Роберт Кляйн
Немец Поволжья. Роман в трёх частях

НА ВОЛГЕ ШИРОКОЙ

Я не сам ли выбрал час рожденья,

Век и царство, область и народ,

Чтоб пройти сквозь муки и крещенье

Совести, огня и вод?

(Максимилиан Волошин. «Готовность»)

Александр и Алиса

Был первый июльский день тысяча девятьсот тридцать восьмого года. В распахнутых окнах Марксштадского техникума механизации сельского хозяйства зыбился горячий воздух волжской степи, тишину аудиторий нарушали гудки пароходов.

Девятнадцатилетний Сашка Майер¹ только что сдал последний экзамен по предмету «Агротехника». Всё! Теперь свободен!

– Майер, зайдите ко мне на минутку! – сказал директор техникума Гаус, выходя вслед за ним из экзаменационного зала.

В кабинете директора сидели его помощник по учебной части Шмидт, вытиравший мокрое лицо носовым платком, и секретарь Асмус, обмахивавшийся папкой с документами.

– Геноссе² Майер! – сказал Гаус, вешая снятый пиджак на спинку стула. – Вы блестяще сдали госэкзамены! Лучше всех из вашего выпуска.

– Все на отлично! – подтвердил Асмус. – «Трактора и автомобили» – отлично, «Сельхозмашины» – отлично, «Ремонтное дело» – отлично. Сегодняшний экзамен комиссия тоже оценила на отлично. Поздравляем!

– Преддипломную практику, если не ошибаюсь, вы проходили на заводе «Коммунист»? – спросил Шмидт, заглядывая в бумаги. – Отзывы заводского руководства очень благоприятны для вас. Кем вы там работали?

– Я был чертёжником в конструкторском отделе.

– Замечательно! Какие чертежи вы делали?

– Копировал те, что мне давали.

– Понятно, – удовлетворённо сказал Гаус. – Так вот, Александр! У нас к вам предложение. Народный комиссариат земледелия выделил нашему техникуму одно место в Саратовском сельскохозяйственном институте. Без экзаменов, со стипендией и местом в общежитии! Мы решили предоставить это место вам, и не сомневаемся, что вы дадите своё согласие.

– Конечно, даю! Надо быть идиотом, чтобы отказаться от такого предложения!

– И я так думаю. Завтра на выпускном вечере мы вручим вам направление вместе с дипломом.

Сашка вылетел на улицу словно на крыльях и чуть не сбил ожидавшую его Алису.

Он подпрыгнул весёлым козлёнком, схватил её и стал кружить по площадке перед тёмно-розовым зданием, похожим на тяжёлый куб.

– Что, что!? Сдал? На отлично?! – сияя счастливыми серо-зелёными глазами, вопрошала Алиса.

– Не только сдал! Мне дали направление от Наркомзема в Саратовский сельхозинститут! Без экзаменов, со стипендией, с общежитием!

– Ой, Сашка! Как здóрово! Как я рада!

Алисе шёл семнадцатый год. У неё гибкая стройная фигура, коротко стриженные по последней моде светлые волнистые волосы, изящные бровки, румянец во всю щёку.

– Алиса! Какая ты… красивая!

– Ты только сейчас заметил?

– Нет. Но сегодня ты особенно хороша! Я будто впервые тебя вижу.

Сашка привлёк её к себе и поплыл от чистого юного запаха.

– Что ты! – вскрикнула она, отстраняясь. – Отпусти! Люди кругом!

– Слушай, пойдём на Волгу!

– Прямо так пойдёшь? В костюме и галстуке?! Да и я без купальника. Пойдём лучше ко мне с дедом, я тебя покормлю.

– Родители на работе?

– Конечно! В колхозе сенокос. Их отпустили на два дня. Они неделю как вернулись домой в Паульское³. Дедушку оставили на меня. Он один дома.

– Как он?

– Сильно сдал после смерти бабушки. Надолго его оставлять нельзя.

– Ну пойдём! У меня от сдачи экзамена аппетит разыгрался как у ста волков!

И они пошли, взявшись за руки, по жарким ослепительно-солнечным улицам Марксштадта.

– Отгадай, кто я с сегодняшнего дня?

– Инженер?

– Техник-механик по тракторам, автомобилям, сельскохозяйственным машинам и орудиям! Инженером я стану только после института.

– А знаешь, что сказал наш преподаватель Иван Егорович? «Вы, – говорит, – потомки тёмных оборванцев!» Мне даже немного обидно стало.

– Что же тут обидного, если правда? Наши предки приехали на Волгу не за богатством, не за должностями. Баронов и графов, как у прибалтийских немцев, среди них не было. После Семилетней войны они толпами бродили по дорогам Германии без крыши над головой, без клочка земли, без еды, в лохмотьях – кто ж они были? Конечно голодные одичавшие оборванцы! Абсолютно неграмотные – кто б их учил! Вдобавок к этим бедам за мужчинами охотились рекрутёры, хватали и продавали в солдаты в армии германских князьков и корольков и даже в Америку, где шла война за независимость от Британии.

– Знаю. Ведь в воскресенье мы с тобой играем в спектакле «Коварство и любовь», там об этом говорится: «Вчера семь тысяч сынов нашей родины отправлены в Америку… Там было и двое моих сыновей»⁴.

– Да. В то время в Германии торговля людьми была самым доходным делом. Представляешь, они даже нашего Ломоносова схватили и продали в солдаты! Приехав на Волгу, немцы элементарно спаслись от гибели! И Екатерина Вторая позвала их не потому, что соскучилась по землякам, не затем, чтобы они научили русских работать, а затем, чтобы заткнуть дыру в границе, через которую совершали набеги степные кочевники. Немецкие колонии были выгодны и немцам, и российскому правительству.

– Я к чему вспомнила, что сказал Иван Егорович? Ты техник-механик, я стану учительницей. Мой отец был так рад и горд, когда я в прошлом году поступила в педучилище. Всем встречным говорил: «А вы слышали? – Моя дочь будет учительницей!» Его прямо распирало от гордости!

– Конечно! Учитель всегда был человеком, перед которым даже седые старцы снимали шапки! Нам с тобой повезло. Мы в нашем народе первое поколение инженеров, врачей, учителей, музыкантов!

– Правда! Если бы не Советская власть, ты бы сейчас не шёл со мной с экзамена в сером костюме, белой рубашке и галстуке, а махал косой на лугу – грязный, потный и вонючий, и ждал бы, когда Лизка и Марийка принесут тебе поесть.

– Скорей всего я был бы пекарем, как мой отец.

– Твой отец был пекарем?

– Да, с десяти лет он был учеником у пекаря Ройша, а потом до четырнадцатого года работал в его пекарне… С перерывом на японскую войну.

– Я даже не знаю, кто такой Ройш.

– Пойдём, я тебе покажу – тут недалеко.

Они пришли к дому бледно-розового цвета в два этажа. Нижний, с небольшими оконными проёмами и треугольными сандриками⁵, казалось кряхтел под весом тяжёлого верхнего этажа с огромными светлыми окнами. К дому прижималась длинная одноэтажная, оштукатуренная и побеленная пристройка с редкими зарешеченными окнами.

– Это же контора кооператива «Пищевик»! – сказала Алиса. – А этот барак их склад.

– До революции здесь была пекарня Герхарда Ройша. Он жил с семьёй наверху, а внизу были всякие хозяйственные помещения: магазин, контора, его кабинет. А в этом бараке выпекали хлеб. Сутками дымили печи, в деревянных ларях замешивали тесто, в них оно подходило, на них же, закрыв крышки, спали рабочие – тесто ведь замешивали на ночь, чтобы к открытию булочных, в них с пылу с жару появлялись саратовские калачи и сдобные булки Ройша. Мой отец работал здесь до того, как его забрали на империалистическую войну.

– Для одной семьи огромный дом! Видно, богатый был мужик.

– Он был миллионер! Отец рассказывал, что кроме хлеба Ройш выпекал какие-то особенные пряники, рецепт которых был его священной тайной. Пряничное тесто закатывалось в дубовые бочки и выдерживалось полгода в холодном подвале при постоянной температуре, помнится, четыре градуса. Готовые пряники поставлялись к столу самого императора Николая Второго! На Ройша работало пять человек, которые заработали ему миллион рублей меньше, чем за десять лет.

– Тот ещё эксплуататор!

