Павел Смолин
Самый лучший комсомолец. Том 5

Пролог

Сказать, что Магомаев прибывал в Москву с помпой значит очень сильно приуменьшить. Когда‑то на Москве‑реке мы снимали ему клип, а теперь… Теперь у Муслима Магомедовича настоящий триумф.

Вдоль набережной сплошной многорядной цепью выстроился народ. Цветы кидали прямо в воду, и стоящий на уставленной вдоль бортов колонками палубе с микрофоном в руке, поющий Магомаев, одетый в белые брюки и синий пиджак с бронзовыми пуговицами (зарождающееся «солидное» брюшко прячет, он‑то не мой любимый певец Хиль, которому подкачанный торс для перформанса нужен) не забывал благодарно кивать, источать улыбки и махать свободной рукой.

Велика народная любовь к «тарану» – и без того был певцом номер один, а теперь, получается, даже не покорил весь мир, а доказал, что лучший по праву и надолго. График гастролей уже на второй год расписывают, авторские отчисления текут полной рекой. Да он, блин, в одиночку четверть валютной выручки от моих проектов тащит! Но народ о последнем, понятное дело, не знает, как и он сам – этому активно содействует Настя: «Ты, Муслим, возвышенная, творческая личность! Ну зачем тебе эти бумажки? Скушай круассанчик лучше!». Да даже если бы и узнал – что такого? У него все есть, и он полностью счастлив на своем месте главной мировой звезды.

В «Орленке» – по телеку смотрели – было еще круче: это здесь к приезду готовились изо всех сил, а вот там – спустя рукава, понадеявшись неизвестно на что, в результате пришлось кусок Черноморского флота в тамошние воды перегонять – все местные жители, имеющие хоть какие‑то плавсредства решили поплавать рядом со звездой, что привело к столкновениям и «лодкокрушениям» – наши морячки не подкачали, выловив бедолаг из морских пучин. Хорошо что лето, вода теплая, иначе бы без жертв не обошлось. Товарищ Медунов хорошо себя показал – оперативно поднял на уши войсковые части, правильно решив, что в «Орленок» попытается пролезть куча «нелегалов». Нашим служивым нравится «не пущать!», поэтому обошлось без неприятностей.

Яхта остановилась у причала, и Муслим Магомедович, поблагодарив народ за такую теплую встречу, выдал локоточек жене – в белоснежном костюме‑комбинезоне из корейского шелка, в широкой шляпе, перчатках, широких золотых браслетах на запястьях и в туфлях‑лодочках Настя выглядела шикарно, провоцируя у собравшихся мужиков обильное слюноотделение.

Они спустились по трапу и с охраной двинулись сквозь толпу, принимая цветы, которые передавали помощникам и раздавая автографы. Сегодня у Магомаева концерт в Кремлевском концертном зале, завтра – еще два, там же. Далее – свадьба доченьки Фурцевой, потом они уедут в Баку на неделю – к родственникам и землякам. Ну а дальше большой трехмесячный тур по крупнейшим концертным площадкам СССР – от Калининграда до Владивостока. Соскучился народ по кумиру. Заодно очередную пластинку ему запишем, с которой после отпуска отправится покорять мир за Занавесом дальше.

Проводив взглядом Магомаевых до кортежа, мы с Вилкой убрали бинокли и спустились с крыши высотки, с которой и наблюдали «приплыв» певца.

– Ростропович с женой во Францию эмигрировали, слышал? – спросила девушка по пути.

– Не слышал, – признался я. – На укол зонтиком напрашиваются?

– Не‑а, – хихикнула она. – Даже гражданство оставили, а на политические вопросы не отвечают. По казино ходят, ресторанам, светским раутам…

– Неискоренима в отечественной интеллигенции тяга к славному городу Парижу, – вздохнул я. – Какая‑то болезнь прямо, и мне ее не понять – там что, люди из золота отлиты и розами благоухают?

– Эх‑х‑х, – мечтательно протянула зажмурившаяся Виталина. – Вот бы на берегу Сены на одеялке красиво так круассаном похрустеть, любуясь Эйфелевой башней под веселую ругань харизматичных французских таксистов, пока таких необычных нас рисует уличный рисовальщик, подозрительно похожий на Эмиля Золя – это вам не с быдлом совковым на корточках «Жигулевское» из трехлитровки хлестать, поплевывая в Москву‑реку!

– Шаришь! – заржал я. – Там вам не тут – даже лицо без определенного места жительства не пошлый совковый бомж, а благородный «клошагх‑х‑х».

– Ах, clochard! – восхищенно затрепетала глазками Виталина, положив под щеку ладошки.

– Уи, clochard! – подтвердил я.

– Bien‑aimй, kloshar‑c'estsi beau! [Любимый, клошар – это так прекрасно] – прощебетала девушка. – Regarde, il fait pip! [Смотри, он писает!]

– Во Франции все такое изящное! – вытер я выступившую слезинку восхищения.

Поржали, вышли из подъезда и уселись в Запорожец, отправившись к кинотеатру «Прогресс» – Вилочка в кино пригласила, у нас сегодня выходной в честь завершения съемок «Участка» (смонтировать осталось) и завершения на две трети «Четвероногого малыша» – последний еще ждет долгий «пост‑продакшен» и аниматронно‑кукольные досъемки в недрах павильонов «Мосфильма». Но это уже ерунда – цель «успеть снять все что надо до конца лета» будет выполнена с опережением на целую неделю.

Давали «Бабетта идет на войну» с Брижит Бардо – сюжет был о том, как милая и глупенькая (от такого шовинизма даже у меня зубы свело) блондиночка спасла всю Францию во время второй мировой войны, сама этого не поняв. Неплохая комедия «новой волны», и мы время от времени похохатывали вместе с полупустым (потому что кино старое) залом.

На выходе Виталина почему‑то помрачнела.

– Что такое? Не соответствуешь заданным этим фильмом высоким стандартам женской глупости? – предположил я.

– Думаю о том, что им сме*уечки, – указала на афишу, – А у нас двадцать миллионов человек поубивали.

– Совсем я тебя испортил, – вздохнул я. – Есть такое. Заметь – немцы в этом кино какие‑то потешные ряженные и хорошие люди. Из злодеев – только сумасшедший гестаповец и закадровый Гитлер. Вот так историческую память и подменяют, заставляя наивных пролетариев забыть об истинном положении дел. Мы для Европы – чужие, несмотря на все иллюзии условных карго‑культистов Ростроповичей, а немцы – свои, хоть с евреями и погорячились.

– Суки! – подвела итог Виталина.

– Суки! – согласился я.

В машине девушка выкинула негатив из головы и вытащила из сумочки вскрытый конверт, протянув мне со словами:

– Хочу рейд в Саратов. Ты в Геленджике размялся, а я в Монте‑Карло прозябала – поехали!

– Поехали конечно, – с улыбкой кивнул я, достал оказавшееся доносом письмо. Впитав, улыбнулся еще шире. – Ох уж это кумовство в закрытых маленьких городках.

Глава 1

Саратов в эти благословенные времена город закрытый, сиречь – недоступный для посещения иностранцами из‑за обилия оборонных и околокосмических предприятий, львиную долю которых сюда эвакуировали из западной части СССР в преддверии войны, к которой, как известно каждому просвещенному человеку из моего родного таймлайна, тупой Сталин в слепоте своей не готовился, вместе с Берией предаваясь кровавому угару и разврату.

«Закрытость» накладывает свой отпечаток на многое – например, катающие Советских и иностранных туристов по Волге пароходы мимо Саратова проплывают строго ночью – чтобы шпионы не фотографировали гордость Советской промышленности. Можно стебаться над «шпиономанией» сколько угодно, но, если так сделали, значит это правильно – по «Времени» чуть ли не еженедельно какого‑нибудь шпиона с дипломатическими или журналистскими корочками ловят. Лезут, сволочи, а мы из‑за этого секретность соблюдай.

Для населения, впрочем, «закрытость» имеет весомый плюс – Родина компенсирует логистические неудобства и усиленный контроль со стороны спецслужб первой категорией снабжения.

Нам, само собой, никаких проблем сюда попасть не составило – один звонок по пути к аэропорту – и вот тебе, сказочный мальчик, спецборт с полным набором потребных для рейда сотрудников. Когда наш «Ил» набрал высоту, я вышел в проход и провел мини‑брифинг:

– Стране всегда нужно больше одной силовой структуры – для конкуренции и приглядывания за смежниками. Если служба одна, она начинает деградировать и насыщаться погрязшими в кумовстве «оборотнями». Посему для нашего общего дела, товарищи, крайне вредна случившаяся в Саратове год назад свадьба сына майора КГБ Игоря Яковлевича Капульника и дочери генерала ГУВД Демьяна Гавриловича Дегтярева. Так‑то ничего страшного – молодые люди сами в органах не служили, казалось бы – совет да любовь, однако молодой человек, доселе к органам никакого отношения не имевший, начал подозрительно быстро делать карьеру – уже в капитанах ходит, и едва ли в нем проснулись скрытые таланты. Еще интереснее для нас выглядит жена Игоря Яковлевича – она у нас по торговому направлению трудится. Так что дело нам предстоит откровенно грязное – не каждый день генерала ГУВД, так удачно выдавшего доченьку за отпрыска смежника разрабатывать приходится. Если оставить Саратовские дела на самотек, через несколько лет мы получим характерную для наших любимых мафий спайку – КГБ, МВД и торговики, что прямо отразится на благосостоянии граждан.

– Не убоимся! – к веселью личного состава подвел итог мой старый знакомый генерал Госбезопасности Федин.

Понравилось видимо законность мне помогать насаждать – для карьеры полезно, за Краснодарский край уже к награде представили.

Щелоков, как ни странно, уже во вкус вошел и активно перетасовывает аппарат. Высшие чины МВД его ненавидят – своих сдаёт, где это видано?! – а вот все кто рангом пониже чуть ли не на руках носят за обилие открывающихся после продолжающихся уже больше года чисток вакансий. Ну и каким бы наивным это не показалось, но «честь мундира» в эти времена не пустой звук, и начальника за образцово‑показательную борьбу с «оборотнями» уважают и в народе, и львиная доля коллег. Все ведь просто – не бери взяток, честно работай на вверенном Родиной участке, и все у тебя будет хорошо. И таких, кто хочет «хорошо» – подавляющее большинство.

Саратов встретил нас неприветливо – противным мелким дождиком, поэтому быстренько погрузились в армейский транспорт – по «легенде» у нас внезапная проверка окружающих воинских частей. Товарищ генерал отправился парализовывать местное КГБ, а Андрей Викторович с пачкой полковников – органы МВД. Оба будут долго и вдумчиво копаться в документах и разговаривать с подозреваемыми, ну а мы – это пяток бригад – как обычно, будем идти по следу снизу доверху. Себе (я, Вилка и дяди Витя с Петей) я выпросил самую вкусную цель – центральный рынок.

По пути любовались характерной для Родины архитектурой – тут тебе и дома Имперской постройки, и деревянный частный сектор, и, конечно же, жилые районы из «хрущевочек» и «брежневок». «Андроповок» пока не существует – просто строим «улучшенки» первых двух типов. Ничего, деду и так чем гордиться будет.

– Кооперативность пищевого характера имеет место быть, – поделился с товарищами выводами. – Значит имеют место быть и хищения соцсобственности. А вон там магазин шмоток с дивным названием «Татьяна». Откуда одежка? Уже не из рядом ли расположенного государственного магазина одежды? На обратном пути заглянем, пощупаем.

Соратники были не против, и дядя Витя по установленной в нашей «Таблетке» рации доложил о побочной цели куда следует.

– У меня жена там ползунки покупала, – поведал крутящий баранку армейский младший лейтенант. – Дорого, зараза, но по госцене поди достань. Может и правда – из одного магазина в другой и перетаскивают с накруткой. Заколебали эти кооператоры, если честно – по госцене ни черта нет, а у них все всегда есть, только кошелек пошире открывай.

Очень проблемно элементы капитализма в СССР приживаются. Если по уму, то каждого второго сажать придется. Руки очень чешутся, но нельзя – переходный период это всегда сложно, но образцово‑показательные порки по телевизору показывают ежедневно, чтобы совсем не наглели. Фигня, статистика собирается, кооперативно‑производственный сектор набирает обороты, колхозники старательно выращивают скотину на убой и овечек на шерсть – их на это сверху поощряют, льготными кормами и почти бесплатными детенышами из питомников. Мы же не одни такие умные, вьетнамских свиней плодить – все всё подряд плодят. Химия тоже не дремлет – за год четыре завода по производству синтетического шмотья открыли, в эти времена народ «одежду из нефти» всей душой любит – не выцветает, прочная и яркая. Повезло нам с нефтью конечно, жалко что ею питаться нельзя – вообще бы больше нифига не надо было.

– А раньше лучше было? – спросил дядя Петя.

– Ну как сказать, – пожал плечами служивый. – Когда как: успел – достал все что надо по госцене. Не успел – извини‑подвинься. Так‑то оно может и правильно: теперь в очереди полдня стоять не надо. Кусаются цены, но нам и зарплату подняли. С женой вместе триста семьдесят рублей получаем – жить можно. Но как‑то все равно противно торгашам переплачивать.

– У китайцев поговорка есть, которую можно примерно перевести как «Не дай вам бог жить в эпоху перемен», – поддержал я разговор. – Но и без перемен нельзя – мир‑то на месте не стоит, каждый день что‑то новое появляется, и государство вручную всю номенклатуру товаров контролировать просто не может – надорвется. А когда надорвется – из магазинов вообще все пропадет. Вот увидите, товарищ лейтенант – за пятилетку новый способ существования устаканится, станет еще лучше.

– Особист наш так же говорит, – подтвердил он. – И так‑то прав – у нас все время лучше становится, мы в детстве один пряник на четверых делили, а теперь вон – ешь не хочу. Брат у меня бухгалтером работает, харя – во! – продемонстрировал размеры «хари». – Потому что диабет себе нажрал – дорвался, – подумав, на всякий случай добавил. – Но честный, на свои шоколад с булками трескает – нас батя правильно воспитал. Теперь‑то уж понятно, на кашах сидит – поумнел.

– У нас научные товарищи сахарозаменители разрабатывают, достигли больших успехов, – поделился я инсайдом.

У летехи допуска на такое хватает, так что можно.

– Будем специальный шоколад производить, для диабетиков, в аптеках продавать.

– Расскажу Кольке, пусть пляшет! – заржал товарищ лейтенант и осторожно спросил. – А правда что у Юрия Владимировича глаз не стеклянный, а специальный, типа ПСО – приближает?

– И еще два на затылке, – хохотнул я.

– Вот и я думаю, что брешут! – правильно понял вояка.

Остановились около рынка, и я попросил:

– Дядь Петь, давайте найдем пяток граждан и выдадим им деньги на покупку трех килограммов филе говядины у разных рубщиков.

– Давайте, – согласился он и пошел искать «тайных покупателей».

Коротая время, еще немного потрепались с лейтенантом «за жизнь» – с людьми вообще общаться полезно. Дядя Петя вернулся через пятнадцать минут, с двумя дедушками в кепках, тельняшках и синих «трениках» и тремя бабушками – эти в платьях и платочках. Помимо зонтиков, каждый нес в руке по авоське с упакованным в бумагу филе. Увидев выбравшегося из машины меня, пожилые граждане расплылись в улыбках, дедушки пожали «правильному внуку» руку, а бабушке сунули по карамельке. И откуда они их берут? Загадочно!

– Спасибо огромное за помощь следствию, товарищи! – первым делом поблагодарил я их.

Тем временем товарищ лейтенант вытащил раскладной стол, дядя Витя надел одноразовые перчатки, мы помыли топорик, и КГБшник принялся за разделку.

– Кость! – образец номер два оказался «с бонусом».

– От паскуда! – расстроилась купившая его бабушка.

