Наталия Боголюбова
Базиль

Сумрачная Вежа — забытая деревня на краю болот. Здесь солнце не греет,а просто делает тьму чуть светлее. Здесь живёт Базиль Платовский — мальчик с глазами, в которых отражается бездна. Мать его сгинула в болотах. С этого момента мир начинает рассыпаться: реальность становится зыбкой, а прошлое — живым. Вода больше не отражает небо — она смотрит. Каждый шорох — не случайность. Каждое движение — предупреждение.

Ты слышишь этот шорох?

Это болото зовёт тебя.

Сумрачные тени ждут.

Прошлое не отпустит.

СУМРАЧНАЯ ВЕЖА

Сумрачная Вежа не была деревней в привычном смысле этого слова – с яркими заборами, лавками с пряниками и звонким смехом детей, разлетающимся по морозному воздуху.

Нет, она была узлом – тугим, вязким, как затянутая нить, где переплелись грязь, туман и забвение.

Словно кто – то когда – то сложил её в ладонь, прижал, утопил в холодных болотах, и теперь она жила, как живут шрамы – тихо, болезненно и не до конца мёртво.

Здесь даже ветер дышал с усилием – глухо, сипло, с привкусом плесени.

Ветви деревьев скрипели, словно старые кости. Земля под ногами отзывалась глухим, хлюпающим стоном. Всё казалось уставшим – дома, мостовая, редкие фонари, чьи дрожащие язычки света едва пробивались сквозь серый туман.

Дома стояли вплотную, как старики, прислонившиеся друг к другу в страхе упасть. Крыши их провисли, чердаки глядели вниз мутными глазами окон. Штукатурка облупилась, брёвна поседели, стены пахли сыростью и временем. В окнах почти никогда не горел свет. Казалось, внутри домов давно никто не живёт – лишь воздух скрипит по углам, да где – то в дверных проёмах бродят тени.

А за последними домами начинались болота – бескрайние, как вязкая тоска.

Они были похожи на зеркала, в которых отражается не небо, а сама тьма.

Серые, холодные, зловещие, они дышали размеренно, как спящий зверь. Иногда над ними поднимался лёгкий пар – и казалось, что это не туман, а дыхание чего – то живого, древнего, что смотрит в ответ, если задержать взгляд слишком долго.

Лишь одна дорога соединяла Сумрачную Вежу с внешним миром – узкая, будто прожилка на коже, тянулась она через реку Серебрянку. Каменный мост был стар, изъеден временем, скользкий, как язык лягушки. Пойдёшь по нему, кажется, будто под ногами шевелится сама река, пытаясь схватить и утянуть вниз.

Сумрачная Вежа не принимала чужих.

Она была как старуха, которая не любит, когда её тревожат, но помнит всех, кто когда – то осмелился войти.

Дом Платовских стоял на краю деревни – ближе всех к болотам, дальше всех от жизни. Дом был старый, обросший плющом и лишайником, с покосившейся башенкой и глухими ставнями, которые не открывались с весны. Каменные стены покрылись зелёными пятнами, словно природа пыталась вернуть его себе.

Когда ветер дул со стороны болот, дом вздрагивал. Казалось, он слушает.

На чердаке жили вороны. Днём они молчали, сидели недвижно, будто вырезанные из чёрного дерева. А ночью начинали спорить – их карканье перемежалось с потрескиванием старых балок, с протяжным воем ветра, с тихим бульканьем за окном. В темноте всё это сливалось в единый ритм – будто дом дышал в такт болотам.

Здесь жил Базиль Платовский – тринадцатилетний мальчик, вытянутый, угловатый, хрупкий. Его глаза – большие, серые, – будто искали что – то в пустоте. В этом взгляде жила задумчивость, настороженность и страх – не острый, не громкий, а тот, что сидит глубоко внутри, как дыхание, которое невозможно задержать.

Волосы – густые, тёмные, с матовым блеском, – всё время спадали на лоб. Мальчик отбрасывал их коротким, нервным движением, как будто отмахивался не от прядей, а от мыслей.

Лицо – бледное, почти прозрачное. Черты тонкие, чёткие, словно нарисованные пером, не кистью. Губы – узкие, сухие, и когда Базиль улыбался – редко, неловко, – казалось, что улыбка не принадлежит ему, она будто пришла откуда – то со стороны, из другого, более тёплого мира, где мальчик никогда не был.

В деревне его сторонились. После того как его мать и сестра исчезли на болотах, никто уже не сомневался – дом Платовских проклят. Его обходили стороной даже днём.