– Злодей! Отец уходил на работу в понедельник утром, а возвращался домой в субботу вечером. Миллионер Ройш метался, как пёс, вынюхивая, не обворовывают ли его рабочие, не едят ли тайком его хлеб, или, того страшнее, не уносят ли булки своим семьям. Чтобы люди даже видеть не могли мучного, он кормил их на завтрак кашей, на обед давал лапшу, а вечером – то, что оставалось от завтрака и обеда. От такой кормёжки и постоянного недосыпания отец перед тем, как уйти на войну, ослаб настолько, что не мог поднять мешок муки.

– А куда потом делся этот Ройш?

– Удрал за границу. Думаю, живёт сейчас в Германии. Таким как он Гитлер сильно по душе.

– Хорошо, что удрал.

– Я слышал, что рабочие искали его после революции, чтобы расстрелять.

– Зачем? Руки о таких марать! Они не достойны, чтобы помнили о них! Слава богу, что наше поколение забыло Ройшей!

– Я спрашивал отца, смог бы он расстрелять его. Он сказал, как ты – не стал бы мараться.

– И чёрт с ним! Пойдём скорее к нам, времени уже много, дедушка сидит один, мне его тоже надо покормить.

Александр с Алисой пришли к небольшому деревянному дому, двумя окнами выходившему на улицу. Высокая берёза свешивала перед ним до самой земли зелёную бахрому тонких ветвей. К углу дома примыкали высокие двустворчатые ворота с калиткой в правой створке. Ворота и фронтон дома много лет назад были выкрашены краской, настолько облезшей, что теперь невозможно было определить какого цвета она была.

Перед домом на лавочке в кружевной тени берёзы сидел старик в клетчатой рубашке с чёрной латкой на локте, серых штанах и стоптанных башмаках. На глаза был низко надвинут козырёк картуза. Корявые пальцы мелко дрожали на тросточке, которую он держал перед собой.

– Что, молодые люди, всё учитесь?

– Учимся, дядя Соломон! – ответил Майер, садясь рядом с ним.

– Умнее бога хотите быть? Нехорошо это! – огорошил дед Сашку.

– Почему нехорошо?

– Потому что всё, что положено знать человеку, он знает без всякой учёбы – его Отец небесный учит. Всё что человеку нужно, он ему даёт, а то, что человек выдумывает – это от лукавого.

– Как от лукавого? Я не понял.

– Например часы! Если бы они были от бога, то росли бы на деревьях, или лежали в шахтах, а мы их выкапывали, как уголь. А раз этого, нет, то они человеческая выдумка. Зачем тебе часы? – Смотри на небо! Встаёт заря, и ты вставай; солнце до середины неба дошло – иди обедай; солнце садится – кончай работу, иди ужинать и спать! Летом день длинный – потому что человеку надо работать, запасать еду на целый год. Зимой наоборот ночи длинные – чтобы человек отдыхал от летних трудов и набирался сил для новых – бог всё предусмотрел. А от вашей учёбы какая польза? Зачем тебе знать, Земля вокруг Солнца ходит или наоборот? Человек стал непомерно горд, хочет превзойти бога. Кончится это плохо, как строительство вавилонской башни. Тогда тоже люди возмечтали добраться до Господа.

– Дедушка, пойдёмте в дом, жарко становится, – прервала его Алиса.

Дед встал и, поддерживаемый с обеих сторон, перешагнул порог калитки.

– Вы где будете? – спросил он внучку.

– В летней кухне – приготовлю что-нибудь поесть.

– Ну и я с вами посижу.

Против крыльца дома горячий, как из печи, воздух шевелил занавеску на двери летней кухни, в которую Сашка смог войти, только сильно пригнув свою тёмно-русую голову.

Справа от входа у окна, в стёкла которого бился целый рой знойно жужжавших мух, стоял обеденный стол, за ним посудный шкаф, вдоль торцовой стены печка с уходившей в потолок цементной трубой; слева висел рукомойник с тазиком под ним, на земляном полу у левой стены лежал деревянный люк погреба.

Дед Соломон сел к столу на крашенный охрой стул, отдышался и продолжил:

– Или вот кричат: «Трактора, трактора!» Зачем нужен трактор, если бог дал коня? Паши на нём, запрягай в телегу: вози сено, снопы, в гости езди, коли делать нечего! Конь – чистое животное, ему не надо вонючего керосина, которым вы землю отравляете. Опять же, чтобы добыть керосин, надо землю изъязвить! А она живая, как мы. Её, как нас, бог создал. Чем кончится? – Через сто лет люди отравят и растерзают её! Бог отомстит им за неё: надоумит давить друг друга тракторами! Или самолёт! Привёл меня бог видеть их в Энгельсе на аэродроме семь лет назад. Смотрю: летит прямо надо мной. Я рукой от солнышка прикрылся, смотрю. На душе нехорошо стало. Вдруг выпал из него человечек, маленький как муха, и полетел вниз головой. Я испугался – разобьётся! Молится стал! Глядь, а над ним такая белая штука развернулась, и он медленно-медленно стал спускаться, будто наша собачка Муффи, когда я её на верёвке со стога спускал. Обрадовался я, конечно, что человек не убился, а потом подумал: «А что, если бы с этого самолёта не человека, а бочку пороха сбросили?» В Энгельсе все дома бы снесло! Учёные люди обезумели от гордыни: вот мы до чего додумались! Сила-то какая в нашей власти! Гордыня это. Сами не понимают, до чего они додумались и до чего ещё додумаются. Лет через двести такой порох выдумают, что весь мир снесут!

– Ты, дедушка, о какой жизни мечтаешь? Чтобы только работа, работа, работа? Ни знаний, ни развлечений, ни удовольствий! Зачем тогда и жить!?

– Живут не для удовольствий, а для счастья! А счастье – чтобы вокруг тебя всем было хорошо! Ты здоров, дети здоровы, все родные здоровы, ты наработался, сыт, одет, обут, все твои близкие ни в чём не нуждаются! Волга течёт, степь цветёт, небо синее, воздух лёгкий, сам в тебя просится… Что ещё надо?! Ходи в гости, ешь, пей вино и веселись: на качелях качайся, на санях катайся, музыку на скрипках и трумпетках играй. А главное людей люби и будешь сам ими любим!

– Чтобы все были здоровы, нужны врачи, а на врача надо выучиться, – заметил Сашка.

– Снова вы неправы, молодые люди! Болезни не от микробов, не от несчастных случаев, а от бога! Чтобы быть здоровым, надо жить так, чтобы угодить богу. А вот этому как раз в ваших училищах не учат. Всему учат, даже тому, что никогда вам не понадобится, а самому главному – нет, не учат!

– А что самое главное? Богу угождать?

– А вы не смейтесь, молодые люди! Угождать богу – это значит правильно жить. А кто знает, как правильно жить? Нет сейчас таких учителей, кто смог бы научить правильной жизни!

– Ой, дедушка! Можно подумать, что в ваше время были!

– Представь себе, были! Я учился в школе два года. Учителем, или шульмейстером, у нас был Шнипович – поляк или русский, а может еврей, но по-немецки говорил лучше нас с тобой. Он носил штаны, сшитые будто из матрасовки – в красно-белую полоску. Я был весёлый мальчишка, сильно любил смеяться и сидел на одной скамье с таким же сорванцом, как я – Фридрихом Ленком. Толкаю его и шепчу: «Смотри, Ленк, у шульмейстера сегодня штаны наизнанку». Думал, он прыснет в кулак и на этом успокоится, а он покатился со смеху. Шнипович подошёл, взял его за ухо и говорит: «Ты чего смеёшься, негодяй?» Ленк перетрусил и запищал: «Соломон сказал, что вы штаны на левую сторону надели!» Шульмейстер взял меня за шиворот, выволок к доске, зажал коленями мою голову и отстегал перед всем классом розгами. Стегал от души, изо всех сил, приговаривая: «Я тебе выверну штаны на лицевую сторону! Я тебе выдублю шкуру, коль она у тебя зудится!» Вы думаете, я обижаюсь? – Нет! Семьдесят лет прошло, а вспоминаю с благодарностью. Правильно меня отодрал! Потому что сказано в Библии: «Чти отца твоего и мать твою!» А пуще всего чти учителей своих, ибо через них ты и Господа нашего научишься чтить! Я после этого стал кротким и скромным. Урок мне пошёл на всю жизнь! Вот это были настоящие учителя – знали, чему учить и как! Мы прожили жизнь с природой и с Богом! А вы на Бога восстаёте. Плохо вам придётся!

– Мы учимся, чтобы облегчить людям жизнь, чтобы они не болели и не голодали.