– Да тут все время так – как в лотерее! – поделилась инфой бабушка. – То кости, то еще какая ху*ня, прости господи, – перекрестилась за бранную ругань. – И обвешивают постоянно. Я‑то вон, учёная! – вынула из сумочки весы‑«безмен». – Проверяю сразу, а кто помоложе вечно торопится, вот их и обвешивают! Совсем совесть потеряли.

– Надо бы себе такие весы завести, – принял важное решение товарищ лейтенант.

– Кость! – образец номер четыре тоже оказался с подвохом.

– Я‑то на рынке только овощи покупаю, – почесал в затылке дедок. – Не знал даже что так филе нарубить можно, что кость не видно.

– Ценный в среде рыночных рубщиков навык, – пояснила Виталина. – Честных там почти не найдешь. У вас еще нормально – в других городах вообще все с костями рубят, сразу из‑за прилавка на нары вместе с бригадиром.

– И правильно! – одобрил такой подход дедок. – Оборзели, сволочи, тащат и тащат как не в себя, – подумав, ощерился в седую бороду. – Так вот оно че!

– Че? – среагировал я.

– Так Клавка! – исчерпывающе объяснил он. – К ней рыночные каждый вечер с сумками ходят, а она по утрам, тож с сумками, выходит. Тяжелые – еле прёт! А потом кольца на пальцах каждую неделю новые, а по зиме – шуба. А она ведь библиотекарем на полставки трудится.

– Думаете мясо? – спросил дядя Витя.

– Не нюхал, – признался бдительный товарищ. – Но подозрительно!

– Подозрительно, – согласился я. – Вы не торопитесь? Сейчас здесь закончим и поедем в гости к вашей соседке, посмотрим что там у нее.

– Та куда мне торопиться, хоккея сегодня нету, – махнул он рукой.

Остальные пенсионеры приуныли – у них подозрительных соседей не нашлось.

– Так, Александра Федоровна, Елисей Семенович, вы нам нужны в качестве свидетелей, – упаковав «честное» мясо обратно, дядя Витя погрузил свертки в авоськи троим ненужным далее тайным покупателям. – А вам, товарищи, от лица КГБ выражаем благодарность.

– И выделяем премию в размере двухсот рублей, – подсуетилась Вилочка.

Пенсионеры поотнекивались, сдались после демонстрации фальшивой бумажки с моей совхозной печатью (ну кто присматриваться будет, когда целый полковник КГБ показывает?), где было написано, что премия «положена», возрадовались и вместе с авоськами потопали обратно на рынок – реализовывать премии.

– Вас, товарищи, премируем особо, – пообещал я оставшимся, проигнорировав стандартное «мы ж не ради денег».

Сам знаю, что «не ради», а по совести, но это же не повод не сгружать избыточную монетарную массу хорошим людям?

Далее повторили «контрольную закупку» еще трижды, подтвердив тем самым нечистоплотность рубщиков и не забыли поговорить с пенсионерами – нету сигналов, ну и славно – когда сигналов много, это портит настроение и создает искаженную картину мира, где вокруг – одно ворье.

Пока я надевал маскировку в виде очков и кепки, Дядя Петя просигнализировал машинам сопровождения «одна группа с нами, вторая – доставить директора рынка, третья – бригадира». Обманутые пенсионеры пойдут тоже группами – для драматичности. Подхватив вещдоки и свидетелей, мы отправились к мясным рядам.

Хорошо, что прибыли посреди рабочего дня – народу не так много, поэтому до цели добрались неузнанными и без приключений. Рубщик номер один, получив в лицо КГБшную корочку, приветливо улыбнулся, а вот второй держался похуже – побледнел и занервничал, лихорадочно вытирая руки о фартук.

– Товарищам из Госбезопасности мы всегда рады! – заявил первый. – Вам как, с косточкой или без?

– Ни стыда ни совести! – приложил его Елисей Семенович и плюхнул на прилавок сверток. – Ты что мне продал, паскуда?

– Не ругайся, дед, – не смутился рубщик. – Что не устраивает‑то? Хорошая говядина, с утра привезли.

– Я просил филе! – дед вынул из кармана штанов чек, показав, что и вправду «филе». – А тут – с костями!

– Разве? – включил дурака рубщик, залез в сверток, «убедился», удрученно поцокал языком. – Извини отец, я без выходных тут пашу – рука дрогнула. Давай я тебе новый кусок вырублю, правильный. И товарищам из КГБ по кусочку, за беспокойство – никакого преступного умысла у меня не было, уверяю вас, товарищи!

Дядя Петя махнул рукой, и к нам подошла вторая группа обманутых товарищей. Выдержка у рубщика – закачаешься:

– Да что за день такой? – вздохнул он и «покаялся». – Лишнего вчера позволил себе, руки трясутся. – Показал трясущиеся руки.

Второго рубщика тем временем начало трясти уже не притворно – новичок поди.

Подошла третья двойка «тайных покупателей».

– Я сдаюсь! – не выдержал «второй».

– А я не сдаюсь! – сложил руки на груди первый. – Ну ошибся, так чего теперь?

– Теперь на Колыму топором орудовать, – ответил дядя Витя. – Вон какой у тебя глаз‑алмаз – три раза рубанул, трех человек обманул!

– Да я не специально! – продолжил он отпираться.

– Да ладно тебе, Ильич, – жалобно проблеял «второй». – На*уй оно нам надо – на нары за этого урода?

– За какого урода? – поощрил дядя Петя. – Ты молчи пока! – усадил первого рубщика на стул.

– Товарищи, да в чем дело‑то?! – с возмущенным воплем появился из‑за угла бригадир рубщиков в сопровождении двух «дядей».

– Да за вот этого! – радостно ткнул в него пальцем «второй» рубщик.

– Сука ты, Юра, – тоном обманутого в лучших чувствах человека приложил новое действующее лицо «первый». – «У меня все схвачено!», – передразнил.

– Фамилия! – потребовал дядя Витя.

– Анисимов, – ответил бригадир. – Да что, собственно, происходит?

– Происходит обман советских граждан, – просветил его дядя Витя.

– Какой обман? У нас все честно! – включил «дурака» Анисимов. – Вы что, бл*ди, народ обвешиваете?! – заорал на рубщиков.

– Цитирую! – проявил влияние самого лучшего в мире советского образования «первый». – «У нас схема верная – по расписанию меняемся. По двое «калымить» будем, чтобы фраера не чухнули. У меня все схвачено – Капульнику, майору КГБшному, долю раз в месяц ношу, а он с мусорами сам решает. Я так второй год работаю, вон мужики подтвердят – ни разу проблем не было. Но если кто с «ксивой» заявится, придется отрезать че попросит. Но кто попало не придет».

– Мы и есть «кто попало», получается! – хмыкнул дядя Витя. – Ну что, гражданин Анисимов, товарищи раскаявшиеся и вставшие на путь исправления рубщики, будем показания давать как положено или отпираться? Капульнику вашему все равно уже никто не поможет, а вам за компанию сидеть, я полагаю, не надо.

– Не надо, – буркнул Анисимов.

– Остальных рубщиков организуйте, пожалуйста, – попросил дядя Петя «дядей».

– Товарищи, я решительно не понимаю в чем дело! – вышел из‑за угла – правильно! – сопровождаемый «дядями» директор рынка.

Пока с ним проводили разъяснительную работу, я слегка взгрустнул – передушил в зародыше или не дал зародиться почти всем известным по послезнанию «советским мафиям» – и тут же сам себя утешил: было бы желание, а бандиты найдутся!

Глава 2

Отправив бригаду рубщиков вместе с директором (ой, ну конечно он ничего не знает, охотно верим!) «куда следует», погрузились в «Таблетку» вместе с Елисеем Семеновичем, по рации распорядились доставить подозрительную соседку пенсионера из библиотеки домой и направились туда же сами.

– А вы, Елисей Семенович, почему только овощи на рынке покупаете? – задал я вопрос пенсионеру.

– А чего? – напрягся он. – Нельзя?

– Советский гражданин может свободно покупать на рынке все что захочет, – успокоил его я. – Я про мясо узнать хотел – почему не берете? Дорого?

– Дорого! – подтвердил он. – Но я бы и дорого покупал – у меня пенсия семьдесят пять рублей и столько ж в детском саду – я там сторожем работаю. Дети выросли, бабку схоронил два года тому назад. Мне одному – за глаза, мне уже ниче и не надо‑то, вот, внучку игру электрическую на день рождения подарил, за пятьсот рублей почти – как бишь она там…

– «Одиссея», – подсказал я.

– Точно! – поддакнул он. – Как у Гомера поэма. Ух радости было! – на лице старика появилась светлая улыбка. – Дочка ярится – глаза, мол, попортит, но телевизор же смотрит и ничо – а эта «Одиссея» через телевизор и показывает. Так какая разница?

– Нет разницы, – одобрил я логику.

– Еще и картинками экран закрывается – значит вообще почти не вредно, – продолжил он. – «Папа, я учитель, мне виднее!», – передразнил доченьку.

– Хорошо живете, значит?

– Грех жаловаться, – кивнул он.

– А мясо? – вернул я его на путь истинный.

– А мясо я у однополчанина покупаю, он бычка забивает раз в полгода, половину – мне, как своему, – ответил пенсионер. – Нам хватает. Честно все, – на всякий случай подстраховался он. – Не колхозных забивает – своих!

– Честных людей вообще гораздо больше чем ворья, – с улыбкой кивнул ему я.

– Тож так считаю, – согласился Елисей Семенович.

Путь наш лежал вдоль Волги, дождик потихоньку прекращался, и пробившиеся сквозь потерявшие мощь тучки солнечные лучики породили здоровенную, яркую радугу – от берега до берега.

– Мы с соседом на рыбалку завтра пойдем, – поделился планами пенсионер. – Это тож к твоему «мясному вопросу» – вон какая красота под боком, – указал на реку. – С голоду помереть не даст.

– От голода помереть страна не даст, – поправил его дядя Петя. – У нас на подножном корме никто уже не живет.

– Как сказать, – приосанился Елисей Семенович. – Вот сосед как раз и «подножничает» – у него пенсия минимальная, сорок три рубля (потому что Андропов успел поднять). Вот ему или мяса купить, или все остальное, вот и сидит с удилищем, рыбку дергает.

– Если работу ему найдем нетяжелую – согласится? – спросил я.

– Не согласится, – покачал головой дед. – Я предлагал – брат невесткин в кооператоры подался, вот ему сторож нужен был за тридцать рублей склад сторожить, мне Иваныч тогда так и сказал – «да нах…», – Елисей Семенович покосился на Виталину и осекся. – Свое отработал, говорит.

– В любом случае надо пенсии поднимать, – поморщился я. – Прав ваш Иваныч – свое отработал, значит заслужил минимум среднюю зарплату по стране в виде пенсии – это ж справедливо.

– Это как сказать, – собеседник устроился поудобнее. – Я вот всю жизнь пахал – не потому что лучше других, а потому что не понимаю зачем на работу приходить и от нее же бегать: тебе же, дуралею, и денег нормальных не заплатят. Какой смысл? А вот Иваныч наоборот – ему работа что клуб была: сидеть, курить, да анекдоты травить. И вот насчитали бы ему мои же семьдесят пять – мне было бы обидно, потому что Иваныч в моих глазах – тунеядец!

– И это тоже справедливо, – признал я. – Но я же не про уравниловку, а о подъеме минимума. Например Иванычу – сотня, а вам, как заслуженному труженику – все две.

– Это дело! – гоготнул Елисей Семенович. – Когда такую благодать сделают?

– За пятилетку, по телевизору же рассказывали, – ответил я. – Постепенно, добавляя по чуть‑чуть каждые полгода, вслед за общим экономическим ростом всей страны.

– А коммунизм когда будет? Хрущев обещал, Брежнев обещал, а при деде твоем – как‑то замолчали, – задал дедушка неудобный вопрос.

– Технический прогресс замедлился, – ответил я. – Не потому что наши ученые ленятся, а потому что вот так оно работает – все что по верхам от природы взять можно было, человек уже освоил и поставил себе на службу. Теперь нам предстоит долго и нудно выцарапывать крохи настолько сложных знаний, что без двадцати лет университета за плечами о них и представления не имеют. И это не только у нас так – общемировая проблема. А коммунизм – это в первую очередь механизация и роботизация. У нас, извините, даже батарейки на которой робот будет работать хотя бы часа три без розетки нету. У человечества нету, имею ввиду – какой тут нафиг коммунизм? Но жить хочется хорошо всем и прямо сейчас, поэтому Партия строит образцово‑показательное социалистическое государство.

– Не поживу при коммунизме значит, – пригорюнился дедушка.

– И наши с вами внуки скорее всего не поживут, – разделил его грусть я. – Но может быть поживут правнуки или правнуки правнуков – разве оно того не стоит? А про сейчас – все в сравнении познается, и среднестатистический Советский человек живет лучше 90 % населения планеты. И дальше будет жить еще лучше.

– У меня батя при царе на Урале работал, в шахте, – решил поделиться Елисей Семенович. – Как это в учебниках называется – «отхожий промысел». Дай боже кирками промышляли – по шестнадцать часов. Жили в бараке – шконки в три ряда, некоторые – прямо семьями. Когда меня в техникум взяли, батя плакал – и не мечтал, что сын учиться будет. Когда война началась, плакал, что на фронт не взяли – «за такую страну, сынок, и жизни не жалко» – вот что мне сказал.

– А вы?

– А я что – раз батя сказал, значит так оно и есть, – пожал плечами Елисей Семенович. – Из‑за стола сразу в добровольцы, вместе с сыном – ему уже почитай два десятка было, – улыбнулся. – А ты – «мясо», «мясо»! Мясом СССР не измерить.

– Вам бы политинформацию проводить, – улыбнулся я.

– А я и провожу, – он с ухмылкой достал из кармана корочку члена КПСС.

– А меня пока не берут – мал, – позавидовал я.

– А бандитов ловить не мал? – ухмыльнулся дед.

– Сам удивляюсь что разрешили, – хохотнул я.

Живет Елисей Семенович в «хрущевке», в «трешке» на двух хозяев. Комната у него, а две соседние – семья из четверых человек. А вот подозрительная дама безраздельно владеет аж «двушечкой» – бездетная вдова «какого‑то упыря из Горкома» потому что.

С ней мы встретились на лестничной площадке – одетая в импортный юбочный костюм, стоящая на каблучках чешских туфелек крашенная хной женщина лет сорока стеснительно пыталась прятать украшенные кольцами с драгоценными камнями пальцы рук, чем вызывала легкое веселье мешающих этому «дядей» из сопровождения.

– Здравствуйте, гражданка Воскресенская, – от имени нашей группы поприветствовал даму дядя Витя.

– Что происходит, товарищи? – она скользнула взглядом по группе, недоуменно покачала бровями на меня и решила не обращать внимания.

Меня кто‑то не знает! Какой жуткий удар по самооценке!

– Дуру‑то не включай, Клавка! – продемонстрировал накопленный за время пребывания с нами опыт Елисей Семенович. – Оно тебе надо – за этого урода сидеть?

И подмигнул дяде Вите с видом «как я её, а?».

– Какой «сидеть»? Какой «урод»?! – на ходу наращивая громкость и праведный гнев, вступила в полемику дама. – Чей‑то ты на меня клевету разводишь, козел старый? Да он же алкаш, товарищи, чего вы его слушаете?! – возмущенно всплеснула руками. – Я – честная женщина. Библиотекарь! Да у меня высшее образование и почетная грамота от Парткома!

– Покажете? – попросил дядя Петя.

– И покажу! – гордо вскинула она голову. – Только пусть молодой человек ключи отдаст, – ткнула пальцем в держащего ее сумочку «дядю».

– Отдай, – велел дядя Петя.

Клавка открыла дверь квартиры и повела нас внутрь:

– Только обувь снимете – я не алкашка, у меня вообще‑то чисто!

Оказавшись в оклеенной советскими желтыми обоями «в цветочек» прихожей, мы выполнили ее требование, повесили зонтики на кривовато висящую вешалку, и по аккуратно покрашенным доскам лишенного ковров пола пошли по коридору.

