшие в своей комнате, тоже ничего не слышали…

Заканчивая настоящую заметку, высказываем горячее пожелание, чтобы перст карающей Немезиды указал преступников”.

…Прочитав это сообщение, Василий Федорович не спеша сложил номер газеты и многозначительно крякнул. Теперь ему было понятно появление портсигара в руках Фильки!

Покойный NN – был тот самый человек, которому принадлежал портсигар, узнанный Шумковым.

«Вот оно что, – размышлял Василий Федорович, – стало быть, это их рук дело! Однако не ожидал я от своего квартиранта такой прыти! Это, должно быть, все тот, в поддевке, руководит… Парень, видно сразу, прожженный!»

Шумков имел в виду Пройди-Света, импонирующее влияние которого на товарищей было им замечено во время пирушки.

«…Да… Дельце, можно сказать, тонкое… И взяли они, думать надо, сумму немалую! Недаром Сенька так раскутился: вина да закуски разные выставил. Чай, пришлось на его долю не одна тысяча! У покойника деньги должны быть большие! Эх, нельзя ли мне около этого дела чем поживиться!?»

Последняя мысль глубоко засела в голову Василия Федоровича, и он весь день, отпуская товар, считая деньги, казался озабоченным и непривычно рассеянным. У него созрел план, как извлечь выгоду для себя из той тайны, которую открыл ему портсигар с инициалами…

Вернемся к старому знакомому – Егорину.

Два дня спустя после упомянутого Кондратий Петрович сидел у себя в столовой за вечерним чаем и самым мирным образом беседовал со своей женой.

– Хозяин! Вас спрашивают там, на куфне! – просунулась в столовую голова кухарки.

– Кто это такой? – отставил свой стакан Егорин, выходя из-за стола.

В кухне около порога стоял неизвестный ему мужчина, довольно прилично одетый… При виде Егорина он молча подал ему небольшой конверт. В нем оказалась карточка, на одной стороне которой чернела зловещая печать “Мертвой головы”, а на другой была надпись: "Следуйте немедленно за подателем сего”.

Егорин нахмурил брови и обратился к таинственному посланцу:

– Подожди немного, я сейчас оденусь!

За все время, после того как Егорин вступил в шайку "Мертвая голова", ему не приходилось принимать активного участия в предприятиях шайки. Раза два он ссужал своих лошадей лицам, являвшимся от имени организации, причем каждый раз получал известную сумму. На его попытки узнать, где находится атаман шайки, "Человек в маске", что он теперь предпринимает, люди, бравшие у него лошадей, отговаривались незнанием. Надо сказать, что за последнее время тот ореол таинственности, который в глазах Егорина окружал личность главаря шайки, значительно рассеялся.

Наши читатели, без сомнения, помнят, как был удивлен Егорин таинственным приходом и не менее таинственным исчезновением "Человека в маске" при первой их встрече. Егорин, прошедший, что называется, огонь и воду, не верящий "ни в сон, ни в чох, ни в птичий грай", некоторое время склонен был видеть в своем полуночном госте нечто сверхъестественное.

…Но “ларчик открывался просто”.

Совершенно случайно Кондратий Петрович обнаружил в сенях, отделяющих его собственное помещение от соседней квартиры, потайную дверь. В квартире этой, теперь пустой, осенью жил какой-то приезжий из России господин.

Теперь Егорину было вполне понятно, что этот его квартирант был никто иной, как член шайки.

Потайная дверь была устроена им, и туда-то и скрылся "Человек в маске".

Во всяком случае, Кондратий Петрович не потерял веры в силы и могущество шайки. Мысль возвратить “свои” тридцать тысяч рублей не приходила больше ему в голову.

Теперь, получив приказание идти неизвестно куда и неизвестно зачем, Кондратий Петрович был сильно заинтригован: он предчувствовал что-то серьезное. Одевшись в шубу «барнаулку» с высоким воротником, сунув в карман пиджака револьвер, Кондратий Петрович вышел на кухню.

– Я готов. Идемте! – обратился он к своему проводнику. Тот молча поднялся с лавки, и они вышли на улицу, где их ожидал извозчик.

– На Бульварную! – приказал извозчику спутник Егорина, поднимая воротник пальто.

…Было часов около восьми вечера.

В воздухе было тихо и тепло… Падал мелкий снежок… Темная даль Бульварной улицы мигала огненными точками редких фонарей…

В душе Егорина поднималось какое-то неприятное чувство тоски и безотчетного страха.

Глава 6. Самосуд

На темном углу одной из темных улиц, пересекающих Бульварную, спутник Егорина остановил извозчика.

– Теперь мы пойдем пешком! – шепнул он Кондратию Петровичу, расплачиваясь с извозчиком.

Обождав, пока извозчик не скрылся из виду, они пошли дальше в темноту ночи. Свернули в один из глухих переулков и, пройдя по нему некоторое расстояние, вошли в небольшой, занесенный сугробами снега двор, посреди которого чернела какая-то постройка. Это был тот самый флигель, в котором помещалась "штаб-квартира" шайки, как называл ее Пройди-Свет. Казалось, что все в этом флигеле погружено в глубокий сон: ни одна полоска света не вырывалась из окон, плотно закрытых ставнями.

Спутник Егорина осторожно постучал в наружную дверь сеней.

– Кто там? – раздалось за дверью.

– Свои… Туз козырей! – ответил условным паролем стучавший.

Дверь была немедленно открыта.

– Проходите, што ль, – прохрипел чей-то бас в темноте сеней.

– Чиркни-ка спичкой, Иван! А то впотьмах лоб, пожалуй, расшибешь.

Слабое синеватое пламя спички осветило на несколько мгновений внутренность сеней; пользуясь этою краткой вспышкой света, все трое прошли во флигель. Первая комната представляла из себя род прихожей. Из нее вела лестница наверх, в мезонин.

– Проходите наверх. Там, почитай, все в сборе. За вами только дело. Нате вот вам маски, – и говорящий протянул Егорину и его спутнику две маски, грубо сшитых из черного коленкора.

– Это еще зачем? – недоумевающе пробормотал Егорин, не решаясь надеть маску.

– Стало быть, нужно. Что ты в чужой монастырь со своим уставом пришел? – грубо оборвал Кондратия Петровича его спутник. Егорину ничего не оставалось более, как повиноваться.

– Вроде как на святках ряженые! – произнес он деланно шутливым тоном, поднимаясь за своим проводником по ветхим скрипучим половицам лестницы.

В большой комнате мезонина сидело несколько человек, принадлежащих, судя по верхнему платью, к совершенно противоположным слоям общества. Рваный, покрытый заплатками армяк типичного "жигана" выделялся рядом с хорошей енотовой шубой какого-то солидного господина.

Все присутствующие были в одинаковых черных масках, совершенно скрывающих лица.

При входе Егорина некоторые из шайки с любопытством повернулись в сторону его, другие же остались неподвижны, не обратив внимания на приход новых лиц.

– Садись, где стоишь! – заметил Кондратию Петровичу его проводник, опускаясь прямо на пол. Его примеру последовал и Егорин. Он, усевшись недалеко от дверей, с любопытством окинул обстановку комнаты. Голые мрачные стены, покосившийся от времени пол, печка с облупившейся штукатуркой – все это гармонировало со слабым светом сальной свечи и торжественным молчанием людей в черных масках. Получилось сильное, оригинальное впечатление. Даже спокойный, привыкший ничему не удивляться Егорин – и тот был поражен необычностью происходящего.

«Маски эти недаром придуманы, – сообразил Кондратий Петрович, – это для того, должно быть, чтобы друг дружку в лицо не заприметить. Хитрая механика, однако! Интересно знать, зачем это собрались мы сегодня? Какие такие дела решать будут!?»

Естественное любопытство Егорина вскоре было удовлетворено.

Дверь, ведущая в соседнюю комнату, отворилась, и на пороге показалась новая фигура. Это был стройный, красиво сложенный человек, немного выше среднего роста, одетый в коротенькую куртку из желтого верблюжьего сукна. Лицо его также было закрыто черной маской. Он подошел к столу, стоящему посреди комнаты, оперся на него рукой, обвел глазами присутствующих и заговорил.

При первых же словах его речи Кондратий Петрович узнал в нем ночного гостя – "Человека в маске". Тот же резкий повелительный тон, тот же металлический холодный тембр голоса.

– Товарищи! – так начал главарь шайки. – Мы собрались сегодня для того, чтобы произвести суд над одним из членов нашей организации.

Среди присутствующих обнаружилось легкое движение.

– Он виноват в следующем: во-первых, в том, что самовольно присвоил себе вещь, принадлежащую общей кассе. Хотя это само по себе уже является нарушением наших правил, но, имея в виду, что вещь эта была им взята временно, можно было бы первую вину не считать особенно важной. Второй пункт обвинения вытекает из первого: одно лицо, не принадлежащее нашей организации, увидело эту вещь в руках виновного и, по печальному стечению обстоятельств, сразу же определило, каким путем эта вещь была взята от ее владельца. Таким образом, дело приобрело серьезный оборот. Тайна организации сделалась известной постороннему человеку, который захотел отсюда извлечь для себя выгоду. Он предложил поделиться с ним барышами той ночи, когда, между прочим, был взят и этот портсигар (речь идет о портсигаре).

В случае же нашего несогласия принять его в долю этот человек может очень навредить нам, так как ему известны трое наших. Одним словом, мы, благодаря одному болвану из своей среды, нажили для себя много хлопот! Вам предстоит теперь, товарищи, решить – как наказать виновного.

Обвинитель замолчал и пристальным выжидающим взглядом посмотрел на остальных членов шайки.

В комнате было тихо: все сознавали важность переживаемого момента. Обвиняемый – наш злополучный Филька, невольно навлекший на себя и своих товарищей такую неприятность, присутствовал здесь же и не без трепета ожидал решения большинства. Он отлично знал, что шайка шутить не любит, и что суд ее будет суров.

– Надо этого человека, который, то есть, доказчиком хочет быть – убрать, пока не поздно! – раздалось чье-то предложение.

– Это правильно! Пришить его, да и дело с концом! – послышались голоса…

– Так… А что мы должны сделать с виновником всей этой истории? – вновь спросил атаман.

Глава 7. Смертный приговор

…Опять наступило молчание.

…Никто не решался первым произнести слова обвинения. Все молча косились друг на друга, подозревая в своем соседе того обвиняемого, чья участь находится в зависимости от решения большинства.

– По уставу нашей организации виновный в выдаче товарищей обрекается на смерть! – спокойным бесстрастным тоном отчеканил атаман.

…Гробовая тишина служила ему ответом.

Холодный пот выступил на лбу Фильки.

«Крышка!» – подумал он с отчаянием.

– …Но, принимая во внимание, – также спокойно продолжал обвинитель, – что в настоящем случае нет со стороны виновного злого умысла, можно рассматривать его вину как простое нарушение дисциплины… Кроме того, человек этот, я говорю об обвиняемом, в свое время оказал важные услуги организации. Все это является смягчающими его вину обстоятельствами. Я со своей стороны предложил бы следующее: поручить виновному убрать опасного для нас человека, действуя на свой страх и риск. И, кроме того, при первом же серьезном деле, предстоящем нашей организации, дать ему не в очередь самую опасную роль. Согласны ли вы с этим?

– Что ж, это правильно!

– Пусть так и будет! – послышались голоса.

– Теперь, – продолжал атаман, – обвиняемый, выходи на середину комнаты и сними маску, пусть все присутствующие здесь запомнят твое лицо и будут на будущее время следить за тобой, пока ты не выполнишь тебе порученного дела!

Филька, тяжело ступая громадными сапогами, вышел к столу и молча снял маску. Его рябое, обычно угрюмое лицо выражало теперь глубокое смущение.

– Как перед Богом, братцы, по глупости это моей вышло! – виновато пробормотал он, повертывая во все стороны свою взлохмаченную голову.

– Ну ладно! Ступай на свое место! – прервал его атаман. – Нет у кого-нибудь из вас, товарищи, что-либо заявить общему собранию организации?

Но никаких заявлений не последовало.

Сохраняя глубокое молчание, члены шайки один за одним покинули комнату.

Егорин хотел было идти вслед за другими, но его остановил его спутник, сидящий рядом.

– Погоди малость, – шепнул он, – дело до тебя есть!

…В комнате остались трое – атаман, Егорин и его проводник.

– Здравствуй, Кондратий Петрович, – обратился к Егорину атаман, – подойди сюда поближе, мне с тобой поговорить надо! А ты ступай вниз, подождешь там меня…

Последнее относилось к спутнику Егорина.

Кондратий Петрович, оставшись наедине с атаманом, подошел к столу и развязно спросил:

– Чай, теперь-то маску снять можно?

– Разумеется… Ведь мне твоя физиономия отлично известна! – насмешливо кивнул головой атаман. – Скоро мы с тобой, Кондратий Петрович, дельце одно должны обделать… Будь готов!

– А в чем дело?

– Дело очень тонкое и весьма выгодное. Можно взять хорошие деньги!

– От денег кто станет отказываться! – вставил Егорин.

– Только, видишь ли, какая штука: надо нам с тобой хорошенько столковаться…

И атаман, приблизившись к Егорину, понизил свой голос до шепота…

Но оставим на время этих сообщников и перенесемся в другую обстановку....

В этот вечер, когда члены шайки вынесли смертный приговор человеку, грозящему их безопасности, иначе говоря – Василию Федоровичу Шумкову, как это уже, наверное, поняли наши читатели, – этот последний сидел у себя в квартире, не подозревая даже, что дни его сочтены. Он был вполне уверен, что задуманный им план поживиться на чужой счет будет выполнен как нельзя лучше. Сенька Козырь, по крайней мере, уверил его в этом, говоря, что, раз уж Шумков знает все, то им ничего не остается, как только принять его в долю.

…Было около десяти часов вечера, когда до слуха Василия Федоровича донесся стук в калитку. Кто-то стучался с улицы.

Шумков надел шубу и, держа в одной руке револьвер, а в другой свечку, вышел в сени.

– Кто здесь? – спросил он, подходя к калитке.

– Свои, – послышалось в ответ. – Отвори, Василий Федорович!

Шумков, ставший в последнее время очень осторожным, еще раз переспросил:

– Кто такие – свои? Наши, кажись, все дома…

– Ну вот, нечто по голосу узнать не можешь! – уже ясно различил Шумков голос своего квартиранта, Сеньки Козыря.

– Отворяй скорее, иззябли мы…

Василий Федорович отодвинул засов и посторонился в угол, держа револьвер наготове.

Вошли Козырь и Филька – оба, как было заметно по их наружному виду, сильно выпивши.

– Хозяину – Василь Федоровичу, наше особенное! – осоловело пробормотал Козырь, силясь твердо стоять на ногах.

– Что это ты, друг любезный, револьвер-то выставил, аль нас за грабителей счел? – разразился Козырь пьяным смехом, заметив в руках Шумкова блестящую сталь оружия.

– Ну, ну, пролазьте, что ли, – грубо проворчал Шумков. – Эк вы напились!

– После хорошего дела как не выпить! – качнулся в его сторону Козырь.

Какое-то темное предчувствие опасности заставляло Шумкова все время держаться настороже. Ему казался очень подозрительным поздний и неожиданный приход Фильки.

«Черт их знает, что у них на уме», – думал Шумков, готовый каждую минуту отразить нападение. Филька и Козырь обменялись между собой быстрыми взглядами.

– Ну, Филя, сыпь в горницу… Будем еще гулять, благо, водка есть! – и Козырь, шатаясь, двинулся в свою квартиру.

Шумков проводил их хмурым взглядом.

Глава 8. В старом доме

– Иван Панфилыч, а Иван Панфилыч!

– Ась?

– Что это так долго не возвращается Сергей Николаевич?

– Барин-то наш?.. Должно, далеко заехал. На медведя ведь они собрались – в глушь, в тайгу… Чай, верст сто от города-то будет? Где скоро обернешься!

– Скучно мне, Иван Панфилыч, сама не своя хожу!

– Скушно!? Эх, матушка-барышня, потерпите малость. Скоро, гляди, и он, сокол наш, воротится… А вы бы, матушка-барышня, книжку почитали, али бы на гитаре поиграли… Вот она, скука-то, и пройдет.

Описанный разговор происходил в один из зимних вечеров в большой полутемной столовой дома Загорского, слабо освещаемой отблеском догорающего камина.

Иван Панфилыч – старый преданный слуга и доверенное лицо семьи Загорских – стоял около дверей, сложив за спину руки и хмуро понурив свою седую голову.

Его собеседница, молоденькая девушка, почти ребенок, полулежала на кушетке, подвинутой к камину, и нервно куталась в пуховый платок.

…На стене мерно тикали круглые старинные часы… В камине слабо потрескивали догорающие угли.

– Не подбавить ли дровец, барыня? На дворе мороз крепчает… – нарушил тишину старый слуга.

– Как хочешь, Иван Панфилыч. Мне все равно! – отозвалась девушка, занятая своими невеселыми мыслями.

– Дом-то старый… Печи-то тепла не держат, вот оно и холодно к утру бывает… эхе-хе, – бормотал старик, подбрасывая в камин дрова.

Через несколько минут яркое, веселое пламя озарило комнату и отразилось в темных замерзших окнах.

При свете камина теперь можно было убедиться, что девушка, сидящая на кушетке, была не только молода, но и поразительно красива. Ее бледное матовое лицо, обрамленное волнистыми темно-каштановыми волосами, носило отпечаток чистой и доверчивой души, какой-то неизъяснимой грации. Прекрасные голубые глаза девушки, теперь затуманенные грустью, были осенены длинными шелковистыми ресницами. Вся ее стройная грациозная фигура дышала изяществом и теплой женственностью.

Тот, кому было неизвестно ее прошлое, никогда бы не поверил в то, что она – дочь прачки и родилась в темном сыром подвале. Между тем это было так, и только роковое стечение обстоятельств вырвало эту девушку из родной ей, убогой обстановки подвала и перенесло сюда, под кровлю старого аристократического дома…

Здесь мы должны напомнить нашим читателям о некоторых событиях, описанных ранее. Сергею Николаевичу Загорскому, встретившему Тоню (так зовут эту девушку) в номере у Шельмовича, куда она приходила вместе с Катей для переговоров о поступлении на службу к этому господину, бросилась в глаза редкая красота девушки. Он, как, наверное, помнят читатели, поставил перед Шельмовичем непременным условием, чтобы последний помог овладеть Тоней.

Бедная девушка не подозревала, конечно, никаких дурных намерений со стороны Кати и с радостью согласилась поступить на место, предложенное ей Шельмовичем. Таким образом, коварный план мстительной экс-этуали, желавшей во что бы то ни стало отделаться от своей предполагаемой соперницы, увенчался успехом, с некоторой, впрочем, разницей: Шельмович не увез Тоню из Томска, а просто-напросто по дороге на вокзал заехал к Загорскому, якобы по делу, предложил Тоне зайти погреться и передал ее с рук на руки Загорскому.

Молчаливые стены старого дома ревниво хранили свои тайны. Крепкие тяжелые двери были всегда заперты и преграждали путь пленнице. Ей пришлось покориться своей участи. Вскоре она привязалась всей своей молодой неопытной душой к красивому обаятельному Загорскому и стала свыкаться со своим новым положением. Вот уже третий месяц, как она живет у него, никуда не выходя, никого не видя, кроме Загорского, Панфилыча и какой-то старухи, приставленной к ней в качестве прислуги.

Первое время Сергей Николаевич очень интересовался своей хорошенькой любовницей. Проводил с ней целые дни, учил играть на гитаре и вообще старался, чтобы Тоня не скучала. Затем, когда первый порыв страсти прошел, он начал мало-помалу переменять свое обращение с ней. Чаще не ночевал дома, исчезал на несколько суток – уезжал на охоту. Эти отлучки приводили Тоню в отчаяние: она инстинктивно догадывалась, что любовь, в которой так уверял ее Загорский, есть не более как минутное увлечение с его стороны. Тяготила ее также и тоска по матери, тем более что Загорский запретил ей даже письма писать.

Единственной отрадой Тони в отсутствие Загорского было разговаривать со стариком Панфилычем.

Угрюмый, необщительный на вид старик, давно замкнувшийся в себе, в глубине души сочувствовал бедной девушке и, насколько мог, старался развлечь ее…

Но вернемся, однако, к настоящему…

– Словно пора бы и чай пить? – вновь нарушил тишину Панфилыч. – Самовар-то у Егоровны, поди, готов?.. Прикажете подавать, матушка-барыня?

Тоня встрепенулась, выйдя из глубокой задумчивости.

– Не хочется мне чаю.. – рано еще… Скажи мне лучше, Панфилыч, как это на медведей охотятся? Страшно ведь!? А вдруг он задавит…

– Бог милостив, барышня, зачем такие мысли – сами себя попусту тревожите.

– Ах, Иван Панфилыч, у меня сердце болит: все беда какая-то чудится! Поскорее бы уж Сергей Николаевич приехал, – с грустным вздохом вырвалось у Тони.

– Знаешь, Панфилыч, – оживилась она через некоторое время, – я думаю у него отпроситься к маме сходить! Может быть, он отпустит?

Старик закашлялся.

– Оно, конечно… Следовало бы… Потому родительница. А вы, барышня, уговорите барина-то, чтобы он не сумлевался… Не убегу, дескать!

Тоня покачала головой.

– Куда уж мне убегать теперь?!.. Зачем?!..

Глава 9. В вертепе продажной любви

В квартире "тетеньки" – Орлихи, несмотря на поздний час и отсутствие "гостей", еще не спали…

В зале за круглым преддиванным столом шла игра в носки. Играли трое. Низенький приземистый парень с толстым лоснящимся придурковатым лицом, с торчащими кверху вихрами огненно-рыжих волос, одетый в потертый пиджачишко, очевидно, с чужого плеча и гарусную рубаху навыпуск из-под жилетки, украшенной ярко начищенной медной цепочкой. Звали его Тихоном, но все обитатели двора, а также и "племянницы" в минуты злобного раздражения забывали это имя и величали Тишку "губошлепом".

Здесь, в этой квартире, он исполнял роль официанта и вместе с тем "вышибалы".

Партнерами его по игре были две девицы: высокая, красиво сложенная полька с довольно свежим лицом, недавно попавшая в число орлихиных "племянниц", и юркая подвижная шатенка Соня с бойко очерченным профилем бледного от обильно наложенной пудры мальчишески задорного лица.

Среди постоянных клиентов Орлихи Соня носила кличку "Сорванца". Прозвище это как нельзя лучше соответствовало ее живому веселому характеру и гибкой грациозной фигурке, полной огня и движения…

– Ну, сдавай, Тиша… Опять тебя по носу шлепать будем! – весело вскрикнула Соня, собирая старые засаленные карты.

– Вы, девки, никак, “мухлюете”, – пробубнил угрюмо Тихон, сопя носом…

В этот вечер он проиграл подряд десять партий.

– Эко – выехал парень-то? Мухлюете?! Новое дело! – горячо запротестовала Соня.

– Сдавай, сдавай, – нечего лясы точить.

– Ладно, поспеешь на тот свет, там кабаков нет! – спокойно отозвался Тихон, тасуя карты.

– Накося – вини козыри!

Игра продолжалась.

– Охо-хо… что-то меня в сон клонит, – сладко позевнула и потянулась всем своим крепким телом Бронися – так звали польку.

Тихон мельком взглянул на стенные часы.

– Третий в начале… И то бы спать пора. Сегодня, гляди, никого уже не будет!

– Двадцатого, гляди, к тебе, Сонька, твой хахаль придет?!

– Делов-то мне с ним! Золото, подумаешь, какое! Прошлый раз просила, просила, насилу рубль на помаду выклянчила! – пренебрежительно тряхнула головой Соня.

– Это тот телеграфист? – спросила Бронися (так звали вторую девушку).

– Да… Ну-ка, Тиша, клади свою даму козырную, нечего тебе ее прятать.

– И то верно, надо класть, – огорченно пробормотал Тихон, тупо уставившись в свои карты.

Нос его уже зудился, предчувствуя неизбежный проигрыш. Девицы, еле сдерживая смех, перемигивались между собой и ловким манером обставляли плохо соображающего игрока…

– Ну вас к черту! Не буду я больше играть! – рассердился Тихон, проиграв в одиннадцатый раз и стоически приняв следующую порцию шлепков.

– Да и то, господа, надоело, – согласилась Бронися, – я лучше прилягу здесь на диван – подремлю!

– Убавь огня-то, Тихон. Что зря гореть лампе! – распорядилась Соня, выходя из-за стола и поправляя прическу. – Пойду и я отдохну малость… Ежели кто застучится, так вы меня разбудите, девки!

Тихон вышел из залы, неистово зевая и почесывая спину…

Бронися осторожно, чтобы не измять прически, легла на диван и закрылась шалью.

– Беда, спать хочется, – вяло, полусонным голосом говорила она, – так и морит, так и морит…

Соня молча расхаживала по полутемному залу, мурлыкала что-то себе под нос, пристукивала каблучком модных ботинок – "венгерок".

– А ты бы покурила. Табак сон разгоняет! – мимоходом бросила она подруге.

– Езус Мария! Чтобы я курила! – с негодованием повернулась к ней полька.

– Погоди, дай срок – не сбей с ног, будешь и ты курить! Научишься, милая моя! – насмешливо протянула Соня. – Я бы вот рада покурить, да папирос нет. Стой, не спросить ли мне, на самом деле, у Катерины – у ней есть наверняка!

– Спит она, кажется. Не разбудишь теперь, – сонно отозвалась Бронися, натягивая шаль на голову.

Соня подошла к одной из дверей, выходящих в залу, и дернула ее за скобку. Дверь была заперта.

– Спишь, Катя?

– Нет, не сплю. Чего надо? – раздался за дверью не особенно доброжелательный голос.

– Это я, Соня. Отвори, Катя, пожалуйста! Смерть курить хочется, а табак у меня весь вышел.

– Сейчас… Погоди, только туфли надену!

Дверь была отперта, и Соня проскользнула в комнату.

Екатерина Михайловна, полураздетая, с распущенными волосами, заспанная, с недовольным выражением лица сидела на кровати и раскуривала папироску.

Несмотря на беспорядок, царивший в комнате, можно было сразу определить, что здесь живет особа, пользующаяся вниманием хозяйки и “гостей”.

По размерам Катина комната была гораздо больше, чем комнаты остальных девиц: кроме большой кровати, скрывающейся под розовым сатинетовым пологом, и туалетного столика, сплошь заставленного разными безделушками и фотографическими карточками, здесь стояли круглый стол и два мягких кресла, на которых валялись теперь небрежно брошенные юбки и корсет …

Стены комнаты, оклееные розовыми обоями, были испещрены веерами, открытками, фотографиями. С потолка спускался небольшой розовый фонарик.

– Долго же я спала, однако! – заметила Катя, вынимая из изящного, отделанного плюшем чехла, висящего над изголовьем кровати, свои золотые часики. – Что, был кто-нибудь из “гостей”? – спросила она, вновь укладываясь в постель и пряча свои обнаженные плечи под теплое пушистое одеяло.

– Ни души! – мотнула головой Соня, с наслаждением затягиваясь папироской. – Словом сказать – без почина мы сегодня!

– Время глухое… – равнодушно зевнула Катя, закладывая руки за голову.

– Ну, спасибо, Катечка, пойду теперь спать – накурилась всласть!..

– Возьми с собой на ночь несколько штук. Захочешь ведь курить, а у меня набитых много… Да убавь, пожалуйста, Соня, огня в лампе.

…Проводив Соню, Катя поленилась встать, запереть за ней дверь. Она молча неподвижно лежала, устремив широко раскрытые глаза в полумрак комнаты, и думала, без конца думала.

…Невеселые были эти одинокие ночные думы!

…Вот уже третий месяц, как ее дружок Александр не идет к ней. Неизвестно даже, где он и что с ним. Точно в воду канул!..

…Грустные размышления Кати были прерваны отдаленным стуком в наружную дверь квартиры.

Послышался из прихожей сонный голос Тишки:

– Гости приехали!..

Глава 10. Поздние гости

Катя приподнялась на локте, сбросила одеяло и громко крикнула:

– Гости, говоришь, Тихон? Смотри, не запусти кого незнакомого!

Она встала с постели и прибавила огня в лампе. В квартире "тетеньки" поднялась суматоха… Захлопали двери… Раздались чьи-то громкие мужские голоса. Гостей, очевидно, было не один и не двое…

Катя заперла дверь своей комнаты и начала приводить в порядок туалет. «Кажется, Кочерова голос, – прислушалась она к шуму, доносящемуся из прихожей. – Давно не бывал парень!»

– Катя! Твой гость приехал – Иван Семенович! С ним еще двое… Пьяные!

– Скажи, что я сейчас выйду, оденусь только, – ответила Катя, торопливо делая прическу.

Ночные гуляки приехали в двух экипажах на собственных лошадях. Они долго возились во дворе, отворяя ворота и заводя лошадей.

Тишка без шапки, в пимных калошах на босу ногу, метался как угорелый: суетливо искал ключ от калитки, которая на ночь запиралась на цепь, бросался поправлять лампы, мимоходом покрикивая на девиц, одним словом – проявил массу энергии и очень мало… сообразительности.

Сама Орлиха, услышав, что приехал Кочеров с целой компанией, предчувствуя в этой публике выгодных для себя посетителей, вышла тоже в прихожую.

– Мир вам и мы к вам! – весело заговорил Иван Семенович, входя в прихожую и внося с собой клуб морозного воздуха. Он был заметно навеселе, даже слегка пошатывался, но это не мешало ему сохранять самый молодецкий вид. Дорогое пальто модного фасона было небрежно застегнуто, несмотря на мороз, на верхние две пуговицы… Из-под бобровой шапки, лихо надвинутой на затылок, красиво ложилась на бледный лоб волнистая прядь волос, посеребренная морозом.

– Мать командирша! Наше особенное… Девицы! Бонжур с пардоном… Просим прощения за позднее посещение! Ехали мы с ребятами мимо, видим огонек… Дай, думаем, заедем…

– Милости просим, милости просим, батюшка Иван Семенович! – низко кланялась "тетенька", – раздевайтесь, да проходите в залу… Принимай одежду-то, Тихон, чего ты статуем стоишь?

– Давно не были в наших палестинах. Катька-то все глаза проглядела, вас ожидаючи… – шепнула Кочерову, лукаво улыбаясь, Соня.

– Ладно, рассказывай! – пробормотал тот, проходя в залу.

– Остепенился наш Иван Семенович – присмирел сокол ясный! Женили молодчика – подрезали крылышки! – ласково, певучим тоном подхватила Орлиха.

– Нам жена не помеха! – с вызовом бросил Кочеров, разваливаясь на диване. – Жена дело отдельное…

Мы теперь находим Ивана Семеновича женатым человеком. Следуя настоянию своих стариков, Кочеров наконец женился. Жену ему нашли во всех отношениях подходящую: скромную, тихую сироту из богатого мещанского семейства – наследницу двух домов, дающих порядочный доход.