– Откуда вы знаете, что облегчит людям жизнь? Для этого надо знать замысел господний? А вам его знать не дано. Нет, молодые люди! Опять в вас гордыня говорит! Будущее знает только бог! Иногда, очень редко, он открывает его избранным! Эти избранные предупреждают людей, ходят по миру с проповедями, пишут священные книги. Но чаще всего, их глас остаётся гласом вопиющего в пустыне. Простым людям дана свобода верить святым проповедникам или не верить. Верят немногие. Большинство же не узнают в их проповедях глас божий, и остаются во тьме и грехе.

– Греши, не греши, предсказание всё равно сбудется, иначе оно не предсказание, а обман.

– Нет! Ты, Алиса, не права! Грех бежит впереди предсказания, а беда, которую предсказывают пророки, следствие греха. Не греши – и не будет худых предсказаний. Если люди верят, раскаиваются, искренне молятся, зачем богу карать их!?

– Дедушка, ты говоришь странно, намекаешь на какие-то беды. Ты их знаешь? Ты избранный?

– Кто же это знает? Божье слово чувствуют не умом, а сердцем. Бог ли через меня говорит, или дьявольская гордыня во мне – сам не знаю. Но я в последнее время часто стал смотреть в небо. Не хочу, а взгляд устремляется против моей воли. И вижу я, что небо стало не таким, как раньше. Что-то произошло. Не пойму, что, но чем дольше смотрю, тем сильнее тревога! Тяжёлые времена нас ждут. Вот ты, Алиса учишься, радуешься, родители твои радуются, что дочь их станет учёной, а я не радуюсь. Лучше бы ты отцу с матерью помогала по хозяйству. Или твой двоюродный брат Андрей Юстус. На музыканта учится! Всю жизнь собирается в трумпетку дудеть! Разве это работа для мужчины?! Стыд и срам! Мужчина должен в поте лица добывать для семьи хлеб насущный. А в трумпетки дудеть или на гармошке играть надо в свободное от работы время, для развлечения. А если кто всю жизнь собирается развлекаться, ничего у него не получится, бог его накажет.

– Андрей не себя будет развлекать, а других. Музыка украшает жизнь. Андрей учится делать жизнь людей красивой и приятной.

Алиса, как белка, спустилась по лестнице в погреб и достала пузатый глиняный горшок, сразу запотевший, едва он очутился на столе; нарезала в кастрюлю зелёного лука и укропа, налила из горшка простокваши, принесла из дома хлеб.

– Что бог послал! Для такой жары лучшей еды не придумаешь, – сказал дед.

– Давай, дедушка, налью тебе в твою тарелочку. А ты, Сашка, сам наливай сколько хочешь.

– Ешь, Александр! Пока у нас нормы нет, – сказал дед, – а дальше, что бог даст. Так я к чему речь веду? Самое главное, чему надо научить человека – слышать бога. Без этого все ваши знания ничего не стоят и будут вам не во благо, а во зло.

– Дедушка, где ты таких мыслей набрался? Слушать тебя как-то странно.

– Давно живу, внучка. Много думал. Думка к думке – вот и пришло понимание.

Втроём съели каравай хлеба и выхлебали двухлитровую кастрюлю простокваши с зеленью.

– Вот видите, чем хороша простая народная еда, – сказал старый Соломон, – быстро, без выдумок, все сыты и довольны! Воистину, бог послал! Вы куда сейчас?

– На Волгу пойдём, искупаемся!

– Ну идите, а я полежу часок. Бог даст, вздремну.

Через два часа Сашка с Алисой были на небольшом мысе, огибаемом Волгой. За их спиной зелёными клубами поднимались в выгоревшее до белизны небо заросли ивы; перед ними меловыми обрывами возвышался над речной синью правый берег.

За их спиной зелёными клубами поднимались в выгоревшее до белизны небо заросли ивы; перед ними меловыми обрывами возвышался над речной синью правый берег.

Сашка, успевший заскочить домой и переодеться, в одних трусах стоял у края воды; под кустами валялись его рубашка и старые брюки. Алиса в синем купальнике сидела, опустив ноги в воду.

– Ты когда-нибудь переплывал Волгу? – спросила она.

– Первый раз три года назад с братом Фёдором, когда он женился на Ирме. Был такой же жаркий день, и он позвал меня купаться – видно кровь молодая играла: «Давай, – говорит, – братишка наперегонки!» И мы поплыли. Я не отставал. Мы так увлеклись, что не заметили, как доплыли до того берега.

– И кто победил?

– Он, конечно. Признаться, я ему поддался – не захотел огорчать брата в медовый месяц. После этого каждый год переплываю по нескольку раз.

– А ну за мной! – неожиданно вскочив, крикнула Алиса и бросилась в воду.

– Ты что! Куда, сумасшедшая!? – крикнул Сашка и прыгнул следом.

– Ух, как хорошо! – кричала Алиса в восторге. – Какая вода!

– Давай вернёмся, пока не поздно!

– Ни за что! – вопила она, смеясь.

– У тебя не хватит сил!

– Хватит! Ведь ты рядом!

– Упрямая! Держи на выступ скалы! Учитывай, что течение сносит!

– Знаю! Плавала!

– Тогда молчи, береги силы!

И они плыли долго-долго, а над ними на воздушных волнах плавали в выцветшей небесной лазури степные орлы и удивлённо смотрели на мелькавшие на невыразимо прекрасной синеве Волги малюсенькие руки отчаянных пловцов.

Чем ближе были меловые кручи нагорной стороны, тем реже становились взмахи Алисиных рук. Сашка подплыл к ней:

– Отдохни, не спеши! Представь, что ты просто купаешься. Берег близко, ничего не бойся, я рядом!

– Я выдержу. Я ничего не боюсь, – сказала она сбивающимся голосом.

– Подожди, отдохни, полежи на спине, я тебя поддержу.

– Что ты! Оставь, я не устала.

– Осталось совсем немного.

– Я вижу.

– Ещё чуть-чуть… Уже берег в воде отражается. Держись за меня!

– Я сама!

– Сейчас! Я уже достаю до дна!

– Я тоже!

– Вставай! Давай руку.

Сашка уже твёрдо стоял на ногах.

– Всё! Мы доплыли! – сказал он, вытягивая Алису из воды.

А она, едва отдышавшись, закричала:

– Ура! Я переплыла Волгу! Слышите, чайки и орлы!? Я переплыла Волгу!

И орлы отвечали ей клёкотом, и чайки счастливо смеялись, носясь над водой.

– Сашка! Я переплыла Вооолгу!

– Слыыыы-шууу!

– Я посвящаю свой заплыв тебе! Окончанию техникума!

– А я посвящаю свой тебе! Потому что я люблю тебя! Слышите вы, чайки, орлы, ястребы?! Все, кто живёт на этой земле!? Я люблю Алису!

А Алиса восторженно закричала.

– А я люблю Сашку! Завидуйте мне!

– Алиса! Будь моей женой!

– Буду! Обязательно буду!

Он обнял её и привлёк к себе.

– Пойдём к родителям и объявим.

– Не обижайся, но… Не будем торопиться… Мне только в октябре будет семнадцать. Мои родители… У них старые взгляды! Они не согласятся. Не огорчайся, ведь у нас всё впереди. Через год и три месяца я стану совершеннолетней. Ведь ты не разлюбишь меня к тому времени?

– Конечно нет! Пусть будет так, как ты хочешь.

– Господи! Какая жизнь впереди! Она будет долгой и счастливой! У нас будут дети!

– Мы будем работать!

– Ходить в кино!

– Купаться в Волге!

– Играть в народном театре!

– Жииить!

Надежда семьи

Дом Сашкиных родителей был обычным марксштадтским домом, то есть не утопал в зелени палисадника, а выходил торцом с синим фронтоном и двумя добрыми глазами-окнами непосредственно на улицу. Вечером окна, как веками, закрывались голубыми ставнями, и дом спал до утра. В невыносимую летнюю жару ставни оставались закрытыми и днём.

Дом прочно стоял на массивном кирпичном фундаменте, был выкрашен в тёмно-зелёный цвет, также как широкие ворота с калиткой.

Когда вернулся Сашка, в доме садилась ужинать. Мать разливала по тарелкам суп со стручками молодой фасоли, загущённый подрумяненной мукой. Отец, улыбаясь в седеющие усы, вышел из комнаты и пожал руку:

– Поздравляю с окончанием техникума! Мария и Лиза уже сообщили.

Подошла и мать, поцеловала в щёку.

– Слава богу. Садись скорей к столу! Заждались тебя. Наверное, опять с Алисой гулял?

Двенадцатилетняя Лиза и десятилетняя Мария, нетерпеливо крутясь у стола, восхищённо смотрели на него.