Стоило Базилю появиться на улице – разговоры стихали, будто кто – то невидимый провёл ладонью по воздуху, приглушив все звуки. Мужчины отводили глаза в сторону, дети разбегались, притворяясь, что не видят его. Старухи крестились торопливо, почти испуганно, будто сам факт взгляда на мальчика мог навлечь беду. Соседи сплетничали за спиной мальчика – тихо, сдавленно, но с тем особым наслаждением, с каким люди произносят ужасные вещи и радуются в душе, что страшное случилось не с ними.

Говорили по – разному:

– Болотный, – шипели старики у колодца. – Платовские… все… сгублены…

– С несчастьем он, – добавляли женщины, обтирая руки о передники. – Глаза у него не детские, будто всё видят. Не к добру такие глаза.

Базиль не обижался. В глубине души он понимал, что это всё от страха и суеверий. Люди боялись того, что таили в себе болота.

И, может быть, они были правы.

Мать, Мелисса, и младшая сестра, Лиза, ушли в тот осенний день – за клюквой, на болота.

Небо было тяжёлым, низким, будто нависало над землёй. Они не вернулись.

Сначала их искали всем селом. Кричали. Жгли костры. Пускали собак. Болота отдавали лишь тишину и запах тины. Потом – одиночные поиски, потом – отчаяние. Потом – привычка жить без надежды.

Отец, Андрей Платовский, полностью утонул в своём горе и перестал замечать сына.

Его лицо стало каменным, глаза – пустыми. С тех пор он жил, будто за стеной. Молчал, смотрел в никуда. Дом, когда – то тёплый, стал холодным, как гроб.

А за окнами шевелились болота.

Иногда Базиль слышал, как что – то бродит у крыльца. Сначала тихо – словно ветер трогает доски. Потом настойчиво: шорох, плеск, дыхание.

Иногда кто – то стучал по стеклу – не громко, но настойчиво, как если бы хотел, чтобы его впустили.

Иногда – шёпот. Тянущийся, вязкий, будто вылепленный из тумана:

– Ба – а – азиль… Ба – а – азиль…

Мальчик прятался под одеяло, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри него растёт страх, вязкий, как сама топь.

Но рассказывать отцу – бессмысленно.

Тот бы лишь хмыкнул:

– Привиделось. Болото не ходит, болото спит. И добавил бы, уже с раздражением:

– Ты и сам в него врастёшь, если будешь таким слабым. Сны становились всё страшнее.

Из глубокой, плотной тьмы выползали существа: кривые, костлявые, покрытые слизью и водорослями. Они стучали, скреблись, скулили под верандой, принося с собой густой запах гнили и тины, который впивался в ноздри и оставлял в лёгких тяжесть.

Мальчик зажимал уши, но шёпоты не стихали. Они проникали в дом сквозь стены и оседали в его голове. Иногда Базиль думал, что сходит с ума. Но он молчал. Он уже знал, что страх – это не то, о чём можно говорить вслух. Слова не спасают. Слова только делают всё реальнее. Каждую ночь Базилю снилась клюква – не просто ягоды, а кровавые, блестящие капли, сверкающие зловещим красным на чёрной, вязкой воде… Снились руки, тянущиеся из трясины…

Мальчик перестал спать по ночам.

Сидел, вжавшись в стену, слушал. Иногда казалось – дом отвечает болотам: стоном половиц, дыханием сквозняка.

Когда отец был дома, он мог сидеть за столом часами, смотреть в одну точку, не замечая ни еды, ни сына.

В глазах его поселилось нечто тяжёлое, тупое, как камень на дне реки.

Иногда Андрей Платовский словно забывал, что рядом кто – то есть. А когда вспоминал – раздражался, как будто это напоминание ранило.

Базиль оставил попытки достучаться до него.

КАМЫШОВЫЙ КОТ

В тот вечер Базиль долго сидел у окна. Падал снег – бесконечный, равнодушный, будто сам Бог его сыпал, чтобы скрыть всё живое.

Мальчик достал старую мамину варежку.

Серую, с заплаткой на ладони.

Базиль взял варежку в руки и прижал к лицу – пахло чем – то простым и вечным: печным дымом, тёплым хлебом, чуть – чуть лавандой.

В горле защемило.

Мать, Мелисса, была женщиной тихой силы. Не та, что гремит словами, а та, что держит дом ласковым взглядом и тёплым прикосновением. В её глазах, янтарных и глубоких, жила нежность.