* * *

– Вентиляции, – скомандовал дядя Витя подручным.

Мужики шмыгнули в санузел и кухню, а хозяйка жилища расстроилась:

– Вы что себе позволяете? Какие еще «вентиляции»? У вас может и ордер есть?

– Есть, – показал ей дядя Витя требуемое.

Я выписал – имею право как ревизор!

– Тут три морозилки, – раздался сопровождаемый хлопками дверей голос со стороны кухни. – Во всех трех мясо.

– На зиму запасаешься? – подколол Клавку Елисей Семенович.

– А может и на зиму! – уперев кулаки в не потерянную с возрастом талию, ответила она. – Тебя, козла, забыла спросить!

– Тряпичный сверток из вентиляции, – вышел из туалета «дядя» с тряпичным свертком. – Бачок пуст.

– А ты поглубже в унитаз‑то залезь! – посоветовала ему Клавка.

Открыли сверток – полторы тысячи рублей купюрами.

– Забирайте, раз уж у нас тут тридцать седьмой год вернулся! – с отвращением выплюнула хозяйка дома.

– Взятку предлагаете? – заинтересовался дядя Петя.

– КГБ не купишь! – злорадно заявил Елисей Семенович.

– Х*ятку! – презрительно фыркнула Клавка. – Я юридически подкованная, меня не проведешь! Ворвались, обыски какие‑то проводят без понятых. Грабить пришли? Грабьте!

– Чего юродствуешь, паскуда? – прошипел Елисей Семенович.

– Никто вас не грабит, гражданка, – с профессиональным спокойствием успокоил даму дядя Витя.

– В вентиляции пусто, – раздался голос из кухни. Плиту будем двигать?

Все вместе набились в кухню – тесно – и дяди обыскали стандартный тайник, обнаружив шкатулку с драгоценностями на три тысячи рублей примерно.

– Комнаты смотреть будем или можете объяснить законное происхождение таких накоплений, гражданка библиотекарь на полставки? – задал судьбоносный вопрос дядя Петя.

– А у меня три любовника, и они все очень любят дарить мне подарки! – с вызовом ответила та.

– Имена любовников? – демонстративно достал блокнот с карандашиком дядя Витя.

– Я вам про свою личную жизнь докладывать не обязана! – последовал ожидаемый ответ. – Доволен, козел старый? – переключилась на Елисея Семеновича. – Опозорил честную женщину и лыбится!

– Это ты‑то «честная»? – офигел от наглости пенсионер. – Да ты ж проститутка! Развела в подъезде бордель, еще и сумки с мясом таскает туда‑сюда!

– Только сюда таскаю, и не я, а мальчики мои – заботу проявляют так, галантность. Но тебе‑то, козлище, откуда о таких вещах знать? По роже видно – в поле вырос!

– Тю‑у‑у, нашлась тут благородная! – фыркнул Елисей Семенович. – Видела бы тебя мамка твоя – все космы бы повыдирала!

– А ты мою мать не трожь!

– Хватит! – оборвал ругань дядя Петя и скомандовал. – Комнаты.

Под продолжающие поступать бурным потоком оскорбления хозяйки жилища обнаружили еще украшений рублей на семьсот, триста рублей купюрами, полторы тысячи облигациями и четыре шубы меха ценных пород.

– Теперь без имен твоих любовничков никак, – вздохнул дядя Витя. – Тут больше десяти тысяч рублей будет, и нам очень интересно, откуда они взялись – уж не на нетрудовые ли доходы?

– Ничего я вам не скажу – я свои права знаю! – отмахнулась Клавка. – Это ж насколько у нас страна нищая, если за десять жалких тысяч заслуженного библиотекаря трясут!

– «Нищий» – это когда жрать нечего, – осадил ее Елисей Семенович. – Ишь, потаскуха – легко досталось, вот и не ценишь!

– Мне «легко досталось»?! – возмутилась она. – Да я с тяжеленными сумками каждое утро… – осеклась. – В библиотеку хожу! – ловко сориентировалась. – Книги читаю, совершенствуюсь профессионально – килограммами осваиваю!

– Ты же все равно рано или поздно все расскажешь, – вздохнул дядя Петя. – Вопрос только в том, следователю или нам. Для тебя будет лучше рассказать нам – отделаешься конфискацией и условным сроком.

– Я хочу позвонить! – заявила она.

– Кому?

– Андрюше своему – он у меня майор в вашей конторе. Я позвоню, и он пойдет в прокуратуру – у него там все схвачено – и на Колыму поеду не я, а вы, включая этого сопляка! – указала на меня. – Что он вообще здесь делает?

– Звони, – пожал плечами дядя Витя, среагировав на «Андрюшу».

Клавка гордо прошествовала мимо нас к стоящему на столике в прихожей телефону и набрала номер, и я кивнул КГБшникам «да, звонит на рабочий номер майора Капульника». Не выйдет – он уже давно с генералом Фединым общается.

– Пи*дец твоему Андрюше пришел, – спустя пяток бесплодных попыток связаться с абонентом поделился новостью дядя Петя. – Он тут, видимо, на полную развернулся – на расстрел. А ты выбирай – десятка лагерей за пособничество или условный срок с конфискацией.

– А лагеря тоже с конфискацией? – грустно спросила растерявшая весь запал дама.

– Тоже, – подтвердил дядя Петя. – Да ты не переживай – мы тебя на полный рабочий день на производство устроим, не пропадешь.

От «производства» Клавку передернуло.

– Тьфу, тунеядка! – приложил ее Елисей Семенович.

– Я все расскажу, только этого отсюда уберите! – выкатила она условие.

– Елисей Семенович, пойдемте с вами где‑нибудь пообедаем? – спросил я. – Видите с какими несознательными гражданами работать приходится, – развел руками с виноватой улыбкой.

– Да чего «где‑нибудь», ко мне и пошли, – взяв меня за запястье, дед повел в прихожую. – Мясца с лучком сейчас сообразим, да с картошечкой!

Дядя Петя отправился с нами – положено по инструкции за процессом приготовления следить, но он пошел дальше, взяв всю работу на себя. Получилось, впрочем, шикарно, и Елисей Семенович даже предложил по такому поводу «по маленькой». Увы, нельзя.

Дядя Витя прервал идиллию под звучащего над столом «Черного ворона» – на трезвую голову не так прикольно, но все равно приятно – и мы душевно попрощались с Елисеем Семеновичем, оставив ему премию в тысячу рублей с советом отложить и через годика два купить внуку «Одиссею 2», которая потихоньку разрабатывается в Зеленогорске – с собой всю группу и оборудование заберу, на Дальний Восток, с прицелом освоить железо и игры от Atari 2600, сразу оторвавшись от конкурентов на несколько лет. Да, быстро появятся конкуренты, но это нам даже на руку – на фоне наводнившей рынок халтуры «Одиссея 3», которая аналог NES, будет смотреться еще выгоднее.

– Схема простая, еще со времен дела «Союзмяса», – поведал дядя Витя. – «Несуны» с рынка и предприятий общепита сносят мясо Клавке, а она по утрам обходит кооперативные столовые.

– А что с любовниками?

– Да врет – все сама купила, на «левые» доходы – до этого так же промышляли, но мясо таскала на рынок. Теперь, получается, повыгоднее стало.

– Поехали лицензии у кооператоров отбирать значит, – предложил я.

– Поехали, – согласился дядя Витя. – Капульник этот в каждой бочке затычка – по ее словам и барыг местных «крышует», и кооператоров, и парочку борделей даже. Передали, – кивнул на мой вопросительный взгляд.

– Чисто на всякий случай интересуюсь, – улыбнулся я. – Понятно, что куда следует передать не забудете.

– Контролируй на здоровье, – улыбнулся он в ответ.

С кооператорами даже не интересно – левые накладные примитивнейшие, по принципу «предъявлять с вложенной между листочков «соточкой»». Извините, граждане, вы попали под показательную порку и подлежите выселению из закрытого города Саратова как «ненадежные» с запретом на торговую деятельность.

Когда мы закончили, уже почти стемнело, и дядя Петя запросил по рации дальнейшие ЦУ, коими стало приглашение отужинать и переночевать в гостях на даче у главы местного КГБ – генерала Ярослава Вячеславовича Щукина. Ладно, послушаем как будет оправдываться и рвать на себе волосы от того, что «не уследил».

Глава 3

Как для «генеральской», дача товарища Щукина оказалась слабовата – один деревянный этаж плюс мансарда, краска на заборе и резных ставенках потрескалась, а печная труба недосчитывалась пары кирпичей. Легкий дух запустения царил вокруг, выражаясь не только в отсутствии света в окошках соседних домиков – это как раз объяснимо, рабочая неделя в самом разгаре – но и в обилии сорняков на участке, в жалкой горке поленьев в поленнице, в покосившемся сарае с вросшей в землю навсегда полуоткрытой дверью и давно не крашенном заборе. Калитка скрипнула, и хозяин такой‑то недвиги пригласил нас внутрь.

– Ярослав Вячеславович, у вас тут… – генерал Федин пережил внутреннюю борьбу вежливости и честности, закончившуюся ничьей. – …Колоритно!

– Да времени нет, Григорий Валентинович, – начал оправдываться начальник Саратовского КГБ. – Город оборонный, капиталисты спят и видят, как бы сюда лазутчика заслать. Еще и Капульник этот – сволочь самая настоящая, оборотень! Наворотил, а нам теперь лет пять отмываться!

– Не отмываться нужно, а работать, – заметил Федин.

– Только честной работой позор и смывается, – поддакнул Щукин. – Я вообще думаю от дачи отказаться – стоит вот, разлагается что наш ОБЭП, – ловко размазал ответственность и по смежникам. Совершенно заслуженно, впрочем – глава ОБЭП по итогам рейда привычно для меня отправился в СИЗО. – Пропадает, словом, а кому‑то радость будет приносить.

– Если что‑то не нужно, можно и отдать, – одобрил акт нестяжательства Григорий Валентинович.

Пока мы топали на зады участка, осматривать «удобства», я покосился на тихонько переговаривающихся о чем‑то Виталину и местного КГБшного капитана по имени «дядя Семён». Не из ревности кошусь – мужику уже под полтинник, и несмотря на благородные седины, особой привлекательностью не блещет, а Вилка – она Вилка, с ней за такое переживать вообще не стоит. Просто они давно знакомы, и дядя Семен энное количество лет назад преподавал Виталине с подружками экстремальное выживание – это типа тебя в тундру в одном исподнем высаживают, а ты превозмогаешь. Дядю Семена я, если он захочет, заберу с собой – такой точно пригодится, если не для прямых «выживательных» обязанностей, то хотя бы для передачи типа как у Беара Грилза.

Еще с нами дяди Петя, Витя и трио «девяткинцев» – мою персону усиленно охраняют. Присутствует и пара Фединских адъютантов. А вот местные в меньшинстве – кроме Семена и генерала Щукина присутствует только «технический персонал» в виде парочки поваров‑официантов мужского пола. Не доверяет Григорий Валентинович силовикам на местах, перестраховывается. Может оно и правильно, но я спокоен – после показательных порок чинов средних, чины высшие некоторое время активно демонстрируют образцово‑показательную лояльность.

Уличный сортир нареканий не вызвал – он на всем участке самая крепкая постройка, провалиться и умереть позорной смертью никому нынче не грозит – и мы отправились в дом.

* * *

Миновав сени, переобулись в предложенные тапочки и пошли на экскурсию – настолько бедненько, что невольно закрадывается мысль о склонности генерала Щукина к юродству: кровати с тонкими матрасиками поверх сетки, скрипучие полы, кое‑как прикрытые убитыми паласами, стол с потемневшими от времени ножками в столовой под замершими навсегда «ходиками» рядом с растрескавшимся, почти пустым древним гарнитуром и полное отсутствие техники, включая холодильник и даже радио.

– Скромно, зато своя скважина есть, – похвастался Ярослав Вячеславович. – Я бы вас в квартиру пригласил, товарищи, но тесно там будет – одна комната на двоих с женой.

– Сгодится, – проникся духом юродства и генерал Федин. – Все не в блиндаже ночевать. Клопов‑то нет?

– Какие клопы, что вы! – возмутился генерал Щукин. – Даже тараканов не водится.

Пока товарищи накрывали на стол, мы с Вилкой сходили в выделенную комнату, где полюбовались инвентарными номерами на матрасах и постельном белье.

– Какой‑то юродивый генерал у нас, – тихонько поделился я с девушкой соображениями.

– Очки втирает, – поморщилась она. – Знаем мы этих «однокомнатных» – чисто ради хвастовства прописался, а живет где‑нибудь за городом, и не в такой, – она окинула рукой окружающее пространство. – Халупе. Мутный он какой‑то.

– С другой стороны – и помутнее видали, – пожал плечами я.

– Видали! – согласилась девушка.

Воссоединились с товарищами в столовой, уселись за стол, и взрослые накатили за встречу. Мы с Вилкой (она взрослая, но особенная) ограничились яблочным соком. Немного поругав «оборотней», выпили за торжество социалистической законности, и генерал Щукин начал пространно оправдываться:

– Вы ведь даже лучше меня о положении дел в КГБ знаете, товарищи: народ нашу службу боится и не понимает. Кроме того – работа тяжелая, ответственная, с прямым риском для жизни, а престиж – никакой.

«Престиж» в СССР – это когда ништяки дают: квартиру, машину, спецснабжение.

– При Юрии Владимировиче и Семене Кузьмиче стало лучше, – на всякий случай выразил он лояльность. – Но все равно кадровые остатки за армией и милицией доедаем, буквально с улицы людей набирать приходится. Если с армией за плечами – вообще за счастье!

– Преувеличиваете, Ярослав Вячеславович, – хрустнув солёным груздочком, поморщился генерал Федин. – Чистки проводятся в ежедневном режиме, престижность профессии растет на глазах. Сережка вот больше всех старается, – с улыбкой похлопал меня по плечу. – Квартиры тысячами в жилищный фонд отгружает, кино Семену Кузьмичу помогает про нас снимать.

– Мне бы такого внука, – продемонстрировал образцово‑показательный прогиб товарищ Щукин.

– Только при родных такого не говорите, – попросил я его. – А то будет у них психологическая травма. Вы же не только дед, но и целый генерал – такого разочаровывать особенно больно.

Генерал пожевал губами и неуверенно ответил:

– Им уже под тридцать.

– Так еще хуже, – заверил его я.

– За потомков! – предложил тост Григорий Валентинович.

Выпили, покушали.

– Третий год без отпуска, – со вздохом похвалился Ярослав Вячеславович преданностью служебному долгу.

– Все мы ради Родины отказываемся от личного комфорта, – не впечатлился Федин. – Сережка хитрый, полдня в пресечение хищений социалистической собственности поиграет, а мы потом месяц в авральном режиме пашем всей Лубянкой, – и снова по плечу похлопал – не обижайся мол.

– У меня правнучка твоего возраста, – решил попытать удачу Щукин. – Хорошенькая. А поет как! Давай познакомлю.

– Приходите вместе на концерт, – отказался я от такой чести. – Сфотографируемся на память, послушаю, если захочет – хорошие певицы стране нужны, но ничего не обе…

БАХ! – и я осекся, с нехорошими предчувствиями глядя на шумно рухнувшего лицом в тарелку генерала Федина.

Бах! Бах! – проявили солидарность с начальником дяди Витя и Петя.

Бах! – отключилась Виталина.

Бах! – дядя Семен.

– Ну вот и все, товарищ внучек! – глумливо ухмыльнулся мне генерал Щукин.

– Не дергайся! – рявкнули местные «дяди», профессионально меня скрутив.

Вот и доигрались.

– Тебя же теперь чисто на всякий случай ёб*ут, – грустно вздохнул я.

– А я причем? – гоготнул он. – Проводку закоротило – несчастный случай. Ой сгорел внучок Генерального, – схватился за голову. – Как же так вышло‑то?