Дома эти Иван Семенович намеревался со временем перевести на свое имя, поль-зуясь тем влиянием, которому он подчинил жену с первого же дня после свадьбы. Кроткая, безответная женщина действительно не могла мешать Ивану Семеновичу в его веселых похождениях, подобных нынешнему визиту к орлихиным "племянницам".

…Один из спутников Кочерова, тоже женатый человек, рослый здоровый детина – Гриша Полубаринов, сосед Кочерова по домам, задушевный приятель Ивана Семеновича еще с детских игр в бабки и мячик, держал в руках кулек, из которого заманчиво торчали два засмоленных горлышка.

Третий из посетителей, совсем еще молоденький мальчик с розовым лицом деревенского жителя, был шурин Полубаринова. Звали его Федей. Сын богатого торговца и кулака одного из пригородных сел, Федя гостил у сестры, и теперь пьяные приятели взяли его с собой – показать ему в полном объеме городские удовольствия… Он был тоже выпивши, но старался держать себя солидно, боясь показаться смешным в глазах незнакомых барышень.

– Вот, Сонька, тебе жениха привезли! Хорош? – кивнул на Федю Полубаринов.

Соня искоса обожгла говорившего выразительным взглядом бойких лукавых глаз и ничего не ответила.

– Что это у вас в кульке-то? – поинтересовалась Бронися.

– Шампанское, красавица, шампанское!

– Которым ворота подпирают? – расхохоталась Соня, но Иван Семенович остановил ее.

– Ошибаешься, голубушка! Самое настоящее – по девяти рублей бутылка… У Тихонова брали…

– Что же вы, господа кавалеры, – жалобным тоном вмешалась хозяйка, – со своим вином ездите? Поддержите и нашу коммерцию – сделайте почин!

– Неужели без этого дело обойдется! – завопил Полубаринов, которого окончательно начало развозить в теплой атмосфере зала.

– Давай нам, брат Тихон, бутылку коньяку, лимонада, рябиновой для женского сословия!

– Какого коньяку прикажете? "Ласточку" или "Три звездочки"? – спросил Тишка, высовываясь из-за дверей.

– Жарь "Ласточку"! Смотри, чтобы лимонад холодный! – крикнул вдогонку ему Иван Семенович.

– Сей момент! Как живо, так сейчас!

– А что Катя не выходит, занята она разве? – вполголоса спросил Иван Семенович, обращаясь к хозяйке.

– Сейчас она выйдет! Одевается… – поспешила ответить Бронися.

– Что, Ваня, присушила тебя, видно, эта краля?! Говори по совести! – рассмеялся Полубаринов.

– Вот, брат Федя, – продолжал он, обращаясь к шурину, – смотри, да на ус мотай, какие здесь девицы-то пронзительные: не вашим деревенским чета! Раз взглянешь – век чахнуть будешь!

Федя смущенно краснел, мигал и готов был провалиться на месте.

Прямо против него сидела Бронися и все время обдавала его ласковыми, как бы ободряющими взглядами. Ей очень нравился этот краснощекий скромный мальчик…

– Гостей-то сколько! Вот неожиданная радость! – раздался спокойный, слегка насмешливый голос Кати. Она стояла на пороге залы и щурила свои подведенные глаза от яркого света лампы.

– Екатерина Михайловна, наше наиглубокое уважающее почтение! – расшаркался с преувеличенной вежливостью Иван Семенович. – Не ждали этих гостей и не звали?

Катя протянула ему руку и, стараясь быть любезной, заметила:

– Тем более приятно видеть вас… А ждать, разумеется, где же я могла: вы ведь теперь человек женатый.

Кочеров обескураженно махнул рукой.

– Эк ведь вам всем моя женитьба сдалась!

Катя слегка улыбнулась.

– Ну да уж ладно! Чего там толковать. Приехали – так угощайте публику. Гость вы у нас редкий!

Кочеров с нескрываемым восторгом смотрел на стройную гибкую фигуру Кати, одетой в розовый изящный пеньюар, как нельзя более идущий к ее полуобнаженной шее и золотистым волосам, схваченным японским узлом.

– Гриша, откупоривай бутылки. Тихон, тащи стаканы!

– Гулять так гулять!

Глава 11. Соперники

– Вот это по-нашему! Гулять так гулять! – подхватила Катя, садясь рядом с Иваном Семеновичем.

Гриша Полубаринов принял на себя роль слуги: он старательно вытер салфеткой принесенные Тихоном стаканы, аккуратно разложил на тарелке фрукты и, подмигнув компании, произнес торжественным тоном:

– Смотри, ребята, в оба – в полтора не мода! Пробка – в потолок, в стаканах – кипяток! С этими словами он откупорил первую бутылку шампанского.

Пробка, после того как была подрезана проволока, действительно взвилась кверху, и золотистая влага запенилась в стаканах.

– Катерина Михайловна! Ваше драгоценное здоровье! – галантно заявил Кочеров, поднимая свой стакан. – Вы вот все смеетесь надо мной, как над женатым человеком, а если бы вы знали, для чего я женился, вернее, для кого, тогда бы вы, пожалуй, переменили бы гнев на милость! – полушутливо-полусерьезно заговорил Иван Семенович, когда налитые стаканы были опорожнены и настроение собеседников было уже несколько приподнято.

– Ах, Иван Семенович, что вы, не знаете, что для меня все равно – женаты вы или холосты: замуж за вас я не собиралась, а приятного гостя я вижу в вас даже и теперь, когда вы стали человеком семейным, – деланно шаловливым тоном отозвалась Катя, задорно протягивая свои красивые ножки, обутые в маленькие изящные туфельки.

– Федя! Что же ты, братец, приуныл? – обратился к мальчику Кочеров, видя, что тот, смущаемый пристальным взглядом Брониси, совершенно опал духом.

– Хи-хи-хи, что это вы молодого-то человека совершенно в смущение привели? Он у нас точно красная девица – сидит и воды не замутит, – рассмеялась Соня.

Федя вспыхнул точно маков цвет и смущенно пробормотал:

– Я пью, Иван Семенович… С непривычки-то оно немножко… В голове зашумело.

Он виновато улыбнулся. Полубаринов встал во весь свой гигантский рост. Стукнул тяжелой ладонью по столу и, дико вращая белками воспаленных глаз, крикнул:

– Пей, Федька, а не кочевряжься! Ежели ты теперича против нас какое слово можешь сказать – в порошок изотру!

Иван Семенович примирительно заметил:

– Ну, ну, ладно, расходился, черт стоеросовый, совсем напугал парнишку-то.

– Ты, Федя, – обратился он к мальчику, – не смотри на своего шурина, пей себе помаленьку, сколько можешь, к девицам вот присматривайся. Вишь вот, – кивнул он головой на Бронисю, – польская принцесса на тебя глаза выпучила. Больно ты по скусу ей пришелся – крупчатый, румяный.

Бронися в свою очередь покраснела, насколько ей позволяла пудра, наложенная на лицо, и тихо прошептала: “Ах, какой вы насмешник!”

На столе появились и коньяк, и лимонад. Было выпито и еще, и еще. Тишке, в воздаяние его заслуг, был приподнесен громаднейший стакан коньяку, после которого он крякнул, сплюнул и чистосердечно сознался: «Эх! Ежели бы такие гости постоянно! Ну!» И он красноречиво махнул рукой.

– Катерина Михайловна! Могу я вас просить? – обратился Кочеров к Кате.

– Что такое? – обернулась она к нему.

– Спойте, Христа ради. Гитару мне позвольте, я подыгрывать вам буду.

– А что спеть?

– "Очи черные", – предложил Полубаринов. – Нет! Это нейдет! Лучше – "Не брани меня, родная". Спойте, Катя!

Катя повела плечами и уронила безразличным голосом:

– Что ж, можно! Сходи, Соня, ко мне в комнату, принеси гитару.

Гитара была принесена, и Иван Семенович, взяв умелой рукой несколько вступительных аккордов, ожидающе взглянул на Катю. Та подалась вперед…

– Эх, девка, пой так, чтобы за душу хватало! – крикнул Полубаринов.

Катя тряхнула своей золотистой головкой и запела:

– «Не брани меня, родная…»

Чистое мягкое сопрано плавно и красиво полилось под аккомпанемент гитары.

Кочеров, побледневший от внутреннего волнения, горячим возбужденным взглядом впился в певицу.

– «Я не травка полевая, выросла у моря…» – с грозным вызовом бросила Катя.

Полубаринов блаженно мигал глазами, щурился и то и дело прикладывался к коньяку.

Бронися, совершенно размякшая от выпитого вина и от впечатления, произведенного на нее пением Кати, уже бесцеремонно подошла к Феде, обняла его и прижалась к нему всем горячим телом.

Было странно и грустно слышать в этой обстановке среди пьяных и грубых людей, среди женщин, отдающих себя ради денег, чистую и прекрасную песню молодой, свежей и бодрой души, рвущейся к борьбе с жизнью.

Как ни грубы душевно обыватели этой квартиры, Тишка, девицы, как ни пьяны были гости, но песня Кати произвела большое впечатление: Полубаринов даже прослезился; вечно веселая Соня тоже приумолкла и задумчиво покачивала своей головкой в такт песне.

– «Не рыбацкий мелкий парус, корабли мне снятся!..» – с большим воодушевлением пела Катя.

Аккорды гитары оборвались. В комнате на минуту стало тихо. Иван Семенович грустно вздохнул, отложил гитару в сторону и отпил несколько глотков из стакана.

– Большому кораблю – большое плавание, – раздумчиво произнес он, – так и кажется, будь у меня кухтеринский капитал, озолотил бы я тебя, Катя, с ног до головы. Первой ты бы в городе была.

– За немногим дело, – насмешливо протянула Катя.

– Ну, Катерина, – энергично подтвердил Иван Семенович, – жизни своей не пощажу, души не пожалею, а буду я богатым человеком, и все мое богачество для тебя будет, Катя, вот как я говорю.

– Ну, ну, посмотрим, – рассмеялась красавица.

– Попроси у него, Катя, на новые ботинки, – подхватила Соня, ежась от слишком грубых прикосновений Полубаринова.

Катя ласковым томным взглядом окинула Ивана Семеновича, вся подвинулась к нему и, охватив его шею полной белой рукой, ласково прошептала:

– А и верно, Ваня, помоги-ка вот мне, денег у меня сейчас нет, а деньги крайне нужны – одолжи.

Иван Семенович широко вздохнул, радостно подался вперед и крикнул:

– Катя, для тебя последнюю рубашку сниму, имею сейчас возможность! Вот тебе тридцать рублей, – и он вытащил свой бумажник.

В это время в дверь сеней раздался сильный и настойчивый стук.

– Тихон, – обратилась к "вышибале" хозяйка, – стучится кто-то, спроси, кто там.

– Не пускать никого! – безапелляционным тоном заявил Кочеров.

Тишка пошел в сени и, вернувшись, объявил:

– Свои люди… Александр это.

– Александр?! – еле выговорила Катя, вскакивая со своего места. – Отворяй, сейчас же отворяй.

Тишка вопросительно посмотрел на хозяйку. Стук в дверь становился все более настойчивым и энергичным.

– Отвори пойди, Тиша, скажи, что барышня занята, – нашлась хозяйка.

Катя не вытерпела и забыла о Кочерове с его 30 рублями на ботинки, забыла обо всем на свете и бросилась вместе с Тихоном встретить столь долгожданного гостя – ее Сашу.

– Здорово ночевали, нас не видали! – громко, возбужденно заговорил Пройди-Свет, входя в прихожую и весело похлопывая по плечу Катю, всю онемевшую от неожиданного счастья. – Аль у вас народу много, что меня пускать не хотели, – продолжал он, просовывая голову в залу.

– Танцуй назад! – сердито крикнул ему Кочеров.

Глава 12. Любовь победила

…Он обменялся возбужденным выразительным взглядом с Полубариновым и гневно крикнул хозяйке:

– Сказано вам или нет, что за всех девиц деньги уплачены!? На кой черт впускаете лишний народ!

– Гони его, Тихон, в шею! – заорал Полубаринов, сбрасывая с себя пиджак и, очевидно, готовясь перейти в наступление.

"Тетенька" положительно недоумевала, что ей делать: жаль было хороших денежных гостей и вместе с тем боязно обидеть Пройди-Света.

Ибо и здесь, в квартире Орлихи, его авторитет стоял очень высоко, так, что наживать в Пройди-Свете опасного для себя врага Орлиха не хотела.

Тишка тоже был, видимо, не особенно уверен в благополучном исходе наступательных действий и поэтому не спешил приводить в исполнение приказание Полубаринова.

«Гони в шею!? Эко вывез… – подумал он, угрюмо переминаясь с ноги на ногу и почесывая затылок, – тебе-то что: встал да и пошел, а нам ссориться с ним не приходится! Потому в каждую пору нагадить может!»

Девицы, Бронися и Соня, видя, что дело принимает серьезный оборот, разбежались по своим комнатам.

В прихожей же между тем происходила такая сцена.

Пройди-Свет, будучи довольно-таки в миролюбивом настроении духа, не обратил особенного внимания на тот переполох, который был вызван его появлением.

«Погуляли, видимо», – мысленно решил он про Кочерова и его компанию.

Уверенность Александра в самом себе и, главным образом, в Кате, была так велика, что он пропустил мимо ушей угрозы Полубаринова.

Он, не снимая верхнего платья, стоял в прихожей и, ласково обнимая Катю, полушутливо, полусерьезно рассматривал ее:

– Соскучилась, говоришь, моя разлапушка. Чай, поди, подумала, что разлюбил я свою Катюшу, свою ягодку малиновую!

Девушка от этих слов и от ласкового упорного взгляда Александра ежилась, как кролик перед пастью удава, бледнела и всей своей фигурой выражала живое воплощение счастья.

– Саша, Саша, как я ждала тебя! Как скучала… – тихо и восторженно шептала она, глядя широко раскрытыми глазами на знакомое ей милое лицо.

– Ну уж и скучала, – насмешливо заметил Пройди-Свет, кивая головой на платье гостей, развешанное по вешалкам. – С ними, наверное, не больно скучно было? Судя даже по твоему наряду видно, что ты не собираешься носить траур по своему отсутствующему другу!.. Эх, Катька, Катька, бить бы тебя надо, да уж рук марать не хочу! – деланно сердито закончил Александр, отталкивая от себя девушку. У той на ресницах задрожали неожиданные слезы справедливого негодования и незаслуженной обиды.

– Сам шляешься невесть где!? Так это ничего, а придешь, так куражиться начинаешь! – смущенно пробормотала Катя, робко смотря на своего господина и повелителя.

Сильная и энергичная натура бывшей этуали, пожинавшей лавры на подмостках у Омона, – женщины, испытавшей тюремное заключение и прелести этапа, – была совершенно порабощена Александром. При виде его, слыша его голос, Катя забывала самое себя, делалась кроткой и послушной каждому слову и даже жесту своего любовника.

– Ну ладно, ладно, я ведь пошутил, – успокоил ее Пройди-Свет, снимая пальто и намереваясь идти в зал.

– Кто у вас гуляет? – спросил он Катю, на всякий случай ощупывая револьвер.

– Э-э! Бараны неощипанные! – уже весело отозвалась Катя, обрадованная переменой в обращении Александра. – Нам с тобой до них какое дело? Ведь не боишься же ты их на самом деле!?

Инстинкт женщины подсказал верно: Александр, за минуту перед тем готовый уйти, чтобы не заводить излишней, по его мнению, ссоры, твердо решил теперь остаться до конца.

– Посмотрим, кто кого? – пробормотал он, входя в залу. – Приятного времяпровождения, господа! – отнесся он к сидящим в зале.

Его внимательный взгляд остановился на широких плечах и угрюмом виде Гриши Полубаринова, которого в это время тщетно уговаривала хозяйка.

Кочеров не знал, на что решиться: вступать в открытый скандал ему не хотелось, он боялся уронить себя в глазах Кати. Добровольно уступить свое место другому, более счастливому любовнику, казалась ему тем не менее обидным.

– Брось, Григорий, – обратился он к приятелю, – семеро одного не бьют! Человек, наверное, и сам поймет, что ему здесь делать нечего. Девицы все заняты, а разгуляться он и в другом месте может.

– Разумно говорить изволите, молодой человек, – вежливо поклонился ему Пройди-Свет. – Только вот насчет битья-то ошибаетесь немножко: хотя вас и трое, а бить вам меня не придется! – С этими словами он вынул из жилетного кармана серебряный двугривенный и подал его присутствующим.

– Видите? – просто спросил он.

Все были удивлены этим внезапным обращением, и никто не нашелся ничего сказать.

– Теперь еще смотрите… – и Пройди-Свет, взяв монету двумя пальцами, превратил ее в лепешку.

– Попробуйте вы это сделать! – хладнокровно посмотрел он на своих противников и затем, не ожидая ответа, повернулся к Кате.

– Идем в твою комнату!

– Ах, леший тя задави! – восторженно вырвалось у Тишки. – Вот силища-то!

Полубаринов угрюмо крякнул, засучил рукава рубашки и пробормотал:

– Мы, брат, и сами три куля овса таскаем. Нас этим не удивишь!

Глава 13. Узел завязывается

Драка, казалось, была неизбежна, но тут вмешалась Катя.

– Вот что, Иван Семенович, – заговорила она, обращаясь к Кочерову, – если ты или твои приятели начнут дебоширить, то запомни мое слово: между нами все будет кончено! И на глаза ты мне тогда не показывайся!

– Чем вам этот человек помешал? – продолжала она, указывая на Пройди-Света. – Разве я сама над собой не вольна! С кем хочу, с тем и иду! Кого хочу, того и люблю!.. Парень ты, кажется, неглупый, не баклан какой-нибудь, а хочешь зря заводить скандал…

Как ни пьян был Кочеров, но, зная решительный характер Кати, побоялся пойти ей наперекор.

Он остановил расходившегося товарища:

– Брось, Гриша! Не стоит… Насильно мил не будешь! – с горечью вырвалось у него.

– А што он больно задается? – не унимался Полубаринов, в голове которого шумели хмель и злоба. – Небось, видали мы ихнего брата. В лучшем виде накостылять можем!

– Брось, – угрюмо повторил Кочеров, дрожащей от волнения рукой наливая себе стакан коньяку.

– Если нам здесь не рады, так в другое место пойдем. Авось город не клином сошелся…

В душе у него закипало чувство острой обиды от такого явного предпочтения, оказанного Катей другому; вместе с тем Иван Семенович не мог не сознавать, что грубой силой здесь взять ничего нельзя. Приходилось подчиняться обстоятельствам.

Видя, что конфликт разрешился мирным образом, в зале вновь появились Бронися и Соня.

– Плюньте на это дело! – весело махнула рукой Соня, подсаживаясь к Полубаринову.

– Угощайте лучше нас и сами кушайте! Что вину зря стоять!

– Эта Катерина такая есть гордая! – шепотом заметила Бронися, косясь на дверь, за которой скрылась Катя, сопровождаемая Пройди-Светом.

– Што он за человек такой – из каких? – поинтересовался Полубаринов, тоже успокоившийся и опять усевшийся за стол.

Девицы переглянулись: говорить про Александра правду они побоялись, и поэтому Соня деланно пренебрежительно заметила:

– А шут его знает. Катькин любовник! Из приказчиков, кажется…

– А силенку парень действительно имеет, – покачал головой Полубаринов, припоминая сжатый двугривенный.

– Хотя, конечно, мы бы его в три момента выставили и пикнуть бы не дали! – хлопнул Полубаринов тяжелой пятерней по плечу Сони.

Та сжалась и заойкала.

– Ну и ладошка у вас! Нечего сказать, мяконькая. Точно пудовой гирей отвесил; даже плечо занемело… у, противный… – и Соня кокетливо погрозила пальчиком.

– Яд-девка! – подмигнул ей Полубаринов, берясь за бутылку.

– Пей, братья, пей в мою голову! – вдруг вырвалось у Кочерова внезапным окриком.

Он поднялся на ноги и обвел мутным воспаленным взглядом сидящих за столом. Его лицо было пасмурно и грустно… Мокрые пряди волос бессильно прилипали к побледневшему лбу.

– Пей, пока пьется, все позабудь! – подхватила Соня, наполняя рюмку.

– Будем теперь пить три дня и три ночи! – решительно заявил Кочеров, покачиваясь всем корпусом и балансируя рукой.

– Потому – тоска… эх!

– Пить будем и гулять будем! – запел, вернее, заорал Полубаринов, вставая с места и выделывая ногами замысловатые антраша.

– Пейте, все пейте! Тихон, душа ты моя, Тихон, пей… Эх… чтобы было вам чем добром помянуть Ваньку Кочерова!

– За угощенье много довольны! – пробурчал Тишка, добросовестно опоражнивая свой стакан.

– Миленький, Гриша! Возьми еще парочку рябиновой, – тянулась к Полубаринову раскрасневшаяся и несколько растрепанная Соня.

– Действуй! Выставляй! Ванька, затягивай хоровую! Ну – "Во лузях"!

Кутеж принимал размеры серьезные. В душной атмосфере зала еле мигала догоревшая лампа, а в окнах уже начинал белеть слабый рассвет… Ночь была на исходе… Федя давно уже прикорнул на диване и спал тревожным сном подростка, одурманенного алкоголем.

…В спальне Кати стоял приятный розовый полусвет от поднятого фонарика.

Александр сидел в кресле и тянул коньяк с сельтерской. Катя в одной ночной сорочке, с распущенными золотистыми прядями волос, приютилась рядом с ним на ручке кресла и медленно, любовно гладила своей выхоленной рукой упругие твердые плечи любовника.

– Какой ты у меня сильный, Саша! – восхищенно шептала она, любуясь мускулами парня.

– Сильный и храбрый, за что я и люблю тебя!

Пройди-Свет снисходительно улыбнулся и отпил глоток из стакана.

«Хвали, хвали, девка… Не ты первая, не ты последняя меня хвалишь!»

– Знаешь еще что, Саша, – ласково обвила его шею девушка, – есть у тебя в глазах что-то особенное: страшное и заманчивое. Когда смотришь ты на меня и улыбаешься, вся душа навстречу тебе рвется, а если задумаешься или рассердишься, как сейчас в зале, нехорошими у тебя глаза делаются… Точно ты смотришь на человека и не видишь его перед собой… И не существует для тебя человека совсем… Так, вероятно, смотрят закоренелые убийцы на своих жертв…

– Замолола, сорока! – грубо оборвал ее Александр, поднимаясь с кресла. – Пусти… Домой я пойду. Здесь спать не буду!

– Саша!? – умоляюще взглянула на него девушка. – Что ты рассердился?

– Ну оставь, что ты, меня не знаешь, что ли? – досадливо поморщился Александр, выходя из комнаты. – На вот это – отдашь за коньяк! – бросил он Кате смятую ассигнацию.

…Проходя через опустелую теперь залу, Александр на минуту остановился перед столом, за которым сидя спал Кочеров.

«Я нажил для себя в этом человеке непримиримого врага», – подумал он, смотря на бледное опухшее лицо спящего.

Глава 14. Приговор приводится в исполнение

…Возвратимся теперь, читатель, к Сеньке Козырю и Фильке, оставленным нами в то время, когда они поздней ночью пришли в квартиру Козыря.

Этот поздний приход возбудил некоторое подозрение в осторожном Шумкове. Он, как человек бывалый и знакомый с нравами преступного мира, не мог не опасаться мести со стороны тех, чью опасную тайну он держал в руках…

Формально, от имени шайки, Сенька Козырь обещал ему платить известную сумму. Задержка в уплате происходила, по объяснению Козыря, благодаря тому, что деньги еще не были "раздуванены".

Шумков согласился подождать некоторое время, не предпринимая ничего решительного, но тем не менее придумывал на всякий случай меры с ограждением своей безопасности.

Наилучшим из всех его планов ему казался следующий: составить подробное донесение полиции о всех обстоятельствах дела, известных ему, указать в этом донесении преступников, их имена и приметы и затем объявить Козырю, что, если даже его, Шумкова, и убьют, то все равно виновные не уйдут от правосудия…

Остановясь на этом плане, Василий Федорович приступил к составлению донесения, что и было им выполнено сегодня, еще днем, в перерыве между торговлей.

Переписать же это донесение, которое он хотел хранить на дне сундука вместе с книжкой сберегательной кассы и другими деловыми бумагами, ему не удалось: с вечера у него сидели гости, а потом неожиданный приход Фильки заставил его погрузиться в размышления и отложить переписку.

Здесь мы подробно распространяемся об этом обстоятельстве потому, что оно, как это увидит читатель в будущем, создало ряд неожиданных последствий.

Убедившись, что дверь за Шумковым закрылась и он ушел к себе, Козырь тихо прошептал товарищу:

– Ну, Филька, как теперь за дело приниматься? Не лучше ли оставить до другого раза? Видишь, он, гад полосатый, держится начеку: револьвер выставил!

Филька промолчал.

Они стояли в темных сенях под лестницей, озлобленные и обескураженные своей неудачей, что взять им Шумкова врасплох не удалось, а ломиться в его квартиру было бы глупо.

– Однако чего мы тут будем на ходу стоять – идем ко мне! – предложил Козырь.

– Идем, пожалуй, – согласился Филька.

Козырь постучался в дверь своей квартиры.

– Отвори, Ольга! – сердито крикнул он на раздавшийся за дверью вопрос: "Кто тут?"

Молодая женщина уже спала; услышав стук в дверь, она торопливо зажгла лампу, накинула на плечи платок и бросилась отворять.

Увидев постороннего человека, она смущенно вскрикнула и поспешила скрыться за перегородкой.

…Ни Филька, ни Козырь не обратили на это проявление женской стыдливости никакого внимания.

Сенька, сохраняя на своем лице выражение озлобленности и досады, молча и торопливо разделся. Филька, не снимая шапки, присел на лавку. Оба они были совершенно трезвы: пьяный кураж, напущенный ими на себя при встрече с Шумковым, был подделан…

– Ольга, – обратился Козырь к своей сожительнице, скрывшейся за перегородкой, – одевайся проворнее, да собери нам закусить малость!

– Сейчас оденусь! – послушно отозвалась Ольга Егоровна…

– Нет, черт его побери, он от нас не отвертится! – вполголоса пробасил Филька, доставая на этот раз не злополучный портсигар, а свой старенький кисет.

Козырь одобрительно кивнул головой:

– Знамо дело, не уйдет!

– Малость оплошали мы, – сокрушенно покачал головой Филька, – было бы нам согреть его в сенях-то! Зевка дали!

– Теперича, ежели его вызвать куда с квартиры в укромное место – ни в жисть не пойдет, – задумчиво произнес Козырь, в свою очередь закуривая.

– Первое дело тебе, Филька, придется ему денег дать рублей сто… Вроде как бы задаток, а то он, гад полосатый, не утерпит: "забьет плесом"! (“бить плесом” – наушничать на товарищей)!

– Что ж, это можно, – согласился Филька, – нешто я за деньгами стою. Пропади они пропадом! Живы будем – наживем! Да ведь деньгами-то ему рта не замажешь: и опосля того "засыпать" может!

– Здравствуйте, извините, не знаю, как назвать! – заговорила Ольга, выходя из-за перегородки и кланяясь Фильке.

Тот, весь поглощенный своими мыслями, равнодушно кивнул головой:

– Здоровы будьте!

Козырь молча, хмурым нетерпеливым взглядом следил за движениями молодой женщины, пока она собирала закуску.

– Здесь выпивать будете, Сеня? – робко спросила она, замечая, что последний сильно не в духе. – А то, может, в горницу пройдете… только там у меня постель не убрана!

Козырь нетерпеливо махнул рукой.

– Давай, поскорее собирай. Здесь пить будем!

Ольга Егоровна поставила перед ними графин с водкой, соленые огурцы и холодное мясо из щей.

– Больше у нас ничего нету… – тихо, словно оправдываясь, сказала она.

– Ну, иди теперь ложись, спи! Да что ты, голова еловая, рюмки нам ставишь – тащи стаканы! – распорядился Козырь.

Ольга Егоровна поспешила выполнить это приказание, внутренне негодуя на неожиданный загул Сеньки. Она, прежде чем уснуть, долго ворочалась на кровати за перегородкой, прислушиваясь к сдержанному говору собутыльников.

«Ох, подбивает этот черт одноглазый, опять на фарт сговаривает!» – думала она, ловя отрывки разговора.

…Собутыльники между тем успели осушить добрую половину объемистого графина, слегка опьянели, раскраснелись и приободрились.

Разговаривали они полушепотом не из боязни, конечно, быть подслушанными Ольгой, а просто в силу установившегося среди преступного мира обыкновения обсуждать свои будущие предприятия с глазу на глаз.

Но временами делали паузы, молча выпивали, крякали и опять начинали шептаться.

Филька сильно настаивал на том, чтобы сейчас же, не откладывая дела в долгий ящик, вызвать Шумкова тем или иным путем в сени и покончить с ним. Козырь не соглашался с ним, предвидя неприятные для себя последствия.

– Чудак же ты, – убеждал он Фильку, – ведь ежели так сделать, то меня первым делом заподозрят… Нет, ты вот слушай! Седни, никак, у нас четверг?

– Ну, ну!

– Завтра, стало быть, базарный день… Придумал я, Филя, одну штуку… Слушай!!!

Глава 15. Приговор исполнен

…Филька весь обратился во внимание.

– Говори, – глухо прошептал он.

– По случаю базарного дня он, Шумков то есть, встанет рано, поедет чуть свет на базар…

– Да ты почем знаешь? – недоверчиво вставил Филька.

– Молчи, знай слушай. На базар он поедет у крестьян масло да яйца скупать: это уж вернее верного. Ну так вот, надо, значит, нам его скараулить, когда он будет выезжать из дома… Время будет, говорю, ранее… Улица наша глухая… Стукнуть его хорошенько, положить на дно кошевки, закрыть рогожей и отвезти куда подальше… Понял? А кошевку и лошадь тоже в оборот пустить; к примеру сказать, к Голубку сплавить!

Филька одобрительно тряхнул головой.

– Што ж, дело подходящее. Это ты, брат, ловко придумал!

Сенька самодовольно улыбнулся.

– Небось голова-то у меня не соломой набита. Такие ли еще я штуки придумывал!

– Вот только как бы нам его не проглядеть, – опасливо заметил Филька.

– Ну вот еще! Куда он денется! До зорьки-то мы с тобой даже вздремнуть можем, – успокоил его Козырь.

Они выпили еще по стаканчику и на минуту замолчали.

– Ну, брат Семен, – заговорил, нарушая тишину, Филька, – сказать тебе по душе, набрался я сегодня страха – там, на разборке-то дела! Атаман наш шутить не любит. Чуть что поперек товарищеского правила – сейчас тебе крышка будет!

Козырь с любопытством и весьма внимательно слушал это откровенное признание товарища, невольно разделяя его страх и чувство беспомощности перед всеобъемлющей и непонятной властью атамана – "Человека в маске".

– Недалеко ходить, – задумчиво продолжал Филька, – сам я ныне осенью парня из наших по его приказу пришил.

– А что, разве он засыпал кого?