– Мам, – прошептал мальчик. – Если ты слышишь… хоть как – то, хоть оттуда…

Он не знал, зачем говорит. Просто слова сами просились. Варежка казалась живой, тёплой, как ладонь, и в этот момент

Базиль захотел одного – чтобы рядом кто – то был. Кто угодно.

Хоть камень, хоть ветер, хоть кот.

– Пусть будет кто – то, кто останется, – шепнул он, – кто не уйдёт в болото, не исчезнет, кто сможет говорить со мной…

Он не знал, что это заклинание.

Он не знал, что оно отзовётся.

Вначале просто подул ветер.

Потом варежка дёрнулась. Сначала едва заметно, потом сильнее, словно внутри неё кто – то дышал, осторожно, с усилием.

Базиль замер, не веря глазам.

Варежка вздулась, потемнела… Швы затрещали, нитки расползлись…

И сквозь ткань полезла шерсть – грубая, спутанная, серая. Через несколько мгновений на полу сидел… кот. Но не обычный. Камышовый.

Сгусток болотной тени в форме зверя.

Его шерсть была цвета осенней воды – глухой, зелёно – серой, с редкими прядями, похожими на сухие стебли камыша. Лапы длинные, мускулистые, словно вылепленные из ила. Хвост тонкий, лохматый, дрожащий, как водоросль под тонким льдом. Глаза – два круглых янтарных круга, в глубине которых шевелился зелёный мрак.

Кот посмотрел на него, прищурился и сказал с ноткой иронии: – Ну вот. Опять кто – то призвал меня без предупреждения. Базиль вскрикнул и отшатнулся.

– Успокойся, мальчик. Я не кусаюсь… ну, почти. Как тебя зовут? – Ба… Базиль.

– Приятно. Меня, кажется, Серж. Я точно уже не помню. – Ты… ты кто?

– Я – ошибка, – сказал кот, распушив хвост. – Или побочный эффект твоего желания. Иногда это одно и то же.

Он сказал это спокойно, даже мягко, словно обсуждал погоду. Базиль долго молчал. Потом прошептал:

– Я просто хотел, чтобы кто – то был рядом.

– Обычно с этого всё и начинается, – сказал Серж. – Одинокие дети создают себе друзей. Только не всегда игрушечных. Иногда… настоящих. Или почти настоящих.

Он перевернулся на спину.

– Я, кстати, неплохой собеседник. Иногда даже философ. Правда, живу не в одной… линии, скажем так. Перескакиваю туда – сюда, когда надоедает.

– Перескакиваешь куда? – насторожился Базиль.

– Между измерениями. Их много. Некоторые похожи на твой мир, некоторые – нет. Иногда там воздух густой, как мёд. Иногда слова имеют вес. Иногда вообще нет времени.

Камышовый кот прищурился.

– Ты призвал меня не случайно, мальчик.

Базиль нахмурился и прошептал:

– Я хотел вернуть маму и Лизу.

– Вернуть? – Серж задумался, перебирая когтями воздух. – Это сложно. Они не исчезли. Они просто… остались в другой частоте. В том слое, который ты пока не видишь.

Базиль поднял взгляд.

В груди вспыхнула боль и… надежда.

– Я могу найти ту реальность, где они живы? Серж посмотрел на него внимательно, по – кошачьи оценивающе. – Возможно. Но помни, мальчик: не всё, что потеряно… должно быть найдено. Иногда то, что ты ищешь, не помнит тебя. Базиль сжал кулаки.

– Я всё равно попробую.

– Конечно, – фыркнул Серж. – Все вы так говорите. Это и делает вас людьми.

Он встал, обошёл вокруг свечи и добавил тише: – Но прежде тебе нужно научиться слушать. Не ушами, а сердцем.

Магия не живёт в словах.

Базиль понял не всё. Но понял главное: он не один. И что теперь у него есть цель.

Этой ночью они долго не спали.

Серж рассказывал про другие измерения, где дождь идёт вверх, где дети рождаются из звёздного света, где слова могут убить, если сказать их неправильно.

Базиль слушал и чувствовал, как в его сердце впервые за долгое время растёт не мгла, а тусклый свет – как в окне на рассвете, когда ночь уже отступает, но день ещё не проснулся.

ПРОШЛОЕ НЕ УМИРАЕТ

Утро после появления Сержа началось неестественно тихо. За окнами тянулся туман – густой, мертвенно – белый. Базиль проснулся с чувством, что за ним кто – то наблюдает. Он открыл глаза – и увидел Сержа. Камышовый кот сидел на подоконнике и смотрел прямо на него. В янтарных глазах отражалось утро: тусклое, влажное.