– На это даже полный идиот не поведется, – поморщился я от такой плохой актерской игры. – А вам норм под начальством гниды служится? – обернулся на беспристрастные рожи местных «дядей».

– Им норм, – заверил меня Щукин. – Так, значит сейчас… Ну‑ка не дури!!! – заорал на поднявшего голову со стола и направившего на непосредственного начальника «Макаров» дядю Семена.

После «не дури» товарищ генерал сиганул за гарнитур, в полете получив пулю в голень. Следующий выстрел Семена пришелся аккурат в лоб одному из «дядей». Второй, сморгнув забрызгавшую лицо кровь сослуживца проявил здравомыслие и меня отпустил, добавив угрозу под тихие матюки раненого генерала:

– Вам все равно отсюда не уйти – кругом наши, а ваши еще долго не проснутся.

Раздался звук разбитого окна и выбиваемой двери.

– В подвал! – скомандовал дядя Семен, поддев тапочком очень удачно находящуюся рядом с ним крышку.

Подхватив самое ценное, что у меня есть – Виталину – на руки (не такая уж и тяжелая!), я не отказал себе в удовольствии хорошенько пробить по яйцам падшему КГБшнику и бросился к подвалу под угрозы генерала Щукина:

– Пиз*ец тебе, Сема!

Миновав кривые, скрипучие, подгнившие ступеньки, я спрыгнул на влажную землю и отошел с прохода. Ни зги не видать.

Пальнув пару раз для острастки, дядя Семен спрыгнул на лестницу и захлопнул над собой люк и чем‑то лязгнул. Спрыгнув на землю, он прошлепал влево и щелкнув выключателем, активировав тусклую, висящую на проводе лампочку. Ага, люк снабжен здоровенным засовом.

Над головой тем временем царила суета – топали сапоги, матерился генерал Щукин, люк попытались подергать.

– Ломать, товарищ генерал?

– Отставить! – раздался в ответ раздраженный рев. – Какой несчастный случай, если ломать и стрелять?! Этого недотепу в багажник, спрячь где‑нибудь, потом нарисуем как он в схватке с хулиганами геройски погиб. Московских – по кроватям, запекутся немного и вытащим, для достоверности. А эти… – пауза. – Поджигай, короче. И к «лепиле» меня – в больницу нельзя, пусть делает что хочет, но на ногах я должен стоять твердо!

Слушая это все, я осматривал подвал – у левой стены пара ящиков с проросшей картошкой, над ней – длинная, во всю стену полка с безвозвратно испорченными временем соленьями в поросших плесенью трехлитровках. У стены правой – ржавая, покрытая конденсатом труба. От скважины, надо полагать.

– В Москве в такой несчастный случай не поверят, – сообщил я потолку, когда большая часть гостей свалила. – Еще не поздно скрутить генерала Щукина и достойно прожить полную карьерного роста и житейских благ жизнь.

– Не пи*ди под руку, – буркнул потолок и начал чиркать спичками.

– Да ты сам подумай – Генеральный такую х*йню по‑твоему простит?

– А у меня‑то дедушка у‑у‑у! – передразнил меня потолок. – По жопе вам всем надает! Мерзкий ты пацан, вот что – нормальным людям дышать не даешь!

– Обидно, – вздохнул я. – Есть секретный проход? – спросил дядю Семена.

– Положи ты ее, – кивнул он на девушку. – Не простудится. Нет прохода.

Аккуратно постелив на землю пиджак, я положил Вилочку на него.

– Если генерал Федин не подает условный сигнал в течение двадцати минут, «наружка» начинает бить в набат, – поделился с дядей Семеном инсайдами. – С его отключки прошло минуты четыре, а до этого он приоткрывал форточку пошире – это как раз один из сигналов. Через четырнадцать минут поднимут тревогу, и через пару часов «Альфа» будет уже здесь.

– Пары часов у нас может и не быть, – указал он на заструившийся из щелей пола дым.

– Завалит?

– Завалит, – подтвердил он.

– Но для очистки совести нужно попытаться эти два часа протянуть, – поделился я планами, тщетно пытаясь отогнать страх.

Доигрался, Сережа? Поверил, что КГБ тебе «свои»? Свои‑то они свои, но, как оказалось, не все и не везде. Но погибшим от «несчастного случая» от этого вывода никакого толку.

– Так и поступим, – согласился со мной дядя Семен и пошел проверять стены на прочность.

Занялся тем же самым и я – увы, безуспешно, кирпич на пожилом растворе сидит надёжно.

– У меня есть орудие труда, – достав из кармана мультитул, показал я его дяде Семену.

– Давай вот тут поковырять попробуем, – предложил он, указав на место рядом с трубой. – Там потом глина, но вдруг выкопаемся? Давай начну, – выщелкнув ножик, он начал ковырять бетон.

– Так‑то поддается, – отметил я.

– Поддается, – подтвердил КГБшник.

Веселый треск над головой тем временем усиливался.

– Подмени‑ка, – попросил он и пошел к полке с соленьями.

– В первую очередь съедим картошку и научимся охотиться на крыс, – начал я мечтать. – Вон как пищат, значит недостатка в белковой пище не будет.

– Без паники, – одернул меня дядя Семен.

– Паники нет, есть огромное море беспросветной грусти, – поделился я с ним чувствами, не отрываясь от чисто ради успокоения ковыряемого шва – все равно не успеем туннель выкопать, и дяде Семену это тоже понятно. – Целый генерал крысой оказался – такого никто из нас не ожидал. И за товарищей переживаю – мы‑то может и пересидим, а они там запекаются.

– Щукин же говорил, что вытащат, – успокоил меня товарищ по несчастью, переставляя соленья с полки на землю.

Я начал ковырять следующий шов – вселяет надежду, зараза, дальше‑то кирпичики полегче пойдут.

– На что надеется? – вздохнул я. – Кто на такой несчастный случай поведется? Пионеры?

– Загнанная в угол крыса опасна, – поддержал разговор дядя Семен и начал отрывать полку от стены.

– Помочь?

– Ковыряй.

– Пару дырок в Щукине и его подсосах бы проковырять, – мечтательно вздохнул я.

– «Подсосы»? – хрюкнул КГБшник и с доской подошел поближе, воткнув конец в землю, а другим подперев балку пола.

– Ага, «подсосы», – проводив его до лестницы взглядом, убрал ножик и пошел перетаскивать в условно‑безопасное место Виталину. – Обидный эпитет для соучастников рангом поменьше.

– Ты же понимаешь, что это – полная херня? – когда я вернулся к пилению шва, а он оторвал от лестницы боковую доску, спросил дядя Семен.

– Конечно, – подтвердил я. – Но совсем ничего не делать как‑то печально. Я время засек, кстати – уже десять минут прошло.

– Отслеживай, – похвалил он, укрепил потолок второй доской и направился за третьей. – Когда чувство времени теряется, два часа неделей кажутся.

Третья «колонна» добавила нам (ладно, мне – за дядю Семена не скажу) уверенности, а КГБшник со словами:

– Давай‑ка лучше вот так… – взялся за трубу и уперся в стену ногой.

Ржавая железяка не выдержала и оторвалась на уровне дядиной груди, обрушив на землю мощный поток.

– Буди Чугунову, сейчас затопит, – предупредил дядя Семен.

Хватило пары минут легких пощечин и сбрызгивания водичкой.

– Мы в подвале и опасности, – предупредил я открывшую налитые кровью, мутные глаза девушку.

Она тут же подскочила и принялась озираться.

– Чугунова, промыть желудок! – скомандовал дядя Семен.

– Есть! – хрипло выдохнула она и приникла к воде.

Пока Виталина выполняла приказ, доски над головой начали капать смолой, краской и черт его знает чем еще, а в щелях показалось пламя. Зато под ногами – благодать! – ледяная вода уже по щиколотки.

– Все стихии в сборе, – оценив ветхость ящика с картошкой и его оккупированность крысами, я решил продолжить стоять в воде.

Вредно, конечно, но что поделать?

– Только зверушкам не стравливай, радость моя – потравятся, – попросил Виталину.

– Клоун! – сипло припечатала она меня, приложилась к трубе еще разок и виновато посмотрела на меня. – Прости, Сережа.

– Ты же не знала, что вот так все обернется, – развел я руками. – Тут, как всегда, целый комплекс проблем, но винить мы будем только падшего генерала Щукина. Какова мразь, а?

– Подонок! – согласилась Виталина, оценила диспозицию уже вдумчиво, потрогала частично выцарапанный из стены кирпич. – Время?

– Тревога пошла полторы минуты назад.

– Наши?

– Теоретически живы, – успокоил ее я.

– Ленин теоретически тоже жив, – фыркнула она.

– Ленин жив метафорически, – поправил я. – В наших пылающих пролетарским гневом сердцах. А наших Щукин грозился от несчастного случая спасти – вытащить для достоверности.

– Семен Степанович, вы знали? – спросила Вилка.

– С чего бы мы тогда в подвале сидели? – он наклонился и почесал коленку, до которой почти добралась вода. – Дай‑ка, – взял ножик и принялся за шов. – Язва у меня, вот и не ел ничего.

– Спасибо вам от всей души, – поблагодарил я.

– Потом поблагодаришь, – он постучал по кирпичу рукоятью, пошатал и вытащил, впустив горстку глины. – Так… – буркнув себе под нос, оторвал от потолка остаток трубы – больше двух метров.

– Для дыхания! – поняла Виталина и кинулась помогать.

Вместе у них получилось ввинтить трубу, и после череды тестовых прогонов и выплюнутой землицы у нас появился источник воняющего гарью, но все‑таки уличного воздуха.

Бабах! – что‑то над головой мощно рухнуло, но прямо на глазах обугливающийся потолок пока держался.

– Меньше полутора часов осталось, – посмотрев на часы, поведал я «сокамерникам», стуча зубами.

Ощущения удивительные: снизу ледяная вода, а сверху – раскаленный воздух и начинающие подозрительно потрескивать волосы. Не выдержав, зачерпнул воды ладонями и смочил голову. Дальше мы принялись по очереди дышать через трубу.

– Когда затопит станет чуть более нервно, – прокомментировал я достигшую пояса воду.

– Пошли отсюда! – выломав дощечку из всплывшего ящика, Виталина принялась отгонять паникующих крыс.

Бедолаги выбирались на лестницу, понимали, что там жарко и прыгали обратно вводу – и так по кругу.

Когда вода поднялась до груди, дышать не через трубу стало невозможно, обожженная кожа на голове молила выныривать пореже, но не выныривать совсем оказалось нельзя – инстинкты упорно заставляли высовываться и хватать ртом наполненный гарью раскаленный воздух. К счастью, скоро эта возможность пропала, вода достигла пола, и последний начал давать слабину, проламываясь по всему подвалу, обрушивая в воду обугленные мебель и балки с кусками шифера – прямо пылает дача генерала Щукина. Наш укрепленный уголок, к счастью, выдержал, а конвейер «приник к трубе – вдохнул – пустил следующего – выдохнул носом – дождался очереди – повторил» длился, казалось, тысячелетиями. КГБшники понятно – у них профессиональная выдержка и холодная голова, а я держался исключительно на упрямстве и нежелании завершать попаданческую карьеру так рано – а как на плоды трудов своих любоваться? Но план‑минимум давно перевыполнен, и даже без меня история пойдет совсем по‑другому.

Блики над головой в какой‑то момент прекратились, и я попытался посмотреть на часы – тщетно, лампочка давно нас покинула, дышим буквально на ощупь. Через сотню «дыхательных циклов» над головой замелькали фонарики. Дядя Семен оттолкнулся ногами, всплыл, нырнул обратно и потянул за шивороты нас с Виталиной. Все, получается!

Когда меня вытянули из воды и положили на носилки, я откашлялся и улыбнулся склонившемуся надо мной силуэту, просипев обожженным горлом:

– Теперь мы оба с тобой горелые, деда.

И провалился в уютную, лишенную необходимости дышать в трубу по очереди темноту.

Глава 4

«Включился» я внутри «Скорой помощи», ощутив на лице кислородную маску. Я проверил на управляемость руки и попытался сесть. Псы кровавого режима, конечно же, не дали, понадежнее закутав оказавшегося голым меня в шерстяное одеяло. Зачем? Мне же жарко!

– Все хорошо! – заглянул в открытые двери машины Андропов.

– Отпусти! – просипел я в маску и закашлялся.

Я же цел и невредим! Ну осип, ну и что?

– Товарищи, Сергею нужен отдых, – сильно обидел меня деда Юра, плечо укололо, и силы начали стремительно меня покидать.

Следующее пробуждение случилось в самолете – спецбортом дедовским летим, мне как‑то дяди из «девятки» экскурсию по нему проводили. Медблок тут знатный: от белизны аж глаза слезятся, а импортная аппаратура уютно пиликает и похрустывает.

– Все в порядке, отдыхай, – раздался словно из бочки чей‑то голос, сгиб локтя кольнуло.

Задолбали.

Здравствуй, любимая палата в любимой Кремлевке! Как же я, сука, по тебе скучал! На сколько в этот раз? Месяц? Три? Полгода? И которая по счету ночь идет? Пойду спрошу!

Любимые ручки не дали мне сесть.

– Сережа, – просипела сонная, одетая в ночнушку Виталина, подстриженная до короткого ёжика. – Все хорошо, мы в Москве, лечимся. Говори тихонько, хорошо? – сняла с моего лица маску.

– Тоже сорт трубы, – прошептал я и скривился – больно.

Вымученно хихикнув, девушка выдала мне стакан с водой.

– У тебя отравление угарным газом, крысиные укусы, ларингит и острый пиелонефрит, – пока я пил, перечислила болячки.

– Бывало и хуже, – просипел я. – Пусти.

И, аккуратно держась за стеночку, медленно и печально сходил в уборную, по пути оценив отсутствие привычных цветов, рояля, дивана для гостей, стола с печатной машинкой и телевизора. Недолго, значит, лечусь, раз завезти не успели. Посмотрелся в зеркало – голова побрита «под ноль», но кожа вроде цела – паричок как Магомаеву (лысеет бедолага) носить не придется. Но некоторые волдыри имеют место быть. Сколько там перечисленный Виталиной «букет» исцеляется? Недели три? Вот настолько я тут и застрял в очередной раз.

Вернувшись на сдвинутую с Виталининой кровать, отдышался, подышал через маску и спросил:

– Досталось тебе?

– Федину досталось, – мягко улыбнулась она. – Ты отдыхай лучше, Сережа.

Ей‑то говорить тоже больно, чего я лезу? У нас тут вариант хэпи‑энда, значит и вправду можно отдыхать со спокойной душой.

Следующее пробуждение получилось почти идеальным – утром, разглядев слезящимися глазами одетую в халат и медицинскую маску – чтобы микробом на больного не дышать – сидящую в ногах маму.

Виталина уже успела одеться в спортивный костюм и отодвинуть свою кровать.

– Поросенок! – привычно нарекла меня родительница и осторожно обняла, поцеловав в щеку. – Куда лезешь вечно? Без тебя что ли не справятся? Лысая башка, дай пирожка! Болит? Давай маску уберу, – обрушила на меня шквал упреков и заботы и нажала кнопку у изголовья, вызвав врача.

Освобожденный нос ощутил жуткий запах гари – я ей, похоже, надолго пропитался.

– Все ок! – бодро улыбнулся маме и пожалел – губы треснули.

– Какой тут «ок»? – заплакала она. – Да ты в этой больнице уже чаще чем дома бываешь!

– Ты тоже.

– Молчи уже! – шикнула она. – Здравствуйте, Лев Львович, – поприветствовала лысого гладковыбритого упитанного врача.

– Снова здравствуйте, Наталья, – поздоровался он в ответ. – Доброе утро, Сергей.

– Здравствуйте, – прошипел я.