– С пьяну проболтался… Так вот и я по глупости-то своей чуть было под беду не попал, да спасибо атаману – правильно рассудил!..

Филька крякнул и провел своей широкой ладонью по лбу, точно отгоняя воспоминания о пережитых неприятных минутах.

– Вот что, Филя, – заговорил Козырь, – ты как человек знающий, в этой компании давно уж находишься… Скажи ты мне, пожалуйста, что это за человек, наш атаман? …Я ведь седни только его в первый раз видел, да и то в маске.

Филька придал своему лицу многозначительное и таинственное выражение.

– То-то и оно-то, братец ты мой, – зашептал он, близко пригибаясь к Сеньке. – Он завсегда в маске бывает… Лица-то его никто не видал! Как его зовут, где он живет? Тоже никто из нас не знает!

Козырь удивленно покачал головой.

– Чудно!

– Но промежду нас сказать, – продолжал Филька, – как мне слышать от Пройди-Света приходилось, человек он не простой, с большой силой человек! Што захочет, то и вывернет! Конечно, я по своему серому уму много произойти не могу; но чаятельно мне, что большие тузы его руку держат! Вот как я понимаю…

– Ладно, поживем-увидим, а теперь не худо и вздремнуть с часик до свету. Ложись, Филя, на лавку. Небось не проспим!

– Што ж, пожалуй, и то дело – соснем малость, – согласился Филька, растягиваясь на лавке во весь свой огромный рост.

Козырь достал из жилетки часы и заметил время.

– Сейчас два часа… До пяти смело спать можно, – с этими словами он взял лампу и ушел к себе за перегородку.

Первым проснулся Филька. Прислушиваясь к дыханию спящих за перегородкой, он старался определить, который мог быть теперь час.

«Как бы не опоздать», – озабоченно думал он.

– Козырь, а, Семен… – тихо окликнул он товарища, но тот уже тоже проснулся и возился за перегородкой, зажигая лампу.

– Скоро будет светать, – объявил Козырь, выходя из-за перегородки с лампой в руках. – Пора собираться!

Филька начал быстро одеваться, тревожимый одной мыслью, как бы не опоздать.

– За воротами я подожду, около заплота притулюсь, – бормотал он, затягивая опояску.

– Вместе пойдем, – начал было Козырь, но Филька прервал его, решительно заявил:

– Нет, Семен, не хочу я тебя в это дело путать. Спасибо, ты помог мне, а уж кончать буду я один… Мой конь – мой и воз! Для ча тебе на обух лезть: может, засыплюсь я, так ты в стороне будешь!

– Вдвоем-то оно славно бы, лучше было, – нерешительно замялся Козырь.

– Чего там лучше! Один управлюсь… Ну, ты выпусти меня из калитки!

Осторожно, не производя ни малейшего стука, Козырь и Филька вышли в сени и прокрались к калитке. Разговаривать теперь было некогда.

Козырь молча выпустив товарища на улицу, запер за ним дверь и вернулся в свою квартиру…

Выйдя на улицу, Филька огляделся вокруг и облегченно вздохнул: улица была погружена в глубокий сон, и никто не мог заметить его выхода из дома Шумкова.

С левой стороны, около ворот, намело высокий сугроб снега; сюда-то и направился Филька. Спрятавшись за сугроб, он стал терпеливо поджидать свою жертву.

…Время шло… На востоке забелела полоска зари… Кое-где в соседних домиках замелькали огоньки. Зимний день начинался…

Филька успел порядочно продрогнуть в своей засаде, прежде чем его чуткое ухо уловило скрип шагов и возню на дворе.

«Должно, лошадь запрягает», – подумал Филька.

Прошло еще с полчаса, и ворота растворились. Шумков вывел лошадь на улицу и повернулся притворить за собой ворота. Он, как это и предвидел Козырь, собрался на базар, чтобы пораньше перехватить подгородних крестьян и задешево купить у них кой-каких продуктов для лавки. Корыстолюбие прасола погубило его…

Филька, убедившись, что никто из домашних не провожает Шумкова, решил действовать сейчас же. Улица была по-прежнему пустынна.

Василий Федорович, приперев ворота, сел в кошевку и не торопясь стал разбирать вожжи. В эту минуту страшный удар по затылку вышиб его из памяти. Он бессильно повалился на дно кошевки и хрипло застонал. Железная рука Фильки сжала горло несчастной жертвы и… Приговор шайки "Мертвая голова" был исполнен.

Убийца хладнокровно уселся на труп и шевельнул вожжами.

Отъехав две или три улицы, он остановился среди пустынного переулка, вдоль которого тянулся высокий забор, выбросил свою жертву в снег и погнал лошадь…

Глава 16. Нераскрытая тайна

…Выкинув свою жертву в снег, Филька минут через десять бешеной езды по улицам Томска натянул вожжи и сдержал коня. Он чувствовал себя в полнейшей безопасности. Свидетелей страшного дела, совершенного им, не было; оставалось только спрятать следы преступления: разделаться с лошадью. С этой целью Филька повернул за Исток и, проехав ряд глухих переулков, остановился перед большим деревянным домом в два этажа. Заведя лошадь во двор и привязав ее над навесом, он поднялся на крыльцо. Здесь ему встретился высокий широкоплечий татарин в бешмете нараспашку. Это был хозяин дома. При виде Фильки он быстро окинул его пристальным внимательным взглядом маленьких раскосых глаз, полных хитрости и холодного жестокого блеска.

– Здорово, Ахмет! – протянул ему руку Филька.

– Здорово, здорово, знакомый, ходи комнатам, гость будешь! – отозвался Ахмет, мысленно задавая себе вопрос: зачем это пожаловал к нему Филька. Они были знакомы не со вчерашнего дня, и Ахмет неоднократно реализовывал плоды ночных экспедиций Фильки и его товарищей…

– В комнату после пройдем, а теперь айда на двор – дело сеть, – возразил на приглашение Филька.

– Какой такой дело? – насторожил свое внимание татарин.

– Конь с упряжкой! – хлопнул его по плечу Филька.

Специальностью Ахмета была скупка и перепродажа краденых лошадей.

– Ну, идем, знакомый – смотреть будем!

Они спустились с крыльца и подошли к лошади.

Ахмет, обнаружив глубокое знание дела, принялся осматривать лошадь, упряжь, кошевку.

Филька молча следил за его манипуляциями и наконец не вытерпел.

– Слушай, князь, нечего нам зря время терять. Дорого я с тебя я не возьму; говори прямо, сколько дашь?

– Смотреть надо мало-мало… Потом сказывать будем, – уклончиво ответил татарин.

«Вот чертова лопатка!» – обругался в душе Филька, которому, собственно говоря, было безразлично – за сколько бы не продать лошадь, лишь бы поскорее с рук сбыть.

– Чего там смотреть? Давай четвертной билет, и дело с концом!

Татарин щелкнул языком и удивленно посмотрел на Фильку. Лошадь с упряжкой стоила, по крайней мере, двести рублей.

– Четвертную дать можно… Отчего не давать… Давать будем. Ходи, знакомый, комнатам – магарыч пить будем! – спешил согласиться на столь выгодную сделку Ахмет.

– Только ты, слышь, коняку этого у себя не держи! – многозначительно заметил Филька. – Дело сурьезное может выйти, оттого и отдаю задарма!

– Зачем держать, Иркутск отправлять будем… шерсть красить будем… гриву менять будем… Бумагам писать – все по форме! – бормотал Ахмет, быстро выпрягая лошадь.

Обычные приемы конокрадов, употребляемые ими с целью изменить внешний вид лошади, заключались главным образом в искусственной подделке масти, в перегибе гривы на другую сторону, в наложении фальшивых клейм. Все эти приемы и многие другие с успехом применялись Ахметом при его операциях с лошадьми.

Был у него и человек, бывший полицейский писец, прогнанный со службы за пьянство, который аккуратно и за дешевую цену изготовлял "бумагам" – т.е. фальшивые удостоверения на продажу лошадей. Дело было поставлено на широкую ногу.

…Проводив Фильку, Козырь не ложился более спать. Он погасил лампу, закурил папироску и уселся около окна, прислушиваясь, не выходит ли Шумков. Когда этот последний наконец уехал, Козырь разбудил свою сожительницу и велел ей поставить самовар.

Время было около шести часов. Начинало светать.

Поставив самовар, молодая женщина начала растапливать печку, искоса посматривая на своего благоверного.

Сенька был пасмурен и молчалив, и только за чаем лицо его несколько прояснилось и он довольно ласково заметил:

– Вот что, Оля, возьми-ка себе в память: никому не говори, что у нас ночью был Филька… Поняла?! Боже тебя сохрани проболтаться!

– Ну вот еще выдумал! С кем я буду разговоры-то разговаривать… Знаешь сам – не охотница до пересудов! – просто ответила Ольга Егоровна.

– То-то же, смотри!

Кончив чаепитие, Козырь посмотрел на часы.

– Семь часов… Чай, лавка открыта… пойти табаку купить! – и он взялся за шапку.

Убедившись, что снаружи лавка Шумкова еще заперта, Сенька прошел в его квартиру. В кухне около ярко пылающей печки возилась жена Шумкова.

– Здравствуйте, хозяюшка, с добрым утром! – поклонился ей Козырь.

– Вас равным образом! – ответила она, на минуту оставляя свое занятие.

– Что это вы магазин-то свой не отворяете, – продолжал Козырь.

– Самого-то нет дома, на базар уехал! – спокойно отозвалась хозяйка.

– Да когда это он успел, рань такая! – притворно удивился Козырь. – Эка жалость – не знал я. Мне тоже на базар надо, подвез бы меня Василь Федорыч!

– Чуть зорька поднялась, – продолжала рассказывать жена Шумкова. – День-то седни базарный, вот он и поторопился, чтобы, значит, крестьянишек перехватить…

– Так, так… Дело понятное! Потрудитесь, хозяюшка, табачку мне отпустить, затем и пришел. Смерть курить хочется, а дома весь вышел!

– Какого вам табаку? – спросила Сеньку Шумкова, намереваясь идти в лавку.

– Асмоловский я курю, второй сорт, в сорок копеек. Полфунтика дайте и гильз пятьсот штук!

Получив требуемое, Козырь простился с хозяйкой и вышел, будучи вполне доволен своим посещением, принятым им с той лишь целью, чтобы жена Шумкова могла удостовериться в случае надобности в его присутствии дома в это утро…

Прошло около суток, а Василий Федорович не возвращался. Сенька, по просьбе его жены, ездил искать Шумкова по трактирам, по знакомым и, вернувшись домой поздно вечером, объявил плачущей женщине, что муж ее исчез, как в воду канул. Он же посоветовал ей сделать заявку в полицию.

…Дня через два после убийства Шумкова, труп которого был поднят в глухом переулке и опознан женой покойного, в дом Шумкова явилась полиция и понятые для того, чтобы опечатать лавку.

Случайно во время разбора торговых документов и других бумаг, лежащих на прилавке, в руки одного из полицейских попал полулист серой плотной бумаги, в которую обыкновенно лавочники завертывают отпускаемый товар. Бумага эта была вся исписана карандашом рукой Шумкова.

Заголовок "Господину Полицмейстеру…" обратил внимание чиновника, и он внимательно рассмотрел этот документ, содержащий следующее:

"Честь имею донести Вашему Высокоблагородию, что мною, нижеподписавшимся, обнаружены люди преступного поведения, коими людьми совершено злодейское удушение с целью грабежа именитого купца и уважаемого гражданина, господина Изосимова…"

Чиновник еле верил глазам от удивления.

"Как людям этим, – продолжал читать он, – вполне известно намерение мое предать их на суд надлежащих гражданских властей, то предположено думать, что сии злодеи в уме своем таят на меня немалую злобу. А потому, и в ограждение личности своей, письменно удостоверяю, что по этому делу мне известны трое. Один из них…"

На этом месте любопытный документ прерывался: другая половина листа была оторвана. Показали этот лист жене Шумкова, спросили ее, не видела ли она его ранее. Безграмотная, убитая горем женщина на все расспросы еле ответила:

– Може, и видела… Не знаю… Бумаги у нас на прилавке много лежит. Почем я знаю?

Таким образом, вторая половина предсмертного письма Шумкова осталась ненайденной, и разгадка тайны двойного убийства исчезла вместе с этим обрывком бумаги, послужившим, быть может, для обертки мыла, или сальной свечки…

Глава 17. Загорский вернулся

…Время шло, а о Сергее Николаевиче Загорском по-прежнему не было никаких известий. Напрасно старик Панфилыч старался развлечь и успокоить Тоню. Бедняжка страшно скучала и беспокоилась о Загорском. Расстроенное воображение рисовало ей самые ужасные картины: то видела она своего любовника бездыханным трупом, лежащим в таежной глуши, то ей иногда приходило на ум, что он окончательно бросил ее и уехал далеко-далеко в Россию…

…Тянулись длинные скучные дни в четырех стенах старого дома…

…Глухие безмолвные ночи приносили с собой страшные кошмарные сны…

И Тоня томилась, бледнела, таяла, как восковая свечка, среди одиночества и тишины старого барского дома…

Но опасения ее были напрасны: Сергей Николаевич вернулся.

Ранним утром, когда еще чуть брезжило, к воротам спящего дома лихо подкатила тройка, запряженная в небольшую кошевку.

…Тоня, промучившись от бессонницы целую ночь, только перед утром заснула. Сон ее был так крепок, что она не услышала шума, вызванного приездом Загорского. Сергей Николаевич, раздеваясь в прихожей, равнодушно и молча выслушал радостное приветствие старого слуги и затем прошел к себе в кабинет. Он был, видимо, утомлен, точно не спал несколько ночей. Глаза смотрели хмуро и сонно…

Иван Панфилыч мелкими стариковскими шажками плелся вслед за ним, понурив свою седую голову. Загорский, войдя в кабинет, прежде всего подошел к своему письменному столу и начал перебирать накопившуюся за время его отсутствия почтовую корреспонденцию. Здесь были журналы, газеты, несколько писем… Быстро просматривая письма, Загорский обменялся несколькими беглыми замечаниями с Иваном Панфилычем.

– Тоня еще спит?

– Спит… Вечор поздно легли… До вторых петухов огонь в спальне ихней горел. Скучала она без вас – места не находила!.

– Гм, ты ее не буди. Никто не был без меня?

– Никого не было… Прикажете кофе подать?

– Нет, приготовь мне прежде всего ванну, да принеси горячей воды для бритья!

…Час спустя Загорский, освежившись принятой ванной, с удовольствием ощущая на отдохнувшем теле чистое тонкое белье, тщательно выбритый и надушенный, сидел в столовой и в ожидании кофе, закипавшего на спиртовой лампочке, просматривал последнюю книжку журнала…

Где-то в глубине комнат раздался громкий радостный голос Тони. Хлопнула дверь, и послышались легкие торопливые шаги.

– Проснулась! – улыбнулся Загорский, откладывая журнал в сторону.

В столовую вбежала Тоня, вся раскрасневшаяся от счастья, взволнованная и полуодетая. Проснувшись и узнав о приезде Загорского, она едва имела терпение умыться и наскоро сделать прическу.

Ее радостные чистые доверчивые глаза на мгновение встретились со спокойными и, как ей показалось, равнодушными глазами Загорского.

Девушка замерла на месте. В голове ее мелькнула мысль: что, если он оттолкнет ее от себя и скажет, что она ему не нужна!?

Большая и шумная радость первых минут уступила в ней место робкому и томительному ожиданию.

– Что же ты, Тоня, опешила? – удивленно спросил Загорский. – Или не узнаешь меня?

Этих немногих слов было достаточно, чтобы Тоня, выйдя из своей нерешительности, бросилась к нему на шею.

– Сережа! Милый мой!.. Как я скучала о тебе! – шептала она, и смеясь, и плача в одно и то же время. – Отчего же ты не писал мне?

Загорский снисходительно улыбнулся и, слегка обнимая Тоню за талию, ответил:

– Как же я мог писать? Ведь я, ты знаешь, был на охоте, в лесной глуши, где нет почты… Расскажи лучше, что ты без меня делала?

– Что я делала? Скучала, ждала тебя и… – Таня виновато улыбнулась, – гадала на картах!

– Даже на картах гадала! Ах ты, птичка моя, – ласково рассмеялся Загорский, привлекая к себе девушку. – Что же сказали тебе твои карты?

– Все выходило очень плохо: дальняя дорога, болезнь… Ну да это пустяки! Теперь я не верю картам! – и Тоня нежно прижалась к Загорскому.

Утренний кофе был выпит, и Сергей Николаевич, посмотрев на часы, обратился к Тоне:

– Мне нужно сейчас ехать по делу… Обедать ты меня не жди. Надеюсь, теперь ты не будешь скучать?

Тоня нахмурила личико, но ничего не сказала, боясь рассердить своего возлюбленного.

– Сережа, ты пораньше возвращайся домой! – не вытерпела наконец она, провожая его в прихожей.

– Постараюсь! Но меня могут задержать дела. Во всяком случае, ты будь умницей – не скучай!

…Выйдя из дома, Загорский взял извозчика и поехал к Краверу. Этот последний жил в собственном доме на одной из главных улиц города.

– Дома Рудольф Карлович? – спросил Загорский у горничной, отворившей ему двери.

– Дома. Пожалуйте!

Кравер встретил своего гостя на пороге кабинета.

– Кого я вижу! – воскликнул он преувеличенно радостным тоном. – Томский Немврод возвратился из своей экспедиции и с многочисленными трофеями!

– Ну, трофеи мои, пожалуй, невелики! – спокойно отозвался Загорский, обмениваясь с хозяином крепким рукопожатием. – Охота была неудачной: новой медвежьей шкуры привезти не удалось.

– Очень грустно! – сочувственно покачал головой Кравер. – Садитесь сюда, пожалуйста! – он пододвинул гостю мягкое кресло. – А я вспоминал вас, дорогой мой Сергей Николаевич, не далее как сегодня утром, – продолжал Кравер, запирая дверь кабинета.

– В чем дело? – небрежно спросил Загорский, закуривая папиросу.

– Дело в том, что сегодня бенефис нашей несравненной Дерюгиной. Идут два акта "Цыганского барона" и "Цыганские песни в лицах". Дерюгина в "Цыганском бароне" прелестна! Вы помните, наверное, какое впечатление произвела она при первой постановке этой оперетки! Фурор! Так вот, между поклонниками ее молодого симпатичного таланта явилась мысль поднести ей сегодня подарок… Составилась подписка… Мы, инициаторы этого дела, остановили свой выбор на бриллиантовой броши… Постойте, я вам сейчас ее покажу.

Кравер открыл один из ящиков письменного стола и достал оттуда футляр.

– Не правда ли, прелесть? – самодовольно спросил он Загорского, открывая футляр.

На темно-малиновом бархате ярко блеснули крупные бриллианты…

– Однако! – покачал головой Загорский. – Въехал вам в копеечку этот подарок…

Глава 18. На бенефисном спектакле

– Тысячу рублей с лишком заплатили, – небрежно заметил Кравер. – Обратите внимание на надпись! – продолжал он, указывая на изящную гравировку на внутренней стороне брошки.

Загорский прочел: "Надежде Александровне Дерюгиной – от почитателей ее таланта".

– Правильно было бы сказать: от почитателей ее пышного бюста и стройных ножек! – усмехнулся он, возвращая Краверу футляр с брошкой.

Рудольф Карлович даже руками замахал.

– Ну, ну, уж вы скажете! И при чем тут ножки и бюст, когда все мы по справедливости должны признать в m-ll Дерюгиной незаурядный талант!

– Собственно говоря, мне-то все равно, и я не буду с вами спорить, Рудольф Карлович! Дайте мне подписной лист, и я присоединю свою фамилию к вашим подписям.

– К вашим услугам! – заторопился Кравер, вынимая из бумажника аккуратно сложенный лист бумаги. Загорский развернул его и, быстро пробежав глазами ряд знакомых фамилий, вооружился пером…

– Пожертвую ей четвертной билет, куда ни шло! – процедил он сквозь зубы, подавая Краверу деньги.

Разговор оборвался… Гость и хозяин сосредоточенно молча курили, окружая себя густыми клубами дыма…

– Теперь вы мне, надеюсь, расскажете, что нового в Томске? – нарушил наконец молчание Загорский. Он зевнул, потянулся, бросил окурок и выразительно посмотрел на Кравера.

– Нового? Ничего особенного нет! – пожал тот плечами. – Была порядочная игра в клубе… Приезжал один купец из Читы; кроме того, сильно играл Береговский, знаете, этот железнодорожный подрядчик?

Загорский утвердительно кивнул головой.

Легкая сардоническая усмешка мелькнула на его губах.

– И вы, вероятно, играя с этим подрядчиком, вспоминали господина Шельмовича? Тоже ведь "подрядчик" был, только несколько опытнее Береговского!

Кравер недовольно поморщился: он до сих пор не мог равнодушно вспоминать про свою неудачную игру с этим аферистом, оказавшимся таким докой в благородном искусстве метать банк, что Рудольфу Карловичу впору было поучиться у него.

– Да… тот молодчик порядочно-таки обчистил вас, – спокойно произнес Загорский, комфортабельно располагаясь в своем кресле и внутренне наслаждаясь досадой Кравера.

– Пхе, рыцарь из-под темной звезды! – деланно пренебрежительным тоном отозвался Кравер. – Каждый может попасть впросак!

– Нашла коса на камень, как говорит пословица, – усмехнулся Загорский.

– Впрочем, могу сообщить одну новость, – поспешил Кравер переменить разговор, – приехал из-за границы Капитон Матвеевич…

– Ильницкий?

– Да… Рассказывают, что проиграл в рулетку, в Монако, больше ста тысяч франков!

– Неужели? – оживился Загорский. – Проигрыш большой. Давно он возвратился?

– Дней десять тому назад. Сегодня, между прочим, он обедает у меня, а вечером мы отправляемся вместе в театр… Надеюсь, и вы, дорогой мой, будете с нами? У меня взята ложа…

Загорский кивнул головой.

– А после спектакля проектируется ужин в "России"… Нужно достойным образом справить день театральных именин нашей божественной Надежды Александровны!..

… Приятели обменялись еще несколькими незначительными фразами… Загорский нехотя, вялым тоном рассказал два-три эпизода из своей последней охоты.

В это время горничная доложила о приезде Ильницкого.

В кабинет вошел невысокого роста брюнет, живой и развязный в движениях, с веселым открытым выражением смуглого лица цыганского типа. На нем безукоризненно сидел черный смокинг, сшитый по самой последней моде. Небольшая борода была подстрижена a la Генрих IV. Всей своей внешностью и манерами господин Ильницкий производил впечатление вполне светского человека. Внешний лоск и непринужденная развязность были приобретены им в скитаниях по отечественным и заграничным курортам. За всем тем г. Ильницкий – богатый наследник старой золотопромышленной фирмы – был человек деловой, предприимчивый и даже заслужил себе в золотопромышленном мире прозвище – "Сибирский Сесиль Родс".

…Войдя в кабинет и увидев Загорского, Ильницкий широко улыбнулся, блеснув своими жемчужной белизны зубами.

– Кого я вижу! Мой счастливый соперник по охоте вернулся! Здравствуйте, Рудольф Карлович! Руку вашу, мой молодой друг!

Надо сказать, что Ильницкий сам был страстный охотник и отличный стрелок. С Загорским они неоднократно охотились вместе.

Появление Ильницкого внесло заметное оживление… Завязался общий разговор…

– Вот что, господа, – предложил, между прочим, Ильницкий, – на следующей неделе я еду в тайгу – на прииски. Сейчас самое время охотиться на оленей. Не пожелаете ли вы мне сопутствовать? Съездили бы недельки на две. А охота, ручаюсь, чудная будет!

Загорский с сожалением заметил:

– С большим бы удовольствием воспользовался вашим предложением, Капитон Матвеевич, но не могу: есть неотложные дела!

– Ну, какие у вас дела! – махнул рукой Ильницкий. – Разве какая-нибудь новая интрижка!..

…После обеда в кабинет были поданы кофе и ликеры. Беседа затянулась. Было уже около семи часов вечера, когда Загорский вспомнил, что ему нужно заехать домой – переодеться перед театром.

– Смотрите, не опоздайте к началу! – предупредил его Кравер…

Дома Сергей Николаевич на минутку зашел в комнату Тони, пошутил с ней и успокоил ее обещаниями вернуться после спектакля сразу домой… Облачившись в сюртук и освежив лицо одеколоном, Загорский поспешил в театр.

…Ильницкий и Кравер уже сидели в ложе, когда приехал Загорский, бодрый и оживленный, раскрасневшийся от мороза.

– Надеюсь, не опоздал? Однако, и народу сегодня… полный сбор!

– Продали подставные стулья, – заметил Кравер таким тоном, точно вся эта публика пришла сюда благодаря его единоличным стараниям.

Оркестр заиграл увертюру.

– Славная музыка у этого Штрауса! – заметил Ильницкий, слегка покачивая головой в такт мелодии. – Господа, обратите ваше внимание! В ложе бельэтажа, третья справа, сидит эффектнейшая блондинка! – оживленно зашептал Ильницкий, передавая Краверу бинокль. – Кто бы это мог быть?! Очень интересная женщина!

Загорский посмотрел по указанному направлению, слегка нахмурился и небрежно ответил:

– Горизонталка какая-нибудь!

…В ложе, привлекшей внимание Ильницкого, сидела Екатерина Михайловна вдвоем с Кочеровым. Она действительно выглядела сегодня очень эффектно. Черное шелковое платье, отделанное белым гипюром, плотно облегало ее стройный стан и высокую грудь. Пышные золотистые волосы были собраны в модную прическу и красиво оттеняли розоватый тон ее щек и томный, манящий взгляд искусно подведенных глаз. Кочеров был вправе гордиться своей дамой. Сам он, в модном сюртуке и белом галстухе, напомаженный и надушенный, весь сиял от восторга. На днях ему удалось занять под вексель несколько сот рублей, и теперь он чувствовал себя наверху блаженства, прогуливая эти деньги при благосклонном участии Кати.

– На кого это вы воззрились, Катя? – обеспокоенно спросил Иван Семенович, заметив, что его подруга нервно наводит бинокль на одну из лож будуара, именно на ту, где сидел Кравер и его спутники.

– Лицо одно как будто знакомое увидела… – ответила Катя, не отрывая глаз от бинокля. – Подозрительно странное сходство! – подумала она вслух, опуская бинокль.

– Что такое? – не понял ее Кочеров.

– Ничего… будем слушать пьесу! – оборвала его Катя…

Глава 19. Первый шаг к виселице

…Несчастная страсть Кочерова к Кате совершенно вышибла его из колеи. Он, что называется, закрутился. Холодная, эгоистичная натура его любовницы, разорившей в прошлом не одного юнца из московской золотой молодежи, требовала все больших и больших жертв. Для того чтобы иметь возможность ужинать со своей любовницей в первоклассных ресторанах, для того чтобы наряжать ее по последней моде, нужны были, разумеется, деньги, и большие деньги. Кочеров теперь уже не ограничивался тем, что брал полностью в свое распоряжение доходы с домов, принадлежащих его жене. Он писал и переписывал векселя, все более и более запутывался в долгах. И настало наконец то время, когда ему пришлось в первый раз совершить "деяние, караемое законом". Говоря проще, он прибегнул к подделке подписи своей жены, так как без этой “гарантии” он нигде не мог достать денег… А деньги нужны были до зареза: Катя, потерявшая из вида предмет своего обожания – Сашку Пройди-Света, пустилась с горя в самый отчаянный кутеж, безжалостно обирая податливого поклонника.

Иван Семенович переживал тревожные дни. Постоянное пьянство, бесшабашный разгул, одуряющие ласки любовницы, – все это не могло, однако, уничтожить в его душе гнетущее сознание, что час расплаты приближается. Он по целым суткам не бывал дома, махнув рукой на постоянные сетования своих стариков и молчаливые упреки жены.

– Будь что будет! – утешал он себя в минутные раздумья.

…Время шло; таяли денежки; приближался срок уплаты по векселям.

…В один прекрасный весенний день (далеко не прекрасный, конечно, для Кочерова) наш герой проснулся после весеннего загородного пикника с печальным сознанием, что, если к будущей неделе в кармане у него не будет по меньшей мере тысячи рублей, то вексель с бланками жены опротестуют, и ему неминуемо придется познакомиться с прокурором. Такая перспектива не могла, конечно, подействовать успокоительно на душевное состояние Ивана Семеновича.

«Надо что-нибудь предпринять, что-нибудь сделать!» – растерянно думал он, уже ощущая на своей спине символическую фигуру бубнового туза. Он решил посоветоваться с Кондратием Петровичем, от которого у него не было секретов.

Егорин встретил своего родственника не особенно приветливо. Он казался озабоченным чем-то, и приход Кочерова, видимо, помешал ему.

– Ну, что скажешь, кутила-мученик? – холодно спросил Кондратий Петрович, хмуро уставившись на помятое от бессонных ночей и пьянства лицо. – Ежели денег взаймы хочешь просить, наперед говорю – не дам, потому у самого нет!

Иван Семенович сбивчиво, несколько смущенным тоном объяснил ему цель своего посещения.

– Вот, брат, открылся тебе как на духу… Теперь советуй, что делать! – закончил свое признание Кочеров.

Кондратий Петрович молча, не прерывая ни одним словом, выслушал его рассказ.

– Тэк-с! – насмешливо протянул он, барабаня пальцами по столу. – Значит, влопался! Эх, Ваня, говорил я тебе – сгубят твою голову красные девицы… Так оно и вышло! Дело, брат, табак! Не миновать тебе арестантского халата!

Кочеров принужденно улыбнулся. Губы его нервно дрожали, искривляясь в деланную улыбку…

– Авось как-нибудь вывернусь! – пробормотал он.

Егорин покачал головой и пренебрежительно заметил:

– Жидок же ты, Ваня, как я посмотрю, на расплату! Блудлив, как кошка, труслив, как заяц!

Иронический тон этих слов задел Кочерова за живое.

– Ну, это ты, Кондратий Петрович, напрасно… Не больно-то Ванька Кочеров труслив. По мне так: раз мать родила – так и умереть один раз! Дальше солнца не сошлют!..

В голосе Ивана Семеновича звучали искренние ноты. Видно было, что теперь ему, как человеку, дошедшему до отчаяния, все равно…

– Верно, Ваня: дальше солнца не сошлют, – медленно повторил Егорин, занятый какой-то новой мыслью. – Так… не падай духом! А может…

Тут Егорин нерешительно остановился и впился пристально испытующим взглядом в лицо Кочерова, который выжидательно смотрел на него.

Наступила пауза…

– Ну, говори дальше, что ты замолчал? – напомнил Иван Семенович.

– Может, говорю, и не придется еще в тюрьму попасть. Все от самого себя зависит! – и Егорин таинственно прищурил левый глаз.

– Да говори толком, в чем дело… Что ты вокруг да около ходишь? – досадливо отозвался Кочеров.

Егорин встал, подошел к двери, припер ее поплотнее и, убедившись, что их никто не может слышать, близко подошел к Кочерову.