– Ты не ушёл , – сказал Базиль, и голос его дрогнул.

– Я не прихожу и не ухожу, – ответил кот. – Я просто есть.

На кухне хлопнула дверь – отец. Как всегда, поднялся рано. Его шаги были тяжёлые, размеренные, и каждая доска пола отзывалась на них долгим стоном.

Андрей Платовский был человеком, которого жизнь высушила, как ветку, оставив только твёрдость и тень былой силы. Прямой, молчаливый, с лицом, словно вырезанным из серого камня. Морщины не старили его – они выглядели не следами времени, а трещинами, через которые просачивалась усталость. Взгляд – тяжёлый, внимательный, почти безжизненный. Он смотрел на людей так, будто видел их насквозь – не лица, а узоры боли под кожей.

Голос его звучал редко, глухо, будто каждое слово проходило через каменные слои. Когда он говорил, хотелось слушать – и отводить глаза. Он не терпел суеты, не верил в случайности, не любил мягких слов. В его доме царили порядок и холод: всё имело своё место, как в лаборатории, где одна ошибка может вызвать катастрофу.

Когда Базиль направился к отцу, Серж пошёл следом – мягко, бесшумно.

Андрей Платовский обернулся – и застыл. Несколько мгновений он просто молча смотрел на кота. Потом медленно поставил чашку на стол, нахмурился и выдохнул:

– Что это ещё за тварь?

– Это Серж, – спокойно сказал Базиль. – Он будет жить с нами.

– С нами? – голос отца стал резким. – В доме не место диким животным. Выбрось его.

Серж слегка повернул голову, и в его глазах на мгновение вспыхнул странный, болотный свет.

– Осторожнее со словами, – сказал кот ровно . – Я слышу даже то, что ты думаешь.

Отец отпрянул.

– Кот… говорит? – прошептал он.

– Да, – подтвердил Базиль. – Его зовут Серж… и он – не просто кот.

– Вот именно, – глухо сказал отец. – Не кот! – В голосе его прозвучал страх, спрятанный под злостью. – Я не позволю тебе держать в доме… это. Слышишь? Оно принесёт беду!

Серж прищурился.

– Беда уже здесь, – произнёс камышовый кот негромко. – Ты просто привык не смотреть ей в глаза.

Молчание. Оно легло на кухню, как пыль, вязкое, холодное.

Отец стоял, сжав кулаки, и Базиль впервые заметил – в этом человеке, когда – то сильном и твёрдом, поселилась усталость.

Тяжёлая, безысходная, будто он несёт груз вины, о которой молчит уже долгие годы.

– Чего ты хочешь от нас? – спросил Андрей наконец. – Я пришёл напомнить, – в голосе кота не было угрозы. – О чём?

– О том, что всё начинается, – негромко ответил Серж. Слова повисли в воздухе, как капли крови… Андрей Платовский замер.

Потом вдруг что – то в нём надломилось. Лицо осунулось, руки бессильно опустились, и он прошептал:

– Всё это уже было. Когда – то. И закончилось плохо.

– Ты прав, – сказал кот. – Всё это уже было. Но теперь всё начинается заново.

Андрей поднял голову.

– Начинается… – повторил он, будто пробуя это слово на вкус. – Значит, снова.

Его глаза были пустыми, как зеркало, в котором больше нет отражения.

Затем Андрей Платовский встал и ушёл не оборачиваясь. А Базиль остался стоять в дверях, чувствуя, как дом будто сдвинулся с места. Снаружи в тумане хлюпнуло болото, зашевелились ветви. Казалось, будто сам мир, старый и уставший, делает первый вдох после долгого сна.

А в центре этого дыхания были трое – мужчина, мальчик и кот – и каждый из них чувствовал: ничто уже не будет прежним.

ТЕМНОТА ДЫШИТ

Днём всё казалось обычным, если такое слово можно применить к Сумрачной Веже.

Солнце не поднималось – просто светлело небо, и тени становились менее густыми.

Отец уходил в кузницу, не сказав ни слова.

Серж опять куда – то пропал. И Базиль остался один. Сидел у окна, глядел в болото.

Болото жило своей жизнью.

Оно дышало.

Иногда из воды показывались кочки, похожие на спины, – круглые, блестящие, с тёмными пятнами.

Иногда – что – то длинное и узкое, то ли рука, то ли ветка, покрытая илом.

А однажды – лицо.

Промелькнуло, будто отражение. Женское. Глаза открыты… Базиль вскрикнул – и тут же понял: это не было отражением. Вода не отражала небо, она смотрела.