– Не утруждайся, тебе голосовые связки беречь надо, – посоветовал доктор, осмотрел мне горло и нос, пощупал лимфоузлы, послушал спину и грудь, измерил температуру и давление. – Воздержись от разговоров и резких движений, побольше пей и поменьше снимай маску, – мама тут же вернула прибор мне на лицо. – Через час приду поставлю тебе укол, а пока отдыхай.

– А? – промычал я в маску.

– Три недели, – улыбнулся глазами Лев Львович и покинул палату.

Я показал руками, будто пишу.

– Вот неугомонный, – вздохнула мама и достала из сумочки планшет с карандашиком и стопку бумаги.

«Наши живы»? – увидев первый вопрос, мама задрожала губами.

Прости.

– Живы, – успокоила Вилка.

«Значит все совсем хорошо. Не плачь».

Какой уж тут «не плачь»! Мама успокоилась только минут через двадцать – сильно перепугалась в этот раз. Ну нельзя мне не лезть – вон какой эффект от моего непосредственного участия получается удивительный, вся грязь моментально вылезает. Но выводы сделаем – без пары армейских взводов за плечами больше на «вражеской территории» в гости не хожу.

В дверь постучали – вошел груженый телевизором папа Толя.

– Чего сам‑то тягаешь! – приложила его мама и кинулась помогать.

Когда «Рубин 401» занял свое место на тумбочке, Судоплатов‑младший пожал мне руку:

– Напугал ты нас.

«Извините» – покаялся я.

– Да не передо мной извиняться нужно, – отмахнулся он. – Но я тоже переживал.

– Поедем мы, – вытерев остатки слез платком, мама поднялась на ноги с вымученной улыбкой. – Ничего?

«Ничего» – с улыбкой кивнул я. – «Приходите еще».

– Обязательно придем! – мама осторожно чмокнула меня в лоб, взяла мужа за руку, и они покинули палату.

«А мы с тобой потреплемся», – обратился я к Виталине на языке глухонемых.

«Очень удобно», – прожестикулировала она.

«Помнишь что было когда нас достали?»

«Помню – я‑то сознание не теряла», – высунула язык. – «Не перебивай. Генерал Щукин комедию во дворе ломал – горе‑то какое, случайность и так далее. А тут нас вытаскивают – ему Цвигун сходу нос сломал. Наших во дворе видела – живые и виноватые. Дальше упыря в «воронок» утащили, а нас – в «скорую», до аэропорта и потом сюда».

«Будем ждать визита родного деда», – подвел я итог. – «Сама‑то как?»

«Почти как ты».

Поднявшись с кровати, я медленно и печально включил телевизор, чтобы узреть показываемый по «Музыкальному киоску» клип с песней про «Орленок».

Вернувшись в кровать, написал письмо Владиславу Крапивину – искупать подрезанную сценку – с предложением снять кино про «Валькиных друзей».

«Отправлю с оказией», – дал почитать Виталине.

Оказией оказался вернувшийся доктор, который поставил обещанный укол, после которого я уже привычно вырубился.

Да хватит пичкать неокрепший детский организм снотворным!

Как и ожидалось, в себя я пришел ночью. Попив предложенного дедом Юрой клюквенного морса – все время в больнице им пичкают – с улыбкой кивнул ему.

– Я по‑глухонемому не умею, – признался он.

Я обернулся – Виталины в палате нету.

– Да не волнуйся ты, – махнул рукой Андропов. – Посидит в коридоре и вернется – она гораздо здоровее тебя.

– Ладно, – просипел я. – Враги?

– Нету больше врагов в Саратове, – исчерпывающе ответил он.

– Наши?

– Федина я в Магадан сослал, – ответил деда Юра и усмехнулся. – Не в этом смысле – золотодобычу курировать. Он генерал‑то хороший, честный и старательный, но на тебя квалификации не хватило.

Включив лампу на тумбочке у кровати, написал:

«Можно будет взаимодействие наладить когда на Восток уеду?»

– Налаживай, но сам старайся туда не соваться – зэк заточку кинет и всё. Мы его за это, конечно, расстреляем, но легче от этого никому не станет.

«Ты знал про Щукина?» – спросил я.

– Да у меня такое чувство, будто я в нашей стране меньше всех знаю, – сморщился он. – Дожили – детей с бабами действующий генерал сжигает!

– Пытается, – поправил я.

– Пытается, – подтвердил дед. – Твои рядом там, лечатся – указал он на правую стену. – Семену героя секретного выпишем, «переезжай» его в Москву сам – у тебя для этого все есть. А лучше – с собой на Восток забирай, пригодится.

Я покивал.

– Охране твоей полномочия пересмотрим. Твоя безопасность – в приоритете, вплоть до возможности стрелять на поражение во всех кто ниже членов Политбюро, – выкатил он «апгрейд». – Питаться – только там где заранее согласовано или сухпайком.

Я покивал грустнее.

– По‑другому никак, – пожал он плечами и поднялся со стула. – Работать надо, а я тут у тебя второй час сижу – жду когда проснешься.

– Буди в следующий раз, – попросил я.

– Редкое зрелище было – ты и молчишь! – гоготнул дед. – Пока!

– Пока!

* * *

– …Поэтому я поеду во Владивосток с тобой! – безапелляционно подвела итог пространному монологу о том как ей надоела европейская часть СССР одетая в медицинскую маску, халат, перчатки, бахилы и колпак Оля, пришедшая в гости на третий день моего лечения.

За это время успел пообщаться с дядями – Витя и Петя уже выписались, а вот подкоптившегося Семена еще лечат. Не от пневмонии – он ею даже не заболел, а от язвы.

– Не во Владивосток, а в Хабаровск, – прошептал я.

Уже почти даже и не болит. Подружка покраснела и исправилась:

– Значит в Хабаровск! Студия у тебя там будет, учительница по вокалу и квартира для меня – тоже…

– А мама с папой? – спросила Виталина.

– Папа все равно с вами поедет – его Павел Анатольевич начальником какого‑то отдела назначил, – поделилась Оля. – А мама его одного не отпустит, поэтому переезжаем всей семьей. И хочу отдельную квартиру – меня вся страна любит, значит заслужила!

– Соседями будем, – признал я справедливость аргумента. – Но совхозную кому‑то отдадим, иначе нечестно.

– Свою тогда тоже отдавай, – выкатила условие подружка.

– Я и так – зачем она мне? – не был я против.

Не сумевшая взять меня на «слабо» Оля потешно надулась.

– Мы с тобой в ноябре в Японию поедем на чуть‑чуть, – приоткрыл я перед ней завесу будущего.

– Мне баба Катя уже сказала, – снисходительно кивнула она.

– Никакой секретности в этом СССР! – вздохнул я.

– Она тоже считает, что мне лучше с тобой уехать, – продолжила подружка. – Потому что «в Москве одни сволочи и воинствующие интеллигенты – они меня испортят, а ты – не испортишь». И на Алтай еще по пути заглянем – я хочу посмотреть как мой пионерский лагерь строится.

– Мне тоже туда по делам надо, – согласился и на это.

Сегодня была плохая ночь – начали ныть ноги. Хоть так клади, хоть эдак – никакого спасения. Еще через какое‑то время появилась сыпь и подскочила температура. Вызвали по такому поводу доктора, он собрал экспресс‑консилиум, и ревматолог предложил посмотреть кровь, обнаружив Streptobacillus moniliformis – это крысиные укусы занесли. У Виталины и дяди Семена нашлась такая же фигня – немного покусали мою прелесть. Лечением стала увеличенная (потому что и так уже дают) доза старого‑доброго пенициллина – будут нам его давать дней десять, ну а пока ходить тяжело и больно – воспалились колени и голеностоп.

Постучали в дверь, и заглянувший доктор напомнил, что пора делать очередное ЭКГ – его мне дважды в день делают, опасаясь менингита – этот ЭКГ не обнаруживается, но и вреда не будет – миокардита и гноя в суставах. Опасаюсь этого и я, поэтому все процедуры переношу стоически – для меня же, дурака, стараются.

Пока меня возили на ЭКГ, Оля успела уйти – два часа просидела, поэтому я не обиделся. Да я бы и в принципе не обиделся – чего тут у меня делать, когда за окном доживает последние деньки лето? Но очень приятно, что ко мне постоянно кто‑то приходит.

Следующим за Олей гостьей стала Виктория Викторовна – вот кого видеть не больно‑то и хотелось, но не выгонять же теперь? Пробивной все‑таки характер у женщины – ко мне кого попало не пускают, а она, похоже, сумела убедить охрану, что она не кто попало. Вон впустивший ее дядя Дима как виновато смотрит.

Успокоил служивого подкрепленным улыбкой кивком, и он закрыл дверь, оставшись в коридоре.

– Как узнала, что вы теперь тоже здесь лечитесь, сразу и пришла! – заявила Виктория Викторовна, опустившись на стул у моей кровати. – Хотела цветов или фруктов принести, а доктор не разрешил.

– «Спасибо», – написал я ей на планшете, экономя голос для более приятных визитеров. – «Как у вас дела?»

– Лучше, чем у вас, – вздохнула она. – А почерк лучше так и не стал! – хихикнула.

– «Это от гениальности», – нескромно напомнил я.

– У‑у‑у, совсем ничего не разобрать! – подколола она меня.

– «Извините, что неделикатно получается, но это же рабочий вопрос, поэтому я должен его задать – спортивная манга отменяется?»

– Из‑за козла‑то этого? – фыркнула она. – Тоже мне Малевич нашелся! Я что, рисовальщика не найду? Все равно он толком ничего и не делал, он же литературно никчемен.

– «Вселенная обделила моего дядюшку многими талантами», – поругал вместе с ней «семейного урода».

Наворотил дел, придурок, теперь в мире на одного травмированного отсутствием отца ребенка будет больше. Но новому гражданину СССР я всегда рад!

– Черновиков уже две тетрадки, но художника в палату заселять не хочу. Зато машинку поставила, но как‑то не идет, – пожаловалась Виктория Викторовна на творческий кризис. – У тебя такое бывало?

– «Не‑а, но я же не творческий, а пролетарий от пера и микрофона», – поюродствовал я. – «У меня не творчество, а производство. Нет творчества – нет кризиса».

– Сердцем нужно творить, Сережа. Душой, – взялась она за мое исправление.

– «На производстве тоже от всей души народ трудится», – ответил я. – «На них и равняюсь. Давайте вам идею придумаем?».

– Идея – это хорошо, – одобрила она.

Дверь открылась, и вошел доктор:

– Товарищ, вы же беременны! У мальчика и его машинистки инфекционное заболевание, а на вас даже маски нет!

– Ой! – испуганно подскочила Виктория Викторовна. – А я‑то и не знала! Можно меня, пожалуйста, на всякий случай проверить?

– Нужно! – ответил доктор.

– Я потом еще раз приду, когда инфекция кончится, – предупредила учительница и в компании врача покинула палату.

– «Она с тебя теперь не слезет», – прожестикулировала Виталина.

– «Да мне не жалко», – ответил я. – «Что идей, что материальных благ у меня как грязи – могу себе позволить над конкретной матерью‑одиночкой шефство взять».

– «Обидно, что тебе не досталась?» – ехидно ощерилась девушка.

– «Прикинь сколько всего она бы потребовала, если бы вынашивала моего бастарда?»

Поржали и поплатились за это приступом кашля.

– «Настя такая счастливая», – прожестикулировала Виталина.

– «Хорошо, когда люди счастливы», – ответил я. – «Завидуешь»?

– «Боюсь, что с нами что‑то случится», – призналась она.

– «И я».

– «Я хочу, чтобы после меня что‑то осталось. Кто‑то остался. Ты уже вошел в историю. А что останется после меня?».

Встав с кровати, доковылял до Виталины и сел у ее пояса.

– «Я тоже хочу ребенка, но давай подождем еще год. Это же, прости, юридическая педофилия. Народ поймет и простит, но такое пятно на репутации я позволить себе не могу – всю жизнь все только об этом судачить и будут. Представь – идем такие, мне сороковник, тебе – сорок шесть, а за спиной такие: «он ей в четырнадцать лет ребенка заделал, представляешь какие в СССР извращенцы живут?»».

– «Я буду ждать столько, сколько ты скажешь», – тепло улыбнулась Вилка. – «Только нужно постараться не умереть».

– «Когда чего‑то делать НЕ нужно, это легко – просто не делаешь», – с улыбкой поддакнул я.

Размякла моя Вилочка – уже почти даже и не КГБшница, а самая обычная молодая женщина со специфическими навыками.

В вечернем «Времени» показали большой репортаж из Саратова, состоящий из ряда высказываний людей в кабинетах и нарезки не сочетающихся с временем года кадров города – явно второпях монтировали первое попавшееся из архивов, чтобы не тратить время на согласования – там‑то уже все одобрено. Наших имен, конечно, не прозвучало – заменили на «ревизор» без конкретики.

Репортаж мы смотрели с неподдельным интересом – подробностей нам никто рассказать либо не захотел – как дед – либо не смог, как дяди, которые и сами не в курсе. Исключение – Семен, который поведал, что его в тот вечер собирались убрать с нами за компанию – вопросов он слишком много задавал и лез куда не просят.

«Спрут» оказался даже не своим собственным подобием из моего времени, а гораздо масштабнее и гаже – из‑за кооперативов и возросших аппетитов коррупционеров, надо полагать.

Обо всех мутных делишках своего бравого капитана Капульника генерал Щукин знал изначально – ему долю заносили. Когда грянули элементы капитализма, они быстренько навели порядок в Саратовском КГБ, разделив сотрудников на две категории – жадные и пойманные на компромат, и честные, которые к «бизнесу» не допускались. После этого молниеносный сговор с тогда еще БХСС, сверху – личные высокоуровневые связи с «торговиками» – и вуаля, работа пошла полным ходом: рэкет, ростовщичество, воровство везде где можно и нельзя, целая сеть борделей и кооперативов, где кладут болт на запрет на торговлю алкоголем, без проблем наливая посетителям самогонки. В конце репортер зачитал длинный‑предлинный список арестованных граждан, и я натурально схватился за голову – если в одном закрытом городе такая чудовищная ОПГ сформировалась, значит и в других так же? Да сколько же народу нужно пересажать, чтобы коммунизм построился?!

Глава 5

Сегодня, с самого утра, мы с Вилочкой при помощи доставленного в палату проектора с экраном смотрели «Участок» – совхозный монтажер дособрал сериал без моего участия и прислал на «одобрямс». Двенадцать пятидесятиминутных серий пролетели незаметно – с перерывами на процедуры, конечно – теперь можно отправить пленочку товарищу Щелокову. Не для согласования, а чтобы Николаю Анисимовичу было приятно – по себе знаю как обидно становится, когда перестают спрашивать.

В дверь постучали, и вошел укутанный в маску, колпак и перчатки дядя Федя с опечатанным конвертом в руках.

– Вовремя вы! – приветливо прошептал я. – Нам надо передать пленку из проектора Министру внутренних дел.

– Передадим, – пообещал он. – Письмо от Екатерины Алексеевны принес, – протянул мне конверт.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Пока я распечатывал почту, КГБшник вынул из проектора пленку, подобрал бобины с остальными сериями, сложил это все в авоську и ушел.

Просмотрев письмо, с улыбкой передал его Виталине. Быстро прочитав текст, она согрела меня полным гордости за любимый «объект» взглядом:

– «Поздравляю!».

– «Спасибо, но тут, мне кажется, дело не во мне, а в товарище Леонове», – поскромничал я.

Премию «Хьюго» Советские граждане до моего появления не получали, а теперь – победа сразу в двух номинациях: «Премия «Хьюго» за лучший роман» – это мне, за «Марсианина» – и «Премия «Хьюго» лучшему иллюстратору книги фантастического жанра» – Алексею Архиповичу Леонову, за иллюстрации.

– «Просто они не смогли проигнорировать почти двести миллионов проданных копий», – с улыбкой поспорила Вилка.

Такой вот скромный тиражик у моего главного (на данный момент) бестселлера, и это не считая время от времени допечатываемый «внутренний» вариант.

– «И это тоже», – кивнул я.