…Выражение лица у Кондратия Петровича было серьезное и многозначительное; в глазах мелькала скрытая боязнь.

– Вот что, Иван! – напряженно заговорил он, кладя руку на плечо Кочерова. – Можно твоему горю пособить! Деньги у нас будут, ежели ты сам того захочешь… Случай такой предстоит, что в одну ночь можно взять тысяч десять. Понял!? Надо только суметь сделать… Говори прямо: согласен ты со мной в долю идти и по моим словам действовать? Не струсишь?

Кочеров, не понимая еще хорошенько, в чем дело, молча кивнул головой.

– На все согласен? – подчеркнул Егорин.

– Да на что – на все? Не понимаю я…

– Ты вот один уже фортель выкинул – подпись-то подделал, но это все пустяк, а теперь я предлагаю тебе настоящее дело… Деньги взять не шутка, а коли придется за "манишку" кого взять, это как ты надумаешь?

Егорин отступил на шаг назад и пристально наблюдал, какое впечатление произвели его слова.

– Понимаю! – глухо прошептал Иван Семенович, садясь к столу и закрывая лицо руками. – Понимаю теперь, в чем дело! – повторил он, весь подавленный страшными словами своего собеседника.

– Ну, коли понял, так и ладно. Решай теперь: пан или пропал!

Кочеров молчал… В душе его боролись противоречивые чувства: и опасения за свою безопасность, и жажда быстрого обогащения, и боязнь показаться трусом в глазах Егорина… Не проснулось только в этой молодой безвольной душе, рано утратившей и совесть, и веру, ни одного возмущенного нравственного чувства…

И оба они, Кочеров и Егорин, оценивая кровь своего ближнего, ни разу не взглянули на тот угол комнаты, откуда смотрел на них всевидящий и всепрощающий лик Христа…

– Ладно! Согласен! – вырвалось наконец из уст Кочерова. – Раз мать родила!.. Эх, Катя, все для тебя!..

Первый бесповоротный шаг по роковому пути был сделан…

Глава 20. На пароходе

…Теплая темная июньская ночь стала над городом… Несмотря на поздний час вечера, по тротуарам Большой улицы оживленно и часто мелькали темные фигуры прохожих, возвращавшихся из городского сада… В темноте красными точками вспыхивали огоньки папирос.

…Слышался женский смех, обрывки разговоров, топот ног. В воздухе было душно и знойно. Чувствовалась близость грозы… Где-то в темной дали, за рекой, то и дело играли синевато-белые вспышки молний…

На городской пристани, не переведенной еще на Черемошники, благодаря высокой воде, стояло два парохода. Белые матовые шары электрического освещения, зажженные на верхней палубе, своим белым, холодным и ровным светом делали и рубку, и скамейки, расставленные по бортам, и металлический тент над кормой точно нарисованными на черном фоне ночи…

Черная полоса воды между причальными баржами и берегом в некоторых местах – там, где ее касались отблески света, горела дрожащим серебром.

Далеко вниз по берегу чернели неподвижные силуэты барж, на мачтах которых дрожали красные точки фонарей…

…На верхней палубе одного из пароходов легко-пассажирского сообщения за небольшим столиком сидели Кочеров и Егорин. Столик их стоял под тентом, где было темно и пусто. Из серого полумрака резко выделялось белое пятно скатерти и белый пикейный жилет Кочерова. Стоявший перед ними графин был более чем наполовину пуст. Но обстоятельство это, по-видимому, не отразилось на собеседниках в смысле подъема их настроения.

Егорин молча курил, сбрасывая пепел в тарелку с остатками уже застывшей ухи, а Иван Семенович, также сохраняя молчание, подперев голову рукой, задумчиво смотрел в темноту душной ночи.

…Из-за реки слабо доносился легкий, чуть уловимый аромат травы, цветов, смолистого бора.

– Гроза, пожалуй, соберется… – медленно и тихо выговорил Кочеров, наблюдая за быстро сменяющимися вспышками синих огней…

– Да… душно в воздухе! – уронил Егорин, занятый в это время другими мыслями.

…С юга долетел до них взрыв громкого, оживленного смеха… Там, за двумя сдвинутыми столиками ужинала какая-то веселая большая компания.

…Светлые платья дам, их легкие ажурные шляпы, серебряный холодильник с шампанским, звонкий веселый смех и доносившаяся оперная ария, казалось, говорили о легкой и беззаботной жизни, о красивом и смелом чувстве весенней любви, опьяняющей, как шампанское, и исчезающей так же быстро, как его пена…

– Ну, давай твою рюмку… Выпьем! – предложил Кондратий Петрович.

Кочеров тряхнул головой, точно желая отогнать неприятные мысли, и решительно подтвердил:

– Выпьем!..

Холодноватая, острая и жгучая влага вызвала у Кочерова легкое покашливание.

Он машинально очистил головку редиски, посолил ее и отправил вслед за рюмкой.

– Надо кончать поскорее, да идти… Время уже! – понижая голос, заметил Егорин, протягивая руку к графину.

Они выпили еще и еще… Кочеров жадно опрокидывал рюмку за рюмкой, радуясь, что нашел исход гнетущему его настроению. От выпитого по всему телу шла приятная, нежащая теплота. Какая-то странная и приятная дымка заволакивала сознание… Не хотелось больше думать о том страшном и неотвратимом, что ожидает его сегодня…

И когда из открытых окон кают-кампании громко и возбуждающе поплыли по ночному неподвижному воздуху звуки пианино, Кочеров широко вздохнул всей грудью, почему-то беспричинно рассмеялся и потянулся к Егорину:

– Совершим, брат, опрокидончик… Что ты, как сыч, сидишь? Ходи веселей!

Он выпил, слегка поморщился и опять оживленно заговорил:

– Знакомый, черт побери, мотив, а не могу вспомнить! Ах да! Это из "Кармен"… Помнишь, "Тореадор, смелей, смелей". Эх, люблю музыку! Душа моя – музыка!

Кочеров широко улыбнулся и тряхнул кудрями.

– Ишь, ты… Музыкант какой! – полунасмешливо, полудосадливо протянул Кондратий Петрович…

Ему было неприятно и казалось очень странным, что Кочеров, видимо, забыл о предстоящем деле.

«Опьянел парень, – раздраженно подумал он, – как бы не размяк совсем! А то дело дрянь будет…»

Точно предугадывая его мысли, Иван Семенович в это время перегнулся через стол и твердо шепнул:

– Теперь я в самый раз готов… Хоть к черту на рога!

– Молодец, Ванька! – одобрительно похлопал его по плечу Егорин. – Что нам труса праздновать? Мы ли не молодцы? Жены ли наши не курвы! – и он рассмеялся тихим дробным смешком, в котором слышались какие-то странные нотки.

– Время идти… Одиннадцать часов скоро! – шумно отодвинул свой стул Егорин, выходя из-за стола.

– Идем! – согласился Кочеров, застегивая свое летнее пальто английского фасона из непромокаемой материи.

Подозвали лакея, расплатились и сошли с парохода.

На улице теперь было пусто и тихо. Где-то далеко в стороне дребезжали дрожки ночного извозчика, спешившего, очевидно, на пристань, в чаянии встретить засидевшихся в буфете гуляк.

Резко и оглушительно над самым ухом Кочерова затрещала колотушка ночного сторожа, невидимого в темноте.

– Та, та, та, – подхватила другая колотушка, где-то на соседней улице.

– О! Чтоб тебя…– отшатнулся в сторону Кочеров. – Испугал даже!..

Нервы его были натянуты до последней степени…

Глава 21. Новая жертва

Кочеров и Егорин шагали напрямик по темной и безлюдной базарной площади…

– Ну, Ваня, я тебе еще раз повторю, чтобы лучше помнил, как и что надо делать. Придешь ты в собрание, первым делом замечай, тут ли он… Следи за ним до конца, но старайся это делать так, чтобы не обращать на себя внимание публики.

– Ладно, знаю ведь я… Что двадцать раз повторять! – досадливо прервал Кочеров, но Егорин, не слушая его, продолжал:

– А как будет публика выходить, ты пораньше оденься и жди внизу около вешалок… Будто бы ожидаешь кого из знакомых! Гляди в оба: один он пойдет домой, или с кем-нибудь… Если пойдет один, тогда ты иди вперед его и, поравнявшись с первым окном, которое я тебе показывал, остановись на минутку и чиркни спичкой, папиросу начни закуривать… Закурив, пройди вперед за угол соседнего флигеля и спрячься там в палисаднике… Когда я свистну – беги ко мне. Я передам тебе шкатулку… Прячь ее под полу и беги на Дворянскую улицу. Как из калитки выйдешь, повертывай направо и беги к Соборной площади… Тут уж иди шагом, спокойно, лучше всего пошатываясь немного, песню мурлычь себе под нос, будто пьяный… А ежели, паче чаяния, погоня будет, беги что есть духу, сам кричи: держи, дескать! Извозчика бери у "России", они до утра стоят, кричи ему, чтобы гнал скорее: обокрали, дескать, меня, и воришка впереди бежит, так надо его, мол, догнать… Направляй извозчика на Верхнюю Елань и там, где-нибудь в удобном месте… хвати его кастетом по башке, так, чтобы с ног свалился… Норови ударить прямо по темю. Сам тогда с дрожек долой и направляй лыжи ко мне домой… Понял? Не перепутаешь?

– Ну вот еще! Что я – малый ребенок, что ли!?

Они прошли некоторое время молча; затем Кондратий Петрович понизил голос до шепота и замедлил шаги.

– А ежели, в случае чего, неустойка какая выйдет… Шум поднимется, тогда уж тоже не робей!

– Ладно, не сробеем! – самодовольно отозвался Иван Семенович, внутренне, впрочем, не особенно уверенный в себе…

Они шли теперь по Большой улице. На углу Ямского переулка им встретилась какая-то женщина, одетая бедно, но не без претензий на моду. Она на минутку остановила наших героев и заговорила хриплым, робким и вместе с тем наглым голосом:

– Молодые люди, дайте полтинник на извозчика!..

Свет электрического фонаря упал на ее лицо…

Впоследствии, спустя долгое время, уже в стенах тюрьмы, Кочерову почему-то все вспоминалось это жалкое и нахальное лицо, грубо накрашенное и помятое.

И неотступно стояла в его памяти эта роковая темная и душная ночь…

Егорин нахмурился…

– Пошла ты к черту! – грубо оттолкнул он женщину…

В голове Кочерова в этот момент промелькнула неожиданная, дерзкая и странная мысль…

Он вынул из жилетного кармана смятую рублевую бумажку и подал ее женщине.

– На вот тебе… Получай! Пожелай нам удачи – в карты мы идем играть…

Женщина сверкнула большими черными глазами, спрятала деньги и, сердито косясь на Егорина, ответила Кочерову:

– Спасибо, красавчик… Выиграть тебе денег кучу… Только смотри – на червонную даму не ставь… Обманет она! – проговорив это, женщина повернулась и медленно пошла по панели…

Ее заключительные слова поразили Кочерова. Он склонен был видеть в них какой-то особенный таинственный смысл, точно предостережение судьбы.

– Ну, чего ты опешил? – вывел его из задумчивости грубый оклик Егорина. – Шагаем дальше!

Против Собрания они расстались. Кочеров вошел в Собрание, а Егорин, действуя согласно выработанного плана, свернул в калитку одного из домов на противоположной стороне…

…Двор этого дома был проходной, весь застроенный флигелями. В узком проходе между ними было темно и глухо…

Егорин, заранее изучивший план местности, смело шагал вперед, зорко всматриваясь в темноту… Поравнявшись с нужным ему флигелем, он остановился, прислушался и, убедившись, что никого поблизости нет, прильнул лицом к неосвещенному окну… В квартире так же, как и на дворе, было темно и тихо…

Тогда Егорин вынул из кармана тонкое, круто отточенное долото, носящее на жаргоне преступников оригинальное название – "помада", и осторожно запустил его между створками окна…

Подняв таким образом шпингалет, он открыл окно и быстро, но бесшумно проскользнул в комнату… Закрыв за собой окно, он некоторое время стоял неподвижно, приучая глаза к темноте.

Квартира эта принадлежала интендантскому офицеру. Егорин был у него раньше раза два с предложением продать мясо и фураж, так что вполне изучил расположение комнат…

Освоившись с темнотой, Егорин, осторожно шагая, пробрался к двери, ведущей из спальни в соседнюю комнату. Здесь, как ему было известно, стоял большой диван, под которым он намеревался спрятаться. Проделав маленькую репетицию с целью убедиться, может ли он остаться незаметным в своей засаде, Егорин вернулся в спальню и сел на подоконник…

Тишину, царящую в комнате, нарушали только мерные стуки будильника.

Егорин смотрел в окно и ждал условного сигнала…

Время тянулось для него медленно, и разные предположения теснились в его голове…

– А-а-а! – раздался вдруг по квартире какой-то дикий крик…

Глава 22. Крик среди ночи

…Как ни были крепки нервы Егорина, этот неожиданный, странный и прерывающийся крик заставил его невольно вздрогнуть и схватиться за револьвер.

Сердце его застучало испуганно, заглушая, как ему показалось, удары будильника.

«Что это за чертовщина?» – подумал Кондратий Петрович, осторожно подходя к двери спальни.

Крик более не повторялся. Его сменили глухие сдавленные стоны, несшиеся откуда-то из глубины квартиры… Похоже было, точно кого-то душили.

Егорин постоял еще некоторое время, напряженно прислушиваясь, и наконец сообразил, в чем дело.

«Денщик это хрипит спросонья! – подумал он, облегченно вздыхая. – Дверь-то в кухню, должно быть, не заперта. Черт бы его побрал, напугал ажно! Домовой его душит, что ли!? Наверняка пьян парень! Что ж, это мне на руку!»

Успокоив себя этим соображением, Егорин вернулся к своему наблюдательному посту – к окну…

«Только бы Ванька не сплоховал! – размышлял он, прислоняясь к косяку окна. – Проглядит, пожалуй, и тогда все дело испортит. Эх!.. Не надо мне было поить его сегодня!.. Ну, да авось кривая вывезет! Жаль, ежели нового случая придется искать… Вот кабы это дельце да сообща нам с атаманом обделать, можно бы и без Ваньки обойтись!»

Надо сказать, что задуманное Егориным предприятие, для выполнения которого он пригласил себе в помощники Кочерова, принадлежало его единоличной инициативе…

За последнее время он не имел никаких сообщений от таинственной организации; не встречался ни с кем из ее членов.

До чуткого уха Егорина донеслись с ближайшей церкви резкие металлические звуки.

Было два часа.

«Чего это он так долго! – недоумевал Егорин, прислушиваясь к бою часов. – Концерт давно кончился… Разве пошел еще куда-нибудь… В гостиницу, например, а Ванька за ним поперся… Вещь возможная! И как это только раньше мне в голову не пришло? Уходить теперь впору! Скоро светло будет… хорошо еще, что ночь темная… тучи ходят…»

Кондратий Петрович озлобленно засопел носом, проклиная в душе и свою недальновидность, и глупость Кочерова. Неудача задуманного дела казалась очевидной, по крайней мере, на сегодня. Егорин скрепя сердце намерен был уже убраться из квартиры, поняв бесцельность своего ожидания, как вдруг за окном, в темноте ночи, ярко и неожиданно вспыхнул огонек спички. Кто-то не спеша закуривал папиросу, остановясь прямо против окна, у которого сидел Егорин.

«Что это? Сигнал?» – даже не поверил себе в первую минуту Егорин, но почти тотчас же раздался по квартире дребезжащий звонок. Не оставалось сомнений, что хозяин квартиры возвратился, что и нужно было Егорину.

Лишь только раздался звонок, Егорин поспешил занять свою позицию под диваном в комнате, смежной со спальней…

«Ну, выноси, кривая!» – подумал он, располагаясь в своем убежище так, чтобы было видно комнату и было удобно вылезти, не производя шума. Около пяти минут трещал звонок, пока наконец заспанный денщик не отворил дверь. До Егорина донеслись звуки сердитого мужского голоса. Очевидно, барин делал денщику выговор за его слишком крепкий сон…

– Опять пьян как сапожник! – ясно разобрал Егорин слова, доносившиеся из прихожей…

Далее послышался звон шпор и тяжелые шаги. В спальню вошли.

Слышно было, как чиркали спички и как вполголоса ворчал что-то хозяин квартиры. Узкая полоска света легла на ковер комнаты, вырываясь в спальню из-за дверей, которые остались неплотно затворенными…

Егорин лежал у себя под диваном, сдерживая дыхание и тревожно прислушиваясь ко всем звукам, доходящим из спальни.

«Раздевается, – прислушался Егорин, – сапоги сбросил… Кровать заскрипела – ложится, стало быть… Так и есть: лампу погасил! Эх, кабы заснул поскорее!»

В квартире опять стало тихо и темно.

…Виски у Егорина мучительно стучали; лежать ему под диваном было тесно и неудобно… Кровь приливала к голове и вызывала шум в ушах. Время тянулось с тягостной медлительностью.

«Э, нечего больше ждать! – решил Егорин, покидая свою засаду. – Спит теперь, наверно!»

Вылезши из-под дивана, он с наслаждением расправил свои члены, еще раз прислушался внимательно и двинулся в спальню. Дверь легко и бесшумно подалась.

Егорин остановился на пороге. Его глаза, вполне освоившиеся с темнотой, ясно различали спящую на кровати фигуру.

С тем непонятным для обыкновенного смертного искусством и ловкостью, которых достигают путем многолетнего опыта, Егорин смело и совершенно бесшумно подошел к кровати. Также легко и спокойно запустил он руку под подушку, зайдя со стороны изголовья. Первым, что попалось ему под руку, был толстый бумажник. Он вынул его и положил в карман. Не бумажником, конечно, мог удовлетвориться он. Ему были нужны ключи от несгораемого шкафа, где, по его предположению, хранились деньги…

Егорин выждал минуту и вновь сунул руку, ища ключи. Но в этот момент он сделал неосторожное движение локтем своей свободной левой руки, и от этого движения маленький ночной столик, стоявший около кровати, покачнулся, и с него с шумом упал графин.

Это была непростительная оплошность со стороны опытного ночного громилы… Егорин хотел поправить свою ошибку тем, чтобы "пришить" свою жертву, но это ему не удалось. Разбуженный шумом хозяин квартиры проснулся и быстро соскочил с кровати на противоположную от Егорина сторону.

Момент для нанесения бесшумного удара был уже упущен, поэтому Егорин бросился к окну, натыкаясь впотьмах на мебель…

Не совсем еще очнувшись от первого крепкого сна, забыв даже крикнуть денщика, хозяин квартиры, молодой, сильный и энергичный человек, презирая опасность, бросился за Егориным. Он не захватил даже оружия, хотя револьвер его лежал тут же на стуле, около кровати. Это обстоятельство, погубившее его, объясняется, конечно, уверенностью в собственных силах и, отчасти, может быть, излишней горячностью…

…Егорин одним прыжком выскочил через окно, намереваясь скрыться от преследования в темных закоулках двора.

Он споткнулся обо что-то в темноте, и в тот же момент сильный удар по голове заставил его зашататься…

Глава 23. Шляпа с запахом модных духов

Иван Семенович, расставшись с Егориным, вошел в ярко освещенный подъезд собрания. На сегодня был назначен концерт, после которого должны быть танцы… Благодаря тому, что концерт устраивался с благотворительной целью, отчасти потому, что город скучал в летнее, мертвое в смысле увеселений время, – публики было очень много.

Кочерову стоило немалых трудов найти в пестрой шумной и многолюдной толпе, высыпавшей во время антракта в коридор и фойе, объект предполагаемого наблюдения. Зато, найдя его, Иван Семенович не спускал глаз с худощавого подвижного брюнета среднего роста, одетого в мундир интендантского офицера.

Для новичка в этом деле Кочеров держал себя более чем удовлетворительно: он смело и свободно ходил по пятам своей жертвы, намеренно щуря глаза и улыбаясь неопределенной, блуждающей улыбкой, как сильно выпивший человек… Два-три человека знакомых, встретившиеся с Кочеровым в этот вечер в душной накуренной атмосфере клубного буфета, были посвящены им в подробности весело проведенного времени с "двумя девочками", такими, что пальчики оближешь! Далее Кочеров жаловался на головную боль и предлагал своим знакомым “пройтись по коньячку”. Разыгрывая таким образом роль бесшабашного кутилы, он в то же время наблюдал за интересующим его лицом.

Странное душевное состояние переживал сейчас Иван Семенович.

Минутами ему казалось, что все это, – все эти выслеживания, наблюдения, все переговоры с Егориным, – не более как шутка, странная, увлекательная и вместе с тем страшная шутка… Но скрытая и беспощадная мысль брала верх над фантазией полупьяного, подавленного действительностью человека, и тогда ему хотелось забыть, что завтра будет день, что он, Иван Семенович, был до настоящей минуты тем, кого люди называют "порядочным человеком". Забыть все прошлое, не думать о будущем и твердить одни лишь наставления Егорина… Минутами это настроение сменялось: ему становилось все безразлично и как-то до странного смешно.

«Что тут особенного? – думал в такие минуты Кочеров, сидя за столиком в столовой, медленно глотая пиво и украдкой прислушиваясь к разговору того в мундире, сидящего со своими знакомыми за соседним столом. – Что тут страшного и нового для меня!? Ну возьмем мы его деньги… Может быть даже… И то пустяки: Егорин сам это сумеет сделать, без моей помощи… Вот одно только: попадусь если… Тюрьма… Арестантский халат… позор! Э, пустяки! Дальше солнца не сошлют! Не робей, Ванька, шагай, Ванька, смело… Недаром пословица говорит: "Смелость города берет!"»

…Концерт давно окончился… Из зала доносились звуки оркестра: там танцевали…

Тот, в мундире, все еще сидел в своей компании. Они выпивали, закусывали, смеялись…

Кочеров допивал уже вторую бутылку пива, когда до его слуха донесся со стороны соседнего столика отрывок разговора, заставившего его выйти из столовой и направиться вниз, в раздевальную.

Он знал теперь наверное, что тот будет сейчас тоже уходить домой, и один…

В раздевальной Кочеров намеренно долго возился, надевая пальто, роясь в кошельке, чтобы дать на чай сторожу при вешалке. Все это он проделывал как-то машинально, точно подчиняясь чьей-то чужой, покорившей его воле…

Выйдя из собрания и перебравшись на противоположную сторону улицы, Иван Семенович, зорко оглядываясь по сторонам, уселся на маленькой лавочке около ворот дома, в котором была квартира намеченной жертвы… Эта сторона улицы тонула в густом мраке. Молодые, густо разросшиеся березки, насаженные около тротуара, черными застывшими силуэтами выступали на фоне ярко освещенного здания клуба. Кочеров со своей скамейки мог отлично наблюдать всех выходящих из собрания, оставаясь совершенно невидимым для прохожих.

…Заметив, что объект его наблюдения вышел из дверей клуба и направился к квартире, Кочеров поднялся и отошел несколько в сторону… Верно определив расстояние, он двинулся вперед и перед самой калиткой, запертой на цепь, опередил офицера. Дом этот, как мы уже говорили, имел много квартир, и поэтому последний не обратил особенного внимания на Кочерова, идущего впереди, признав его за одного из квартирантов.

…Лихорадочно дрожащими руками Кочеров достал спички и сделал условный сигнал.

Исполнив это, он поспешил пройти далее и занял определенную позицию за углом одного из флигелей.

Если для Егорина, спрятавшегося под диваном, время, пока заснул хозяин квартиры, тянулось скучно и медленно, то для Кочерова, притаившегося под чахлым кустом смородины в чьем-то палисаднике, минуты казались часами, а часы – вечностью…

Над его головой стояло черное, мрачное небо, казавшееся странно близким и почему-то страшным… В воздухе было напряженно тихо: не шевелился ни один листочек на жалких запыленных деревьях палисадника.

…В голове Кочерова назойливо проносились тревожные мысли о неудачном исходе задуманного дела. Стараясь отогнать эти мысли, он вызывал в своем воображении полуосвещенную спальню… нежную и гибкую фигуру Кати…

«Коньяку бы теперь недурно выпить», – выползла откуда-то нелепая мысль. И тут же растерянная память упорно повторила: "Не ставь на червонную даму – обманет!"

…Тишину ночи рассеял звон выбитого стекла и протяжный, зловещий свист.

Кочеров, бессознательно подчиняясь этому призыву, бросился из палисадника…

В это время в темном и узком проходе между двумя флигелями разыгрывалась молчаливая драма… Егорин, оправившись от удара, быстро повернулся к своему преследователю и взмахнул рукой. Острая сталь ножа мягко вошла в упругое и горячее тело…

Раздался легкий стон.

Егорин отскочил в сторону и сбросил с себя пальто. В этот момент из-за угла появился Кочеров.

– Хватай пальто и беги… живо! – хрипло прошептал Егорин, борясь со своей жертвой и нанося ей страшные смертельные удары…

Когда шум борьбы и предсмертные стоны жертвы разбудили кое-кого из обитателей двора, оба преступника успели благополучно скрыться… На смятом песке рядом с окровавленным трупом лежала забытая Егориным его шляпа… Шляпа, запачканная кровью, но пахнущая модными духами!

Глава 24. Цена крови

Оставив свою жертву неподвижным распростертым трупом и не заботясь больше о своем сообщнике, Егорин бросился от места преступления… Выбежав из ограды, он пустился по направлению к Заистоку. Минута была критическая. Сзади доносились крики:

– Лови! Держи!

Кричали извозчики, стоявшие около клуба. Было очевидно, что в первый момент преследователи не вполне понимали, в чем дело, и считали Егорина за простого воришку, утекающего после неудачной кражи.

…Между тем преследуемый не терял времени. Напрягая все свои силы, он летел по тротуару, прыгая через свежие насыпи и ямы водопроводной сети, которая в то время прокладывалась по городу.

…Уже близок был темный переулок, ведущий в Заисточье, в глухих уголках которого Егорин надеялся избавиться от погони, как вдруг откуда-то из-за угла вывернулся конный объездной ночной стражи и перерезал Егорину дорогу. Но неизбежная опасность окрылила Егорина, и он сделал отчаянный прыжок в сторону, прямо через водопроводную канаву. Объездной же, очевидно, не обративший должного внимания на это препятствие, запутался… Лошадь его попала передними ногами в неожиданную ловушку. Это обстоятельство спасло Егорина. Пока объездной возился, вытаскивая коня, Егорин был уже далеко. На бегу он сбросил с себя рубашку, обильно смоченную кровью убитого, и, оставшись в одном пиджаке, темное сукно которого не выдавало зловещих пятен, перемахнул через какой-то забор. Выбежав на другую улицу, он, все не умеряя шага, скользил около заборов, прячась в ночной темноте.

…В местности, где обитал Егорин, глухой и малонаселенной, в этот поздний час все спало мертвым сном.

…Не слышно было ни лая собак, ни стука колотушек ночных сторожей… Вступив в свой переулок, Егорин облегченно вздохнул, чувствуя себя теперь в безопасности.

«Как-то Ванька выкрутился? Беда, если не успел убежать! И себя, и меня "засыплет"…» – только сейчас вспомнил он о своем сообщнике. Не подходя к дому, он издали заметил, что два окна верхнего этажа, где была столовая, освещены.

«Должно, вернулся парень!» – успокоил себя Егорин, ловко перепрыгивая через забор. Поднявшись на крыльцо с черного хода своей квартиры, он позвонил. К его вящему успокоению дверь была открыта никем иным, как самим Кочеровым.

…В темноте сеней нельзя было разглядеть его лицо, но было слышно, что дышит он тяжело и испуганно…

– Ну как, благополучно убрался?

– Ничего… а ты как?

Эти первые фразы, которыми обменялись сообщники, были произнесены ими шепотом…

– Анфиса спит… На кухне тоже спят. Мне отворила сестра, но я отправил ее опять в спальню. Сказал, что ты вряд ли сегодня вернешься… Сказал, что в карты в клубе заигрался.

– А пальто-то ты куда дел?

– Пальто я потихоньку пронес… Там оно – в столовой. Ну проходи, я запру дверь…

Войдя в столовую, Кондратий Петрович первым долгом поспешил убедиться в целости бумажника, вынутого из-под подушки жертвы. Бумажник был налицо.

– Так, – самодовольно крякнул Егорин, опуская бумажник в карман брюк, – все-таки что-нибудь да есть!

Затем он всмотрелся в зеркало и, обнаружив на лице засохшие капли крови, обратился к Ивану Семеновичу:

– Принеси-ка, Ваня, из сеней воды в умывальник. Надо умыть харю!

Кочеров машинально выполнил эту просьбу и, пока Кондратий Петрович умывался, осторожно побрякивая умывальником, чтобы не разбудить домашних, уселся около стола, тупо, как сильно пьяный, уставившись на свечку.

– Ну, вот я и готов… Теперь брюки надо переменить, да и пиджак заодно брошу: пятно есть!

– Слушай, – глухо, точно просыпаясь от кошмарного сна, заговорил Кочеров, – он-то как теперь?

– Кто как теперь? – не понял вопроса Кондратий Петрович.

– Он… которого…

– Вот дурак-то! – рассердился Егорин. – Чего еще спрашивает!? Што ты, обалдел с перепугу?

– Значит, готов… Насмерть?.. – и лицо Ивана Семеновича передернулось какой-то болезненной судорогой…

– Тьфу! – даже плюнул Егорин. – Совсем ты размяк, Ванька! Крови-то еще не нюхал, а уж трясьми трясешься. Святой, подумаешь!

– Нет, я что же… Так как-то спросилось.

Егорин обратил наконец внимание на жалкий и растрепанный вид своего собеседника.

Лицо Кочерова было бледно, как лист писчей чистой бумаги. Глаза смотрели растерянно и дико…

Костюм был в самом жалком состоянии: запачкан грязью, разорван…

– Эге, брат, тебе надо водки хватить. Залить червяка, а то ты… краше в гроб кладут! – С этими словами Кондратий Петрович достал из буфетного шкафа графин и чайные стаканы. Наполнив один из них, он подал его Кочерову.

– Пей – весь до дна: все как рукой снимет!

Иван Семенович поспешил убедиться в справедливости этого врачебного совета и жадно проглотил водку.

– Ну-ка, посмотрим теперь с тобой, сколько мы с этого дела имеем. Бумажник-то толстый, жаль, что в шкаф не забрался. Там, наверное, не одна тысяча будет.

Говоря это, Кондратий Петрович вынул роковой трофей кровавого дела и развернул на столе. К великому его удивлению, денег в бумажнике оказалось более трех тысяч рублей. Это обстоятельство окончательно развеселило Егорина. Он пересчитал ассигнации и сунул их в карман пиджака.

– Твою часть завтра выделю. Все равно ты у меня будешь спать. Пей еще водки и ложись спи! Сестра-то у тебя не спрашивала, где это ты так вывозился?

Кочеров отрицательно качнул головой.

– Ну ладно! Завтра скажешь, что был пьян, только и делов!

– Скверно вот, что шляпу я там свою забыл… Положим, фамилия не обозначена, а все же скверно!