И мальчик стал сторониться окон.

– Дом живой, – сказал Серж, появившись на подоконнике, как всегда – без предупреждения. Кот был мокрый, пах тиной и холодом. Его шерсть свалялась, глаза горели янтарным огнём.

– Ты пришёл, – тихо сказал Базиль не удивляясь.

Серж повернул голову. Его зрачки сузились, а голос, когда он заговорил, был хриплым, низким – будто шелест сухого тростника:

– Я всегда прихожу, когда становится слишком громко. Ты слышишь гул?

– Да, раньше – ночью. Теперь – и днём. Иногда мне кажется, что он идёт из стен. Не просто звук, а как будто внутри досок кто – то ползёт, шуршит, царапает.

Камышовый кот замер. Только кончик хвоста мерно покачивался .

– Дышит. Помнит. И ждёт, – пробормотал кот.

– Чего ждёт? – спросил Базиль.

Серж зевнул, обнажив острые, как щепки, зубы.

– Когда ты перестанешь бояться. Или… когда сойдёшь с ума. Для дома это одно и то же.

Он лениво провёл лапой по морде, слизнул с усов несуществующую влагу.

Базиль стоял неподвижно, будто прирос к полу. Серж повернул голову к окну, усы дрогнули.

– Тише теперь, – сказал он. – Если они узна́ют, что ты проснулся, придут.

– Кто – они?.. – прошептал мальчик, но кот уже не отвечал.

Мир вокруг будто стал плотнее, гуще… Комната дышала — медленно, в такт испуганному сердцу. Шторы колыхнулись, хотя окно было закрыто. Всё ожило – стены, пол, даже паутина в углу. Всё слушало. Всё ждало.

А потом случилось то, что нельзя было объяснить.

Базиль увидел тень – сначала просто пятно на стене. Потом тень зашевелилась. Выросла. Изогнулась. Из темноты выступили пальцы – длинные, тонкие, как корни дерева, что ищут землю. Потом – изломанная спина и глаза – два тлеющих уголька.

Серж поднял голову, уши дрогнули, шерсть на загривке встала дыбом, как у кота, что услышал шаги за чертой видимого.

– Не двигайся, – прошипел он, почти беззвучно. – Не смотри туда.

– Куда?..

– Туда, где темнота дышит.

И действительно – тьма вела себя, как живое существо, которому вдруг стало тесно: дышала, пульсировала, заполняла углы.

Базиль почувствовал запах – густой, терпкий, как гниющая трава, смешанная с кровью и дождевой водой.

Серж зарычал, и в янтарных глазах блеснул холодный свет. – Они проснулись .

– Что… кто они ? – прошептал мальчик.

– Не спрашивай. Имя зовёт. А если назовёшь – услышит.

В углу комнаты, там, где ещё днём стоял старый сундук, теперь зияла чёрная дыра – не физическая, нет, а та, что появляется, когда ткань мира начинает протираться. Из неё тянуло холодом. Не обычным холодом – а тем, что лишает мыслей, памяти, чувств.

Базиль ощутил, как этот холод медленно ползёт по полу, касаясь его босых ступней.

Серж прыгнул вперёд. Его спина выгнулась, хвост задрожал, шерсть заструилась – и на миг показалось, будто он сделан из дыма и болотного света.

Его шипение – низкое, гулкое, как треск сырой древесины в огне…

– Назад! – рявкнул он. – Они ищут дорогу!

Базиль попятился к стене. Всё вокруг дрожало – не от страха, а от присутствия.

Мир стал зыбким, как отражение в луже. Вещи теряли форму, словно их обволакивала та самая тьма, что лезла из щелей.

Кот бросился к двери, встал на задние лапы, прижал уши и зарычал. Из его пасти вырвался сгусток бледно – зелёного света – слабого, блёклого, как тление мха. Сияние разрасталось, разливалось по полу, потом поднялось стеной. Базиль увидел, как этот свет выталкивает темноту…

Тьма шипела.

Она металась, как обожжённое животное, скреблась по полу невидимыми когтями.

– Они ищут дорогу назад, – прошептал Серж. Его голос звучал хрипло. – Болото открыло глаза, мальчик. И они увидели тебя.

– Кто они?..

– Те, кто ушли. Но не ушли до конца.

У Базиля внутри всё сжалось.

Мать. Сестра.

Он знал, о ком говорит кот.

«Ба – а – азиль…»

– Мама?.. – выдохнул мальчик.

Серж обернулся резко, глаза сверкнули.

– Не смей! Это не она. Это то, что осталось. Болото носит её голос, но не сердце.