– «А еще это – сигнал», – добавила Виталина.

– «Поделись пониманием», – попросил я.

– «Фантастика в СССР перестала считаться «низким» жанром – смотри, целый космонавт за нее награды получает, значит и другим фантастикой заниматься не стыдно – разве есть более достойный пример для подражания, чем космонавт?».

– «И ведь правда», – согласился я. – «Помнишь как товарищ Булычёв комплексовал?».

– «Больше не будет».

– «Никто не будет! А еще в жанр сейчас ломанутся все те, кто раньше от него воротил нос», – предположил я.

– «Я бы почитала производственный роман о, например, космическом заводе по производству космических крейсеров», – помечтала она.

– «В этом и суть фантастики – меняются только декорации, а люди в них – те же», – поумничал я.

– «Напиши про космический завод!»

– «Давай училке эту идею сгрузим», – отмазался я.

– «Я хочу чтобы ты написал», – закапризничала девушка.

– «Давай может лучше сценарий космической трилогии про борьбу храбрых повстанцев со злой, поработившей всю галактику, Империей?»

– «Сережа, как коммунист ты должен уделять произведениям о перевыполнении плана в сложных условиях больше времени», – важно заметила она.

– «Коммунист никому ничего не должен».

– «Дедушке пожалуюсь, он тебе уши надерет за такие слова».

Ладно, переработаю десятка три стандартных образчиков соцреализма, перенеся действие в космос – чудо‑голова справится легко. Но «Звездные войны» нужно потихоньку начинать писать, чтобы хитрый Джордж Лукас не спёр. Название, впрочем, не сопрёт – уже зарегистрировали на СССР.

– «Что‑нибудь придумаю. Но если будет не очень – я не виноват, у меня с соцреализмом плохо», – на всякий случай подстраховался я.

Оригинальный контент – это всегда риск нарваться на крики «Ткачёв уже не тот».

– «Я могу смотреть на твои руки и печатать», – кивнула на стол с печатной машинкой Виталина.

– «Если у меня болят суставы, значит у тебя тоже», – с улыбкой покачал я головой. – «Мы здесь надолго, успеем».

– «Тогда просто расскажи», – попросила она и легла на бок, положив щечку на подсунутые под голову ладони.

Ладно.

– «Федоров снял шлем скафандра и с наслаждением вдохнул пахнущий соснами тёплый летний воздух. Вот уже тридцать лет минуло с тех пор, как он покинул родной дом, от распределения до пенсии отработав на орбитальном судостроительном заводе в системе Сириуса…».

На ходу сочиняемый производственный роман я «жестикулировал» прямо до вечернего «Времени».

– «Ничего особенного, но интересно», – сделала вывод по итогам трети объема Виталина.

– «Метасюжет», – пожал я плечами. – «В Минкульте прямо методички есть по написанию всех сортов соцреализма: и производственный роман, и роман‑эпопея о Революции, и малые жанровые формы – вот по ним и шпарю. Суть‑то всегда одна и та же, просто меняешь персонажей и декорации».

Чудо‑голова компилирует просто сказочно – с абсолютной‑то памятью!

– «Это вот был типа «мир полудня», а можно сделать капиталистическое видение будущего: например, команда корабля‑рудоносца находит на необитаемой планете потерпевший крушение корабль пришельцев, а в нем – коконы с очень страшной космической тварью, которая начинает бегать по кораблю и резать команду своих «спасителей»».

– «Насколько страшной»?

Я нарисовал ксеноморфа.

– «Жуть!»

– «Вместо крови у него кислота, а во рту, вместо языка, еще один рот – вот насколько злобный. А на свет будет появляться вот так…».

– «Цензура такое никогда не пропустит!» – погорячилась Виталина.

– «Там весь фильм об ужасах капитализма, лживости корпораций и важности соблюдения техники безопасности», – усмехнулся я.

Если правильно обосновать, пропустят что угодно.

– «Короче планов – громадье», – подытожил я. – «Не обидишься, если я попрошу выделить нам временную машинистку, понимающую язык глухонемых?».

– «Было бы на что обижаться», – улыбнулась она.

Отбивка «Времени» закончилась, и диктор перенес нас в Краснодарский край, на сжатое поле, где обутый в кирзовые сапоги товарищ Медунов рассказал о том, какой рекордный в их крае в этом году урожай. Последний тучный год вообще задался, причем без моего участия – эксперимент‑то не закончился. Но повлиял косвенно – через смену власти на более активную и постоянные пинки Министерству сельского хозяйства.

Сергей Федорович наградил коллектив ответственных за данное поле колхозников почетными грамотами, и монтажная склейка перенесла нас в УАЗик. Оператор с репортером сидели сзади, а динамично смотрящийся на фоне проносящихся за окном сельхозугодий председатель Краснодарского крайисполкома толкнул речь с переднего сиденья:

– В сельском хозяйстве нашей страны долгие годы существовали серьезнейшие проблемы: нехватка зернохранилищ и сложности с логистикой, из‑за которых колоссальная часть урожая просто‑напросто портилась. А ведь люди по двадцать часов в страду пахали, давали стране хлеб! Сердце кровью обливалось!

– А сейчас? – послушно задал вопрос репортер.

– А сейчас ситуация стала гораздо лучше. В один из построенных по указанию Министерства сельского хозяйства за этот год комплекс хранения и переработки зерновых мы с вами сейчас и направляемся – покажем уважаемым телезрителям закрома Родины.

– Хорошая дорога, – похвалил оператор. – Камеру не трясет совсем.

– Для того и сделали – в телевизоре красоваться! – гоготнул Медунов. – Это, конечно, шутка, товарищи – развитию дорожной сети в нашем крае, как и во всей стране, уделяется самое пристальное внимание. Говоря словами уважаемого Алексея Николаевича Косыгина: «дороги – это артерии экономики, а кровь по артериям должна бежать свободно»!

Ловок, собака – и сам пиарится, и с начальством делиться не забывает, демонстративно попинывая брежневские времена, но акцентируя внимание на высказывании Косыгина – Алексей Николаевич же и при Леониде Ильиче на том же посту сидел, да толку не было. Значит что? Значит Ильич палки в колеса вставлял!

Монтажная склейка, и мы оказались на холме, откуда оператор снимал панораму расположенного на берегу реки – как раз баржу разгружают – «комплекса хранения и переработки зерновых». Зрелище впечатляло – элеваторы, промышленные цеха и склады занимали площадь с половину жилого района. Ворота открылись, и на территорию въехал товарный поезд на три десятка вагонов. Работа кипит, получается!

Монтажная склейка, и мы оказываемся внутри элеватора – смотрим на пшеницу под слова одетого в очки и белый халат лысого и худого пожилого директора комплекса:

– В нашем комплексе трудятся полторы тысячи специалистов из всех уголков СССР. Наши элеваторы делятся на хлебоприёмные или заготовительные – мы сейчас как раз в таком – производственные, которые расположены при наших мельницах, комбикормовых и крупяных заводах, базисные – предназначены для длительного хранения зерна, они у нас полны доверху и надежно запечатаны – и перевалочные, они же – портовые.

Магия кино перенесла нас на склад с образцами готовой продукции.

– Здесь у нас мука, – продолжил проводить экскурсию директор. – Там – мешки с крупами: рис и гречиха. Еще на территории комплекса работает небольшой консервный завод – вот такой замечательный горошек мы выпускаем, – показал в кадр поллитровую банку горошка. – А вот здесь комбикорм – живность набирает вес прямо на глазах.

Под конец репортажа Медунов наградил комплекс благодарственным письмом, и на экран вернулся диктор:

– Сегодня утром под руководством секретаря ЦК КПСС Екатерины Алексеевны Фурцевой состоялось торжественное открытие первой в СССР торгово‑выставочной картинной галереи для художников‑авангардистов. Это событие посетила хорошо известная нашим уважаемым телезрителям художница и меценатка Надежда Ходасевич‑Леже, подарившая галерее картины из семейной коллекции.

Диктор сменился видом двухэтажного причудливой формы здания в стиле «советский модерн» – новострой по проекту‑победителю Всесоюзного архитектурного конкурса.

На крылечке, перед затянутым ленточкой входом в здание и за микрофонной стойкой – Екатерина Алексеевна рядом со своей подругой Надей Леже, которая, по собственному бабы Катиному признанию помогала тогда еще Министру культуры оттачивать манеры и умение одеваться. Но внимания Надежда заслуживает не только поэтому – из обедневших дворян, эмигрировала в 22 году в Польшу, поступила там в «художку», закончила и отправилась покорять Париж, для чего пришлось послужить в этом их Сопротивлении. После войны Леже вступила во французскую коммунистическую партию, активно пропагандировала русскую культуру, а в 60‑х начала ездить на Родину, активно способствуя советско‑французскому культурному обмену. Хорошая тетенька в общем.

Тем временем Фурцева начала толкать речь собравшимся у крылечка, судя по некоторым знакомым лицам и обилию принесенных с собой в тубусах и холщевых чехлах полотен, совсем недавно гонимым той самой тряпкой, художникам‑авангардистам:

– Сегодня СССР шагает в ногу с мировой культурой, поворачиваясь лицом к новым веяниям. Да, Советское искусство – это в первую очередь учение социалистического реализма, но социалистический реализм не столько форма, сколько внутреннее содержание творческого произведения. Социалистический реализм – это в первую очередь мощный созидательный посыл, и неважно, какую форму он принимает. Если состоящая из цветных пятен картина вдохновляет человека на культурное развитие и трудовой подвиг, значит мы обязаны обеспечить ему возможность на такую картину посмотреть, и, при желании, приобрести!

Аплодисменты и ехидные на «цветные пятна» рожи были ей ответом. Да, товарищи, вы у нас очень творческие, а Екатерина Алексеевна – швея, но может не будем рожи кривить? На 400 % уверен, что баба Катя по начитанности и культурному уровню легко переплюнет всех эти «кривунов» вместе взятых – она же у нас закомплексованная, вот и саморазвивается при любой удобной возможности.

Далее слово взяла мадам Леже, которая, несмотря на выработавшийся за годы жизни за границей прононс, русский не забыла:

– Для меня огромная честь принять участие в открытии такой замечательной галереи, и я от всей души желаю Советской живописи побольше стоящих картин.

Вот за последнее я бы не поручился – авангард штука специфическая, делается эстетами для эстетов, следовательно например мне – чужд. Впрочем, Советскому человеку всякое шибко культурное нравится, а значит какую‑то аудиторию авангардисты получат.

– Так же на базе «Авангард‑центра» будут развернуты масштабные конкурсы авангардного искусства. Министерством Культуры учреждается ежегодная премия для особо отличившихся авангардистов, а лучшая картина года будет приобретаться у художника Третьяковской галереей с выплатой трехсот тысяч рублей. Тишина, товарищи! – осадила начавших было восхищенно орать художников. – Определять результаты конкурсов будет комиссия из пятисот тружеников Советской промышленности и сельского хозяйства – искусство должно принадлежать народу, значит народ в праве решить сам, что из представленного его глазам авангарда считать искусством.

Оператор не отказал себе в удовольствии поснимать скривившиеся как от горькой редьки рожи собравшихся гениев – это что же получается, какие‑то селюки лапотные теперь будут художественную ценность определять? Да что они вообще в искусстве понимают?! Ой какая жуткая грызня начнется среди наших авангардистов – любо‑дорого посмотреть! А еще там, где деньги, там и конкуренция, значит можно со временем ожидать появления авангардистов мирового уровня, дающих бюджету Родины всегда нужную валюту. Будут и невозвращенцы‑перебежчики, это же не мои музыкальные проекты, где сбежать мозгов хватает только идиоту или специально подготовленным людям (пока, впрочем, никто не сбежал – ждут отмашки), художники‑то сами рисуют, без Ткачева, и в случае смены гражданства продолжат стричь купоны еще эффективнее, от кровавого режима же убежал, без пяти минут мученик – как у такого картину не купить?

И последний на сегодня репортаж был посвящен «Хьюго» – под нарезку кадров симпатичного ФРГшного городка Хейдельберга, который нынче принимает фестиваль, репортер кратко поведал об истории этого малознакомого Советским гражданам конкурса.

– И впервые в истории конкурса СССР получает сразу две награды – за лучший фантастический роман и иллюстрации к нему, – в кадре появилась стопка англоязычных изданий «Марсианина». – Это – полюбившийся всему миру вслед за Советскими читателями роман Сергея Владимировича Ткачева «Марсианин», иллюстрации к которому нарисовал сам Алексей Архипович Леонов. К сожалению, Сергей болен ветрянкой и проходит лечение в инфекционном отделении, поэтому на вручение награды прибыть не смог. От лица нашей редакции желаем тебе, Сережа, скорейшего выздоровления!

Далее показали фрагмент церемонии награждения под закадровые комментарии:

– Вот на сцену выходит Алексей Иванович Аджубей, главный редактор журнала «Юность» – именно на его страницах впервые увидел свет «Марсианин». Алексей Иванович на чистейшем английском от имени Сергея благодарит жюри за высокую оценку и призывает зарубежных товарищей подписываться на английский, французский и немецкий варианты прославленного журнала.

Монтажная склейка.

– А вот на сцену за заслуженной наградой идет человек, который первым побывал в открытом космосе – Алексей Архипович Леонов. Только послушайте, с каким восторгом аплодируют ему гости и участники фестиваля!

Аплодировали и вправду от всей души – космонавтов в эти времена любят не только в СССР, а Алексей Архипович, получается, еще и «в научно‑фантастической тусовке», раз иллюстрации рисует – это же просто подарок!

– Алексей Архипович благодарит жюри за награду и клянется считать ее авансом, который обязательно отработает в будущем. Слова настоящего коммуниста!

– «Спасибо генералу Щукину за то, что мне не пришлось ехать в ФРГ», – выключив телевизор на начавшемся блоке новостей с производства, прожестикулировал я.

– «В переделки попадать лучше дома», – поддакнула Виталина и поспешила исправиться. – «Но лучше совсем в них не попадать».

– «Все равно нас никто не спрашивает», – вздохнул я.

Глава 6

Жмякнув точку на печатной машинке в последний раз за сегодня, я зевнул и потянулся, глядя на поздний вечер за окном.

– Закончил? – спросила Вилочка.

Уже нормальным голосом – одиннадцатый день лечения, «крысиная инфекция» вылечилась, отеки спали.

– Закончил, – ответил я непривычно низким голосом.

Если долго говорить, начинаю давать «петуха» – ломается, по возрасту как раз уже пора. Задача – не потерять верхний диапазон, освоив все прелести будущего нижнего. Как только выпишут, сразу к преподавателю по вокалу.

Весь день, после утреннего маминого визита, плагиатил книгу Каролины Джексон «Раскрась меня красиво» интегрируя туда мамины черновики. На выходе получилось двадцать процентов полезной для модников всего мира информации о двенадцати сезонных цветотипах (на которые у мамы оказалось природное чутье), щедро сдобренную шестьюдесятью процентами написанной в лучших традициях книжек о мотивации и бизнес‑успехе «воды», а финальные двадцать процентов забил мамиными рассказами о том, как упорно она трудилась всю свою жизнь, заодно заложив полезный посыл о возможностях самореализации, которые предоставляет своим гражданкам СССР. Товарищи сильные и независимые дамы, милости просим к нам на ПМЖ!

Завтра придет будущий мамин соавтор Надя Рушева – добавим в книгу цветовой круг Йоханнеса Иттена, который научит наших красавиц подбирать наиболее удачные цветовые сочетания. Прикольно раскручивать все бренды и имена за счет друг друга – получается полноценная медийная экосистема. Ну а дальше будут нужны фотограф и модели, качественные печатные станки и импортная краска.

В дверь деликатно поскреблись.

– Да?

И к нам заглянула «поддатая» (потому что розовощекая и глаза характерно блестят) Екатерина Алексеевна. Судя по бежевому вечернему платью – прямо с доченькиной свадьбы сюда. Дел чтоли других не нашлось? Я думал с таким уровнем вовлеченности они с Эммой Карловной будут ночевать в коридоре у спальни молодых – на всякий случай, вдруг без них не справятся?