Кочеров выпил еще два стакана и, пошатываясь, пробормотал:

– Ну… я того… лягу…

– Ложись вот сюда – на диван. Наклюкался-то здорово!

Иван Семенович как повалился, так и захрапел.

– Ну, теперь концы спрячем! – пробормотал Егорин. Он снял с себя грязное окровавленное платье, завернул в узел, присоединил сюда же и опустошенный бумажник. Надел пальто и, осмотрев револьвер, вышел из дома. Позади его двора тянулся пустырь, спускавшийся к Томи. Этим-то пустырем и прошел он к реке… Ныряя в рытвинах, хватаясь в темноте за кустарники, Кондратий Петрович спустился к берегу и "утопил котенка", как говорят на языке острожников, т.е. бросил в реку вещественные следы преступления. Исполнив это, он повернул назад… Едва он сделал несколько шагов, как чей-то хриплый торжествующий голос раздался над его ухом:

– Что ты тут делаешь, купец? Рыбку ловишь?

Глава 25. Ночные шакалы

Егорин вздрогнул от неожиданности и сунул руку в карман за револьвером. Но его попытка защититься была неудачной: чьи-то руки обхватили его за шею и сдавили так, что захватило дыхание и в глазах замелькали красные искры… В то же время другой из нападающих ударил Егорина по голове чем-то тяжелым, и свет померк в глазах недавнего убийцы и грабителя…

Сколько прошло времени с этого момента, Егорин затруднился бы определить, но когда он пришел в сознание, открыл глаза, был уже ранний день… Тучи, так и не пролив дождя, разошлись по небу; только в одной части горизонта темнело еще… С реки тянул холодноватый ветерок… В воздухе было свежо и сыро…

Егорин лежал в одном белье, сброшенный в одну из прибрежных рытвин. Пальто, сапоги, револьвер и даже фуражка сделались, очевидно, добычей ночных рыцарей. Егорин, дрожа от утреннего холода и морщась от боли, кое-как поднялся на ноги и, шатаясь, взялся за голову. Голова была тяжелая, как налитая свинцом. В висках стучало… Когда Егорин коснулся рукой до волос, то сейчас же убедился, что удар по голове не прошел ему даром: волосы были слеплены засохшей кровью.

«Ну, угостили! – промелькнула в его сознании смутная мысль. – Выходит: вор у вора дубинку украл! Ну, "шпанка"! – Собравшись с силами, Егорин поплелся домой. – Счастье, что еще деньги те не со мной были… хапнули бы», – думал он, пробираясь по пустырю домой…

Ранее утро и отсутствие жилых построек с этой стороны переулка позволили ему вернуться домой незамеченным.

Работник Егорина в это время уехал на реку за водой. Кухарка, возившаяся около печки, не обратила на проходившего через кухню Егорина никакого внимания…

В столовой на диване по-прежнему храпел Кочеров. Захватив с собой спрятанные в шкафу деньги, Егорин прошел в спальню и, разбудив жену, велел ей дать горячей воды.

– Вернулся-таки… Где это тебя до утра носило? – сердитым заспанным голосом спросила жена.

– Где был, там нету! – в свою очередь огрызнулся Егорин. – Тащи скорее горячей воды. Карболки надо развести – голову промыть… Ночью с пьяных-то глаз расшиб висок!

Анфиса Семеновна приподнялась на кровати и, увидав кровь на щеке мужа, испуганно ахнула.

– Ну, ну, нечего дуру валять! – прикрикнул на нее муж. – Делай что говорят, да смотри, не болтай зря языком!

Покорная жена, слишком хорошо знавшая крутой нрав и тяжелую руку Кондратия Петровича, молча и торопливо стала одеваться.

Но оставим, читатель, душную атмосферу этого дома, в котором злоба и предательство, алчное корыстолюбие и кровожадные инстинкты свили себе гнездо…

Где ярко-красная, мещански-безвкусная обивка мебели напоминает кровь безжалостно зарезанных людей, а тяжелое хриплое дыхание пьяного Кочерова – предсмертные агонии жертв.

Перенесемся отсюда на вольный воздух заречных полей, в ширь и простор!

…Солнце поднялось уже высоко… Воздух, не освеженный дождем, уже дышит зноем…

…В эти часы полдня, когда над городом стоит знойная дымка пыли, хорошо лежать на зеленом берегу реки, время от времени освежая себя купанием…

Два оборванца, типичные представители "черемошнинской шпаны", таким образом и коротали свои досуги, приютившись под тенью тальников над самой Томью.

Еще сегодняшней ночью они были голодны и злы, как волки в бескормицу, случай натолкнул их на Егорина, и обстоятельства сразу переменились… Все, что они взяли от этого “гранта” (грабежа), было тогда же утром снесено к знакомому “блатарь-каину” (скупщику краденого), который за все-про-все отвалил им четыре рубля с полтиной. Сделавшись обладателями такой большой суммы, наши герои, не теряя попусту времени, завернули в "казенку". К взятым двум бутылкам водки были присоединены: большая коврига черного хлеба, фунта три печенки и две пачки махорки. Сделав все эти хозяйственные запасы, они переправились на пароме на ту сторону Томи и, найдя вдоль берега укромное местечко, расположились бивуаком…

Наши читатели уже в достаточной степени ознакомлены из предыдущих глав с разнообразными типами обитателей томских трущоб. Избегая повторений, скажем лишь, что два любителя легкой наживы, расположившиеся около Томи, были, что называется, "шпанкой", которая в тюрьме "спит под нарами", а на воле носит презрительный эпитет "халамидников".

Людям этого сорта безразлично, что и как украсть: крынку ли молока с воза у зазевавшейся бабы, белье ли, развешанное на просушку. Но когда является возможность действовать наверняка, то они решаются и на грабеж, как это было сделано с Егориным. В общем-то – это парии среди темного мира преступников.

Если Егорина, например, или ему подобных, по смелости, по ни перед чем не останавливающейся жестокости, по широте замыслов можно сравнить с кровожадным тигром, то представителей "шпанки" можно назвать лишь мелкими шакалами…

– Да, фартануло нам нынче! – подумал вслух один из оборванцев, беспечно выпуская клуб густого сизоватого махорочного дыма…

Товарищ его, маленький плюгавый человечек, одетый в какое-то невообразимое подобие пиджака и старую студенческую фуражку с оторванным козырьком, выразительно свистнул и приложился к бутылке.

– Искупаемся, нешто? – лениво протянул первый после небольшой паузы. – Больно уж солнышко припекает… Айда, Федюха, в воду!

– Купайся, – равнодушно отозвался счастливый обладатель “пиджака”. – Я не стану… Солнышко я люблю. Для нашего брата, полевого дворянина, солнце – первое дело! Выпил грешным делом водочки, перекусил малость и лежи себе пузом кверху… Хорошо, тепло! Солнце-то, оно, брат, для человека пользительно, у которого ежели нутро отбито!

Высказав эту сентенцию, человек в пиджаке повернулся на спину и замер в философском молчании. В голове его теснились обрывочные воспоминания минувшей ночи.

…Темень – глаз выколи. Гроза собирается. Надо идти искать местечко, где от дождя схорониться.

…Идут они берегом… Как волки крадутся… Вдруг впереди плеск какой-то: не-то рыба взыграла, не то веслом кто ударил…

…Видят – человек…

"Пиджак" глубоко вздохнул и приподнялся на локте, свертывая "козью ножку".

Товарищ его, искупавшись, лениво натягивал портки и что-то мурлыкал себе под нос…

– Федюх, – окликнул он. – Как мы нынче – по-старому, под кустом спать будем, аль в город махнем? “Полплиты “(полтинник) на пиво выложим!? Хорошо пивка таперича!

– В город… а не "засыплемся"? – неуверенным тоном заметил "Федюх".

– Ну, что там!

– Ладно, к вечеру пойдем…

…Вечером наши приятели, зайдя в грязнейшую пивную, были арестованы как подозрительные лица… Их подозревали в убийстве, совершенном прошлой ночью в самом центре города…

Глава 26. Блестящая дама

…Прошла неделя с той знойной грозовой ночи, в которую уголовная летопись Томска увеличилась еще одной кровавой страницей… На городском кладбище под свежей насыпью лежал тот, кто один бы мог рассказать тайну этого преступления. Общественное мнение, возбужденное столь дерзким убийством, настойчиво требовало возмездия. Но в руках следственной власти было слишком мало фактических данных, чтобы удовлетворить это требование.

Два черемошинских героя, описанные нами в предыдущей главе, за недостатком улик были отпущены с миром…

Полицейские облавы, произведенные по разным притонам и вертепам города, также не дали положительных результатов.

Между тем по городу циркулировали самые различные слухи и толки. В связи с оставленной на месте преступления шляпой “с запахом модных духов”, а также найденной за Истоком окровавленной рубашкой “из самого тонкого полотна” создавались легенды. Большинство было уверено, что преступники – люди из общества; были намеки, что убийство совершено на романтической почве.

Прошла, повторяем, неделя, и жизнь с ее повседневными заботами и насущными проблемами заставила томичей все меньше и меньше интересоваться этим делом.

Кондратий Петрович, оправившись от своих ушибов, выехал из города куда-то в уезд по торговым делам.

Он выделил Кочерову 1000 рублей, и последний таким образом получил возможность заплатить по злополучному векселю с поддельным бланком. Мало того, получил возможность вновь учесть такой же вексель и даже на большую сумму.

Очутившись при деньгах, Иван Семенович воспрянул духом. Чад веселых кутежей и горячие ласки любовницы помогли отделаться от тяжелых воспоминаний роковой ночи.

– Живи, Иван, пока живется! – говорил он себе, раздумывая. – Раз мать родила! Хоть час, да наш!

…В светлое и теплое праздничное утро Иван Семенович, одетый в новенькое, с иголочки, пальто, в модную мягкую шляпу и летние ботинки, весь сияющий молодостью, здоровьем и весельем, подкатил на паре гнедых лошадей в извозчичьей пролетке к воротам дома, принадлежащего его жене. Дом этот, как равно и другой, выстроенный на том же усадебном месте, но подальше в переулок, отдавался под квартиры. Нужно ли говорить, что фактически хозяином этих домов был единолично Кочеров. Он условился с жильцами, получал арендную плату и тратил ее, не давая никакого отчета жене. Угловой дом Кочеров сдал в аренду одному своему знакомому, человеку, про которого нельзя было во всяком случае сказать, что прошлое его безупречно. Ссыльный по положению, по национальности – грузин, человек, наживший изрядный капиталец содержанием "института без древних языков", человек этот – назовем его Александром Ивановичем Чебукидзе, – сняв в аренду целый дом, намеревался открыть в нижнем этаже трактир, а вверху – номера. Дело задерживалось пока неполучением разрешения от администрации.

…В одной из комнат верхнего этажа жила теперь Екатерина Михайловна. Кочеров давно уже упрашивал ее бросить Орлиху и переехать на отдельную квартиру, но это его желание исполнилось лишь недавно. Катя, потеряв всякую надежду вновь увидеться со своим “предметом” – Сашкой Пройди-Светом, о котором не было ни слуху ни духу, махнула рукой и решила, что теперь ей оставаться у Орлихи незачем.

…Итак, в описываемое нами утро Иван Семенович с шиком подкатил к воротам дома.

– Ты подожди меня здесь, – сказал он извозчику, скрываясь в калитке.

Если о костюме и внешности Кочерова можно было сказать, что и то, и другое блистало претензией на моду и эффект, то справедливости требует отметить и блестящий парадный вид упряжки. Начисто вымытая пролетка с двойными рессорами и откидным верхом, ярко начищенная сбруя с бубенчиками, новый суконный армяк кучерского покроя, надетый на извозчика, – все это говорило, что Иван Семенович намерен сегодня пустить пыль в глаза томской публике.

…Быстро поднявшись по лестнице на верхний этаж, Кочеров прошел по коридору и постучал в одну из дверей. Этой вежливости научила его Катя.

– Войдите! – раздалось за дверью.

Держа шляпу в одной руке, другою приглаживая волосы, Кочеров вошел в комнату, бывшую для него земным эдемом благодаря живущей в ней гурии.

Комната эта была большая, светлая – в три окна. На обстановку ее затрачено было порядочно, но зато теперь она действительно производила впечатление красивого уютного гнездышка, созданного для любви и наслаждений… Изящный вкус женщины, умеющей создать наиболее соответственные рамки своей красоте, сказывался во всем.

Сама обитательница этого гнездышка стояла перед большим трюмо и расчесывала свои длинные золотистые волосы.

Зеркало отражало ее стройную красивую фигуру, роскошный ослепительной белизны бюст, нескромно выступающий из-под ажурной сорочки…

– Ты уже приехал, но ведь еще, кажется, рано? – спросила Катя, не обертываясь к вошедшему.

– Уже одиннадцать часов, пока приедем… Начало бегов в двенадцать! – ответил Иван Семенович, впиваясь очарованным взглядом в дорогие ему черты лица, отражавшегося в зеркале.

– Ну хорошо… Посиди, мой дорогой, я сейчас буду готова! – равнодушно произнесла Катя, близко наклоняясь к зеркалу…

Когда Екатерина Михайловна в изящном летнем туалете и модной дорогой шляпе, красивым привычным жестом подбирая платье и обнаруживая стройные ножки, садилась в пролетку, то даже извозчик, угрюмый и с виду равнодушный человек, покосился на нее и как-то странно крякнул.

«Ну краля… Эх!» – подумал он.

Глава 27. На ипподроме

…Погода стояла самая прекрасная. На неделе прошел хороший дождь, и запыленный, истомившийся от жары город принял обновленный и бодрый вид. Пользуясь хорошей погодой и праздничным днем, многие горожане отправились кто на бега, кто на пикник в лес…

…Кочеров сидел в экипаже, важно развалившись и снисходительно посматривал на пешеходов, обгоняемых ими. Его спутница распустила кружевной зонтик и держала себя с непринужденной грацией бывшей этуали, видавшей на своем веку кое-что лучшее, чем томские улицы…

Когда они подъехали к ограде ипподрома, оркестр уже играл марш. Бега начались.

Приказав извозчику ожидать их, Иван Семенович и его подруга пошли в беседку ипподрома. Билет был взят в ложу, захвачена была также афиша с подробной программой бегов.

– Какая, однако, масса народа! – заметила Катя, усаживаясь в ложе.

– Да, публики много. День сегодня хороший, – отозвался Иван Семенович, протирая стекла бинокля.

Он бегло посмотрел программу и, передавая ее Кате, спросил:

– На каких лошадей будем ставить?

– Ну уж сегодня я буду играть самостоятельно! – подчеркнула она. – Ты можешь ставить на каких тебе угодно, а я буду играть отдельно.

– Но не все ли равно? – слабо спросил Иван Семенович.

– Нет, не все равно: я хочу играть на свое счастье, понимаешь?

– Пусть будет по-твоему, – согласился Иван Семенович.

– Вот в следующий заезд я играю на Сокола Ильницкого… Можешь идти взять мне билет… Постой, я тебе дам сама денег, – и Катя вынула из кармана изящный кошелек, открыла его и подала Кочерову двадцатипятирублевую бумажку.

– Стоит ли играть на Сокола? – заметил Иван Семенович. – Ведь публика преимущественно на него будет ставить! Мало на билет придется…

– Раз я хочу на Сокола, – тоном избалованного ребенка протянула Катя, – ступай же скорее, бери билет!

Иван Семенович повиновался. Около тотализатора происходила настоящая давка. Составлялись компании для покупки билетов в складчину. Громко обсуждались достоинства лошадей. Какие-то юркие, не внушающие доверия личности таинственным шепотом предлагали свои услуги по сообщению якобы известных им секретов конюшни.

– Виноват, господин, – зашептал один из этих ребят, близко нагибаясь к Кочерову и обдавая его запахом чистейшей сивухи. – Ежели желаете наверняка сыграть – могу устроить, потому как лично от наездника знаю…

Кочеров досадливо отмахнулся от непрошенного советчика и протиснулся дальше к кассе…

– Что это ты так долго ходил за билетами? Наверное, в буфете задержался? – недовольным тоном спросила Екатерина Михайловна, когда Кочеров вернулся в ложу.

– Какое – в буфете!? Народу около тотализатора много: насилу пробился. Уф! Вспотел даже… – и Иван Семенович обтер платком мокрый лоб, пустив по воздуху сильную струю иланг-иланга.

…В ложах и амфитеатрах публики было полно. Светлые женские туалеты издали напоминали какой-то пестрый цветник… Далеко вдоль круга, за барьером галереи, густо чернела публика демократических слоев общества. Там было, очевидно, все веселее, чем среди затянутой в светские приличия публики лож.

В антрактах галерка угощалась пирожками, мороженым; кое-где поблескивали на солнце бутылки с живительной влагой. Какой-нибудь любитель спорта, в праздничной чуйке и глянцевых сапогах, вынимал из кармана "посудину", широко запрокидывал голову и вливал содержимое бутылки прямо в рот.

– Надо червячка заморить! – пояснял он соседям и вновь протискивался к барьеру. В одной кучке шел оживленный спор о предстоящем заезде.

– …Однако против Королевского Вихря поискать да и поискать лошадок надо! – убежденно говорил какой-то благообразный мещанин с оловянной серьгой в ухе.

– Ан, врешь! – горячо набрасывался на него оппонент. – Супротив Сокола ему не устоять. Это нам, брат, известно! Потому как наша кума у эфтого Ильницкого в посудницах состоит…

Далеко по кругу разнесся резкий звонок.

…Споры и толки оборвались. Публика глухо заволновалась:

– Пошли! Пошли!..

…Победителем из этого заезда вышел Сокол, побивший противника на несколько секунд…

– Ты был прав, не надо было ставить на Сокола. Все на него ставили. Это скучно!.. – заметила Катя, повертываясь к своему спутнику. – Надо теперь новых лошадей выбирать!

Она углубилась в программу.

– Вот с Вахтеновским Бураном идет Ястреб какого-то Загорского… Лошадь незнакомая, но резвость показана хорошая! Поставить разве на Ястреба?

Иван Семенович наклонился к Кате и, указывая глазами на соседнюю ложу, прошептал:

– Слушай, соседи как раз говорят об этой лошади…

В соседней ложе трое молодых людей, по костюмам и манерам, как видно, принадлежащих к томской золотой молодежи, действительно были заняты обсуждением этого вопроса.

– Мы обязательно должны взять билет на Ястреба. Мне сам Загорский говорил, что все шансы на его стороне.

– Ястреб – кровный рысак. Он стоил Загорскому две с половиной тысячи…

– Значит, фонды Сержа стоят высоко… Он при деньгах!

– Но ведь он же помолвлен с этой купчихой, как ее фамилия…

– С дочерью покойного Изосимова. Полмиллиона приданого возьмет! – пояснил третий собеседник.

– Ах! Это того самого Изосимова, которого…

– Ну да, которого задушили прошлой зимой!

– Сержу это на руку: если бы был жив старик, свадьба вряд ли бы состоялась. Репутация Загорского была хорошо известна покойному!

Глава 28. Печальная весть

…Прислушиваясь к разговору в соседней ложе, Катя решительно заявила:

– Я играю на Ястреба! Ступай, возьми билет. Посмотрим, что это за новый рысак!

Иван Семенович опять отправился к кассе тотализатора и приобрел два билета: Кате на лошадь Загорского, а себе на Вахтеновского Бурана.

– Ну, дорогая моя, если Ястреб придет первым, то ты выиграешь порядочную сумму, – сказал Кочеров, возвратившись с билетами. – Почти все ставят на Бурана. Я и себе взял на него билет. Посмотрим, чья возьмет!

– Посмотрим!

К удивлению не только Кочерова, но и всех почти завсегдатаев ипподрома, первым пришел Ястреб.

Катя радостно аплодировала победителю – наезднику.

– Ну, вот видишь, чья взяла! – торжествующе воскликнула она, обращаясь к Кочерову. – Я играла на свое счастье и выиграла! Отправляйтесь, милостивый государь, и получайте мой выигрыш! Сегодня я вас буду угощать шампанским!

На билет пришлось по 132 рубля.

Катя была в восторге. Ее радовала не столько сумма выигрыша, сколько вообще удача. До конца бегов она еще ставила на двух лошадей и также выиграла.

– Тебе сегодня необыкновенно везет! – даже удивился Кочеров. Сам он уже проиграл около пятидесяти рублей.

– Должно быть, я в любви несчастна! – с притворным вздохом ответила Катя, обжигая своего поклонника кокетливым взглядом.

После второго отделения Катя предложила ехать домой.

– Дольше оставаться незачем: программа не обещает больше ничего интересного. К тому же я проголодалась, пора обедать!

Иван Семенович изъявил на это полную готовность. Они вышли из ложи. В буфете теснилось много публики, и путь к выходу был сопряжен с затруднениями: приходилось продвигаться медленно. Катя шла за Кочеровым, рассеянно посматривая на окружающих, как вдруг взгляд ее упал на лицо, показавшееся ей знакомым. Катя остановилась и посмотрела внимательнее. В человеке, стоявшем в двух шагах от нее и закуривающем папиросу, она узнала приятеля своего сердечного дружка – Сеньку Козыря.

В былые дни оба они, Пройди-Свет и Сенька, часто бывали у Орлихи, и Катя запомнила лицо Сеньки.

«Вот встреча кстати! – обрадовалась она. – Спрошу его про Александра. Наверное, он знает: они ведь товарищи с ним!»

И она решительно подошла к Козырю, не заботясь о том, что ей, такой изящной и нарядной, неудобно разговаривать среди любопытной публики с каким-то подозрительного вида молодцем…

– Здравствуйте! – тихо произнесла она, подходя к Козырю и дружелюбно протягивая к нему руку. – Вы не узнаете меня? Помните, приходили к нам с Александром…

Сенька Козырь галантно приподнял фуражку и осторожно пожал маленькие пальчики Кати.

– Помилуйте-с! Очень даже хорошо помню! Нечто, увидавши вашу личность, возможно забыть!?

Катя, не обратив внимания на этот комплимент, бросила быстрый взгляд вокруг себя и прошептала:

– Пойдемте отсюда. Мне надо поговорить с вами!

– С нашим полным удовольствием! – поспешил согласиться Козырь и, кинув недокуренную папиросу, пошел за Катей к выходу. В дверях стоял Иван Семенович.

– Что это ты, – обратился он к Кате, – с кем заговорилась?

Девушка подняла на него глаза и тоном, не допускающим возражения, сказала:

– Ты подожди меня у экипажа. Мне надо поговорить со своим знакомым о деле… Понял!?

Последнее было произнесено так выразительно и сопровождалось таким взглядом, что Иван Семенович, не вступая в дальнейшие расспросы, поспешил ретироваться.

– О чем говорить желаете? – осведомился Козырь, проводив Кочерова насмешливым взглядом.

Катя, не желая прямо приступить к делу, предварительно спросила своего собеседника о его личных делах.

– Как вы поживаете? Где это вас так долго не видно было?

– Немудрено, что не видно! – Козырь усмехнулся и понизил голос. – В "сушилоне" находился. Казенный паек глотал!

– В тюрьме?

– В ней самой! Как пословица говорит: от сумы да от тюрьмы не отказывайся! Всего вторую неделю на "воле" хожу…

– Хочу я спросить вас, где теперь Александр? Что с ним такое случилось? Я не видела его с половины зимы…

– А вы разве не слыхали?

Предчувствие недоброго сжало сердце Кати.

– Что такое?

– Да ведь он давно на том свете грехи отмаливает!

– Как!? Умер, умер, говорите вы? Когда же? Отчего?!!

Лицо Кати покрылось смертельной бледностью… Глаза отразили выражение ужаса перед роковой вестью. Она зашаталась…

– "Пришили" его! – мрачно пояснил Козырь… – До Пасхи еще дело было… А как и что – не знаю… В тюрьме я тогда сидел… Говорили, между прочим, знакомые ребята, что будто из-за бабы вышло! Из ревности будто его кто-то "похерил". За что купил, за то и продаю!

«Убит! Мертв! Все теперь кончено!» – вихрем налетело страшное сознание невозвратимой утраты… Не было слез – сильные натуры не плачут, но глубокое отчаяние овладело душой Кати. Она не взглянула больше на Козыря, не сказала ему ни одного слова и молча, опустив голову, пошла вниз по лестнице…

Когда в душе женщины, подобной Кате, вспыхивает искренняя любовь, то это чувство становится для нее единственной отрадой в жизни, единственным и дорогим, и самым светлым из всего, что осталось на долю той, у которой нет ни семьи, ни друзей, которая всеми презираема и отвергнута…

Такая любовь чаще всего кончается трагически.

Женщины, продающие свое тело, душу свою отдают раз и навсегда…

– Что с тобой, Катя? – испугался даже Кочеров, увидя ее – бледную и странно молчаливую…

– Ничего… молчи… скорее домой… Будем пить… пить…

Глава 29. Гнездышко опустело

…После событий, описанных в предыдущих главах, прошло около трех месяцев…

Стояла глубокая запоздалая осень… Город превратился в одну сплошную лужу грязи. Круглые сутки моросил мелкией надоедливый дождик. Общественная жизнь замерла: зимний сезон еще не начинался, клубы пустовали, ибо томичи, умудренные горьким опытом, не решались пускаться в путешествие по улицам, тонущим в грязи и мраке. После восьми часов вечера улицы погружались в глубокий сон, нарушаемый лишь колотушками сторожей да шальными револьверными выстрелами, производимыми осторожными обывателями с целью запугать любителей чужой собственности, которые с наступлением темных осенних ночей все чаще и чаще дают о себе знать.

…Итак, повторяем, скучное время наступило для томичей, и многие из них совершенно основательно роптали на затянувшуюся осень.

– Хотя бы холода поскорее наступили… Давно такой гнилой осени не было! – говорили старожилы. Но морозы не наступали, и близкий покров не обещал принести с собой первый свежий снежок…

Город тонул в грязи и тумане дождливых дней; также пасмурно было в розовом приюте любви и наслаждения. Сама хозяйка этого гнездышка после полученного печального известия о трагическом конце своего возлюбленного опустила руки и на все окружающее смотрела безучастно и равнодушно. Стала запивать чаще, чем прежде, и в размерах, пугающих Ивана Семеновича. Тщетно он старался добиться у Кати, что за причина такого неудержимого, мрачного и молчаливого пьянства. Она молчала, замкнувшись в своем одиноком горе, и продолжала топить тоску в вине. Кочеров терял голову. С одной стороны, скверные денежные дела, задолженность и запутанность в делах, с другой – непонятная ему перемена в характере и поведении любовницы – все это окончательно вышибло его из колеи.

Как человек со слабой инертной волей, Кочеров, не отдавая себе отчета в своих поступках, быстро и неуклонно двигался по роковому пути к гибели. Окончательный разрыв с семьей и со всем своим прошлым был для него ничто по сравнению с боязнью потерять Катю, а чувство это за последнее время все чаще и чаще пробуждалось в его душе .

Жизнь, сопряженная с большими расходами на покрытие всех требований любовницы, не могла продолжаться далее. Денег достать было больше негде. Возможный кредит был весь исчерпан. Точно предчувствуя неизбежную близость разрыва, Катя в последнее время возобновила знакомство с Орлихой, принимая ее у себя, и сама пропадала у нее по целым дням. Все это очень не нравилось Кочерову, но он был совершенно бессилен предпринять что-либо против этого…

Так обстояли дела, когда в один темный осенний вечер, после дня, проведенного в безуспешных поисках денег, Кочеров, усталый, весь забрызганный грязью, подъехал к квартире Кати.

Нижний этаж этого дома, в котором помещался трактир, был ярко освещен. Полосы мутного света падали из окон на грязный тротуар. Рассчитавшись с извозчиками, Кочеров с горечью убедился, что весь его наличный капитал не превышает теперь пяти рублей.

«Скверное дело! – подумал он, поднимаясь на скользкие ступени грязного крыльца. – Если завтра не найду денег, дело дрянь!»

Он прошел через трактир и поднялся по лестнице вверх.

– Дома Александр Иванович? – спросил он мимоходом у встретившегося полового.

– Дома… Никак, у себя, чай пьют!

– Гм, хорошо… Ты подашь нам шашлыка и водки. В комнату Екатерины Михайловны. Понял?

– Как не понять! – тряхнул головой официант. – А только хозяин…

– Ну чего там хозяин!? – сердито перебил его Кочеров. – Делай, что тебе говорят!

Иван Семенович прошел по коридору, слабо освещенному чадящей лампочкой, к дверям Катиной комнаты. Двери были полуоткрыты, и в темной комнате царила глубокая тишина.

– Ты спишь, Катя? – вполголоса спросил он, входя в комнату.

– Нет, – кратко ответила Катя.

Она сидела на подоконнике одного из окон, выходящих на улицу. Слабый свет уличного фонаря проникал в комнату, и в его бледном отблеске неподвижно чернел силуэт Кати.

– Чего это ты впотьмах сидишь? Постой, я сейчас зажгу лампу… Ты обедала уже?

– Не зажигай огня… не надо… – медленно и устало выговорила Катя.

– Почему это? – удивился Иван Семенович.

– Так… Опротивело мне смотреть на эту комнату… Эти стены душат меня…

В слабом надломленном голосе девушки слышалась глубокая тоска и страстное желание покоя.

Кочеров не на шутку испугался.

– Что с тобой, моя Катя? – нежно и тихо заговорил он, подвигая стул к окну и садясь у ее ног. – Здорова ли ты? Катя, у тебя холодные руки… Дай мне их, я согрею твои маленькие пальчики…

Девушка молча освободила руки и спрятала их под шаль, накинутую на плечи.

– На улице холодно… грязно?.. – спросила она после некоторого молчания.

– Да… Скверная погода!

– Я сегодня целый день сидела на окне и все смотрела на улицу… Даже не пила, против обыкновения… Все это надоело…

– Какая ты сегодня странная: точно спишь с открытыми глазами!

– …Все надоело, – продолжала она, прижимаясь лицом к холодному стеклу окна. – Внизу весь день шумели… орали песни, а я сидела… смотрела на улицу… и думала…

– О чем же ты думала, моя радость? – попробовал пошутить Иван Семенович.

– О многом… тебе это незачем знать… У тебя и своих забот довольно! – оборвала она, поднимаясь с места.

– А вот что я надумала – скажу: жила я шумно, весело, так и дальше хочу жить… А не придется – не надо… Лягу и усну…

В ее последних словах прозвучала твердая решимость, отчаяние человека, призывающего смерть.

– Довольно! Не говори мне больше ничего! Можешь зажигать лампу и делать что тебе заблагорассудится. Ты ведь все еще хозяин в этой комнате!

На другое утро Кочеров вновь пустился в поиски кредита. Когда он уходил, Катя уже не спала. Она молча курила папиросу и смотрела усталым равнодушным взглядом.

Поздно вечером Кочеров вернулся. На этот раз старания его увенчались успехом: ему удалось достать, правда, под чудовищные проценты некоторую сумму. Веселый и оживленный вошел он к Кате, торопясь поделиться приятным известием.

…Кати в комнате не было.