– Мама, папа, он сдал на отлично!

– Вы уже сказали. Берите пример с брата, а то у вас одни тройки!

– Только по арифметике! – Мария скорчила обиженную рожицу.

Отец подошёл к своему месту и, сложив руки, беззвучно зашевелил губами. Все, стоя, последовали его примеру. Сашка давно был равнодушен к этой традиции, но не хотелось огорчать истово верующих родителей.

Закончив молитву и несколько секунд постояв неподвижно, отец сел, взял краюшку хлеба и зачерпнул первую ложку. За ним стало есть всё семейство.

– Я лучше всех сдал. – похвастался через несколько минут Александр. – Мне от Наркомзема дали направление в Саратовский сельскохозяйственный институт на факультет механизации! С общежитием и стипендией!

Мать вздрогнула, отложила ложку и уставилась на Сашку округлившимися серыми глазами:

– И ты согласился?

– Конечно! Завтра будет выпускной вечер, нам вручат аттестаты, а мне ещё и направление.

– И сколько будешь учиться?

– Пять лет.

– Ещё пять лет! Господи! Ждали-ждали… Думала: закончит учёбу, будет работать, нам станет полегче, и вот опять… Сначала на Фёдора надеялись, а он женился и уехал. Ты был последней надеждой…

– Мама, ну что ты! Я стану инженером, буду хорошо зарабатывать. Моя учёба оправдается!

– Когда ты станешь инженером!? Когда будешь зарабатывать!? Я не доживу! Вся жизнь, вся жизнь прошла в нищете! И подохнем в нищете!

– Что ты, Катрин! – возразил отец. – Живём как все, сейчас, слава богу, не голодаем.

– Не голодаем! – передразнила мать. – Сейчас не голодаем! Но едѝм и оглядываемся: не съели ли лишнее, не объели ли детей. У Ройша работал – голодали, потом два года на японской войне. Билась, как рыба об лёд, чтобы заработать и не умереть с голоду. Жила надеждой: ты вернёшься, заживём! Вернулся. Опять у Ройша. Денег нет, ели, что ты от своего обеда приносил. Опять война – уже на три года ушёл. Пошла в служанки к судовладельцу Брауну. Смотрела, как хозяева обжирались и ненавидела их, а однажды не выдержала и сказала: «Мой муж в окопах вшей кормит, а вы жрёте белый хлеб, фрукты, пьёте вино и думаете, чего бы такого сожрать, чего раньше не жрали! И даёте деньги на войну, чтобы она продолжается бесконечно!» Бросила им в лицо свой фартук и ушла. Как я тебя тогда ждала! А от тебя ни одной весточки! За три года…

– Ты же знаешь… Турки окружили нас в горах. Мы съели все ремни, ослепли от солнца и блеска снегов…

– А после революции, когда мы перебрались в Розенгейм к моим родителям на землю… Хорошо ещё наш дом в Марксштадте не стали продавать.

– Да… Мы так радовались!

– Недолго радовались! Тебя опять забрали в армию. Я осталась уже с четырьмя детьми. День и ночь молилась, чтобы ты вернулся.

– И бог услышал твои молитвы… Особенно в ту ночь под Варшавой, когда за нами гнались поляки…

– Потом двадцать первый год, когда у меня умерли мать, потом отец… Не успели опомниться, уже тридцать третий, еле-еле продали дом за мешок пшена и бежали куда глаза глядят. Голод, голод и голод. Вот третий год только не голодаем. Я старею, ты болеешь, кто поднимет Лизу с Марией? Фёдор отрезанный ломоть, у него своя семья. Одна надежда была на Александра! А он – опять учиться!

– Сестрёнок не брошу. Буду учиться и работать, – сказал Сашка.

– Много ты наработаешь, учась.

– Такого шанса больше не представится. Жить в Саратове в бесплатном общежитии… Получать стипендию… Я бы всю стипендию отдавал вам…

– Тебе бы самому на неё прожить!

Лиза с Марией доели свой суп, чисто вымакали хлебным мякишем тарелки, а взрослым было не до еды, остывавшей перед ними.

– Ты что молчишь, Эдуард? – обратилась мать к отцу. – Скажи своё мнение!

– Я очень хочу, чтобы он учился, – ответил отец.

Это был плохой знак. У отца была привычка высказаться за одно, и сделать вывод, что надо поступить точно наоборот.

– Александр, ты молод, у тебя всё впереди. Мне скоро шестьдесят, работать мне всё трудней – уже сейчас задыхаюсь, мать тоже не работница. Пройдёт семь-восемь лет, девчонки вырастут, дай бог, выйдут замуж, станут работать. Тебе будет двадцать шесть – двадцать семь лет – будет ещё время выучиться.

– А если меня возьмут в армию?

– В армию и из института заберут.

– Так что? Отказаться от направления Наркомзема?

– Думаю, пока надо отказаться.

– А я Гуасу сказал, что только идиот может отказаться от такого предложения.

– Александр, ты молод, слава богу не глуп, всё успеешь. Жизнь большая.

– Да, отец, жизнь большая. Только никто не знает, как она завтра повернётся!

Утром пришла Алиса:

– Сашка, ты что такой хмурый?

– Жара! Всю ночь не спал. Выходил на двор, обливался водой, так и не заснул.

– Я тоже мокрой простынёй укрывалась. Но ты не из-за этого такой.

– Какой такой?

– Как в воду опущенный.

– Ты права. Накрылась моя учёба! Все мечты коту под хвост!

– Как!? Что ты!?

– Родители против! Надо семье помогать.

– И ты согласился с ними!?

– Куда денешься! Мать даже расплакалась, услышав, что я хочу ещё пять лет учиться.

– А отец? Он ведь понимает, что значит в наше время образование!

– Он просит сначала Лизу с Марией поднять… Потом, говорит, учись сколько хочешь…

– Саша! Не слушай их! Учись, учись! У тебя будет новая жизнь! Такие возможности откроются! Станешь инженером, будешь работать… Да где хочешь – в Саратове, Куйбышеве, Москве…

– Как же я могу их не слушать?! Ведь они мои родители.

– Жаль, как жаль! Давай, я с ними поговорю.

– Бесполезно.

– Пойдёшь отказываться?

Александр вздохнул:

– Придётся.

– И когда пойдёшь?

– Надо прямо сейчас, чтобы успели другому отдать направление.

– Эх, Сашка, Сашка! Своими руками отдаёшь своё счастье! Я с тобой пойду.

Директор техникума был на месте:

– Да, геноссе Майер, удивили вы меня! – сказал он, выслушав Майера.

– Я бы с удовольствием пошёл учиться дальше, но семейные обстоятельства таковы… Отец часто болеет, у меня две маленькие сестры, их надо учить…

– Я вас понял. Ну что же, мы дадим вам направление в МТС в Л…. Может и к лучшему. Приобретёте практические знания, которые вам в жизни несомненно пригодятся. А потом… В нашей стране для человека все возможности открыты.

Алиса ждала Сашку в коридоре:

– Ну что, отказался?

– Отказался. Как-то даже легко стало. Ничего ведь не произошло. Я для того и учился, чтобы работать. Дали направление в Л… в МТС. Приступить к работе через неделю.

– Это далеко?

– От Марксштадта сто километров.

– Как много! Мы станем реже видеться. А я уже привыкла встречаться с тобой каждый день.

– Я тоже. Но что делать?

– Выдержим. Говорят, любовь от разлуки крепнет.

– Конечно. Я буду приезжать.

Они вышли на улицу.

– Душно! Приду домой, а дедушка скажет: «Так жарко, как сегодня, ещё не было!» Он всегда так говорит: зимой, что так холодно никогда не было, а весной, что Волга никогда так широко не разливалась; снег пойдёт – скажет, что такого снегопада за всю жизнь не видел.

– Хороший у тебя дедушка.

– Да. Я его люблю, хотя не согласна с его взглядами. О чём не заговоришь, он всё сводит к божьей воле: «Почему так?» – «Потому что бог устроил и тебя не спросил».

– Я заметил, у него от природы крепкий ум и видно, что много думал о жизни.

– Он потому и работал всю жизнь физически, чтобы было время размышлять. Говорит: «Тащишь мешок на горбу, а голова-то свободная!»

– И всё же старым людям, даже самым умным, не хватает образования. На одном своём уме далеко не уедешь. Уму нужна пища, а для этого надо много знать, читать, сопоставлять мысли великих людей и делать свои выводы.

– Уф, как жарко!

– Слушай, Алиса, пойдём в Екатерининский сад, там хоть тень есть.