– Здравствуйте, Екатерина Алексеевна, извините, что пропустили такое большое событие, – покаялся я, поднимаясь из‑за стола.

– Добрый вечер, – с улыбкой ответила она и смущенно потупилась. – Ничего, Сережа, я все понимаю, выздоравливайте. Мы вас не разбудили?

«Мы»? Намек понял.

– Немножко работали, – улыбнулся я. – Вы заходите, сейчас медсестру попрошу чайник поставить.

– Да я уже, – отчиталась о самоуправстве баба Катя, вошла в палату целиком и ввела одетую в скромное черное платье низенькую упитанную пожилую даму – собственно… – Сергей, это Надежда Петровна, – без нужды представила Фурцева. – Именно так, не «баба Надя»! – шикнула, весело блеснув глазами – знает как мы с Олей ее когда «никто не слышит» называем.

Но не обижается, а даже наоборот. Виталина тем временем поднялась с кровати и пошла к нам.

– Добрый вечер, Надежда Петровна, – чмокнул я художнице надушенную ручку. – Это Виталина Петровна, моя невеста.

– Вы очаровательны, юная леди, – отвесила та комплимент.

– Вы очень добры, мадам Леже, – ответила Виталина на французском. – Наше знакомство – огромная честь для меня.

Усадив гостий в кресла, сел на диван сам.

– А почему Сережа работает, товарищ машинистка, а вы – нет? – подколола Фурцева Виталину.

– С утра работали, поэтому в две смены, – пояснил я. – И вообще – все в рамках социалистической справедливости.

– Правильно заступаешься, – одобрила Екатерина Алексеевна. – Мы, женщины, любим когда за нас заступаются.

– Просто говорю как есть, – пожал я плечами.

– Сережа, я бы хотела изготовить твой мозаичный портрет, – огласила цель прихода мадам Леже.

– С радостью согласен! – отозвался я.

– Виталина Петровна тоже может… – начала было француженка.

– Не может, – одернула ее баба Катя.

– Не могу, – покачала головой Виталина.

– Жаль, – вздохнула мадам Леже на своем языке.

– А куда пойдет мозаика? – спросил я.

– Это будет целая выставка из видных культурных и политических деятелей СССР, – пояснила баба Катя.

– Может тогда попросим у Надежды Петровны копии и украсим ими станцию метро «имени Надежды Леже»? – предложил я.

– У нас нет такой станции, – не сразу врубилась Фурцева.

– Но новые ведь постоянно строятся, – намекнул я потолще.

– Ты думаешь? – посерьезнела Екатерина Алексеевна.

– Надежна Петровна сделала очень многое для популяризации образа СССР за рубежом в целом и содействуя культурному обмену нас и Франции в частности. А ещё у вас огромный талант, и станция получится красивая! – улыбнулся художнице. – «Фонд» возьмет на себя все расходы, – добавил для Фурцевой.

– Настолько хочешь в метро висеть? – погрозила мне пальцем. – Не зазнайся, Сережка!

– Меня лучше в метро не вешать, – согласился я. – Но культурных и политических деятелей сам Ленин велел. Почему при Сталине метро строили такое, что челюсть от красоты отвисает, а теперь – нет? Нужно это исправлять. Можно и масштабировать еще станций на пять, пригласив для их оформления талантливых дружественных к СССР художников из условно‑нейтральных, извините, – грустно улыбнулся Надежде Петровне. – Стран.

– Французский народ не хочет войны, – заверила она.

– Французский народ не спрашивают, – развел я руками. – Но давайте думать о хорошем – о станциях. Могу я попросить вас о таком подарке столице СССР?

– Метро имени Владимира Ильича Ленина по праву считается лучшим в мире, – с улыбкой кивнула художница. – И, если СССР посчитает меня достойной, я не обману его доверия.

– Сергей у нас мыслит в масштабах государства, – как бы извинилась за меня Екатерина Алексеевна.

– Я понимаю, какие пойдут слухи о тебе, если открыть станцию моего имени, – повернулась к ней Надежда Петровна. – Все знают о том, что мы – старые подруги. Но если станция будет не у меня одной…

– Так можно, – согласилась Фурцева.

– Так я могу одолжить твой портрет? – вернулась к основной теме мадам Леже.

– Разумеется, – кивнул я. – У меня под рукой сейчас нет, но я вам обязательно пришлю.

– В Минкульте есть твои портреты на любой вкус, – велела не напрягаться Фурцева.

– Свадьба прошла хорошо?

– Будто во сне! – улыбнулась баба Катя. – Ты на нас с Эммой‑то не дуйся – Андрей и Светлана счастливы, а с этой шебутной он бы все равно рано или поздно разбежался. Может не поедешь все‑таки?

– Я не дуюсь, – честно признался я. – А ехать объективно пора. К тому же «первая очередь» города уже строится, контракты подписаны, деньги уплочены, документооборот крутится. Получится – людей взбаламутил зря.

– Что за город? – полюбопытствовала мадам Леже.

– У меня готовый архитектурный план есть, – обрадовался я возможности еще немного попользоваться художественными талантами Натальи Петровны. – Давайте покажу, он без стратегических объектов, – добавил для напрягшейся Фурцевой – оно, конечно, подруга, но допуска не имеет. – Мне полную в больницу взять не разрешили.

Вынув из‑под кровати тубус, расстелил план поверх покрывала.

– Будет красиво, – оценила мадам Леже.

– Могу ли я позволить себе еще одну просьбу к вам?

– Разумеется можешь! – разрешила она.

– Могу ли я попросить у вас эскиз барельефов профилей Ленина, Сталина, Хрущева и Брежнева для торцов вот этих четырех зданий на улице «Имени пятидесятилетия СССР»? – указал на девятиэтажки одной из центральных улиц.

– Пятьдесят лет СССР будет только через два года, – заметила Фурцева.

– Звучит намного лучше «сорокавосьмилетия», – ответил я. – Будем считать – на вырост. Советской власти же за два года ничего не сделается?

– Ей и за тысячу лет ничего не сделается! – излишне уверенно фыркнула Фурцева.

Видели, знаем. Но ничего, починка идет.

– Я никогда раньше не пробовала рисовать Сталина и Никиту Сергеевича, – решила поскромничать Надежда Петровна. – Но могу попробовать. Барельефы – это очень вдохновляюще! Я пришлю тебе эскизы как только смогу.

– Спасибо вам огромное, – поблагодарил я мадам Леже, и бабушки покинули палату, не забыв пожелать нам спокойной ночи.

* * *

На следующий день Вилка эксплуатировалась полным ходом, потому что нам принесли здоровенную коробку методичек «для служебного пользования» работниками КГБ, МВД и ГУРа, которые мы перерабатывали, добавляли мое послезнание и ее жизненный и служебный опыт, на выходе получая монографию с рабочим названием «Язык тела». Этот микс физиогномики, психологии и НЛП издать никто не даст, но «для служебного пользования» материал получится сногсшибательный. А главное – Виталина помогает совсем не понарошку и очень этому рада – пользу приносит товарищ капитан!

Идиллия была прервана деликатным стуком в дверь.

– Да?

Вошла старая добрая Виктория Викторовна – благополучно избежала осложнений после первого пришествия и набралась смелости на второе.

Поздоровались, и я прожестикулировал Виталине:

«Завод отдавать»?

«Отдавай», – показала она в ответ. – «Тебе все равно нужно что‑то получше».

Обидно! Но справедливо – от меня стандартного соцреализма никто не ждет.

– Как ваша инфекция? – спросила учительница, водрузив на тумбочку плитку шоколада.

Не буду ничего про диету говорить – шоколад в нее не входит, но обидится же.

– Хоть в космос отправляй, – бодро отрапортовал я, убирая гостинец в тумбочку. – Спасибо большое, мы по шоколаду очень соскучились. Потом съедим, чтобы доктор не увидел.

– Кушайте на здоровье, – обрадовалась Виктория Викторовна реакции. – Голос‑то какой стал – совсем мужик уже! Скажи еще что‑нибудь?

Даже как‑то неловко стало от этого «мужика»!

– Например?

– Например, обещанную идею для романа! – подсекла учительница. – От всей души поздравляю с победой на «Хьюге», кстати. Может мне тоже чего‑нибудь научно‑фантастического написать?

– Вот тут вот синопсис набросал, – достал из тумбочки взамен шоколада пяток печатных листов. – Персонажей и особенности текстового мира, – протянул ей. – СССР отправил на конкурс фантастики целого товарища Леонова не просто так, а подав сигнал – фантастика у нас теперь жанр уважаемый, а значит скоро…

– В него ломанутся все, – закончила за меня Виктория Викторовна. – Космический завод, значит?

– Проблемы те же что и на земном – раздолбайство, лень, саботаж и не желающий перевыполняться сам собой план, – кивнул я. – Потом можно про сельскохозяйственную планету написать – типа огромный космический колхоз.

– Колхоз себе заберешь? – спросила она.

– Не, я, извините, в Нобелевскую премию целюсь, поэтому буду немного другие книжки писать.

– А сам говоришь «фантастика серьезный жанр», – заметила она.

– Так и есть, – кивнул я. – Я же не знаю, за какую из книг нормальную, литературную, а не как у Пастернака – политическую – премию дадут, поэтому работаю по площадям. Высокоуровневый постмодернистский детектив вот на днях издадут, дальше еще пару‑тройку мощных книг разных жанров напишу. В следующем году снова. И снова – до победного. Таких сюжетов я вам не дам – не потому что жадный, а потому что сюжет в таких книгах глубоко вторичен.

– Завода мне хватит, – умиленно улыбнулась Виктория Викторовна. – Ты не переживай – ты и так для меня больше всех вместе взятых сделал. Я об этом помню, Сережа. Прости меня, ладно?

– Вы чего? – протянул намокающей глазами учительнице платочек.

Гормональные бури начались, видимо.

– Ты мне и публикацию, и Союз, а я тебя чуть с родственниками и Фурцевой не поссорила, – высморкалась она. – Уезжаешь теперь. Мама твоя приходила, рассказала, – ответила на мой вопросительный взгляд.

Давайте вешать всех собак на мать‑одиночку!

– Я может и маленький еще, – улыбнулся я Виктории Викторовне. – Но импульсивных решений стараюсь не принимать. Мой отъезд вызван объективными причинами – в Москве и под ней мне делать нечего, а там – конь не валялся. Что‑то вроде моего личного БАМа.

– Будь я моложе, я бы тоже на БАМ махнула, – мечтательно зажмурилась учительница.

– Видите, а меня ничего не держит, – неосторожно поддакнул я, получив в ответ обиженный взгляд.

Не такая ты старая, чтобы требовалось заверять тебя в обратном!

– Ладно, пойду я, – засобиралась она.

– Приходите еще, – последнюю фразу почти не пришлось выдавливать.

– На жалость давит, – заметила Виталина.

– Может и так, – пожал плечами я. – Пиши неожиданное поручение «Фонду».

Девушка заменила лист в машинке.

– Сим наместник Потемкинский и генерал‑губернатор Дальневосточный Его Высочество Цесаревич Андропов Второй…

– Директору «Фонда Ткачева» Волкову Тимофею Васильевичу от С. Ткачева… – «перевела» Виталина.

– Повелевает…

– Заявление…

– Установить ежемесячную выплату в размере ста рублей тысяче случайно выбранных матерей‑одиночек с двумя и более детьми, – продиктовал я. – Без права получения повторной выплаты данного типа. Исключить занимающих высокие административные, производственные и кооперативные посты дам.

У этих с деньгами все хорошо.

– Больше пока никак, – вздохнул я. – Но потом обязательно масштабирую.

– Все равно хорошее дело, – утешила меня девушка.

– Давай второе письмо – об учреждении «Премии Хрущева» для детей‑победителей и призёров естественнонаучных и математических олимпиад, включает в себя тысячу рублей деньгами – это победителю, призерам поменьше – путевку в пионерлагерь и гарантию поступления в университет. И третья сразу – «Премия Сергея Прокофьева», то же самое, но для победителей и призёров творческих конкурсов и с поправкой на место обучения. Отдельно упомяни, пожалуйста, возможность для художественно одаренных ребят приоритетное зачисление на курсы мультипликаторов «Союзмультфильма». А прямо оттуда, начиная со следующего года, я буду отбирать для себя кадры.

– Про «кадры» я не записала, – предупредила Виталина. – Нельзя никому сообщать о таких коварных планах!

Постучали в дверь – это Надя‑«маленькая», цвета и наряды рисовать пришла. Этим мы до вечера и занимались, с перерывом на безвкусный обед и процедуры. С собой подружка унесла учительскую шоколадку – не пропадать же добру – а мы с Вилкой вернулись к «методичке», закончив и перечитав которую на следующий день решили отослать куда следует.

– Но сначала, чтобы фельдъегеря два раза не гонять, состряпаем агитку для тех, кто решит переехать на работу в сказочный городок под Хабаровском, – предложил я.

– Давай, – безотказная Виталина заправила чистый лист.

– Основу берем «совхозную», устанавливая МРОТ в двести рублей. На них сверху накидываем Московский оклад. Раз в квартал, если без нареканий – премия в две сотни. При заключении пятилетнего трудового договора с расположенными в черте города государственными и «фондовскими» предприятиями выдается квартира из расчета комната на человека плюс рабочий кабинет. Гостям и работникам кооперативов – возможность строить кооперативные дома. При меньших сроках – общежитие для одиноких и «однушки» для семейных. Зачем нам гастарбайтеры? Приезжай да селись насовсем. Сюда же – в случае продления контракта на следующие пять лет предоставляется дача и автомобиль с гаражом. Но это если человек работал, а не саботировал производство.

– Саботировать Первый отдел не даст, – заверила Виталина.

Отправили бумаги прямо в Кремль.

– Еще мне нужен ручной Горком. Условия такие – тащит документооборот и делает все что из моих хотелок согласует Москва, и тогда после моего ухода на повышение остается в городе‑гордости всего СССР Горкомом полноправным. Как вариант – со званием героя соцтруда. Еще нужны комсомольский вожак, торговик и прочий аппарат.

– Давно тебя дожидаются, – не удивила Виталина и позвонила прямо из палаты, позвав гостей на завтра. Покосившись на часы, добавила. – Час до экзаменов.

Школьные экзамены мне разрешили сдать прямо в больнице – сэкономлю драгоценное время. Да в больнице вообще неплохо – кроме печати всего подряд и делать‑то нечего. Переодевшись в школьную форму, я прихватил наряженную «секретаршей» Виталину и пошел в выделенный для такого случая временно пустой (доктор в отпуске) кабинет. В тесноте да не в обиде. Учителя были привычно незнакомыми, вопросы – легкими, а аттестат о получении полного среднего образования – заранее заполненным. Медаль тоже принесли – с ней на шее в конце групповое фото с учителями и сделал. Трогательный момент – прощай, школа!

Глава 7

Отмечать день рождения в больнице – то еще удовольствие. Никакой тебе «поляны», никаких песнопений и жизнерадостного гомона многочисленных гостей – просто с самого утра потянулись близкие и знакомые с подарками, и непрерывно трещал поздравлениями от тех, кто прийти сам не смог, телефон. И это без всяких напоминалок Вконтакете и мессенджерах! Тяжелые нынче времена – приходиться спецблокнотик не только под «телефонную книгу» заводить, но и приложение к нему – в виде дат дней рождения. И я сам порой до пяти раз в день отзваниваюсь, поздравляю бесчисленных знакомых, включая рядовых граждан СССР, чьи даты рождения узнал во время гастролей. Народ прямо впечатляется – нифига себе, не забыл Ткачев, и даже находит время позвонить!

Подарки сугубо минималистичные, сувенирного свойства: в основном модельки гражданской и военной техники – как нашей, так и импортной. В какой‑то момент отдам коллекцию целиком какому‑нибудь музею – а зачем она мне дома? – и начну собирать что‑то еще, тоже для передачи музею.