…Когда он зажег лампу, то первое, что бросилось ему в глаза, был конверт, надписанный ею, лежащий на столе. Она писала ему: "Прощай! Я уехала из Томска… Забудь меня – наши дороги разошлись…"

Глухой стон вырвался из груди Кочерова, и он бессильно опустился на стул…

Глава 30. Свидание с «Человеком в маске»

…Говорят, что время – лучший целитель сердечных ран. Так было и с Кочеровым. После взрыва безумного отчаяния, овладевшего им на первых порах разлуки с Катей, наступил кризис. Глубокое горе сменилось тихой затаенной тоской… Время между тем шло… Зима сменила осень, миновали святки… Кочеров круто изменил образ жизни: принес повинную своим старикам и жене, бросил кутить, принялся за дело. Жена, обрадованная и удивленная такой переменой в муже, охотно помогала ему при уплате наиболее срочных долгов. Казалось, Иван Семенович окончательно порвал со своим бурным бесшабашным прошлым и превратился в мирного семьянина. На самом же деле, в глубине его души продолжало жить крепкое, неумирающее чувство любви к бросившей его любовнице. Он знал, что она живет в Красноярске на содержании у одного местного золотопромышленника, человека уже немолодого, грубого и невежественного.

Кочерову удалось завязать переписку с Катей, и из ее писем он мог судить, что настоящая связь не особенно ей приятна, несмотря на всю роскошь, которой окружил ее старый волокита…

В голове Кочерова созрел один план, который он и приводил понемногу в исполнение. Он решил так или иначе заручиться полным доверием со стороны жены, уговорить ее перевести дома на его имя, а затем тем или иным путем избавиться от нелюбимой жены и, сделавшись свободным человеком, жениться на Кате. Вот какие намерения питал в душе Иван Семенович, играя роль делового человека и образцового семьянина. Этот тонко обдуманный план делал честь достойному ученику Егорина, выработавшему свои взгляды в атмосфере убийств и разврата, насилия и лжи.

– Остепенился парень, перебесился! – думали про него родные.

Один только Кондратий Петрович догадывался об истинных намерениях Кочерова, но до поры до времени молчал…

Однажды вечером, на последних днях масленицы, Кондратий Петрович решил немножко повеселиться на холостой манер. Он отправился в Общественное собрание, где в этот вечер был последний маскарад: на святках, 4 января, и перед закрытием зимнего сезона, на масленице, такие вечера проходят обыкновенно очень весело и оживленно. Народа бывает – ступа непротолченная.

Так было и на этот раз. Когда Егорин поднялся по лестнице в фойе собрания, его сразу охватила сутолока густой медленно движущейся толпы масок, мужчин в сюртуках и фраках, военных и студентов. Вся эта разношерстная публика смеялась, разговаривала, перебрасывалась конфетти, и от шарканья ног, шелеста шелковых юбок, смеха и перекрестного разговора стоял неясный несмолкаемый гул. Спиртуозные запахи буфета смешивались с крепкими духами, запахом человеческого тела, пота и дешевой пудры… Было тесно, душно, но весело.

Кондратий Петрович остановился около дверей в столовую и занялся наблюдением проходящих масок. Каких только тут костюмов не было: начиная с дорогих и изящных и кончая жалкими попытками создать при помощи дешевого миткаля и цветной бумаги каких-нибудь "испанцев" или "рыбачек".

В самый разгар маскарада, когда Кондратий Петрович, основательно подогрев себя коньяком, уже намеревался зацепить какую-нибудь из масок и отправиться ужинать, на его плечо опустилась чья-то рука. Кондратий Петрович вздрогнул от этого неожиданного прикосновения и обернулся. Сзади него стояло черное изящное домино.

– Что тебе, маска? – пробормотал Егорин, невольно делая шаг назад, пораженный холодным блеском глаз таинственного домино.

– Идем со мной! – тихо и властно произнесло домино, повертываясь к выходу на лестницу.

«Он, – промелькнуло в голове у Егорина. – Он – «Человек в маске!»

– Одевайтесь и подождите меня у выхода, – шепнуло домино, когда они спустились в вестибюль. Егорин молча кивнул головой и поспешил к вешалкам…

«Посмотрим, что новенького скажет мне он. Наверное, что-нибудь предстоит.. Я готов».

– Следуйте за мной… – произнес спокойным тоном незнакомец в пальто с поднятым воротником, совершенно закрывшим лицо, появляясь перед Егориным. Они вышли из собрания.

– Извозчика не будем брать. Пойдем в "Россию", – заметил Егорину его спутник.

…В отдельном кабинете "России", куда они прошли не снимая верхней одежды, незнакомец потребовал подать бутылку шампанского и, дождавшись, когда его приказание было выполнено, плотно запер за лакеем дверь. Теперь только он снял пальто и Егорин по его дорогому прекрасно сшитому костюму, по бриллиантовым запонкам манишки и белым выхоленным рукам мог еще раз убедиться, что таинственный «Человек в маске» принадлежит к высшему обществу.

– Выпьем, Кондратий Петрович! – поднял свой бокал незнакомец. – Давно мы не имели удовольствия встречаться…

– Да, давненько-таки… – отозвался Егорин, подходя к столу…

Теперь, когда незнакомец протянул руку, чтобы чокнуться с Егориным, их отделял друг от друга всего лишь какой-нибудь аршин расстояния, так что Кондратий Петрович мог хорошо рассмотреть своего загадочного собеседника, тем более что свет электрической люстры падал как раз на голову последнего. Таким счастливым положением Кондратий Петрович, конечно, поспешил воспользоваться, но ничего нового не открыл: черная шелковая маска плотно облегала лицо незнакомца, и оно казалось отлитым из черного гипса. Егорин на мгновение встретился глазами с мрачным неподвижным взглядом незнакомца, так что даже бокал задрожал в его руке.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся резким ироническим смехом «Человек в маске». – Вы, Кондратий Петрович, все еще не потеряли надежды открыть мне мое инкогнито. Напрасно стараетесь! Человек, хотя бы раз на одну секунду увидевший мое лицо, не живет долго! Запомните это…

Невольный трепет пробежал по членам Егорина при этих словах, полных страшного значения.

– Я позвал вас, чтобы поговорить об очень важном деле, – начал «Человек в маске», разваливаясь в кресле и спокойно глотая шампанское.

Егорин подобострастно подался вперед, весь превратившись во внимание.

– По донесениям моих агентов, приблизительно через месяц мы можем взять около трехсот тысяч рублей. Сумма, как видите, большая, но и риск немалый! Хотя план действий будет разработан мною всесторонне, все же рисковать придется… От вас я требую быть готовым на все, вполне подчиняться моим указаниям и в известную минуту явиться к моим услугам с двумя хорошими лошадьми в отдельных экипажах и двумя надежными, на все готовыми помощниками. За это вы получите одну треть взятой суммы… Согласны ли вы?

– Под вашим руководством – на все согласен! – решительно ответил Егорин.

Сто тысяч рублей уже рисовались в его воображении и заставляли забыть о грозящих опасностях.

Глава 31. Кандидаты на виселицу

Изъявив согласие на участие в предприятии, хотя и опасном, но заманчивом по выгодности, Егорин задумался над тем, кого взять себе в помощники. Требовались двое, и оба должны были быть люди смелые, решительные.

«Разве Ваньку взять, – подумал Кондратий Петрович. – Он хоть и прикидывается теперь тихоней, а от фарта не откажется».

Предположение Егорина оправдалось: когда он в дружеской беседе с глазу на глаз рассказал Кочерову о готовящемся предприятии, не передавая, впрочем, подробностей его, то Иван Семенович, хотя, видимо, и колебался, но решительного отказа не высказал…

– Ты-то подумай, – уговаривал его Егорин, – сейчас, промежду нас сказано, ладишь ты бабу свою околпачить. Это я давно уже заметил! Скоро тебе жену не провести: хитра, шельма! Не гляди, что смиренницей прикидывается… Скажем так даже: обделаешь ты дельце (хотя тоже хлопот много будет), переведет она дома на тебя. Много ли тебе отчислится? А ждать надо, да комедь ломать! Нет, если уж ты хочешь деньгу иметь да вольной волей жить, то бей с излету. Ты рассуди: в один, может, час какую фортуну составить можно. На худой конец тысяч двадцать на твой пай придется!

…Перспектива положить в карман двадцать тысяч была заманчивой, и Иван Семенович, отбросив колебания, решил примкнуть к Егорину.

«Была не была! – мысленно успокаивал себя он. – По крайней мере сразу могу на ноги встать. И Катю опять взять… Правду говорит Кондратий: нечего, у моря сидя, погоды ждать…»

…Заручившись согласием Кочерова, Егорин посоветовался с ним относительно выбора второго помощника.

– Стой, брат, я знаю! – ответил после некоторого размышления Кочеров. – Есть подходящий человек!

– Кто такой?

– Видишь ли, в трактире у Чебукидзе я познакомился с одним молодым человеком, тоже из грузин, Гришкой Михладзе зовут… В Томск он приехал места искать и сейчас еще без дела шатается. Парень отчаянный, на что хочешь пойдет! Товарищ хороший – не выдаст.

– Это такой черненький, невысокого роста? Тот самый, с которым мы тогда у Орлихи гуляли… осенью, помнишь?

– Этот самый, да…

– Ладно, ты поговори с ним… Где он теперь живет?

– У Чебукидзе… Земляки ведь…

После этого разговора прошло более трех недель. От инициатора дела – «Человека в маске» – никаких еще распоряжений Егорин не получал. Он начал уже сомневаться, не расстроилось ли дело, как однажды утром почтальон принес ему письмо с городским штемпелем. Это было приглашение от «Человека в маске» явиться на свидание, назначенное в одних грязных “номерах для проезжающих”. Мы не останавливаемся здесь на подробностях этого свидания, потому что результаты переговоров Егорина с «Человеком в маске» будут выяснены позже.

Получив подробную инструкцию, Кондратий Петрович оповестил своих помощников о необходимости собраться и перетолковать между собой…

…Был конец марта. В воздухе уже чувствовалось приближение весны, которая в этот год обещала быть ранней. Ездили уже на колесах.

В один из этих дней, поздно вечером, Кондратий Петрович выехал на собственных лошадях без кучера. Он отправился на свидание с Кочеровым и Михладзе. Свидание это, имеющее целью объяснить план действий, было назначено у Михладзе, занимающего маленькую комнату в верхних этажах трактира Чебукидзе. Последний не был посвящен в настоящий заговор, и поэтому предполагаемое свидание должно было происходить в строгой тайне.

…Сдав лошадь на попечение дворника, Егорин поднялся на верхний этаж.

В небольшой комнате, куда вошел Кондратий Петрович, было жарко и сильно накурено. На столе горела свечка, воткнутая в пустую пивную бутылку. Тут же стояли водка и неизменный шашлык – блюдо, приготовлением которого особенно славился трактир Чебукидзе… Хозяин комнаты, безусый юноша, стройный и сухощавый, со смуглым лицом, поднялся навстречу Егорину. Они обменялись рукопожатием.

– Давно пришел? – спросил Кондратий Петрович Кочерова, лежащего на кровати.

– Засветло еще.... Мы уже графин водки успели раздавить.

Кондратий Петрович присел к столу и, помолчав немного, обратился к Михладзе:

– Нас здесь никто не подслушает?

Тот отрицательно покачал головой.

– В соседней комнате никто не живет, а эта стена капитальная, так что можно говорить смело.

Но Егорин тем не менее понизил голос до шепота.

– Садитесь поближе к столу и слушайте хорошенько! – начал он.

Те двое подвинули стулья и приготовились слушать. Кочеров нервно пощипывал свои усики и смотрел куда-то в угол. Михладзе был серьезен, но очень спокоен.

– Дело, за которое мы беремся, – продолжал Егорин, – предстоит скоро… Послезавтра… В этот день, в десять часов утра, поедут на томский вокзал железнодорожные артельщики… Жалованье на линию повезут. Сумма большая – десятками тысяч пахнет! Действовать мы будем так: ты, Ваня, запряги часов в девять свою лошадь и приезжай сюда. Выедете отсюда вы вместе. Михладзе поедет на томский вокзал, а ты сам около Обруба слезай и иди к главной бухгалтерии, где касса помещается....

– Это – на Ямском переулке?

– Да… Там мы встретимся с тобой и будем следить за артельщиками. А ты Михладзе, поезжай шагом и обязательно надевай белую шапку. Это сигнал… Так доедешь до кладбища, тебе встретятся двое и спросят: "Не видал ли где белого зайца?" Ты говори: "Собаки сзади!" Смотри не перепутай – это наши ребята будут.

Михладзе аккуратно записал условный пароль.

– С ними поезжай вперед; проедете кладбище, сверните с дороги – будто тяж лопнул. Смотрите в оба на дорогу и, как увидите меня, я за артельщиками следом поеду, то вертайтесь навстречу. Ну, а уж там само дело подскажет!

Глава 32. Роли распределены

Михладзе сосредоточенно нахмурился и переспросил:

– Нет уж, вы, Кондратий Петрович, говорите так, чтобы все ясно было, чтобы все роли распределены были.

– Да, конечно, чтобы все было на виду, – поддержал Кочеров.

– Ну да теперь вам нечего толковать, ты со мной будешь, – бросил ему Кондратий Петрович. – А вот ты, Михладзе, слушай. Править лошадью ты умеешь?

Михладзе утвердительно кивнул головой.

– Когда ты будешь подъезжать к нам, смотри в оба – не выпускай вожжей. Тут ребята перебросят тебе на телегу чемодан, заскочит к тебе на телегу еще один человек из наших же, и дуйте вы с ним, куда он укажет. В этом все твое дело.

Михладзе, внимательно выслушав объяснение Егорина, молча кивнул головой, отодвинул свой стул и прошелся по комнате.

– Видите ли, Кондратий Петрович, – заговорил он, – я на это дело согласен. Труса праздновать не буду; не знаю, как кто, а по мне все равно!

Черные глаза Михладзе блеснули, и весь он точно вырос.

«Ну, этот назад не попятится!» – невольно залюбовался на него Егорин.

Иван Семенович в продолжение всего этого разговора молча сидел на кровати и нервно вздрагивал при каждом слабом стуке, доносившемся из коридора.

Теперь, когда он увидел, что всякое отступление уже поздно и что ему не далее как послезавтра придется рисковать собой, в его душе зашевелилось позднее опасение.

Егорин сразу обратил внимание на побледневшее лицо Кочерова, поймал его смущенный, виноватый взгляд и резко заметил:

– Ну, Ванька, теперь танцевать поздно. Взялся за гуж – так не говори, что не дюж!

– С чего ты взял!? – обиженным тоном отозвался Кочеров.

– Так, между прочим говоря, – прикоснулся к его плечу Егорин, – дело это не мной начато, и одному мне с вами всей этой каши не расхлебать! От кого начало пошло, тот человек серьезный. Ежели кто из вас сдрейфит, тут тому и карачун будет.

– Больно уж стращаешь ты, Кондратий Петрович, – слегка улыбнулся Михладзе, расхаживая по комнате. – Ты ли этому делу зачинщик, или другой кто, по мне все равно.

– Секир башка! – совсем некстати рассмеялся Кочеров.

Михладзе даже не удостоил его взглядом и продолжал, обращаясь к Егорину:

– Ну так вот, я говорил: ты ли будешь верховодить, или другой кто, меня это не касается. Помни! Хоть молод я, усов еще себе не нажил, а уж на что пошел, так пойду до конца. Не в нашей породе пятки показывать!

Горячий, возбужденный тон молодого грузина, уверенного в себе и в своих силах, победил и Кочерова.

– Что тут толковать, – вставил он, протягиваясь за гитарой, висящей на стене. – Сказано – сделано, или пан, или пропал, какие тут могут быть разговоры!?

Кондратий Петрович подкрутил усы и, обращаясь к Михладзе, предусмотрительно добавил:

– Ты дорогу-то на томский вокзал знаешь?

Тот ответил утвердительно.

– Ну, теперь вот что, парнюги, – поднялся Егорин, – засиживаться мне долго не приходится. С Ванькой-то я еще увижусь. А вот тебя… Есть у тебя револьвер?

Михладзе вместо ответа подошел к кровати и вынул из-под подушки блеснувшее никелем оружие.

– Ладно, – пробормотал Егорин, берясь за фуражку. – Теперь я и домой могу пойти. Ну ты, Иван, завтра зайди ко мне утром.

– Погоди, Кондратий Петрович, мы вместе пойдем, – отозвался Кочеров, надевая пальто.

– Ну ладно, пойдем вместе, найдем двести, разделим пополам! Мне две катеньки – тебе остальное!

Рассмеявшись своей шутке, Кондратий Петрович пожал руку Михладзе и вышел вместе с Кочеровым из комнаты.

– Пойдем через трактир, – предложил ему Кочеров.

Егорин недоверчиво покосился на него.

– Что ты, за галстук опять хочешь заложить?

Иван Семенович смущенно улыбнулся и, застегивая пуговицы пальто, тихо пояснил:

– Видишь ли… мне не хочется проходить… мимо той комнаты…

– Где жила она? – грубо подхватил Егорин. – Эх ты, Ваня, мало тебя маленького пороли. Погоди, Бог приведет, на кобыле попляшешь, как отпустят тебе сто горяченьких; так всякая любовь из головы выскочит!

Иван Семенович ничем не отозвался на этот циничный возглас.

– Идем! – кратко сказал он…

В трактире, куда спустились наши герои, несмотря на поздний час времени, было много народу.

Александр Иванович Чебукидзе сумел завоевать себе популярность среди известных слоев общества. Его постоянными посетителями были люди, в большинстве случаев хорошо осведомленные о том, что несет за собой та или другая статья уголовного уложения. Здесь были или только вышедшие из тюрьмы, или кандидаты в нее. Мелкие карманные мазурики чередовались здесь с крупными рыцарями осенних ночей. В общем – это был народ все беспардонный, не жалеющий свои легко нажитые деньги и поэтому дающий хороший доход заведению…

Когда Кочеров и Егорин спустились в помещение трактира, их сразу охватила атмосфера близкой кухни, чадного дымного воздуха, пьяного беспорядочного крика.

– Здорово торгует твой квартирант, – вполголоса уронил Егорин, сторонясь, чтобы дать дорогу официанту, который спешил из кухни с блюдом горячего шашлыка.

– Да, – неопределенно отозвался Кочеров, втягивая носом приятный, щекочущий обоняние аромат мяса с поджаренным луком.

– Ага, Ивану Семеновичу, дорогому гостю, наше почтение! Какими это ветрами вас сюда занесло? – приветствовал их хозяин трактира, выходя из-за стойки. – Да куда же вы это спешите? – продолжал он, видя, что неожиданные посетители направляются к дверям. – Иван Семенович, хозяин дорогой, куда ты так скоро собрался? Посидели бы, шашлычку бы поели!

– Спасибо, Александр Иванович, некогда, домой надо. Жена ждет.

Кочеров и Егорин вышли на улицу. Теплый влажный воздух мартовской ночи, говорящий о близости весны, охватил их, лишь только они спустились с грязного трактирного крыльца.

– Скоро, гляди, река пойдет! – вздохнул полной грудью Иван Семенович, подставляя свой разгоряченный лоб свежему ветерку. Егорин ничего не ответил на это…

– Помни же… послезавтра! – многозначительно подчеркнул он Кочерову, прощаясь с ним…

Глава 33. Роковое утро

…Утром того достопамятного дня, когда разыгралась кровавая драма на Вокзальном шоссе, Егорин проснулся раньше обыкновенного. Накануне вечером он получил дополнительную инструкцию от «Человека в маске», вносящую некоторые изменения в первоначально выработанный план. Поэтому Кондратию Петровичу необходимо было увидеть Кочерова раньше, чем он выйдет из дома…

– Куда это ты собрался в такую рань? – спросила его жена, видя, что Егорин, наскоро одевшись, собирается уходить.

– Дело есть, с человеком одним нужно повидаться.

– Ты бы хотя стакан чая выпил. Самовар уже подан.

– Некогда! В гостях напьюсь…

Кондратий Егорович поспешил к Кочерову, которого застал сидящим за чайным столом в обществе своей супруги. Старики Кочеровы помещались в другой половине дома, предоставляя сыну жить совершенно самостоятельно…

– Ну, Иван, запрягай скорее лошадь, да поедем! – заговорил Кондратий Петрович еще из прихожей, где он задержался несколько, снимая пальто.

– Куда это вы ехать собрались? – полюбопытствовала молодая женщина, здороваясь с Егориным.

Тот ответил, не моргнув глазом:

– Иноходца я у одного прасола торгую, так вот надо съездить посмотреть. Муженек-то ваш в лошадях толк знает, поэтому я и беру его с собой.

Если бы молодая женщина была более наблюдательной, то она, наверное, обратила бы внимание на взволнованный вид мужа. Иван Семенович, оставив недопитый чай, начал одеваться. Руки его заметно дрожали.

– В телегу вели запрячь-то! – крикнул Кочерову Кондратий Петрович. – Да рогожу надо бросить – ноги закрыть, а то больно грязи на улице много.

– Ладно! – отозвался Кочеров, выходя, чтобы сделать работнику нужные распоряжения.

…Полчаса спустя Кочеров и Егорин быстро ехали по направлению к центру города. Грязь за ночь подстыла и образовала кочки. Телега немилосердно тряслась и потряхивала наших спутников. Несмотря на такое неудобство езды, они подгоняли лошадь, обмениваясь краткими замечаниями.

– Вчера только вечером известно стало, что артельщики раньше на вокзал поедут, – объяснил Кондратий Петрович.

– А точно ли известно, что они без конвоя поедут?

– Одни поедут… Двое, как и всегда.

– Риску-то все-таки много!

– Без риска-то какой фарт найдешь!? На печи сидя денег не наживешь!

– Главное то, что среди бела дня…

– Эх, Ванька, что ты последнее время скулишь? Было б тебе раньше не соглашаться.

– Ладно уж… Чего там…

Кочеров сердито передернул вожжами.

– Стой! Тут я слезу, а ты поезжай к Михладзе. Торопи его, чтобы сейчас же собирался!

Они остановились на углу Никитинской и Монастырской улиц. Егорин слез с телеги.

– Поезжай… Дальше все делайте, как и раньше было говорено. Я встречу тебя около магазина Щепкина-Сковородина.

Иван Семенович молча кивнул головой и стегнул лошадей.

«Ну, приведет ли Бог завтрашний день увидеть, – думал он, рисуя себе опасность близкого дела. – Дернула меня нелегкая впутаться в эту чащу! Куш-то, положим, можно взять… Хорошие деньги… Только и влопаться хорошо можно!»

Терзаясь такими сомнениями, Кочеров подъехал к трактиру Чебукидзе. По случаю праздничного дня трактир был закрыт. Кочеров привязал лошадь около калитки и зашел на двор.

– А, Иван Семенович! С праздником! – окликнул его Чебукидзе, попавший ему навстречу. Кочеров сухо кивнул головой и, не отвечая ни слова, стал подниматься по лестнице… Он застал Михладзе занятым чем-то около стола.

– Готов ты? – спросил Кочеров.

Не бросая своего дела и не повертывая головы, Михладзе весело ответил:

– Сейчас готов буду, револьвер вот только заряжу! Садись пока покури.

– Поскорее шевелись! – угрюмо пробормотал Кочеров. – Как бы не опоздать!

– Зачем опаздывать!? Поспеем на тот свет, там кабаков нет! – небрежно заметил Михладзе, пряча револьвер в кобуру.

Слова эти не понравились Кочерову. Он неодобрительно покосился на Михладзе:

– Каркаешь на свою голову!

– Ну, ну, что ты, как старая баба, ворчишь себе под нос… Чему быть, того не миновать!

Михладзе сдвинул тонко очерченные брови. На его красивом лице отразилась слепая вера в судьбу – выражение чисто восточного фатализма. Серьезно, сохраняя полное спокойствие, подтянул он ремень черкески, сунул за пазуху револьвер и надел белую папаху.

– Идем!

Они быстро спустились вниз и вышли за ворота. Пока Кочеров отвязывал лошадь, Михладзе посмотрел на грязную, еще пустынную улицу, на серое облачное небо и повел плечами от тянувшего холодного ветра.

– Ну и сторона, Сибирь проклятая! – обратился он к Кочерову, садясь рядом с ним в телегу. – Апрель месяц на дворе, а еще лежит снег и холодно чертовски! А у нас теперь уже цветут цветы… айва… тепло… солнце!

Кочеров ничего не ответил на эти слова. Он подстегнул вожжами лошадь и мельком сердито взглянул на красивый смуглый профиль своего спутника. А тот, точно угадывая мысли Кочерова, продолжал:

– Ты скажешь, зачем, дескать, в Сибирь приехал, если на родине так хорошо… Деньги нажить, вот зачем, друг любезный! Если удастся нам сегодня хорошо заработать, только меня и видели: сейчас же домой уеду… Женюсь на родине… Торговлю открою, ресторан сниму…

«Ишь ты, какой прыткий, – подумал Кочеров. – Смотри, брат, как бы вместо родины в могиле не очутиться или в тюрьму не попасть! Эх, рискованное дело!»

Он не высказал Михладзе своих опасений и только глубоко вздохнул, представляя себе самые мрачные перспективы.

– Ну, поезжай теперь один, а я пойду Егорину навстречу, – остановил лошадь Иван Семенович, когда они доехали до Обруба. Он передал вожжи и соскочил с телеги.

Михладзе повернул лошадь направо по взвозу на Воскресенскую гору, а Иван Семенович быстро зашагал по Большой улице, торопясь встретить Егорина. Неопределенные, быстро сменяющиеся ощущения страха и беспечности, опасений и надежд охватили его душу, как в ту памятную июньскую ночь, перед его дебютом на опасном поприще легкой наживы… Иван Семенович торопливо шагал по скользким обледенелым тротуарам, рассеянно пробегал глазами по вывескам запертых магазинов и думал: «Скоро девять часов. К обедне народ пойдет… Праздник-то большой сегодня! Если все хорошо сойдет, уж и напьюсь же я сегодня на радостях. А завтра в Красноярск покачу – с Катей повидаться… Нет, впрочем, завтра-то уехать нельзя будет: дома, пожалуй, заподозрят. Надо будет выждать время! …Письмо Кате напишу: так и так, мол, приготовляйся. Скоро приеду за тобой!»

Погрузившись в эти приятные мысли, Кочеров не заметил, как дошел до условленного места. Его вывел из задумчивости оклик Егорина:

– Иван Семенович! Постой…

Кочеров вздрогнул, остановился и только сейчас увидел своего сообщника, сидящего на лавочке около магазина Щепкина и Сковородина.

Они пошли дальше вместе, разговаривая вполголоса. Егорин осведомился о Михладзе и, получив успокоительный ответ, что все обстоит благополучно, в свою очередь сообщил Кочерову о результатах своих наблюдений. Артельщики еще не выезжали.

– Извозчик под них уже приехал, на дворе стоит. Сейчас должны отправляться!

Проходя мимо дома, в котором помещалась главная касса Сибирской железной дороги, они заглянули во двор. Около кассы стояла извозчичья пролетка.

– Видишь! – шепнул Егорин.

Они заняли наблюдательный пост на лавочке около одного из домов, находящихся на противоположной стороне улицы. Егорин посмотрел на часы.

– Ого! Уже двенадцать минут десятого… Что они там копаются?

В это время из кассы выехала пролетка с двумя седоками.

– Это они – артельщики! Идем скорее!

Глава 34. Убийство на Вокзальном шоссе

– Куда идем? – не понял Кочеров.

– Иди за мной… поедем сейчас. Тут у меня лошадь приготовлена! – торопливо на ходу пояснил Кондратий Петрович… Они завернули за угол переулка. Здесь около крыльца одного из домов стоял извозчик. Они обменялись с Егориным взглядами, и извозчик спросил:

– Подавать, что ли?

– Подавай! Садись, Иван! – торопил своего спутника Егорин, быстро заскакивая на пролетку, и, видя его недоумение, шепотом добавил:

– Это из наших ребят. Переодет только извозчиком… Погоняй, брат, живее!

Последнее восклицание относилось к вознице, который, не спрашивая указаний, действуя, очевидно, по заранее выработанному плану, свернул на Большую улицу, по которой поехали артельщики…

В описываемое нами утро, приблизительно за час до выезда артельщиков, из города вышли двое пешеходов и направились по дороге к томскому вокзалу. В одном из них, высоком крепко сложенном парне, одетом в короткую шведскую куртку и сапоги с длинными голенищами, наши читатели узнали бы своего старого знакомого Сеньку Козыря. Его спутник, стройный, сухощавый брюнет с мрачным и решительным выражением смуглого лица, был одет в малиновую черкеску с нашитыми на груди патронами и мохнатую черную папаху. На его поясе сбоку болтался небольшой кинжал в металлической оправе.

– Верст пять до вокзала будет? – спросил черкес у своего спутника, легко и уверенно ступая по кочкам замерзшей грязи. Говорил он по-русски вполне правильно, без всякого акцента, и только в своеобразном тембре его гортанного голоса сквозило что-то нерусское, что-то слишком жестокое и властное…

– Три версты, не больше! – ответил Козырь, на ходу закуривая папиросу. Помолчав немного, он спросил черкеса:

– Разве ты никогда не ходил по этой дороге, Асан?

Тот отрицательно покачал головой.

– Сам атаман ездил осматривать местность… Я же здесь еще не бывал! Надо справиться с планом, далеко ли идти.

При этих словах Асана вынул из кармана листок бумаги и, внимательно осмотрев окружающую местность, обратился к заметкам, сделанным на плане.

– Вот как пройдем кладбище, то можно и назад повернуть: дальше идти незачем! – поделился он с Козырем своими соображениями. Сенька сплюнул в сторону и поправил шапку.

– Можно и на дороге подождать, – нерешительно заметил он, – зачем зря ноги ломать.

Асан ничего не ответил на это и молча пошагал дальше. В шайке "Мертвая голова" он занимал такое же место, которое раньше занимал Пройди-Свет, то есть был помощником, правой рукой атамана, посредником между ним и остальными членами организации. Козырь недолюбливал нового товарища. Ему было обидно, что этот неизвестно откуда взявшийся черкес занял важный пост есаула, на что он, Козырь, имел большее право. Кроме того, Козырь при выходе из тюрьмы составил себе убеждение, что виновником убийства Пройди-Света является никто иной, как этот черкес. Но так как прямых доказательств, подтверждающих это подозрение, не было, то Козырь решил молчать, исподтишка наблюдая за Асаном. Сегодня, в предстоящем деле, Асан должен был играть роль руководителя, и дисциплина в шайке требовала от Козыря полного подчинения ему…

– Садись, отдохнем немного, да покурим! – предложил Асан, опускаясь на землю около кладбищенской ограды. – Недолго уже ждать осталось: девять часов скоро.

Козырь не замедлил последовать его примеру и в свою очередь присел на корточки, прислонясь к стене… Они закурили…

– Вот, если “засыплемся” сегодня, так ночевать, пожалуй, там будем! – нарушил молчание Козырь, кивая головой на видневшиеся постройки пересыльной тюрьмы.