Темнота в последний раз рванулась – будто бросилась вперёд, но ударилась о стену света, рассы́палась, растаяла в воздухе.

Серж осел на пол. Дышал часто, глубоко. Шерсть на нём дымилась, будто он только что вышел из огня.

– Нельзя больше здесь оставаться, – сказал он, не поднимая взгляда. – Ты должен уйти.

– Куда? – спросил Базиль.

– В лицей. Туда, где учат жить, колдовать и забывать.

– А они… ещё вернутся?

Серж посмотрел на него странно.

– Ты задаёшь вопрос, на который нет доброго ответа. Всё, что ищет дорогу назад, всегда находит её. Рано или поздно.

ГУЛ ЗА СТЕНОЙ

Под утро дом притих.

Серж спал, свернувшись клубком у дверей. Базиль сидел, не мигая, глядя на место, где вчера была схватка.

Дом просыпался странно – сначала скрипели половицы, одна за другой, будто шаги. Потом где–то в стенах начиналось тихое, низкое бормотание – словно дом разговаривал сам с собой на языке дерева и пыли.

А потом вновь появлялся гул.

Базиль приложил ладонь к стене – и почувствовал пульс. Медленный, вязкий, как биение сердца у спящего великана.

За окном густел туман, в котором двигались тени. Мальчик не мог понять – это утро поднимается из болот… …или болото снова возвращается за ним.

Отец в эти часы уже не спал. Часто он сидел на кухне, перед холодной печью, с опущенной головой. Иногда – ходил медленно, но с каким – то скрытым напряжением, как человек, который давно ждёт беду – и знает, что она уже идёт.

Сегодня отец разговаривал с кем–то – шёпотом. Базиль замер у двери и слушал.

Слова были короткими, непонятными, как бред.

– Не сейчас…

– Я же сказал…

– Нет. Нет, нельзя…

– Он не готов…

Голос был не страшным – просто чужим, будто говорил не отец, а тот, кто остался от него после трагедии.

Базиль заглянул на кухню. Отец стоял у окна спиной к нему. Плечи – напряжённые, будто он держал невидимый груз. Ладонь медленно двигалась над столом, пальцы водили по воздуху, словно по стеклу, а губы всё ещё шевелились, повторяя слова, которых Базиль не понимал.

На столе лежала влажная тряпка, от которой шёл запах болотной воды. И лужица.

Отец вздрогнул, словно заметил, что его подслушивают. Обернулся резко, глаза – серые, полные усталости и чего – то острого, опасного.

– Уходи, – сказал он глухо.

– Папа…

– Уходи, я сказал!

Голос сорвался на хрип. Базиль инстинктивно отступил, но не мог оторвать взгляда от стола. Лужица на старом дереве дрожала, словно внутри неё билось сердце. Вода тянулась вверх тонкими нитями, складываясь в смутные очертания – будто кто–то пытался выбраться наружу.

– Что ты… делаешь? – прошептал Базиль, чувствуя, как холод прокрадывается под кожу.

Отец медленно поднял голову. Лицо его побледнело, губы были сухими, но голос звучал ровно:

– Исправляю. Пока ещё можно.

Он протянул руку – осторожно, как к живому существу, – и провёл пальцами над лужей. Та дрогнула, будто узнала его. Воздух в кухне стал вязким, словно пропитанным болотной влагой.

Базиль хотел заговорить, но язык не слушался. Он видел, как вода на столе поднимается волной, набирает плоть…

– Папа… – выдохнул он. – Она живая .

– Она – зло , – отрезал Андрей Платовский. Базиль шагнул ближе, чувствуя, как под ногами пол становится мягче, будто дерево пропиталось водой.

– Папа, хватит… – прошептал он.

– Всё уже началось, сын. Болото просыпается. И если я не удержу его… – он оборвал фразу, вслушиваясь в шорох из – под пола. – Тогда оно заберёт тебя.

Серж почувствовал неладное, выгнул спину дугой и зарычал – низко, хрипло, будто защищался от чего–то, что было не здесь, а по ту сторону реальности.

Вода на столе пошла рябью…

Кот метнулся вперёд и запрыгнул на стол. Хвост его хлестал воздух, глаза мерцали двумя тусклыми огоньками. Он шипел на лужу, на отца, на стены – на всё сразу. Он царапал, рвал, бил лапами что–то невидимое – яростно, судорожно .

Вода на столе вдруг вспухла, разлетелась брызгами. На мгновение посреди кухни повис запах крови и ила.