Отдельно порадовал визит товарища Леонова – вручив мне модельку ракеты, он поведал подробности о «Хьюго», намекнул звонить ему «если еще фантастику писать буду» и на прощание поделился новостью о собственном заочном поступлении в Суриковку – будет на настоящего художника учиться. Вот она, мощь мотивации!

Не забыли обо мне и зарубежные партнеры: сначала пришли немецкие «книжно‑музыкальные» гости, затем – согласованный с кем положено французский газетчик – интервью взял – следом посол Северокорейский, который вручил мне поздравительную телеграмму от семейства Кимов, которую, само собой, я застеклю в рамочку и повешу дома, как товарищ посол и посоветовал.

Далее, отгородившись от северного корейца полутора часами гостей внеполитических, нагрянул посол Японский, вручивший мне пачку каталогов с описаниями экспонатов всех заслуживающих внимания японских музеев, тубус с поздравлениями от Императора, пару мешков писем от японских фанатов – наконец‑то наладили для меня персональное почтовое сообщение – и великую ценность в виде ответа на мое письмо от Акиры Куросавы. Письмо было написано сразу по возвращении из Японии и содержало в себе в основном уважение и восхищение. И то и то вполне искреннее – хороший дед, много дал мировому кинематографу. «Тора! Тора! Тора!» про атаку на Перл‑Харбор релизнется в сентябре и неминуемо провалится везде, кроме Японии. Сам Акира уже успел выплатить Голливуду большую неустойку за расторжение контракта, и тут‑то мы его к себе и привезем – кино на деньги «Фонда» поснимать. Просто хочу и могу – как минимум внутри СССР оно окупится и покатается по фестивалям, а большего мне и не надо! Китайцы на «Дерсу Узалу» обидятся, так что будем склонять мэтра к съемке «Тараса Бульбы» – под грядущий польский бунт ляжет замечательно. Согласие на встречу в ноябре у меня от него есть, дальше уговорить – дело техники. Да он же как и все японское кино этих лет – нищий! А вот мое кино про поросенка принесет не меньше сотни миллионов, могу три‑пять Куросаве выделить. Еще на встречу придет Тосиру Мифуне – актер, сыгравший главную роль в «Телохранителе». К последнему тоже предложение будет, но тут фиг знает – сценарий по этим временам специфический. Да куда он денется – он же тоже нищий, а честь от фильма «Убийца сёгуна» не пострадает. Сказки о самураях в Японии снимают пачками, с бюджетом в виде мешка риса, и, что самое интересное, это кино даже кто‑то смотрит – иначе бы не снимали, у них там капитализм.

Последней приятностью в этот день стал визит кремлевского фельдъегеря, вручившего мне под подпись поздравительное письмо за подписями членов Политбюро во главе с Генеральным.

Выписали меня под конец августа, и я сразу же отправился на Мосфильм, в недрах которого, в отдельном павильоне, идут досьемки «Малыша». Отсмотрел десять минут анимированных «говорящих» животных, посулил сотрудникам премию, если оставшиеся кадры будут так же хороши – выглядит‑то более чем неплохо, совсем не хуже оригинального фильма 92 года. Там же тоже не компьютерная графика, а куклы и хитрый монтаж. Все наработки мастеров спецэффектов кропотливо заносятся в журналы – нам еще несколько фильмов о животных снимать, пригодится. Ну и буржуям можно за упоминание «Мосфильма» в титрах помогать – тоже поди захотят кино о говорящих зверушках.

Выбравшись со студии уже под вечер, поехали на премьеру «Электроника» – первую серию покажут кому положено в таких случаях. Членов политбюро замечено не было, а вот от Минкульта пришла делегация во главе с товарищем Шолоховым, успешно занявшим пост Министра. Чистки себя ждать не заставили – полторы тысячи «писателей», в основном из республик, потеряли свои членские билеты. Зато добавилось пара сотен «новичков», которые могут и хотят ваять нетленку, а не выпускать сборники тостов и этнически окрашенных баек. Парочка романов‑эпопей уже пишется, о послевоенном восстановлении страны и последовавшей «Оттепели» – увековечиваем хрущевские времена, так сказать.

Сюжет кино потерпел некоторые изменения: собака Рэсси и персонаж, в моем времени отошедший товарищу Караченцову, еще не придуманы. Пара актеров‑близнецов («оригинальные» еще не родились) была подозрительно похожа на меня, зато добавился новогодний эпизод, под песню «Бьют часы на старой (переделал в «на Спасской») башне. Эту сцену‑клип по телеку в рекламных целях потихоньку крутят весь август – готовят народ к телепоказу. Увы, пока по Центральному телевидению, «мой» канал еще даже близко не готов – долгий процесс оказался. А еще и в Хабаровск все перевозить! Совхозное оборудование, например, уже почти полностью уехало – оставил на всякий случай пару камер, вдруг чего в голову придет.

Еще кусочек фильма съемочная группа не отказала себе в удовольствии поснимать в Монте‑Карло – они же заодно интервью с Магомаевым и отсняли. Оптимизация, так сказать. Денег к кино вбухали чуть ли не в три раза больше чем в моей реальности, и на картинке это сказалось самым благоприятным образом, поэтому по окончании премьеры, после аплодисментов, товарищ Шолохов поднялся и заявил:

– Если у нас две серии по одному часу, я не вижу ни одной причины не отправить это замечательное кино в кинотеатры, двумя частями с антрактом. Кто «за», товарищи? – и поднял руку.

Все, естественно, поддержали – потенциал у картины сказочный, и денег Минкульту оно принесет уйму. Надо будет Евгению Серафимовичу и съемочной группе бонус в виде премии по итогам проката выбить, и масштабировать этот опыт на остальное Советское кино – пора приучать старших товарищей давать особо прибыльным деятелям ощущать свой успех более материально.

Ну а где‑то там, в большом мире за Занавесом, не вылезают с фестивалей «Москва слезам не верит» и охреневающий от свалившегося на него неожиданного успеха молодой режиссер Владимир Меньшов, которому за кино побыстрее вручили кандидата кинематографических наук, или что там получают по окончании аспирантуры во ВГИКе. Ждем «Оскар» за лучший иностранный фильм в этом году – условия в виде проката по Европе и получения наград поменьше соблюдены.

Теперь можно и в почти уже и не родной совхоз: во‑первых – отвык за время пребывания в больнице, во‑вторых – скорый отъезд нашептывает в спину «скоро тебя здесь не будет». Так‑то немного жаль – «Потемкинская деревня» у меня получилась почти волшебная, и жить здесь очень хорошо, до коммунизма буквально рукой подать. Многие колхозники коммунизмом свою жизнь и считают – Хрущев же говорил, что коммунизм это когда есть квартира, машина, телевизор и полный холодильник. А именно так этот и подшефные колхозы и живут!

Прямо по приезде, не заходя домой, заглянул к Леопольду Васильевичу. Поздоровались.

– Как там уборка урожая?

– Потихоньку начали, – отчитался он. – Но с зерновыми возникла проблема – я тебе завтра насчет нее звонить собирался. Хорошо, что ты сам приехал.

– Какая?

– Никаких интриг – совершенно обычный бардак, – заверил он. – Какой‑то гений решил, что мы заявленного урожая не соберем, и велел всем соседям сгрузить в наши зернохранилища все, что не влезло в их собственные.

– И нам теперь складывать некуда?

– Некуда.

– А потом за рубежом зерно покупать приходится, – вздохнул я и выкатил решение. – У нас – элитные сорта повышенной урожайности, а у них – стандартное зерно. Давайте выкупим его у них по госцене и переработаем на комбикорм – его, в свою очередь, выкуплю у нашего совхоза я, для нужд разворачиваемого на Дальнем Востоке свинопитомника и ряда питомников подшефных.

– Заберешь, значит, Аркадия Викторовича? – грустно спросил он.

– Заберу, – подтвердил я. – Он здесь как я – всё сделал, поэтому потенциал простаивает. На Востоке с мясом беда, и местный опыт там масштабировать сам бог велел.

Со свиноводом уже оговорено – он с днем рождения поздравлять приходил. Жена его привычно не очень довольна – только в люди, считай, после премьеры кино выбьются, в богему, а тут раз – и в «ссылку», но успокоилась путевкой на неделю в Японию – в октябре поедет, с детьми и внуками.

А вечером, после приветственного ужина в кругу семьи, по «Времени», в компании крайне таинственного и молчаливого деда Паши посмотрели репортаж о крупных забастовках в Польше, где правительство решило немного покачать лодку, увеличив закупочные цены, что подняло цены для конечного покупателя. Поляки такого не оценили. Комментарий товарища Громыко:

– Это – внутреннее дело независимой Польши, и никаких юридических оснований в него вмешиваться у СССР нет.

Значит на днях покажут мою документалку с очевидным посылом: «никто так не вредил простому поляку, как его собственная власть». Это ни на что не повлияет, так, народу повод побухтеть на беспокойных соседей – польский вопрос быстро не решится, и у меня контроля над ним нет. Буду просто наблюдать.

– Скоро дойдет до массовых погромов, – высказал я догадку.

– Я к этой операции отношения не имею, – поюродствовал дед Паша. – Громыко же вон сказал – не вмешиваемся.

Далее показали нарезку кадров с эвакуированными на всякий случай Советскими туристами и гражданами – среди них затесались мои Сокольнические соученики с параллели. Просто повезло – из ГДР они прилетели штатно, учеба же скоро.

* * *

Закрытый просмотр законченного первого сезона «Наруто» прошел без сучка и задоринки. Присутствующие представители Shueisha сразу же согласились прямо так и пустить мультик в эфир в ближайшее время, а вот Советским ребятам пока не покажу – новому каналу нужны «эксклюзивы». В Корею аниме тоже заберут – в их версии имена героев стилизованы под корейские, а сеттинг пойдет – у азиатов много схожих моментов в мифологии: вся она была изначально китайской.

За пока отсутствующую японскую озвучку я спокоен – партнерам успех аниме нужен чуть ли не больше, чем мне – не сильно‑то, справедливости ради, они на мне навариваются, вот и горят желанием увеличить продажи журнала и мерча. Вместе с пленками выдал японцам обещание на Дальнем Востоке слепить что‑нибудь еще. И ведь слеплю!

Осень – это не только финальная фаза битвы за урожай, но и целая череда праздников. Первый из них, понятное дело, День Знаний, который совместили с формальным прощанием со мной – я же типа здешний ученик. На будущие праздники тоже загляну, но уже как «гражданское лицо». А еще готовятся пакеты документов для моего поступления сразу во ВГИК, Гнесино, Суриковское и МГУ – на кибернетику. Везде, понятное дело, заочно и не торопясь – до совершеннолетия как раз осилю их и пойду на юридический и исторический факультеты МГУ. По всем предметами не меньше кандидата наук должен в итоге иметь!

«Киноферму», кстати, демонтировать не стали, переоборудовав в почти полноценный парк развлечений – с парочкой каруселей, горками, качелями и «где полазить». Ребятам нравится!

Неменьше им понравилась и массовая раздача подарков – мелочь, но Первому сентября в эти времена неподдельно радуются – в школе интереснее чем дома сидеть – и немножко усилить эту радость не помешает. Всем по японскому «гейм энд вотч»!

Далее был праздник самодельный, в виде фольклороориентированного (Фурцева была в восторге) Праздника Урожая, затеянный в честь окончания жатвы. Урожай – моё почтение, таких показателей в этих краях никто и близко не показывал – уродилось почти в пять раз больше чем в прошлые годы. Зернохранилища забиты, часть зерна уже продана государству, а в Хабаровск отправилось несколько составов с комбикормом – все нужное для изготовления своими силами в «Потемкине» есть. Отбыл и Аркадий Викторович, командовать постройкой свинарников. Заодно попрощались с растолстевшими и оттого красивыми корейцами: мультипликаторами и отработавшими «вахту» строителями – месяц побудут дома и приедут в новую студию в городе‑сказке в обновленном составе. Отъелись и их дети, но они уехали домой в конце августа, вместе с пейнтболистами. Может и увидимся с ними еще когда – Джуён достаточно разумен, чтобы построить карьеру и однажды встать где‑то у подножия Кимова трона.

За Первым сентября у нас следует третье – День победы СССР над милитаристской Японией. Его в эти времена особо не празднуют, поэтому обошлись самодеятельностью на патриотические темы – кружковцы из ДК начали готовить их еще летом.

Ну а в долгий «безпраздничный» период до седьмого октября – Дня конституции – мы с Олей решили прокатиться на Алтай.

– Вот мы с тобой летим, а там поляки начали склады и магазины громить, – поведал я певице в самолете.

– Покатались бы на танках как в Чехословакии и все! – ответила она то же, что и 99 % населения СССР.

Кто поляков любит?

Второй визит в деревню староверов прошел гораздо бодрее прошлого: здесь появилась вертолетная площадка, а в лес и вдоль улочек, на которых прибавилось новостроек, от блестящей куполами – тремя! – белокаменной церкви уходила асфальтированная дорога. Появилось и сельпо – на вертолете прилетели с товарами для него: соль, спички, крупы, яблоки и конфеты с пряниками. Была и одежда – костюмы и три типа скромных, темных платьев. И настоящий (по словам постоянно перевозящего блага цивилизации вертолетчика) хит – женские платки.

Удаленный поселок, вертолетчик… Паззл сошелся – по возвращении с Алтая надиктую «Мимино» и отдам старшим товарищам, пусть занимаются.

– А вы бы хотели в большую авиацию? – спросил я в наушники.

– Да ну, – отмахнулся пилот. – Это же другое совсем – вертолет он маневренный, маленький, надежный. А там – здоровенная махина с десятками людей. У меня и жена здесь, в поселке – нам квартиру дали. Нет уж, мне здесь хорошо.

Староверы приняли нас приветливо – а чего им, все что я обещал – сделано. Даже электричество протянули! Вот и репатрианты из Бразилии, сбежавшие туда еще при царе. Да, по‑португальски я умею! Свадьба? Конечно останемся – это ж какой праздник!

На свадьбе – просто офигеть! – никто не пил, зато охотно угощались омлетом из страусиных яиц и шашлыком. Последний не из птичек, а обычный – страус мясо дает специфическое, из него шашлык не очень, но другие блюда из страуса отведали. Яйца и тушки на праздник честно покупали через филиал «Потемкина» в поселке – здешние не воруют. Честно покупался и местный пасечный мёд – на него и налегали, прямо вкусный.

Переночевав в парочке «гостевых» домиков – специально срубили селить пришлых – отправились на короткую экскурсию по хозяйству, осмотрев огромные загоны и вдоволь пофотавшись со страусами.

– Можно врать, что мы были в Африке! – придумала идею Оля.

– А‑а, в Африке реки вот такой ширины!

– А‑а, в Африке горы вот такой вышины! – подхватила певица.

Фильма про Красную шапочку еще нет, но песенку успел подрезать – Оля ее на «детской» пластинке и пела.

Напоследок посетили санаторий имени Оли Кучер, пару часов (подружка увлеклась) побродив по выстроенным, но пока лишенным внутренней отделки, расположенным на сваях прямо над мелководьем, деревянным корпусам. Все палаты – только с видом на озеро и ущелье. Пофотались на память и здесь.

– Неплохо прокатились! – подвела итоги короткой командировки Оля.

Глава 8

Сегодня мы с Леопольдом Васильевичем и выписанным из Москвы представителем Министерства сельского хозяйства по итогам завершенной уборочной кампании награждаем наших передовиков. В механизированных звеньях таких почти сто процентов, а вот не потянувших новый способ ведения хозяйства товарищей с весны переведут на менее ответственные направления. Награды – благодарственное письмо от Министерства сельского хозяйства, премия в чеках «Березки» и автомобиль марки «Москвич». Призеров – великое множество, больше сотни мужиков и дам. Последние на тракторах не пашут, но заслужили на нивах животноводства, цветоводства и общепита.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.