– Ну так что же!? Кому тюрьма, а нам с тобой – добрый дом! – рассмеялся Асан коротким сухим смешком…

По дороге мимо наших героев изредка проезжали экипажи с седоками, спешащими на вокзал к утреннему поезду. Прошел какой-то мужик с мешком за плечами.

– Пассажир первого класса! – сострил на его счет Козырь… В это время до их слуха со стороны города долетел протяжный гул благовеста.

– К обедне ударили, должно, девять часов!

Асан поднялся на ноги. Его зоркие глаза усмотрели вдали медленно движущуюся телегу, запряженную серой лошадью.

– Никак, это наш, – пробормотал он, пристально всматриваясь. – Так и есть – наш! В белой папахе… Идем навстречу!..

…Они, поравнявшись с телегой, остановились.

– Не видал ли, земляк, белого зайца? – уверенно крикнул Асан, подходя к телеге.

Михладзе натянул вожжи и торопливо ответил:

– Собаки сзади!

Обменявшись этим паролем, сообщники уселись в телегу и тронулись далее… Михладзе искоса посматривал на своих новых товарищей, но не решался заговорить с ними.

– Стой, земляк, – слегка дотронулся до его плеча Асан, – сверни с дороги, ждать будем!

Долго ждать им не пришлось, почти сейчас же Михладзе обратил их внимание на две пролетки, показавшиеся на шоссе.

– Это они – артельщики. Вон сзади наши едут! – взволнованно прошептал он, заворачивая лошадь.

Роковая минута приближалась…

Глава 35. Жертва долга

– Поезжай им навстречу, – тихо, но решительно сказал черкес.

Телега медленно двинулась вперед.

«Вот оно, сейчас начнется!» – подумал Михладзе, нервно передергивая вожжами.

Расстояние между телегой и первой пролеткой все уменьшалось.

– Право держи, – сердито крикнул извозчик, видя, что телега с тремя незнакомцами преграждает ему путь.

– Стой, земляк, – живо заговорил черкес, соскакивая с телеги, – погоди маленько. Нет ли у вас огонька прикурить?

Говоря это, он быстро подошел к пролетке и, выхватив из-за пазухи револьвер, направил его на опешивших седоков. В тот же момент Козырь, выскочив на дорогу, схватил под уздцы лошадь извозчика.

Все это произошло так быстро и неожиданно, что Михладзе не успел моргнуть глазом. Он замотал вожжи на облучок телеги и нерешительно замялся на месте, не зная, что ему делать.

Артельщики соскочили с пролетки в противоположную сторону.

– Держи коня! – крикнул Козырь, бросаясь вперед и на ходу вытаскивая револьвер.

Михладзе сильно дернул за вожжи. Лошадь сделала неловкое движение, и пролетка перевернулась.

– Бросай револьвер! Тебе говорят, ты, – уцепился Козырь за руку одного из артельщиков, попробовавшего сопротивляться.

После короткой борьбы Козырю удалось обезоружить своего противника и сильным толчком бросить его на землю.

Второй артельщик, соскочив с пролетки, отбежал немного в сторону и как-то странно топтался на месте, прижимая левой рукой объемистый кожаный портфель, а правой шаря в кармане оружие.

Черкес медленно приближался к нему, спокойно наводя револьвер.

Михладзе все еще держал за вожжи испуганную лошадь. Из-за перевернутой пролетки пред ним промелькнуло бледное растерянное лицо Кочерова.

В то же мгновение раздался резкий револьверный выстрел, другой, третий.

Артельщик, в которого стрелял черкес, грузно повалился всем своим туловищем, как-то нелепо взмахнув руками. При падении фуражка соскочила с его головы и откатилась в сторону к ногам лошади.

Первый из артельщиков, пользуясь тем, что никто не обращает на него внимания, отполз в сторону, вскочил на ноги и пустился бежать по направлению к пересыльной тюрьме.

– Убежал. Ну черт с ним! Догонять не стоит, посмотрел ему вслед Асан, заряжая револьвер.

– Кладите чемодан в телегу. Живее! – крикнул он, обращаясь в сторону своих сообщников.

Кочеров и Егорин торопливо принялись исполнять это приказание.

Лошадь Кочерова, запряженная в телегу, напуганная звуками выстрелов, начала биться. С уст черкеса сорвалось злобное ругательство. Время было дорого, нельзя было терять ни одной минуты. Со стороны города к месту происшествия приближался извозчик – кто-то, очевидно, ехал на вокзал.

– Ну, скорее вы шевелитесь! Возьми ее, Сенька, под уздцы!

Лошадь фыркала и пятилась назад, пугаясь чужого человека.

– Караул! Грабят! Убивают! – донеслось со стороны остановившейся пролетки.

Неожиданные свидетели разыгравшегося злодеяния, не осмеливаясь активно вмешаться, ограничились только криками о помощи.

Иван Семенович, после того как чемодан был положен на телегу, распутал вожжи и, уже не отдавая отчета в своих поступках, забыв о выработанном плане и об участии своих товарищей, вскочил на телегу, ударил коня, закричал…

Егорин последовал его примеру.

Лошадь, послушная голосу своего хозяина, понеслась с места в карьер.

Лицо Асана исказилось судорогой и бешенством.

– Собаки, – прокричал он, увидев измену своих сообщников. – Беги, парень, уноси ноги!

Последнее восклицание относилось к Михладзе.

Тот не заставил повторять это приказание и, как молодой олень, уходящий от своих преследователей, бросился бежать.

– Садись, Семен! – крикнул черкес товарищу, прыгая в пролетку, на которой приехали Кочеров и Егорин. – Портфель захвати, может, деньги там! – вспомнил он.

Молчавший возница, беспристрастно наблюдавший все время за происходящим, повернул лошадь к городу, шевельнул вожжами и свистнул.

На месте разыгравшейся драмы остались перевернутая пролетка, извозчик, онемевший от страха, и неподвижный труп убитого артельщика.

Все выше описанное нами произошло за десять минут времени, но, когда пролетка с Асаном и Козырем приблизилась к черте городских построек, из домов уже высыпал народ, образовалась погоня… Но, к счастью для наших героев, преследователи были пешие и не были в состоянии преградить путь беглецам. Пролетка нырнула в один узенький переулок и скрылась из глаз толпы.

Посмотрим, как удалось скрыться Кочерову и Егорину.

Свернув с дороги на пустырь, отделяющий городские постройки от кладбищенской ограды, они долго колесили по городским окраинам, пока не попали в переулок, в котором им не встретилось ни души.

– Куда поедем-то? – спросил Кочеров, начиная оправляться от пережитого волнения. – Домой ехать нельзя, живо сцапают.

– Чемодан-то больно велик, с ним надо разделаться, – добавил Егорин. И тут же накинулся на Кочерова.

– Ремни из тебя резать надо, сволочь! Пошто коня зря угнал!? Весь план перепутал… Место было приготовлено, теперь туда не попадешь. Одно разве – к Орлихе поехать!

– И то правда! – согласился Кочеров. Он шевельнул вожжами.

– Ну, Ванька, не сносить нам своей головы, ежели да засыплемся!

– Одно слово – петля! – беззвучно уронил Кочеров, вновь поддаваясь чувству страха, нахлынувшему на него при словах Егорина.

Тот, очевидно, понял настроение Кочерова и, хлопнув рукой по чемодану, вызывающим тоном произнес:

– Была не была! По крайности, денег-то куча.

Перспектива сделаться обладателем двадцатитысячного состояния, и не далее как сегодня, приободрила Кочерова.

– Ну, Бог не выдаст, свинья не съест! – пробормотал он, погоняя лошадь.

На дворе Орлихи их ожидало новое разочарование: хозяйки квартиры не было дома. На их звонок вышла какая-то девочка в засаленном платье и пропищала, кутаясь в рваный платок:

– Тетеньки нету дома. Оне в гости ушедши.

Сообщники обменялись взглядами.

– Вот всегда так, – с отчаянием в голосе произнес Кочеров, заворачивая лошадь. – Куда мы теперь поедем?

Егорин пропустил мимо ушей негодующее замечание Кочерова. Сознавая всю опасность создавшегося положения, он старался найти какой-нибудь выход.

– К тебе попрем, – наконец решил он.

– Куда ко мне? – недоуменно отозвался Кочеров.

– Да в женины дома, в трактир. Ну, шевели руками! Чего, замерз, что ли?

Девчонка все еще вертелась на крыльце. Ее детское воображение было заинтересовано этими двумя прилично одетыми людьми с такими испуганными лицами и растерянными движениями.

– Ай-ай, поклажу-то выронили, – крикнула она тоненьким голоском, увидев, как от неловкого движения Кочерова телега зацепилась за крыльцо и опрокинулась.

– О чтоб тебя, черт! – выругался Егорин, поднимая чемодан.

– Да куда мы его там спрячем? – растерянно шептал Кочеров, выезжая за ворота.

– А вот к Андросихе заедем, у нее ведь каретники пустые, биржи она теперь не держит, у ней и спрячем в каретнике. Ты уж молчи только, да мне поддакивай, а я уж знаю, что говорить.

– Чего говорить ты будешь? И деньгам не рад. Влопались мы с тобой, брат, – тоскливо покачал головой Иван Семенович.

– Молчи! Скажем, что тебя завтра описывать будут, что вот де некоторые вещи от описи сберечь хочем. Только делов. Что она, дура-баба, понимает!

Последний план был выполнен нашими героями не без затруднения.

Андросиха, увидав Кочерова и Егорина, всех забрызганных грязью, и не доверяясь их сбивчивым объяснениям, наотрез отказалась дать им свой каретник.

– Ну, чего тут обращать на бабу внимание? Кто хозяин дома? Ты или кто? Ты, старая кочерга, молчи у меня. Будешь ежели что болтать – на свою голову.

Они спрятали злополучный чемодан в углу каретника, прикрыв его рогожей.

– Вечером вернемся, тогда возьмем.

Разделавшись таким образом с вещественными следами рокового утра, сообщники поспешили домой. Проезжая по улицам города, Кочеров испуганно озирался направо и налево, точно ожидая, что вот-вот кто-нибудь из встречных закричит: "Держи их! Убийцы!.."

Это болезненное состояние не прошло даже и тогда, когда Кочеров, простившись с Егориным, въехал к себе на двор.

На лице работника, который вышел принять лошадь, он усмотрел выражение скрытого злорадства. Точно сонный, вялый парень будто хотел сказать своему хозяину: "Доплясался, голубчик, въехал в петлю."

Глава 36. Последний дуван

– Ну, ребята, кажись, на этот раз счастливо отделались, – облегченно вздохнул Козырь, когда пролетка остановилась. Сообщники оставили далеко позади себя своих преследователей.

Они ехали в это время по пустынной, малозаселенной улице окраины. Редкие встречные пешеходы не обращали на них никакого внимания. Весть о совершившемся нападении не успела еще распространиться по городу.

– Куда ехать-то? – спросил вполоборота через плечо угрюмый возница. Он теперь, когда опасность осталась далеко позади, был так же хладнокровен и молчалив, как и в то время, когда на его глазах разыгрывалась кровавая драма.

– Вот еще спрашивает, чудак! Поезжай, куда было говорено.

Асан нетерпеливо толкнул его в спину и полушутливо, полусерьезно добавил:

– Гони живей! На чай не получишь!

– Одно только у меня на уме неспокойно: засыплют нас те собаки, попадутся.

– Не посмеют, не бойся, – отрывисто проворчал черкес, хмуря брови при воспоминании о трусливом бегстве своих сообщников.

– А Кондратий-то меня не узнал, – заметил Козырь. – А, положим, давно и не виделись мы с ним.

– Когда ему было узнавать: душа в пятки ушла! Ты не о том толкуй, что засыплют они нас, когда попадутся, а вот беда: деньги зря пропадут.

Разговаривая таким образом, наши герои подъехали к старому двухэтажному дому, в котором помещалась пивная Голубка, уже знакомая читателям этого романа по предыдущим главам.

Около ворот, которые были заперты, Асан и Козырь слезли с пролетки и, захватив с собой портфель, прошли во двор.

Обедня еще не кончилась, поэтому наружные двери пивной и окна были заперты.

На крыльце встретил Голубок в калошах на босую ногу и в азяме, накинутом на плечи. Лицо его было опухшим, как от многодневного пьянства. Под глазом красовался синяк, очевидно, недавнего происхождения.

– Приехали, – медленно заговорил он, прибегая к своему любимому жесту – почесывая поясницу. – Ну, ступайте, сам-то наверху сидит. Должно, серчает шибко, вас поджидаючи.

Козырь, давно не видевший Голубка, заметил новое архитектурное украшение на лице этого почтенного мужа, дружески похлопал его по плечу.

– Кто это тебя так разукрасил, дядя?

– Свои ребята. Маленько не в аккурате расчет вышел, – флегматическим тоном отозвался Голубок, сторонясь, чтобы пропустить своих посетителей в сени.

Пройдя по полутемным сеням, заставленным разной рухлядью и пустыми корзинами из-под пива, они поднялись по ветхой скрипящей лестнице наверх.

В небольшой комнатке с окном, выходящим на двор, весьма скудно меблированной и отделенной от соседнего помещения дощатой перегородкой, их встретил таинственный «Человек в маске».

– Ну что, орлы, целыми явились? Не пришлось на "вдове" жениться?

Эта мрачная шутка профессионального жаргона напомнила Асану опасность грядущей им петли. Он нервно передернул плечами и сердито сплюнул.

– Мы-то пришли, а вот те-то названные товарищи, чтоб им ни дна ни покрышки, пришили нам бороду…

– Как так? – удивленно и негодующе поднялся атаман.

– Да так… Взвалили чемодан на телегу, да и были таковы.

– Труса праздновали оба, и Егорин, и другой, как его фамилия…

Глаза таинственного незнакомца блеснули из-под маски зловещим огнем. Он прошептал какое-то проклятие и так сильно сжал спинку стула, что она разлетелась вдребезги.

– А этот, третий, молодой грузин? Он где? – резко, отрывистым тоном, видимо, пересиливая овладевший им гнев, спросил «Человек в маске».

– Тот убежал. Не знаю, как удалось ему скрыться, – ответил Асан, кладя на стол портфель.

– Это что такое? – обратил на него внимание «Человек в маске».

– Это мы захватили у артельщика, которого "похерили", – спокойно отозвался Асан.

– А чемодан-то, говоришь, Егорин увез? – оживленно переспросил атаман.

– В телегу я велел его положить, как и было условлено. Разве я думал, что они пятки покажут? – начал было оправдываться Асан. Но «Человек в маске» успокоил его, хлопнув ладонью по плечу:

– Черт с ним, с чемоданом! Не в нем дело.

– Как так? – в один голос удивились громилы.

– Ошибка неприятная произошла. Неверные сведения агенты мне доставили. Триста-то тысяч, о которых мы думали, не эти артельщики должны были везти, а другие. Они, должно быть, на Межениновку поехали. Поздно уж только сказали-то мне. Предупредить вас я не успел! Ну не беда: авось, на наше счастье, в портфеле деньги-то найдутся…

С этими словами «Человек в маске» раскрыл объемистый портфель черной кожи, застегнутый двумя ремнями… Сообщники жадно следили за его движениями. Какова же была их радость, когда они увидели толстые пачки кредитных билетов. Трофей победы на Вокзальном шоссе оказался ценным для них приобретением.

– Ах, ешь тебя волки! А ведь мы чуть не забыли его на дороге, – вырвалось у Козыря невольное восклицание. – Вот бы дурака сваляли!

Глаза Асана заискрились мрачным огнем алчности. Ноздри его широко раздувались.

– Ну, атаман, теперь крышка! – не спускал он глаз с заманчивых пестрых кучек. – Как получу с дувана свою долю – сейчас же на родину махну! Гори весь Томск огнем!

Деньги были тщательно пересчитаны.

– Семьдесят девять тысяч! – медленно произнес атаман, обводя глазами присутствующих.

Эффект этих слов был поразительным. Ни Козырю, ни Асану никогда еще не приходилось видеть такой большой суммы.

– Вот это… денежки! – даже головой покачал Сенька.

Черкес сделал нетерпеливое движение в сторону стола.

– Ну, дувань, хозяин. Чего еще ждать?! – глухо спросил он, видя, что атаман не торопится приступить к дележке.

– Подожди маленько… успеешь еще! – остановил его «Человек в маске». – Должен я вам сказать, товарищи, на прощанье несколько слов… Я говорю на "прощанье" потому, что вряд ли мы когда-нибудь увидимся. Ты, Асан, можешь ехать сегодня же, ночным поездом. В Сибирь, наверное, по доброй воле вернуться не захочешь! Тебе, Козырь, тоже незачем оставаться здесь. Паспорт у тебя есть хороший… Поезжай в Россию – живи себе барином. Подфартило нам на сегодня, хотя и не так, как рассчитывали, а все же не с пустыми руками находимся. Другого такого случая долго ждать придется!.. Последние мои слова к вам будут: не попадайтесь, а попадетесь – не выдавайте! Ты вот, Асан, парень молодой еще, характер у тебя горячий, смелый… Хвалю я тебя за это, недаром и к себе приблизил, своей правой рукой сделал. Смотри же, и в остальном будь тверд, товарищей не выдавай, тюрьмы не бойся!

– Что ты говоришь, атаман? – обиженно прервал молодой человек. – Разве я баба, что зря языком болтать буду! Сделано дело, значит – могила!

– Да уж, понятное дело! – поддакнул Козырь.

– Пятьдесят тысяч я беру себе. Из этих и остальным всем выделим, а эти ваши! Берите каждый свою долю и уходите… Теперь вы вольные казаки!

Отсчитав пятьдесят тысяч рублей, атаман сунул их в портфель и протянул остальные деньги Козырю и Асану.

– Прощайте, товарищи! Желаю вам счастья. В Сибирь не возвращайтесь!

Они обменялись рукопожатием.

– Эх, атаман, век бы с тобой жить! – вырвалось у Асана. – На родину тянет, вот беда…

– Ну, уходите теперь поскорее: чем быстрее мы разойдемся, тем лучше. Задним крыльцом ступайте: через пивную идти неудобно. Могут быть чужие.

Обменявшись последними приветствиями, Козырь и Асан вышли из комнаты.

«Теперь вы мне больше не нужны!» – проводил их задумчивым взглядом «Человек в маске».

Глава 37. Путь приближается к концу

Сенсационное известие о кровавом деле, разыгравшемся среди белого дня на глазах ехавшей на вокзал публики, быстро разнеслось по городу и дало обильную почву для разных толков и пересудов. Не обошлось, конечно, и без преувеличений. Рассказывали, что нападающих была целая шайка, вооруженная винтовками. Сумма похищенных денег, пока это не было выяснено точно, возрастала на языке досужих болтунов до чудовищных размеров – чуть ли не миллиона рублей…

…Всем лицам, замешанным в это дело, удалось благополучно скрыться с места преступления, за исключением одного Михладзе. Он во время бегства был задержан солдатами пехотного полка, расквартированного по городу, патруль которых преградил ему дорогу…

Юноша, не сопротивляясь, отдался в руки своих преследователей и был заключен под стражу. Мрачные двери тюрьмы гостеприимно открылись перед ним и навсегда похоронили молодые мечты о родине, о счастье…

Не счастливее его были и наши герои: на другой же день они были арестованы и заключены в тюрьму. Их выдал злополучный чемодан, спрятанный ими в каретном сарае у Андросихи. В первую же ночь после убийства Кочеров и Егорин поспешили туда с целью воспользоваться содержимым чемодана. Каково же было их огорчение и изумление, когда вместо ожидаемых денег в чемодане оказались одни бумаги: платежные ведомости и тому подобные документы. Огорчение обманувшихся в своих надеждах сообщников было так велико, что они не позаботились даже уничтожить эти вещественные доказательства: чемодан и бумаги. Чемодан попал в руки полиции, и дознание установило их прикосновенность к этому делу. Оба были арестованы.

Арест этот увеличил в публике сенсацию и повысил интерес к делу. Многим из томичей и Кочеров, и Егорин были знакомы лично.

– Помилуйте, домовладельцы, денежные люди, и вдруг на такое дело пошли! – удивлялась и негодовала публика.

– Не миновать им теперь петли, потому что город на военном положении! – предсказывали другие…

Дня через два после убийства артельщика в общей зале гостиницы "Европа" за одним из угловых столиков сидело двое из наших старых знакомых.

Это были Асан и Козырь, но никто бы не узнал в этих прилично, даже изыскано одетых людях, мирно беседующих за ужином, наших героев недавнего нападения на Вокзальном шоссе. Крупная сумма денег, полученная с дувана, и дерзкая удача вскружили им голову. Они пренебрегли прощальными советами атамана и не только не уехали тотчас же из города, но рискнули показываться в общественных местах. Это была большая ошибка с их стороны, которая чуть не стоила им жизни…

В эту ночь Асан намерен был наконец уехать из Томска, и теперь они зашли в "Европу", чтобы чинно, по-благородному распить на прощание бутылочку-другую "настоящей шипучки".

– Сроду не пивал! – откровенно заявил Козырь своему товарищу, с любопытством осматривая засмоленную бутылку.

– Не пивал, говоришь? Ну зато теперь вволю можно пить, благо деньги есть! – весело улыбнулся Асан.

Они чокнулись и залпом осушили свои бокалы…

– За благополучное возвращение домой! – прошептал Асан.

– Дай Бог счастливого! – отозвался ему в тон Сенька.

– Теперь, как на родину вернусь, совсем мне другая цена будет, самодовольно заговорил Асан, вновь разливая вино и любуясь его игрой. – Был когда-то и беден, и неизвестен, а теперь, при деньгах-то, все переменится.

– Понятное дело… Что-то я, брат, замечаю, никакого толку в этом шампанском нету. На вкус, правда, сладкое, а крепости настоящей нет!

Асан только улыбнулся на эти слова собеседника.

– Подожди, вступит в голову – ног не понесешь. Такое уж это вино: незаметно действует!

– Дорогое, сволочь… Двенадцать рублей бутылка!

– Чего ж ты хочешь!? На то и Сибирь! Здесь вон виноградное вино столовое дешевле, как рубль бутылка, хорошее нельзя достать, а в наших местах оно нипочем. Там у нас свои виноградники.

– Да уж, одно слово – Сибирь! Это как у нас в партии, по первому разу я тогда шел, был один "обратник" – бродяга, так тот, бывало, начнет сибирскую сторону ругать: "Эх, говорит, ну и климат! Две копейки игла!"

Козырь громко рассмеялся, вспомнив этот эпизод из своего прошлого. Асан последовал его примеру. Оба преступника держали себя совершенно спокойно, непринужденно. Опасность быть каждую минуту узнанными и взятыми, казалось, не существовала для них. Ничего похожего на угрызения совести не отражалось на лицах этих недавних убийц. Точно новые надетые на них костюмы раз и навсегда отделили их от прошлого…

– Сам-то ты, Семен, когда думаешь из Томска выбраться? – спросил Асан.

– На этих днях уеду.

– В Россию тоже думаешь вернуться?

– Нет… на восток махну. Там у меня в Чите благоприятели есть. С ними надо повидаться. Паспорт у меня хороший, чистый…

Разговаривая таким образом, наши приятели допили шампанское и спросили еще. С непривычки к такому напитку голова у Козыря порядочно закружилась… Он стал клевать носом, то и дело наваливаясь на стол. Асан, как более трезвый, понял, что необходимо уходить. Он вынул свой туго набитый бумажник и достал сторублевую ассигнацию.

– Ах, черт его возьми! – пробормотал он, внимательно рассматривая билет. – Остались все-таки пятна!

– Какие пятна? О чем говоришь? – навалился к нему через стол Козырь.

– Да вот на деньгах-то… Видишь ли, деньги у меня первое время были в воде спрятаны… Хотя и хорошо были завязаны, но сырость проникла. Потом уж над печкой пришлось сушить их. На некоторых билетах остались, смотри вот, знаки, точно вылиняли они… Пожалуй, еще за фальшивую сочтут!?

– Ну так другую достань.

– Неловко много денег-то показывать. Публика заметить может… Ну, да пустяки, сойдет!

Асан решительно позвонил в колокольчик.

Моментально явившийся лакей подобострастно изогнулся в ожидании хорошо получить “на чай”.

– Сколько с нас? – отрывисто спросил Асан.

Глава 38. Таинственный спаситель

Лакей перекинул салфетку из одной руки в другую, пересчитал глазами пустые бутылки и посуду, стоящую на столе, и в свою очередь спросил:

– Прикажете счетец подавать?

– Говори, сколько следует. Зачем нам счет? Когда прискакали приискатели гулять, то уж в копейках не считаются! – деланно беспечным тоном возразил Асан.

Последние слова им были сказаны для того, чтобы не возбуждать никаких подозрений ни в лакее, ни в сидящей около публике. Природная находчивость и ум подсказали Асану, что появление неизвестных лиц, кутящих в ресторане, может вызвать неприятные для них предположения, связанные с событиями на Вокзальном шоссе, и что лучше всего выдать себя за приискателей, возвратившихся откуда-нибудь из тайги с хорошими деньгами….

Лакей вынул из кармана бумажку, где был записан заказ этого столика, вооружился карандашом и быстро подвел итог.

– Тридцать шесть рублей ровно-с! – без запинки ответил он.

– Получай, братец! – равнодушно протянул ему Асан сторублевую ассигнацию.

– Сию минуту, разменяю-с! – бросился со всех ног лакей.

– Ну, товарищ, что ты раскис? – обратился черкес к Козырю. – Крепости, говоришь, настоящей в шампанском нет, а?

Семен пьяно улыбнулся, пытаясь закурить папиросу.

– Крепкое, сволочь… Аж в голову вступило!

– То-то и оно-то! Это, брат, не гляди, что винцо сладкое, а в лоск кладет!..

В ожидании, пока лакей принесет сдачу, Асан осмотрелся, тревожимый каким-то невольным, непонятным волнением. В публике, сидящей за ближайшими к ним столиками, никого подозрительного он не заметил. Рядом с их столиком сидела какая-то большая, шумная и веселая компания, очевидно, представителей золотой молодежи. Они пили крюшон, курили тонкие сигары и были заняты оживленным разговором. На своих соседей не обращали никакого внимания. С правой стороны от наших приятелей, за угловым столиком, сидел какой-то солидный господин с рыжеватой бородкой, в золотых очках. Он скромно проводил время за чтением газеты, изредка отрываясь от нее затем, чтобы налить пива.

«Что это он так долго копается?» – подумал Асан про лакея, с досадой наблюдая за своим товарищем, который все более и более раскисал в душной атмосфере зала.

Наконец лакей появился. У него был смущенный и несколько недовольный вид. В руках он держал злополучную сторублевку.

– Простите, господин, – начал он, переминаясь с ноги на ногу, – хозяин не хочет менять эту бумажку… Так что сумлевается… Пятна на ней какие-то…

Минута была решительная, и всякое колебание со стороны Асана могло повредить им. Но он нашелся.

– Что ж он, хозяин твой, думает, что фальшивая это бумажка, а! – высокомерным тоном заговорил Асан, откидываясь на спинку стула и бросая на лакея уничтожающий взгляд. – Скажи твоему хозяину, что пятна эти от воды… Когда мы с приисков ехали, попали в “наледь” (вода, выступающая из-подо льда), ну и вымокли все, и деньги замочили… Понял? Сегодня утром я в казначействе такую же менял, на пятна никакого внимания не обратили! Да, впрочем, чего с тобой толковать! Давай сюда сто рублей… Кажется, у меня наберется, чтобы заплатить сколько следует. Тридцать шесть рублей, говоришь?

– Так точно-с!

Асан порылся в карманах, делая вид, что ищет деньги.

– Ну конечно найдется! Только вот на чай тебе мало придется…

Последние слова возымели на лакея надлежащее действие. Он решительно тряхнул головой.

– Позвольте-с, господин, я еще раз схожу к хозяину, пусть он посмотрит как следует…

– Поскорее только ходи! – крикнул ему вслед Асан, внутренне улыбаясь своей выдумке.

– Ну, Асан, ходим, брат… домой… Чего сидеть? – совсем пьяным голосом заговорил Козырь и довольно недвусмысленно замурлыкал, обнаруживая желание петь.

– Тише ты! С ума спятил!? – остановил его товарищ. – Сейчас домой пойдем, вот только сдачу принесут!

– А то, брат, к девочкам махнем! Чего нам… Деньги – во-о они! – и Козырь хлопнул себя по карману.

Сцена эта начала уже привлекать внимание посетителей, но, к счастью для наших героев, явился лакей со сдачей.

– Разменял-с! – скромно доложил он, – извольте-с получить!

Асан, не считая, сунул деньги в карман, оставив лакею три рубля. Тот отвесил ему низкий поклон.

– Ну, идем! – сказал Асан, отодвигая свой стул. Козырь поднялся и, слегка пошатываясь, направился вслед за товарищем к выходу.

– Аж в голову вступило… – бурчал он себе под нос, тупо смотря вперед осоловелым взглядом сильно пьяного человека. В коридоре Асан остановился и обратился к Козырю:

– Ты подожди меня на площадке. Я зайду в бильярдную. Там мой один знакомый играет, надо ему два слова сказать.

Козырь молча кивнул головой и прислонился к перилам площадки. В это время кто-то над его ухом прошептал:

– Берегись… за вами следят.

Козырь вздрогнул и повернул голову. Как ни сильно он был пьян, но эти зловещие слова заставили его вспомнить опасность своего положения.

Он молча и тяжело дыша смотрел на человека, предупредившего его об опасности. Последний, заметив, что Козырь совершенно растерялся, энергичным шепотом приказал ему:

– Ступай вниз. Одевайся! Выйдешь, подожди меня на улице. Смотри же, скорей! Каждая минута дорога!

Козырь машинально, плохо сознавая, что он делает, спустился вниз, придерживаясь за перила, кое-как оделся при помощи швейцара и вышел на улицу…

На свежем воздухе хмель с прежней силой ударил ему в голову. Мысль о грозящей опасности, на минуту осветившая пьяный мозг, погасла… Как сквозь сон помнит он, что кто-то подхватил его под руки, повел куда-то, помог сесть в экипаж… Чей-то незнакомый голос громко крикнул:

– Пошел! Живее!

Глава 39. В участке

…Асан несколько задержался в бильярдной и, выйдя в коридор, уже не застал Козыря.

Предполагая, что тот спьяна или вернулся в общий зал, или отправился разыскивать его, Асан решил не уходить из гостиницы, пока не разыщет пьяного товарища. Он заглядывал и в общее зало, и в бильярдное, и в уборную, расспрашивал лакея, – Козыря нигде не было.

Придя, наконец, к убеждению, что Сенька, не дождавшись его, ушел домой, Асан в свою очередь направился к выходу, не замечая, что за ним неотступно следит тот самый господин в очках, который сидел за соседним с ними столиком и пил пиво.

«Ах, нелегкая его задави, – думал черкес про Козыря, выходя из гостиницы, – куда это он, пьяная башка, направился? Заберется с пьяных глаз куда-нибудь в знатное место и влетит! Там теперь переодетых "крючков" (полицейских) – сколько хочешь… Поджидают, не навернется ли кто из "блатных"».