– Я бы с удовольствием, но родители в колхозе, дедушке нездоровится, надо ему приготовить поесть.

– Приходи тогда на выпускной вечер.

– А можно?

– Конечно можно!

– Приду, если дедушке не станет хуже.

– Тогда до вечера?

– До вечера! – и она, чуть привстав на цыпочки, чмокнула его в щёку.

– Я зайду за тобой.

– Хорошо.

– Подожди!

– Что?

– Не знаю. Просто не нагляделся на тебя…

– Пойдём тогда ко мне. Порепетируем «Коварство и любовь», – предложила Алиса.

– Эх! Не могу. У отца с матерью выходной, они ждут меня крышу ремонтировать – с весны протекает.

– Тогда иди.

– Как не хочется с тобой расставаться!

– И мне… А надо.

– Кто сказал, что надо?

– Ты сказал, что крыша протекает.

– Крыша подождёт.

– Ты сказал, что тебя родители ждут…

– Я передумал. Пойдём в Екатерининский садик!

– Пойдём.

Пришли в городской сад к постаменту, на котором ещё недавно стоял трон с восседающей на нём Великой Екатериной⁶, держащей в правой руке свиток указа о приглашении в Россию немецких колонистов.

Так выглядел памятник Екатерине II в Марксшдате до 1931 года. Памятник был восстановлен 29 сентября 2007 года

В тени огромного старого дуба Сашка остановился и сказал:

– Алиса! Знаешь, что я больше всего хочу?

– Не знаю, но догадываюсь…

– Да, я хочу поцеловать тебя. Можно?

Алиса оглянулась:

– А никто не увидит?

– Сейчас даже птицы не летают, и мухи попрятались, не то что люди…

– Тогда можно, – сказала она почему-то шёпотом.

И они долго целовались под сенью старого дуба, и время для них остановилось.

– Как хорошо! – сказала Алиса.

– Oh Augenblick! Verweile doch!⁷

И Сашка к неудовольствию родителей пришёл домой только к обеду…

В то время как Сашка с отцом меняли разбитый лист шифера на крыше, из-за Волги, меча в землю сверкающие клинки молний, со злым грохотом поднималась чёрная туча. Они едва успели закончить работу и спуститься вниз, как подул свежий ветер, пахнущий травами заречной степи и волжской влагой. В небе что-то взорвалось, рассыпалось, раскатилось, и тут же хлынул дождь.

В семь часов Майер, как обещал, зашёл за Алисой. С висячих веток берёзы, с крыш дома, летней кухни и пригона стеклянными бусами падали капли прошедшего дождя. Ушедшая туча глухо ворчала на востоке, выглянувшее солнце, разрисовало её яркой радугой.

Кроме Алисы и деда Соломона в доме был мужчина лет пятидесяти, седой, пучеглазый с глубокой вмятиной рядом с острым кадыком.

Сашка поздоровался, и он ответил скрипуче, как скворец с весенней ветки:

– Здравствуйте, молодой человек!

– Александр, это мамин брат дядя Жорж. Он приехал в отпуск из Киева. Дядя, – это мой друг Саша Майер.

– Не сын ли Эдуарда Майера?

– Да, моего отца зовут Эдуард Людвигович.

– Мы воевали вместе с ним на турецком фронте, а потом служили в Конной армии Будённого. Бились с белополяками, дошли до самой Варшавы.

– Он о вас ничего не рассказывал.

– Ну что же! Может, так и надо – рассказывать друг о друге как можно меньше.

Сашка удивился, но ничего не ответил.

Алиса была необычайно хороша. На ней было лёгкое белое платье в крупный горошек, на ногах белые носочки и чёрные туфельки.

– Слушай, Алиса, – сказал Сашка, когда они, старательно обходя лужи, направились к техникуму, – отчего у твоего дяди такой шрам? Он похож на след пули.

– У нас в семье об этом не любят говорить. Я мало что знаю. Но однажды я нечаянно услышала, как об этом говорили мать с отцом. Я поняла, что горло дяде прострелил Рихард Клотц.

– Рихард Клотц! Герой Гражданской войны! Прославленный чекист! Председатель…

– Т-с-с! Поклянись, что забудешь, что я тебе только что сказала!

– Уже забыл!

– Дядя чуть не умер. Потерял много крови. Каким-то чудом пуля не задела гортань и сонную артерию. Едва оправившись, он уехал на Украину и работает сейчас в Боярке под Киевом.

– Боярка – это же станция, где Павка Корчагин…

– Да, да, та самая.

– И кем работает твой дядя?

– Просто рабочим на железной дороге.

– За что же Клотц стрелял в него?

– Саша! Всё! Я тебе больше ничего не скажу! А, сказать по правде, сама не знаю. Но ты, пожалуйста, не говори отцу, что дядя Жорж приехал и ничего не спрашивай.

– Хорошо, хорошо, я уже придушил своё любопытство!

– Только ты не подумай! Мой дядя не враг. Может ведь и герой Гражданской войны ошибаться и стрелять в своего.

– Я не сомневаюсь, что дядя Жорж не враг.

Выпускной вечер

Перед тёмно-розовым зданием техникума стояло несколько легковых автомобилей, вокруг которых, со скучающим видом ходили их водители: одни курили, другие внимательно поглядывали на подходивших людей. Пахло табачным дымом и бензином.

Здание техникума механизации сельского хозяйства в Марксштадте

В фойе толпились преподаватели в строгих костюмах и галстуках, выпускники в торжественно-белых рубашках. В открытые окна вливалась приятная прохлада со свежими запахами дождя, мокрых листьев и травы.

– Сашка! Ты слышал? Начальство приехало нас поздравлять! Сам Рихард Иванович Клотц! – сказала подошедшая к ним Фрида Гюнтер, единственная девушка выпускница мехтехникума, высокая, сильная, с крупными чертами лица и копной кудрявых волос. – Это правда, что ты отказался от направления в институт?

– Правда.

– Ну и дурак! А знаешь, кто взял твоё направление? Костя Винтерголлер!

– Да и на здоровье!

– Так ведь он дурак похлеще тебя!

– У тебя все дураки, надо же среди них выбрать одного!– А ты куда смотрела? – накинулась Фрида на Алису.

– Разве она нянька мне? – сказал Александр.

– Она будет твоей женой, кому же, как не ей, смотреть за тобой!

– Всё-то ты, Фридка, знаешь! Кто тебе такое сказал? – сверкнула на неё глазами Алиса.

– Зачем мне говорить? Разве не видно, как вы друг на друга смотрите? Ты не обижайся. Сашка меня знает и не обижается, я всем говорю, что думаю – привычка такая. Даже преподавателям. Помнишь, Сашка, как Вольдемар Августович мне сказал: «Что ты, Фрида, сегодня такая помятая? Наверное, всю ночь под кем-то лежала?» А я ему ответила: «Я вам сейчас дам по физиономии, уйду, и вы будете объяснять начальству, почему я не хожу на ваши занятия».

– И что?

– Проучила его – с тех пор обходит меня стороной.

– Пойдёмте, актовый зал уже открыли! – сказал Сашка.

На сцене зала стоял стол президиума, накрытый красным сукном. За него сели пять человек. В центре оказался крупный мужчина с неровно поседевшей, когда-то рыжей шевелюрой, с белёсыми бровями и ресницами, с красным лицом, изборождённым глубокими морщинами и небольшими глубоко посаженными глазами – всеми фенотипическими признаками немца. Встретишь такого где-нибудь в Занзибаре, непременно подумаешь: «Немец, ей богу, немец!», – и окажешься прав.

Когда утихли радостные аплодисменты, поднялся директор техникума:

– Товарищи выпускники! Поздравляю вас с окончанием техникума! Сегодня вы получите дипломы, которые, надеюсь, станут для вас путёвкой в новую интересную и счастливую жизнь! – после этих слов все опять захлопали в ладоши.

– Товарищи, рад вам сообщить, что наше торжество почтил своим присутствием ветеран борьбы за Советскую власть, герой Гражданской войны товарищ Клотц. Пожалуйста, Рихард Иванович, вам слово!

Пока длились совершенно искренние аплодисменты, потому что Рихарда Ивановича в республике действительно уважали, он снял пиджак, повесил его на спинку стула и вышел на край сцены, небрежно, засунув левую руку в карман брюк.