Базиль не закричал – просто стоял, глядя, как вода уходит в щели, будто прячется.

А отец закрыл лицо руками и сказал глухо:

– Поздно. Оно уже увидело тебя .

Серж зарычал снова, но уже иначе – тихо, протяжно, жалобно. Потом, внезапно, затих. Его зрачки расширились до бездны. Он сделал шаг к Базилю, ткнулся мордой ему в колено – не как зверь, а как тот, кто пытается утешить, хотя знает, что всё уже решено.

Базиль ощутил, что шерсть у Сержа влажная, будто кот выбрался из воды. Серж прижал уши и посмотрел на мальчика долгим, внимательным взглядом – тем самым, в котором всегда было больше смысла, чем в словах. Потом повернулся к отцу и заурчал – низко, глухо.

На деревянной поверхности остался тёмный отпечаток ладони. Маленькой. Детской. Будто кто – то пришёл из темноты – и оставил след.

С тех пор Базиль чувствовал: страх стал обретать форму. Он больше не был просто ощущением в груди. Он жил где–то рядом, за стеной, в щелях между досками . Иногда он слышал дыхание – не от ветра, не от сквозняка. Иногда видел, как под дверью медленно стелется тень. И всегда – гул.

Пульсирующий, низкий, с хрипотцой. Как будто огромное сердце, вросшее в дом, бьётся где–то внизу, под полом, медленно и неизбежно.

Через несколько дней, проснувшись среди ночи, Базиль увидел, что дверь его комнаты приоткрыта.

Хотя он помнил – закрывал.

Из щели лился слабый, зелёный свет – как болотный огонь. Серж не шевелился.

Он просто сидел, свернувшись на подушке, и тихо мурлыкал. Но его мурлыканье странно совпадало с тем гулом за стеной – будто кот подхватывал ритм, вторил.

Базиль спустился.

Доски скрипели под босыми ногами. Воздух был тяжёл, пах плесенью и влажным камнем.

На кухне – никого.

Но дверь в подпол была открыта.

Мальчик стоял на пороге, чувствуя, как из темноты поднимался холод.

Не просто холод – взгляд.

Он не видел ничего, но чувствовал, что там, внизу, кто – то стоит. И ждёт.

Гул усилился.

Базиль ощутил, как стены дрожат.

Из подпола донёсся шорох, потом – звук, похожий на вздох. Серж тихо сказал:

– Не спускайся. Если спустишься – останешься.

– Кто там? – прошептал мальчик.

Кот молчал.

Лишь его глаза вспыхнули сильнее, отразив тот зелёный, мертвенно – мокрый свет.

И тогда Базиль услышал голос.

Тихий, женский.

Тот, что мог принадлежать только его матери.

– Ба – а – азиль… открой…

Мальчик сделал шаг.

И сразу почувствовал, как под ногой что – то шевельнулось.

Доска приподнялась. Между щелей сочилась вода. Гул оборвался.

Наступила тишина – жуткая, вязкая, будто сама ночь задержала дыхание.

Потом Серж тихо сказал:

– Она стучится из–под земли. Ты помнишь её слишком сильно. Болото это любит. Оно питается памятью.

Утром отец сказал:

– Опять гремело?

Базиль молчал.

– Дом садится, – добавил тот не глядя. – Всё гниёт. Он налил себе воду из кувшина. Вода была мутной, в ней плавала ниточка мха.

Базиль подумал: дом гниёт, но не умирает. И, может быть, люди здесь такие же.

Не живут. Не умирают. Просто – продолжают звучать, как гул за стеной.

ШЁПОТ ПОД КРОВЛЕЙ

Базиль жил теперь настороженно, словно внутри него поселился хрупкий зверёк, чуткий к каждому шороху. Ночью он просыпался от звуков, которых не было: шороха за стеной, приглушённого дыхания, сливающегося с ветром. Он ждал – каждый вечер, – что то самое вернётся. Лицо в болоте. Взгляд из воды.

Страх жил в Базиле тихо, как болезнь, которая долго прячется, прежде чем проявиться. Днём страх сидел где–то за грудиной, холодным комком, почти неощутимым, но стоило солнцу спрятаться – и страх оживал.

В доме Платовских не было электричества. Отец говорил, что провода – излишество, а свет свечи – «живее» и «честнее».

По вечерам в окнах дрожали маленькие огоньки – и тени, что рождались от них, жили собственной, старой, непонятной жизнью. Они ползали по стенам, сплетались в фигуры, танцевали на потолке.