Размышления Асана были прерваны громким окликом очередного извозчика, стоящего у подъезда "Европы":

– Прикажете подать, барин?

– Давай…

Пролетка застучала по мерзлым кочкам дороги… Электрические фонари большой улицы сменились теперь мраком глухих переулков, куда приказывал ехать извозчику Асан. Прежде чем отправиться на вокзал к ночному поезду, ему было необходимо заехать на квартиру: взять вещи и спрятанные там деньги. При при себе у него было около трех тысяч рублей…

Асан был далек от всякой мысли об опасности и поэтому не обращал внимания на ехавшую сзади на некотором расстоянии пролетку с двумя седоками, которые были, как казалось, сильно выпивши. Они орали на всю улицу и то и дело пытались затянуть какую-то пьяную песню…

– Эх-х! Да возле речки… – выкрикивал один из них и в то же время шептал своему спутнику: – Первое дело – оглушить его надо сразу, а то, черт его знает, ножом пырнет!

– Да уж знаю, ваше благородие, не впервой!

– Прямо кастетом по башке… извозчик! Дуй в хвост и в гриву! Сы-ыпь!! Вези прямо к "квартерным"!

Извозчик торопливо передергивал вожжами и погонял лошаденку....

– Эко их разбирает! – подумал с досадой Асан, оглядываясь на шумливых гуляк.

В это время он поровнялся со своей квартирой и велел извозчику остановиться…

Ворота были заперты, и Асану пришлось постучаться в одно из окошек нижнего этажа.

– Ты меня подожди, я сейчас на вокзал поеду! – крикнул он извозчику…

Задняя пролетка тоже остановилась, и ночные “гуляки”, быстро соскочив с нее, бросились к Асану. Тот в это время стоял, нагнувшись к ставне окна, и не заметил их приближения. Между преследователями и Асаном оставалось всего не более двух шагов, когда последний повернулся к воротам и увидел пред собой две темные фигуры. Поняв, в чем дело, молодой черкес сделал быстрый и сильный прыжок в сторону, выхватывая револьвер. Но, к его несчастью, нога подвернулась на обледенелом тротуаре: он потерял равновесие и упал. Почти в тот же момент один из нападающих со всего размаха ударил Асана по голове и лишил возможности сопротивляться далее. Извозчик, привезший Асана, увидев происшедшее, закричал было во все горло о помощи, но его остановили.

– Молчи! Мы – полиция!

Асан был обезоружен; руки ему связали ремнем и посадили на пролетку. Один из переодетых полицейских сел рядом с ним, крепко обхватив арестованного, а другой полицейский поехал сзади… Весь этот кортеж тронулся к ближайшему участку… У ворот участка извозчики были отпущены.

– Ну, выходи, што ли! – грубо толкнул Асана в плечо его конвоир. – Не пробуй бежать – сейчас же пристрелю, как собаку!

Морозный ночной воздух совершенно освежил Асана. Несмотря на сильную боль в плече и в голове от полученного удара кастетом, он довольно бодро сошел с пролетки и поднялся на крыльцо…

Вероятно, не многим из наших читателей приходилось бывать глухой ночью в помещении полицейского участка. Поэтому мы позволим себе несколько остановиться на описании той картины, которую увидел Асан, когда тяжелая дверь со скрипом и визгом ржавых петель отворилась пред ним. Первая комната, небольшая – в одно окно, с грязным заплеванным полом, служила приемной. Здесь по утрам толпилось обыкновенно много народу: просители разного рода, лица, приходившие за справками. Спинки скамей, стоящих около стен, хранили на себе в виде темных лоснящихся пятен красноречивые следы долгих часов скуки и ожидания, которые выпадают на долю мелкого обывателя, когда он приходит за чем-нибудь в участок. Грязные стены комнаты с обвалившейся кое-где штукатуркой были украшены разного рода объявлениями и постановлениями, начиная с последнего номера «Губернских ведомостей» со списком разыскиваемых лиц и кончая предостережением, написанным красивым канцелярским почерком: "Шапок в передней не оставлять!" На самом видном месте стены была прилеплена кнопками небольшая фотографическая карточка – снимок с обнаженного трупа, выставленный для "опознания". Приемная освещалась маленькой лампочкой, стоящей на подоконнике. Воздух был скверный, тяжелый: пахло махоркой, сыростью… На одной из скамеек лежала неподвижная фигура, покрытая шинелью. Фигура эта испускала неистовые носовые рулады, к которым примешивались однообразные звуки часового маятника и храп дежурного околоточного, доносящийся из соседней комнаты, дверь в которую была полуоткрыта…

– Эй ты, чучело, вставай! Ишь, разоспался, точно дома на печке! – довольно бесцеремонно ткнул один из конвоиров Асана спящую фигуру. Тот зашевелился, фыркнул, из-под шинели показалась заспанная взлохмаченная голова.

Узнав в одном из вошедших начальство, городовой моментально вскочил со скамейки и захлопал сонными глазами.

– Ты, тетеря сонная! Спать у меня! Смотри!

– Так что, виноват, ваше благородие, вздремнувши малость.

– Обыскать! – последовало краткое распоряжение.

Асан был тщательно обыскан с ног до головы, и все содержимое его карманов выложено на стол…

– Спустить его вниз!

Глава 40. Дверь открыта

– В общую прикажете посадить?

– Запереть в женскую камеру! Там ведь у нас сегодня никого нет?

– Так точно…

Асану развязали руки и, еще раз пригрозив смертью, если он попытается бежать, повели вниз.

Из сеней узенькая дверь вела в подвал, где помещались каталажные камеры. Нужно было спуститься по лестнице ступенек пятнадцать. Заспанный городовой вооружился лампой и шел впереди. Шествие замыкал другой городовой, переодетый. Последний, прежде чем вывести Асана из приемной, красноречивым жестом показал ему револьвер.

«Влопался! – внутренно бесился черкес, проклиная свою неосторожность. – Как кур во щи влопался! Выследили, проклятые! Эх, надо бы мне тогда же из Томска уехать…»

Они спустились по лестнице и стояли теперь на площадке, на которую выходили двери каталажных камер.

– Отворяй поживее! Чего ты копаешься, словно три дня не ел! – сердито проворчал один из конвоиров.

Обладатель взлохмаченной головы, видимо, не совсем еще отделавшийся от сонных чар, долго возился над замочной скважиной, прежде чем отворить дверь. Наконец старания его увенчались успехом: замок был отперт, пробой снят, и дверь, уныло скрипя ржавыми петлями, распахнула свою черную смрадную пасть.

– Ну, проходи, что ли! – слегка толкнул Асана в плечо его строгий конвоир.

Асан нервно повел плечом от этого грубого прикосновения; весь выпрямился и одно мгновение был готов достойным образом ответить на насилие, но сдержался и молча перешагнул через порог камеры.

Здесь было темно, душно и сильно пахло сыростью. Маленькое окошечко над дверью, запыленное и засиженное мухами, давало слабый мутный отблеск от лампы, которую полицейские зажгли на площадке… Тяжелая дверь еще раз проскрипела петлями и крепко захлопнулась за арестованным.

Когда глаза Асана привыкли к полумраку, царящему в камере, он произвел тщательный осмотр последней. Ничего утешительного для себя не мог здесь увидеть заключенный… Голые стены с сырыми пятнами в углах и с бесчисленными следами убитых клопов, грязные покатые нары во всю стену, в углу, около дверей, неизменная "парашка", – вот все, что встретил наш злополучный герой под гостеприимной кровлей полицейского участка.

Асан в волнении принялся расхаживать по камере, проклиная и себя, и судьбу, и все окружающее… Наконец, утомившись этим бесцельным хождением из угла в угол, он подошел к нарам, разостлал на них свое пальто и улегся, намереваясь заснуть.

«Утро вечера мудренее! – уже спокойнее думал он. – Что раньше смерти умирать… Авось еще как-нибудь вывернусь! Да из участка и убежать не хитрено. Эх, если бы можно было дать знать о себе атаману – наверняка выручил бы! Да как сделать это?»

Асан повернулся на другой бок и подпер голову рукой.

«Как-то Сенька выпутался? Не иначе, что и его забрали… Вот тебе и съездил на родину! Эх, дурак, дурак!..»

Вскоре арестованный понял, что уснуть ему немедленно не придется. Необходимая принадлежность всех каталажных камер – клопы – и здесь давали себя знать. Кроме того, из-за перегородки в общую камеру доносились какие-то неясные дикие звуки, какой-то прерывистый хрип.

«Пьяный, должно быть, какой-нибудь во сне мается», – подумал Асан, внимательно прислушиваясь к этим звукам, режущим нервы…

Асан закутался в пальто с головой и напрягал всю силу воли, чтобы уснуть поскорее. Глаза его уже смыкались, и легкая дремота окутывала уже сознание, когда он услышал, что кто-то отворяет дверь в его камеру.

Асан откинул пальто и удивленно поднялся на локоть.

Дверь отворилась, и на пороге ее показалась фигура полицейского, того самого, который участвовал в поимке Асана.

– Вставай! Одевайся, пойдем наверх, – обратился он к Асану.

Страшная мысль промелькнула в голове молодого черкеса и заставила содрогнуться: «Бить будут! Иначе зачем бы стали звать?»

Ему вспомнились слышанные ранее рассказы о жестоких побоях, которым будто бы подвергались арестованные в полицейских участках. Глухая полночь, зловещая тишина камеры и мрачный вид городового, неподвижно стоявшего в дверях, как нельзя более гармонировали с этими воспоминаниями.

«Коли бить будут – живым в руки не дамся!» – решил Асан, выходя из камеры.

Когда они поднялись наверх, провожатый Асана указал на дверь, над которой виднелась надпись: "Кабинет пристава", и сказал:

– Иди туда! Шапку-то сними…

Асан нерешительно взялся за ручку двери…

В кабинете за письменным столом сидел полицейский чиновник, в котором Асан, к крайнему своему удивлению, узнал господина, пившего пиво в "Европе" за соседним столиком. Теперь тот иронически улыбался, заметив удивление Асана.

– Стань вот здесь, около стола… Да смотри, не вздумай шутить – видишь револьвер?

Асан встал на указанное место и молча кивнул головой.

– Слушай, парень, много ли тебе денег досталось после артельщика-то?

– Какого артельщика? Знать я ничего не знаю…

– Ну ладно, ладно! А эти деньги, в бумажнике твоем?

– Собственные мои…

Допрашивающий выразительно свистнул.

– Полно, брат, дурака валять! Будем говорить лучше начистоту! Ты совсем из Томска собирался уехать?

– На родину собрался.

– И паспорт чистый, и все в порядке?

– Да, уж как водится…

– Гм, воля-то, парень, дороже денег… А как ты думаешь?

Смутная надежда зашевелилась в душе Асана. Он поспешил ответить утвердительно.

– Поезд в шесть утра отходит… Чай с ним бы поехал, если бы не арест?

– Ни минуты не стал бы ждать, ваше благородие.

– Гм, ну ступай себе!

Допрос был окончен, и Асан вышел из кабинета. В приемной, к его удивлению, не было ни души. Мысль о возможности побега молнией озарила мозг Асана. Он осторожно вышел в сени и, никем не замеченный, прошел к наружной двери. Дверь эта была заперта. Еще один шаг, и он будет на свободе…

Глава 41. Смерть Голубка

Все еще плохо понимая, в чем дело, Асан нерешительно потянул к себе дверь. Она свободно подалась в его сторону, и он вышел на крыльцо…

«Свободен! – мелькнула в его сознании радостная мысль. – Теперь только удрать поскорее!»

Ночь приближалась к концу. На востоке уже белела полоса близкого рассвета… Спящая улица тонула в неясном сумеречном полумраке. Час для бегства был самый благоприятный. И Асан не замедлил, конечно, воспользоваться этим. Он бросился бежать по пустынной улице со всей быстротой, на которую был способен.

Завернув за угол, он миновал один глухой переулок, выбежал на другую улицу и тут только почувствовал себя в безопасности. Тяжело дыша, весь еще полный пережитыми впечатлениями неожиданного ареста и еще более неожиданного спасения, Асан быстро зашагал к своей квартире, обдумывая в то же время план дальнейших действий.

«Уехать мне теперь в шесть часов не удастся: извозчиков не найдешь, а на себе багаж не потащишь! Придется еще продневать… Но где? У себя на квартире опасно – полиция может с обыском нагрянуть! Пойти разве к Голубку, у него спрятаться? Да, так, пожалуй, будет лучше!»

Приняв такое решение, Асан тем не менее зашел на квартиру. Ему нужно было взять остальные деньги и условиться с хозяином относительно вещей.

Ворота все еще были заперты, но на этот раз Асану пришлось недолго стучать: хозяин квартиры, старик еврей, "варшавский портной", как это гласила его вывеска, ловкий и весьма популярный среди "блатных" скупщик краденого, разбуженный стуком в окно, торопливо выбежал к воротам.

– Кто это так стучит? Что нужно?

Асан послал по его адресу энергичное приветствие.

– Отворяй скорей, старый черт! Не узнал?..

Еврей засуетился около калитки.

– Все ли хорошо, дружище? – первым долгом спросил он Асана, когда тот вошел во двор. Маленькие хитрые глазки еврея пытливо окинули фигуру квартиранта, появившегося в столь неурочный час.

– Не больно, брат, хорошо. Было попал "крючкам" в лапы, да убежать удалось! – махнул рукой черкес, направляясь в квартиру.

– Ах, я уж думал, пропала твоя голова! – быстро, с нервной ажитацией говорил еврей, сильно размахивая руками.

– Почему ты это думал, Янкель? – удивился черкес.

– Как почему? Разве я не знал?! Как вы только вчера утром ушли себе пить, приходит этот старый мошенник Голубь и зараз говорит мне: "Ох, душа моя Янкель, беда!" – «И что за беда?» – спрашиваю я. – "Твоего, – говорит, – квартиранта забрали!.. Очень худое дело вышло! Смотри, придут до тебя, будет большой шухер!"

Асан с большим изумлением выслушал этот рассказ. Его поразило то обстоятельство, как мог Голубок узнать об аресте. Ведь его взяли ночью, а Голубок приходил днем.

«Что-то очень странно это и подозрительно! – невольно подумалось Асану. – Уж не Голубок ли и подвел меня? С него, пожалуй, станется. Гляди, еще обделили его на дуване, вот он и вздумал "пришить нам бороду" (выдать товарищей)». Узнав далее от Янкеля, что Голубок, под благовидным предлогом спрятать от могущего быть обыска вещи Асана, увез к себе его чемодан, черкес окончательно убедился в измене сообщника.

«Вот рыжая сволочь! Продал нас, собака! Чемодан к себе увез, поди – думал, что деньги в нем спрятаны! Ах, псиное мясо, глотку ему перерезать!» – внутренне бесновался Асан, стараясь скрыть свое бешенство от Янкеля…

К великому своему удовольствию и успокоению Асан убедился, что спрятанные деньги лежат на месте. Взяв их и положив в карман пальто свой черкесский кинжал, Асан простился с хозяином квартиры и вышел, напутствуемый его добрыми пожеланиями… Остальную часть багажа: одеяло, подушку, корзину – все это Асан оставил у Янкеля, так как багаж мог помешать исполнению задуманного им плана мести…

Горячая южная кровь Асана пылала теперь неутолимой жаждой отмщения предателю. Он решил снова рискнуть свободой, но не уезжать из Томска, прежде чем не разделается с Голубком.

«Из-за него, подлеца, три тысячи в участке остались! Сенька, наверное, тоже попался! Надо его, собаку, пришить!»

От квартиры Янкеля до пивной Голубка было не особенно далеко, и Асан минут через пятнадцать быстрой ходьбы стоял около цели своего путешествия.

Время было часов пять утра. Асан перемахнул через забор и принялся стучать в заднюю дверь пивной.

– Кто там? – послышался голос самого Голубка.

– Свой, отворяй живее!

– Кто свой?

– Это я, Асан. Отвори живее… Из участка я бежал из-под стражи. Спрячь меня до ночи где-нибудь!

– Чего на квартиру к себе не шел? – спросил, не отворяя дверь, осторожный Голубок.

– Да разве можно мне на квартиру идти: там теперь, наверное, полиция караулит! – ни на минутку не задумываясь, ответил Асан.

Ответ этот, видимо, успокоил подозрения Голубка. Он отворил дверь.

– Проходи, что ли! Только куда я тебя спрячу? У меня самого того и гляди обыск будет. Ишь время-то какое: все "крючки" на ноги стали…

– Ну ничего, дядя, не бойся! – успокоил его Асан, входя в сени.

– Иди в горницу, а я пока уж умом раскину – куда тебя получше спрятать! – продолжал Голубок, вполне убежденный, что Асан не подозревает о его предательстве. В прошлом у Голубка был не один уже случай подобной измены тем, которые делились с ним воровскими планами и пропивали в его же пивной барыши своих кровавых дел… Но все это как-то сходило с рук. Били Голубка, правда, часто и жестоко, но за недостатком улик насмерть не убивали…

Теперь вышло не так.

Асан, убедившись, что никто не может помешать его намерению разделаться с Голубком, нащупал в кармане кинжал.

– Нет… зачем идти в горницу… Мы с тобой здесь поговорим.

В тоне его слов было что-то ужасное, неумолимое. Голубок испуганно отшатнулся в сторону, но было уже поздно. Холодная сталь мстительного кинжала сделала свое дело…

– Вот тебе, собака, за измену! – торжествующе прошептал Асан.

Глава 42. Свидание с Катей

Совершив кровавое дело мести, Асан благополучно успел скрыться. В то же утро он уехал из Томска с намерением никогда более не возвращаться сюда. Насколько оправдались эти надежды, покажет нам будущее, а теперь скажем несколько слов о Козыре. Таинственный незнакомец, предупредивший его об опасности, доставил Козыря в такое место, где розыски полиции были уже не страшны нашему герою. Кто был этот таинственный спаситель, какую роль он играл в судьбе Козыря и что заставило его спасти последнего от неизбежного ареста – все это наши читатели узнают впоследствии.

Сейчас перед нами открывается новая картина.

…Раннее весеннее утро… Небо раскинулось голубым шатром над обновленною дыханием весны землею… Суровая сибирская природа, освободившись от оков зимнего сна, сыплет щедрыми весенними дарами. Люди, вынужденные безвыездно жить в городе, не могут, конечно, иметь точного представления о своеобразной прелести сибирской весны, но те, кому хотя бы однажды привелось встретить весну на лоне природы, в глуши тайги, – те никогда не забудут, как обаятельно красива лесная глушь в светлые весенние дни. Вот почему с первым весенним теплом, с первыми сибирскими цветами, с песнью кукушки и говорливыми ручейками учащаются побеги из тюрем… В душе каждого заключенного живет тоска по воле, а весной она становится особенно ощутимой…

В описываемое нами теплое майское утро двор пересыльной тюрьмы, находящейся за чертой городских постороек, был полон арестантами из уголовных, отбывающих сроки наказания. Все они рады были подышать чистым воздухом, погреться на солнышке, полюбоваться весной, насколько это было возможно в пределах тюремного двора… Яркое весеннее солнце золотило крыши тюремных построек и играло огненными бликами на окнах верхнего этажа, обращенных к востоку. В верхнем этаже тюрьмы вдоль длинного темного коридора помещались одиночные камеры.

Заглянем в одну из них. Сквозь запыленные стекла маленького окна с железным перелетом решетки золотой солнечный луч прорезывает мутный полумрак камеры и падает на бледное истомленное лицо заключенного, который лежит в углу на своей койке. Он кажется спящим: глаза его закрыты, и вся фигура застыла в неподвижном покое. На самом же деле узник не спал. Он был погружен только в глубокую задумчивость и лежал с закрытыми глазами, чтобы не видеть мрачных стен своей тюрьмы…

Это был Иван Семенович Кочеров. Но едва ли кто-либо из его прежних знакомых узнал бы в этом худом бледном арестанте цветущего здоровьем и молодостью весельчака и разбитного малого, которым был когда-то Иван Семенович. Арест, одиночное заключение, ожидание военного суда и в будущем – грозная тень виселицы – все это сильно подействовало на здоровье Кочерова и его душевное состояние. Следствие по делу об убийстве на Вокзальном шоссе было закончено, и теперь ему приходилось ждать очередной сессии военного суда. Ему были разрешены свидания с родными, но он не особенно радовался этому обстоятельству. За последнее время он все чаще и сильнее ощущал в себе потребность быть наедине с самим собой.

…Долгие бессонные ночи, полумрак тюремных стен и постоянная, неотгонимая мысль о роковом конце изгнали из его души все, что было в ней грязного и преступного. Но не сожаление о прошлых светлых днях юности, не страх перед близким печальным концом наполняли теперь смягченное сердце узника. Одни воспоминания о своей любви к Кате, ее дорогой горячо любимый образ – только это, одно только это жило и властвовало в душе Ивана Семеновича. Сон сделался для него желательным источником забвения, кратковременным возвратом к прошлому… Во сне ему по-прежнему улыбались любимые уста, по-прежнему светило солнце, цвели цветы и звучала знакомая грустная песня… А по утрам, когда оклик дежурного надзирателя разгонял эти дивные грезы, Иван Семенович взбирался на стол и подолгу простаивал, прижавшись лицом к холодному железу оконной решетки…

Так шли дни за днями… За стенами тюрьмы все дышало весенним обновлением, а здесь, в сырой и тесной “одиночке”, веяло холодом могилы…

Солнце поднялось уже высоко, и его теплый дрожащий луч заполнил уже самый отдаленный угол камеры, когда дверь одиночки отворилась и на пороге показался надзиратель.

– Вставайте, Кочеров, в контору вас требуют, на свидание!

Иван Семенович повернул к нему голову, не поднимаясь с койки.

– На свидание? Жена ведь была у меня в воскресенье…

– Не знаю кто, только требуют… Идите скорее!

Потому ли, что сегодня ему приснился особенно хороший радостный сон, оттого ли, что солнечные лучи, врывающиеся в камеру, были особенно теплы и говорили о весне, в душе Кочерова зашевелилось какое-то смутное ощущение чего-то нового, хорошего и неожиданного… Слабая надежда на что-то, о чем он и мечтать боялся, затрепетала в его сердце…

И надежда эта не обманула его… Едва он переступил порог комнаты, отведенной для свиданий, его глаза усмотрели за густой проволочной сеткой ту, которая была неотступно в его мыслях, чей образ улыбался ему из мрака тюремной ночи… Это была она, она, его Катя, прекрасная, как майский день, и вся дышащая ароматом духов, как живое олицетворение весны…

– Катя!? Катя! – бросился он к решетке, протягивая сквозь ее переплет свои исхудалые руки. – Как ты попала сюда? Как ты вспомнила обо мне?

Екатерина Михайловна ласково улыбнулась и крепко пожала протянутые ей руки.

– Пришла проведать тебя, Ваня! – просто ответила она. В голосе ее звучало неподдельное сожаление…

– Ты вспомнала обо мне. Ты не забыла меня… – шептал он, не выпуская рук Кати. Слезы текли по исхудалому лицу, но он не замечал их.

– Почему ты не написал мне об аресте?

– Катя! Как я мог писать тебе! Я боялся повредить тебе этим письмом и боялся, что ты… не захочешь читать его. Ведь я теперь решенный человек: либо петля, либо каторга!

– Я только из газет узнала о твоем деле. Раньше еще хотела приехать, да никак нельзя было.

– Спасибо тебе, спасибо, что не забыла, пришла!

Катя близко придвинулась к решетке и тихо, подозрительно косясь в сторону присутствовавшего при свидании надзирателя, шепнула:

– Побег устроить нельзя?

Кочеров покачал головой.

– Трудно это сделать, Катя, очень трудно!

Глава 43. Последнее «прости»

– Хотя трудно, но все-таки возможно?

Кочеров махнул рукой.

– Не знаю… Не думал я еще об этом…

– Если тебе нужны деньги, скажи. Я могу дать тебе… – предложила Катя.

Иван Семенович отрицательно покачал головой.

– Нет, зачем же? Денег мне не надо… Если понадобились бы, то жена может дать… Надолго ты в Томск приехала?

– К сожалению, я не располагаю временем. Завтра же утром я должна ехать обратно. Ведь я сюда тайным образом приехала.

– Как так? – удивился Кочеров.

– Воспользовалась отсутствием моего старика, он отлучился по делам на прииски, и покатила сюда. Долго мне жить здесь нельзя, надо вернуться домой до приезда старика.

Иван Семенович тяжело вздохнул и уныло опустил голову.

– Да, Катя, – прошептал он. – Не привелось нам с тобой опять по-старому зажить. Не судьба, значит! Я ведь только и надежды питал… Богатым думал стать, тебя счастливой сделать. Вместо того в тюрьму попал! Эх!

В голосе его послышалось крайнее отчаяние.

– Ну, не унывай, Ваня! Может быть, все устроится. Приговорят тебя в ссылку, с дороги убежать легко, а там уж от тебя зависеть будет. Не падай только духом! – ободряющим тоном говорила Катя, с грустью и сожалением смотря на бледное лицо заключенного. При последних словах Кати оно озарилось счастливой улыбкой безумно влюбленного человека. Глаза Ивана Семеновича блеснули надеждой.

– Зачем унывать!? Будем надеяться на лучшее! Одна у меня к тебе просьба, Катя, пиши мне, если не поленишься. Чаще и больше пиши!

Екатерина Михайловна выразила живейшую готовность поддержать оживленную переписку, насколько это будет возможным. Они условились адресами.

Свидание подходило к концу.

– Вот что, Ваня, хотела я тебя еще спросить, – нерешительно начала она, нервно вертя ручку своего кружевного зонтика. – Я имела основания думать, что ты так или иначе виновен в смерти… того человека, к которому ты меня постоянно ревновал…

Напоминание это болью отозвалось в душе Кочерова, но он сдержал себя.

– Теперь, когда все это уже прошло, пережито нами, – продолжала Катя, – я хотела бы успокоить себя, убедиться, насколько верны были мои подозрения.

– Чего же ты хочешь?

– Я хочу знать, и ты скажешь мне это… Скажешь правду, во имя любви ко мне, скажешь… Кто убил Александра…

Катя кончила и выжидательно смотрела на Кочерова.

Тот прижался лицом к разделявшей их решетке и твердо выговорил:

– Только не я! Только не я! Катя, говорю тебе святую правду!

Торжественный тон этих слов не оставил места сомнениям, и Катя не переспрашивала больше.

– Я тебе верю! – просто ответила она. Ее красивое, точно выточенное из мрамора лицо слегка затуманилось. Старая, не вполне закрывшаяся рана сердца дала о себе знать при воспоминании о безвестной смерти Пройди-Света.

– Все еще ты любишь его! До сих пор не забыла! – с горечью заметил Кочеров.

Катя в ответ на это весело улыбнулась, блеснув своими жемчужными зубами.

– А ты уж и приревновал? Опять по-старому! Ах! Какой же ты чудак, Ваня… Спросила я тебя для того только, чтобы между нами не осталось никаких тайн… Вот и все! Понял теперь?

Объяснение это не совсем успокоило Ивана Семеновича, но он, боясь рассердить Катю, прекратил этот разговор… Они обменялись еще несколькими фразами, и к ним подошел надзиратель.

– Свидание кончено. Прошу вас удалиться! – заявил он, эффектно щелкая крышкой часов.

– Ну, друг мой, до лучших дней! – крепко сжала руки заключенного взволнованная Катя.

– Прощай, радость моя, прощай! – грустно повторил он, отвечая на это последнее пожатие дорогих рук.

– Не падай духом! Надейся…

– Пиши мне, Катя, – ради всего святого пиши! – горячим, страстным полушепотом умолял он, судорожно хватаясь за ее маленькие изящные пальчики. Глаза его были полны слез и выражали глубокую тоску.

– Прошу прекратить свидание! – резко и неумолимо произнес страж закона.

– Пора, Ваня, прощай! – осторожно освободила она свои руки. – Не тоскуй, голубь мой, свидимся!

Эти прощальные слова влили в истомленную душу узника давно не испытанную отраду. В них ему слышался голос искренней любви, вера в светлое грядущее…

В сильном душевном волнении прислонился он к решетке, провожая Катю тоскующим взглядом и повторяя мысленно ее последнее прости…

Снова стены одиночной камеры неприветливо взглянули на узника, лишь только он перешагнул порог.

Отчаяние и горе, наполнявшие его душу, были безнадежно темны, как мрак, спустившийся в углах камеры.

Когда тяжелая дверь камеры захлопнулась за ним, он бессильно повалился на койку… Судорожные рыдания потрясли весь его организм… Немые бесстрастные стены тюрьмы были единственными свидетелями этого взрыва глубокой скорби…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См подробнее: Жилякова Н.В. Рождение романа: путешествие из Сибири в Петербург (К.М. Станюкович «Не столь отдаленные места») // Сибирский текст в русской культуре. Томск: Сибирика, 2003. С. 44-53.

Вернуться

2

Даты рождения и смерти В.В. Курицына в «Советской сибирской энциклопедии» (1931 года издания) неверно указаны как 1878-1908 гг., что до сих пор приводит к ошибкам в публикациях об этом писателе.

Вернуться

3

Все, кто хотел бы больше узнать о В.В. Курицыне, могут обратиться к книге, подготовленной и изданной Томской областной библиотекой им. А.С. Пушкина: Валентин Владимирович Курицын (Не-Крестовский): сборник материалов / ТОУНБ им. А. С. Пушкина; сост. А. В. Яковенко; ред.: С. С. Быкова, Л. В. Чередникова; Томск, 2017. – 240 с. – (Историко-краеведческий архив; вып. 7)

Вернуться

4

См. подробнее: Зильберман Ю.Я. Памяти поэта и писателя В.В. Курицына (Не-Крестовского) (К 100-летию со дня смерти) // Отчет клуба краеведов «Старый Томск» за 2011 год. Томск, 2012. – С. 14-19.

Вернуться

5

Гребенщиков Г. Курицын (Не-Крестовский) Валентин Владимирович, писатель, у. 16 января 1911, Вознесенское кл. 19 января // Томский некрополь. Списки и некрологи погребенных на старых томских кладбищах. 1827-1939 / отв. ред. Н.М. Дмитриенко. Томск: Изда-во Том. ун-та, 2001. С. 128-129.

Вернуться

6

Там же.

Вернуться

7

Там же.

Вернуться

8

См. о нем подробнее: Всеволод Алексеевич Долгоруков: сб. мат-лов. / Сост.: В.М. Костин, А.В. Яковенко, ред. С.С. Быкова: ТОУНБ им. Пушкина. Томск: ТОУНБ им. Пушкина, 2013.

Вернуться

9

Крутовский В. Периодическая печать в Томске // Город Томск. Томск, 1912. – С. 302.

Вернуться

10

О нем см. подробнее: Петр Петрович Аршаулов: сборник материалов / сост.:В.М. Костин, А.В. Яковенко; ред. С.С. Быкова. – Томск, 2012. – 204 с.

Вернуться