– Приветствую вас, мои молодые друзья! – сказал он, хриплым, но сильным голосом. – Сегодня особенно светлый и радостный день не только для вас, но и для меня, старика. В конце жизни невольно задаёшь себе вопрос: зачем ты жил, не зря ли бременил эту землю? И сегодня я уверенно отвечаю себе: нет, не зря! Вот я смотрю на вас и вижу красивых молодых людей, умных, культурных, образованных, совсем не похожих на нас – ваших отцов и дедов. Советская власть дала вам самые передовые знания, вы владеете могучей техникой. Мы не могли даже мечтать об этом! И я говорю себе: в том, что вы такие, есть и капля моих заслуг, капля моего труда. Мы не щадили врагов, ещё больше не щадили себя. И я счастлив, осознавая, что передал наше дело в ваши надёжные, верные руки! Вы – это наше оправдание. Раз мы вырастили такую молодёжь, значит правы были мы, а не наши враги… Но мы создали только условия, расчистили вам почву. Ваша задача вырастить на этой почве богатый урожай. Построить здесь, на волжской земле, на всей Советской земле такую жизнь, какой не знал ни один народ на свете, какой не знала история! Дорогие мои товарищи, это будет богатая жизнь, полная радостного труда, справедливого, братского отношения людей друг к другу. О такой жизни мечтал Владимир Ильич Ленин, мечтает наш великий вождь товарищ Сталин, вся наша большевистская партия. Я немножко завидую вам – вы будете в этой жизни. Я увижу только её начало, и то – маленький кусочек. Но я всё равно счастлив, потому что могу сказать, как Николай Островский, что всю жизнь и все силы отдал борьбе за освобождение человечества. А сейчас, мои юные друзья, позвольте мне приступить к обязанности, ради которой я сюда приехал, и вручить вам дипломы об окончании техникума.

Клотц вернулся к столу президиума, где лежала стопка синих корочек.

– Геноссе Майер! – произнёс он торжественно и вопросительно оглядел зал.

Сашка, не чувствуя своего тела, пронёсся по залу и, в два прыжка взлетев на сцену, оказался перед Клотцем. Прямо на него смотрели воспалённые красные, бесконечно усталые глаза.

– Поздравляю тебя, Александр, и желаю работать так, чтобы ни один трактор и комбайн не простаивали даже минуты из-за поломок!

– Спасибо! Я постараюсь! – ответил Сашка, крепко пожимая протянутую ему холодную руку старого большевика.

– Геноссе Винтерголлер! – раздалось со сцены, едва Сашка сел рядом с сияющей Алисой. – Я вручаю вам вместе с дипломом, как лучшему выпускнику техникума, направление от Народного комиссариата земледелия АССР Немцев Поволжья в Саратовский сельскохозяйственный институт.

– Твоя путёвка, Сашка! – тихо сказала, наклонившись к его уху, сидевшая справа Фрида.

– Фрида Карловна Гюнтер! – выкликнул Клотц.

– Здесь я! – крикнула Фрида, вскакивая, и пошла к сцене с такой мощью, что те, мимо которых она проходила, почувствовали лёгкий ветер.

– Вот это новая советская женщина! – сказал восхищённо Клотц. – Вторая Паша Ангелина!

– Нет, Рихард Иванович! Я первая Фрида Гюнтер!

– Молодец! У вас правильная жизненная установка! Надеюсь ещё услышать о вас!

Рассказ дяди Жоржа

На следующий день Майер пошёл к Алисе. После вчерашнего ливня в воздухе ещё держалась прохлада.

На крылечке стоял дядя Жорж:

– Алиса недавно заснула, – сказал он, – отцу всю ночь было плохо. Думаю, не надо её будить.

– Тогда я пойду. Когда проснётся, скажите, что я приходил. У нас сегодня вечером спектакль.

– Погоди, Алекс, поговори со мной. Расскажи, как прошло мероприятие?

– Нормально. Вручили дипломы. Посидели, отметили, потом танцы, разговоры, погуляли, пошли на Волгу, встретили рассвет. Ну и… И всё.

– Дипломы кто вручал? Неужели сам Клотц?

– Ну да.

– И как он тебе?

– Обыкновенный человек. Правда очень усталый. Во всяком случае, мне так показалось.

– Отчего тебе так показалось? Если не секрет?

– Не секрет, конечно. Я увидел его глаза. Это глаза бесконечно уставшего человека. И руки у него холодные, как у мёртвого.

– Да. Говорят, что у чекиста должны быть холодная голова и горячее сердце. А у него холодные руки и горячая голова.

– Дядя Жорж, мне кажется, вы его не любите?

– А твой отец?

– Мой отец никогда о нём не говорил. Я как-то спросил, знаком ли он с Клотцем. Он ответил, что знаком. Я этим гордился.

– Гордиться нужно только своими делами. Гордиться отцом, Родиной, тем, что ты немец, как это делают сейчас в Германии… По-моему, это глупо. Разве это твоя заслуга, что у тебя замечательный отец, что ты родился в России?

– Моей заслуги нет. Но… Страна наша строится: заводы, электростанции, колхозы, МТС. Люди живут всё лучше. У нас замечательная страна! Вы считаете, глупо гордиться такой Родиной?

– Это может тебя радовать. Родину надо любить. А гордиться…? Очень сомневаюсь! Вот, если ты сможешь сказать: «Я строил этот завод, я убирал урожай, я сконструировал трактор, я внёс свой вклад, чтобы люди стали счастливей, а страна сильней», – вот этим ты мог бы гордиться. А гордиться, что был знаком с большим человеком… Гм… Твой отец гордиться, что был знаком с Рихардом? Я, например, не горжусь. Ну знал я его, и что? В чём моя заслуга?

– Он герой Гражданской войны, борец за Советскую власть! Он мне вчера руку пожал… А он этой рукой здоровался с самим Лениным!

– Я тебя понял. Но этой же рукой он прострелил мне горло.

– Ну да… Но…

Сашка начал заикаться: он чуть не сказал, что ничего об этом не знает и не может судить. А из этого дядя Жорж мог сделать обидные для себя выводы: например, что молодой его собеседник допускает, что Клотц стрелял в него не просто так, а имея основания.

– Послушай, Алекс, если у тебя есть время…

– Дядя Жорж, я не люблю, когда меня называют Алекс. Зовите меня Александр, или Саша, лучше Сашка. А время у меня есть.

– Хорошо. Раз есть время, расскажу тебе о нас троих: о себе, твоём отце и Рихарде Клотце. Познакомились мы в пятнадцатом году на войне. В Кавказской армии против Турции воевало много немцев. Встретить земляка на фронте великая радость, и там вырабатывался какой-то нюх на земляков. Отец твой только что прибыл в нашу роту из госпиталя после ранения. Смотрю: сослуживцев сторонится, и уж больно неразговорчив – за два дня слова от него не услышал. Я сразу подумал, что он не русский. Подошёл к нему: «Здорово, брат! Ты, случайно, не немец?» А он: «Да, немец! С Вольга. Эдуард Майер». – «И я с Вольга, – передразнил я его, – Георг Юстус». Мы обрадовались, обнялись: «Ты откуда?» – «Из Екатериненштадта, – ответил он». – «А я из Паульского!» – «Это же рядом! Земляк! Как я рад!» – «Да и я рад! Я не мог тебя видеть раньше? Я ведь бывал у вас в городе». – «Моего отца звали Людвиг Майер, он крестьянствовал в Розенгейме, но в тот год, когда на Волге были холера и голод, в нашей семье умерли почти все взрослые: дед, мать, отец, две старшие сестры. Осталась одна бабушка. А на руках у неё семеро младших внуков. Ей было шестьдесят пять лет, она чувствовала, что смерть её близка, и рассовала нас по добрым людям. Мне было десять лет, когда она отдала меня в Екатериненштадт в ученики пекарю Ройшу. Я работал у него до самого призыва. Если ты бывал в пекарне или магазине Ройша, то мог меня видеть». – «Ройша я знаю. Юстусы, вечные крестьяне, и мы с отцом много раз продавали ему в Екатериненштадте на рынке пшеницу, но в пекарне у него я не был». – «Я ездил с ним на рынок. Возможно, мы просто не обратили друг на друга внимания». Так я, Александр, познакомился с твоим отцом, с которым до конца войны мы были неразлучны…

– А Клотц?

– Подожди, дойду и до Клотца. Много страшного мы повидали. Видели, как умирали наши солдаты, видели пропахшие кровью, вырезанные от младенцев до стариков, армянские деревни. Армяне ждали нас, как своих защитников, и армия наша наступала быстро – и по цветущим долинам, и среди мрачных гор.