И тогда Базиль прятался под одеяло, замирал, боясь вдохнуть. Больше всего пугала не сама тьма, а ожидание – это мучительное, тонкое предчувствие, что вот – вот произойдёт что–то непоправимое. Как будто за гранью привычного мира кто–то уже протянул руку, чтобы коснуться его плеча.

Страх был липкий, вязкий, как болотный туман. Он не бил в грудь – он обволакивал, вползал под кожу, заполнял лёгкие.

Серж, казалось, чувствовал этот страх. Кот не отходил далеко: днём лежал на подоконнике, вытянув лапы, будто дежурил, а ночью – у изголовья кровати… как страж. Кошачьи глаза в темноте светились зелёным светом, и иногда Базиль, проснувшись, встречал этот взгляд – глубокий, настороженный, но спокойный.

– Ты слышал? – шептал мальчик, когда половицы тихо звенели под невидимыми шагами.

Серж медленно поворачивал голову, и в его взгляде было усталое понимание. Он вставал, обходил комнату кругом, шевеля усами, будто принюхивался… и затем возвращался к Базилю.

– Это не то, чего стоит бояться, – говорил он. – Дом живой. Он запоминает голоса, шаги, дыхание.

Но мальчик всё равно боялся.. .

Иногда ему казалось, что гул, о котором говорил Серж, не просто звук. Он будто рос где – то внутри стен, на чердаке, в полостях дома, а может – в нём самом. Гул был низкий, вязкий, похожий на стук далёкого сердца. Сначала тихий, почти неуловимый, но со временем нарастающий.

– Слышишь? – спросил как – то Серж, насторожив уши. Базиль кивнул.

– Это не ветер. Это дом дышит. Так бывает перед переменой.

Мальчик не понял, но Серж не стал объяснять. Лишь сел рядом, так близко, что касался руки Базиля. Тепло от шерсти медленно вытесняло ледяной страх.

И всё же по ночам Базиль всё чаще просыпался, чувствуя, что кто-то стоит за дверью – молча… выжидая. Иногда он даже думал, что слышит дыхание – влажное, болотное. Тогда он звал Сержа.

Кот подходил, садился рядом, и от его присутствия на миг становилось легче. Но даже тогда, Базиль знал – тьма никуда не ушла. Она ждёт.

Она знает его имя.

Той ночью мальчик долго не мог уснуть.

Снег шёл беззвучно, медленно. За окном было светлее, чем в комнате, – будто мир перевернулся, и тьма теперь жила внутри, а снаружи осталась лишь холодная, безжизненная белизна.

Отец уже спал. Где – то внизу потрескивал уголь, вздыхала печь. Серж дремал у порога .

Базиль лежал, глядя в потолок.

И вдруг услышал – наверху, прямо над собой – тихое шуршание. Сначала он подумал: мыши. Потом – ветер. Но звуки становились громче, тяжелее.

Половицы стонали.

Шаги. Медленные, тягучие, с редким царапающим звуком, будто кто – то волочил за собой что–то острое.

Серж приподнял голову. Уши его дрогнули, хвост нервно дёрнулся.

– Не ходи, – пробормотал он. Голос его прозвучал сонно, но настороженно. – Чердак – это не просто место над домом. Это дом, который ещё не решил, пустить ли тебя внутрь.

– Там кто–то есть, – шепнул Базиль.

– Конечно. Там всегда кто–то есть. Только не всегда – живой. Но Базиль уже поднялся с кровати.

Он накинул старый свитер, взял свечу. Серж недовольно зашипел, но пошёл следом, ступая бесшумно, как дым.

Лестница на чердак вела из кладовки, пахнущей мукой и старым деревом. Воздух там был влажный, тяжёлый, будто не хотел, чтобы его трогали. Каждый шаг отзывался в груди гулом.

Когда они поднялись, темнота встретила их лицом – неподвижным, вязким. Пламя свечи дрогнуло. Мрак не рассеивался – наоборот, приближался, будто хотел облизать свет.

И тут Базиль увидел её.

Лёгкий наклон головы, узкие плечи, очертание руки. Тень стояла у стены, чуть покачиваясь, как пламя. Свеча капнула воском, обожгла пальцы, мальчик не почувствовал боли.

Тень шевельнулась. Не от огня. Не от ветра. Сама.

– …Ба-а-а-азиль… —

Голос.

Тихий, будто издалека, как будто из сна.

И в этом шёпоте было что–то знакомое – нежность, боль, запах хлеба и дождя.

Мальчик застыл.

Слова сами рванулись к губам:

– Мама?..

Пламя свечи вспыхнуло и погасло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.