Наконец мы вышли к высоким горам, на вершинах которых лежали вечные снега. Взяли и их. А потом необычно рано наступила зима. Всё засыпало снегом. И турки неожиданно перешли в наступление, наши войска поспешно отошли. Но на одной из гор, со всех сторон окружённый неприятелем, остался наш батальон – около четырёхсот русских солдат и среди них мы с твоим отцом.

Зима в Закавказских горах оказалась лютой – ледяной ветер, глубокий снег. А мы не успели получить зимнюю одежду, и страшно мёрзли в сапогах и летних шинелях. Командиром у нас был капитан Трубников. Он всё подбадривал нас: «Ничего-ничего, русские не бросают своих в беде. Потерпите немного, нас непременно выручат. Главное экономить продовольствие. Не ешь сегодня то, что можно оставить на завтра». Мы слушали и верили – а что нам ещё оставалось?!

Первые несколько дней окружения бушевала снежная буря, и не было видно божьего света. Но однажды ночью ветер утих, высыпали звёзды, и ударил мороз. Взошедшее утром солнце осветило новую, никем из нас не виденную, потрясающую картину. Снежные вершины ослепительно рисовались на тёмно-синем небе. И такими же ослепительно белыми были скаты гор со всеми их складками. Расщелины и пропасти угадывались только по теням, рисовавшимся на бесконечно белом.

Казалось, невозможно наглядеться на такую красоту, но уже через несколько часов у людей начинала кружиться голова. И уже хотелось, чтобы снег был не такой белый, чтобы было больше других цветов: коричневых скал, тёмных туч. А потом солнце взошло выше, всеми силами ударило по снегу и зажгло его. Каждая снежинка раскалывала и отражала солнце. Все цвета радуги ослепительно били в глаза.

Мы старались не смотреть на сверкающий снежный покров, но не смотреть было невозможно, потому что он полыхал повсюду. И даже под ногами снег искрился и жёг глаза. Когда пришёл вечер, мы были пьяными: кружилась голова, глаза слезились и болели. А на следующее утро встало всё то же яркое солнце, и невмоготу было дождаться, когда оно уберётся за горизонт. Продовольствие, как ни экономили, кончилось через неделю, и наступил голод.

Капитан Трубников, обходил солдат, снова и снова убеждал нас, что русские своих не бросают и надо потерпеть ещё чуть-чуть. «Держитесь, братцы! Помощь уже идёт!» Однажды кто-то сказал: «Рады терпеть, ваше высокоблагородие, но без еды трудно терпится». Трубников стоял аккурат против меня. Посмотрел, посмотрел и говорит: «Слушай, Юстус, на тебе ведь ремень кожаный?» – «Кожаный, а что?» – «А то! Кожа, она с животного, значит можно ремень съесть. Давайте, братцы, пока помощь идёт, пожуём сыромятных ремешков!»

Съели ремни. Экономно ели, а помощь не шла. И уже столько ослепших было от горного снега и солнца, а ещё больше помороженных, и уже первые умершие. А по ночам со звёздного неба глядело отчаяние. Люди лежали, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее и ждали конца, потому что турецкий плен казался страшнее голодной смерти.

Но однажды утром раскатились по горам винтовочные залпы, и мы увидели под горой своих, родных, русских. «За мной, ребята! Ура!» – закричал Трубников, и мы побежали за ним навстречу нашим. Кто как мог. На обмороженных ногах. Турки разваливались в стороны как масло под ножом. Дождались. Вызволили свои.

Меня с твоим отцом отправили в Тифлис на лечение и отдых. Сильно боялись, что ослепнем, но, слава богу, зрение вернулось. В шестнадцатом году опять на фронт. Попали в наш старый полк, а его командиром был тот самый Трубников, только уже подполковник. В апреле взяли Трапезунд, пошли дальше, а в конце лета прилетел нам с Эдуардом турецкий снаряд, один на двоих, но хватило его обоим. Переправили через море в госпиталь в Крым.

А тут революции пошли. Митинги каждый день, кричали до боли гортанной. Ах, как пьянила свобода! Как бредили справедливостью! Сотни лет терпели, и вот, дождались! Одним рывком можно её достичь. Ещё чуть-чуть. Ещё напрячь мозги и станет ясно, как это сделать. Но не получалось. Чем больше говорили ораторы, тем больше путали, напускали туману. Возвращались в казармы с распухшей головой. Кому верить непонятно, все правильно говорят, да почему-то ненавидят друг друга.

А тут, весной, в светлый месяц май приказ – опять на фронт, снова с турками драться. «Кто приказал?» – «Сам Керенский». – «К чёртовой матери вашего Керенского!» – Ах вы, сволочи! Думаете цацкаться с вами будем?!»

И подошла к казармам конница. Всадники в косматых шапках, глаза зверские – изрубят похлеще турок, глазом не моргнут. Силы неравны. Пришлось подчиниться. Но какую злобу затаили! И всё стало ясно: офицерьё проклятое, помещичьи выползки! Разве они позволят мужику землю взять! Ну подождите! Попадём мы с вами в Россию! Теперь не обманете, оружие мы вам, как в пятом году, не сдадим! О, как все ненавидели начальство! Даже мы, немцы, у которых никогда не было крепостного права! Но разве у нас земля справедливо поделена?! Разве у нас нет богатых мироедов и несчастных бедняков? Разве не мучают Ройши таких, как твой отец?!

Но с другой стороны, я чувствовал, что не все офицеры наши враги. Нет, не враг солдатам подполковник Трубников, сидевший с нами в окружении на снежной горе, так же, как мы, съевший свои ремни, бежавший впереди нас на турок!

Мы стояли в обороне, но чувствовали, что готовилось какое-то новое наступление. Временному правительству тоже была нужна победа для самосохранения, хотя бы маленькая. Но лезть под пули, когда революция, когда вот-вот произойдёт долгожданное?! Хоть стреляйте, не пойдём! Туземной конницы на весь фронт не хватит!

И вот тут появился среди нас Рихард Клотц. Он тоже наш, из Екатериненштадта, слесарь с завода братьев Шеферов – нынешнего завода «Коммунист».

– Я знаю, я там практику проходил, – заметил Сашка.

– Он тогда был сухой, костистый; волосы рыжие, кудлатые, глаза жёсткие, глубоко сидящие под рыжими бровями. Он был начитан, политически подкован, от него исходила сила убеждённости. Мы тянулись к нему, потому что, казалось, он всё понимает, всё умеет понятно и просто объяснить. А мы с твоим отцом были его первые друзья по праву земляков и немного кичились этим перед однополчанами.

– Товарищи! – говорил он собравшимся солдатам нашей роты. – Зачем мы здесь? Что мы потеряли в этих знойных долинах и ледяных горах?! Для чего мы умираем десятками тысяч? Для того, чтобы капиталисты набивали карманы, продавая пушки и снаряды.

– Солдаты! Не слушайте его! – возражал командир нашей роты поручик Эрхард. – Нам нужна победа! Осталось немного, одно мощное усилие, и сбудется тысячелетняя мечта русского народа: мы дойдём и овладеем колыбелью православной веры – Константинополем. Англия и Франция подписали меморандум, в котором признали наш суверенитет над черноморскими проливами. Это гарантия безопасности России на сотни лет вперёд! Подумайте, какую великую историческую миссию возложил на нас народ!

– С тем же успехом Англия могла бы признать наш суверенитет над Луной! Правители Антанты такие же враги России, как правители Турции, Австрии и Германии. Они прекрасно знают, что мы никогда не дойдём до проливов, а если дойдём, они вышвырнут нас оттуда. Не для того они оттяпали у России Крым, чтобы через пятьдесят лет подарить нам проливы! Взятие Константинополя – это продолжение войны, но на этот раз со всей Европой!

– Верно ты говоришь! – закричали солдаты. – Не нужен нам никакой Константинополь! Домой!

– Солдаты! Не слушайте изменников! – заикаясь кричал ротный.

– Врёшь! Это не мы, а вы, проливающие реки народной крови, изменники.

И я свой голос вставил в общий хор возмущения:

– Три года дома не были! Старики и женщины надрываются, пашня бурьяном заросла! К чёрту ваш Константинополь! Домой хотим!

– Верно говоришь, земляк! – хлопал меня по плечу Клотц.

В общем, началась у нас анархия. А осенью и Временное правительство закончилось. Ринулась прежняя победоносная Кавказская армия к Чёрному морю, к Трапезунду. Штурмом захватывали корабли: русские, турецкие, торговые, гражданские, военные. Совали в лицо капитану дула пистолетов, наставляли штыки: «Вези в Керчь!»

Нам повезло захватить турецкий пароход, правда с немецкими гравировками «Schifsbesitzer Schwarz»⁸. Солдатского народа на него набилось видимо-невидимо.

Поплыли. Море зимнее, вода зелёная, пароход перегружен. Не дай Бог… А у борта свалка, толпа солдат накренила судно.

– Братцы! Какой он солдат! По морде видать – полковник! За борт его!

Мы туда с Эдуардом и Клотцом. Смотрим – бьют кого-то. Клотц разбросал бивших, поднял того, кого приняли за полковника. А это наш Трубников. Нос, губы разбиты в кровь, глаза налиты ненавистью. Солдаты рвутся к нему, жаждут расправы. Я закричал:

– Стойте! Это подполковник Трубников! Он наш!

А он:

– Какой я ваш?! Быдло! Ненавижу! А! Это ты, Клотц, со своими немцами! Предатели, немецкие агенты! Продали Россию, как ваш Ленин! Как я вас раньше не раскусил?! Жалко, что не перестрелял вас!

– Не надо так, господин подполковник! – сказал Клотц, и глаза его стали наливаться кровью. – Угомонись!

– Сейчас ты получишь свою награду, Иуда! – сказал Трубников и, как нам показалось, стал запускать руку за пазуху.

Клотц бросился к нему, обхватил ниже пояса и в одно мгновение перебросил через борт, только сапоги круг в воздухе прочертили.

– Рихард! Зачем?! Человек ведь!

– Ты что?! Хотел бы, чтобы он меня застрелил?! Жалельщик! – брови рыжие, глаза красные, безумные, навыкате.

Господи, что творится! Душа в смятении! Подошёл твой отец, положил мне руку на плечо, отвёл в сторону, сказал, понизив голос, чтобы никто не слышал:

– Чёрт рыжий! Тот ещё кровопийца бешенный! Говорят, он и нашего ротного Эрхарда штыком заколол.

Прибыли в Керчь. Город запружен народом: несчастные армяне – беженцы из Турции, солдаты чёрт знает каких фронтов. Все куда-то бегут, чего-то ищут, кричат, кого-то грабят…

Подошёл Клотц с толпой солдат и матросов:

– Земляки! Айда в Питер настоящую революцию делать!

– Нет, – ответили мы с твоим отцом, – поедем домой. Нас жёны и дети ждут.

– Ну поезжайте, а мы пойдём устанавливать царство всемирной справедливости! Вы уж тогда не обижайтесь, если вам в нём места не останется!

На том и расстались.

Клотц вернулся в Екатериненштадт в апреле восемнадцатого года уполномоченным по хлебозаготовкам. Приехал к нам в Паульское на автомобиле с откидным верхом – он всегда так ездил. А я в то время был секретарём сельского совета, потому что грамотный и фронтовик.

Вбежал он в Совет, как буря: в шинели, на боку маузер:

– А, фронтовой друг! Здорово, камрад! – даже обнял меня. – Как у вас с хлебом?

– Неважно. За войну запустили пашню, посеяли мало. У каждого впритык.

– Ладно, ладно, не прибедняйтесь! Собирай народ!

Послал я глашатаев, в колокол на церкви ударили. Через час собралось почти всё село: кто пешком прибежал, кто на коне прискакал, кто на подводе приехал.

Клотц вскочил на телегу какого-то мужика, снял фуражку, крикнул громко как мог:

– Мужики! – постоял, дожидаясь тишины. – Мужики, я свой, здешний, из Екатериненштада. Зовут меня Рихард Клотц. Рабочий с завода Шеферов. Два года был на войне. В одной роте воевали с вашим секретарём Георгом Юстусом. Он меня знает, камрадами были. Сейчас приехал из Петрограда. Меня прислал к вам Ленин!

Будто разом толпа вздохнула:

– Как! Не уж-то сам Ленин?!

– Да, мужики, сам Ленин! С великой просьбой… Мужики…

– Ну что, мужики? Знаем, что мужики. Чего тебе надо? Говори скорей, зачем тебя Ленин прислал, с какой такой просьбой, – крикнул из первого ряда Иван Файт.

– Мужики! Плохо в Петрограде, в Москве тоже плохо. А в Петрограде… даже сказать вам не могу! Что я видел – сердце кровью обливается. Дети с голоду умирают. Бабы… Рабочие на заводах пухнут. Хлеба совсем нету. Последние недели вместо хлеба дают семечки. Горсть семечек на человека. Подумайте, можно ли выжить на семечках?! Мёртвые на улицах лежат. Надо помочь, мужики!

Долго молчали.

– Мы бы рады, – сказал старик Кунц, сверкая гладким, как голыш черепом, – но откуда же взять? Сами бедствуем. Ну может, самую малость могли бы…

– Постой, Кунц! – вперёд выступил Филипп Дорн, мужик, с широкой рыжей бородой, не самый бедный из сельчан. – Вот ты, товарищ Клотц, говоришь, что надо помочь. А мы при чём?

Клотц пристально посмотрел ему в лицо и сказал, как мог спокойно:

– Вы притом, что вы тоже граждане России, что вы, наконец, христиане. Разве Христос не учил вас поступать с ближним, как вы бы хотели, чтоб с вами поступали? Если бы ваши дети умирали, ваши жёны пухли с голоду, разве вы не желали бы, чтобы их накормили? Христос прямо велел вам накормить голодного, напоить страждущего! Что ж вы, христиане, не слушаетесь его?

– Ишь, безбожник, Христа вспомнил! – издевательски улыбаясь сказал Дорн. – Заливай, заливай – не обдуришь!

И вдруг лютая злоба перекосила его лицо:

– Никому ничего мы не должны! На то власть есть, чтоб кормить своих городских! А у нас хлеба нет! В прошлом году недород был, сами голодаем. Верно?

– Верно! – отозвались в толпе. – Откуда хлеб? Одни бабы остались. Полей и половину не засеяли. Свои детишки лебеду едят да по суслики ходят!

– Врёте! – рявкнул Клотц. – Есть у вас хлеб! Ой, мужики! Не становитесь Советской власти поперёк пути! Она меня послала говорить с вами по-людски, да только, вижу я, по-людски вы не понимаете. Тогда и Советская власть к вам не по-людски! Она с вами нянчиться, как Временное правительство, не будет. Кто уклоняется от продразвёрстки – враг народа! У вас в руках самое страшное оружие – голод! Вы им больше людей убиваете, чем все враги трудового народа вместе взятые! Так Ленин сказал!

– А нам твой Ленин не указ!

– Ленин тебе не указ?!

Клотц спрыгнул с телеги и подошёл к Дорну:

– Слушай, ты!

– Ну что, что я? Чего так смотришь?

– А то, что, сдаётся, контра ты!

– Какая контра? Я и слов таких не знаю, и тебя не знаю. Детей я с тобой не крестил и свиней не пас!

Клотц придвинулся совсем близко, грозно навис над струхнувшим мужиком, ноздри раздувались широко и часто, и глаза стали бешенными, беспощадными, как тогда, когда убил Трубникова. И рука уже потянулась к маузеру.

Я бросился между ним и Дорном:

– Рихард, Рихард! Народ у нас ещё политически неграмотный, в текущем моменте разбирается плохо. Мы подумаем, дадим хлеба. Как не дать! Ведь своим же братьям рабочим. Верно, мужики?!

Мужики потупились:

– Ну, может… Пуд, другой…

– Пуд, другой сверх развёрстки! Кто не сдаст, расстреляю! Как собак расстреляю! – сказал Клотц, отходя от Дорна. – По совести расстреляю за мёртвых детей, что валяются на улицах Петрограда. Это вы их убили!!!

После схода я ему сказал по-товарищески, как старому знакомому:

– Рихард, зачем ты так грубо?! Ты же против нас настраиваешь. Нельзя так!

Он в ответ:

– А как можно? Как ты? Я давно заметил, ещё с Трапезунда: ненадёжный ты товарищ. Слюнтяй, размазня! Не ты за собой ведёшь массу, а сам плетёшься у неё в хвосте! Я думал, ты мне, Георг, будешь помощником, оказалось, палки в колёса суёшь! Пошёл вон из Совета! Пиши заявление.

– Какое заявление?

– Я тебе продиктую. Пиши: «Работая в Совете села Павловка, я понял, что из-за своей мягкотелости и безволия не соответствую требованиям момента, в связи с чем прошу освободить меня от должности секретаря Совета, и отпустить хозяйствовать как прежде в своё единоличество». Всё! Дату и подпись! А теперь катись!

Вот так у нас состоялось знакомство мужиков-хлебопашцев с Клотцом.

А в двадцатом году меня с твоим отцом призвали в Красную Армию на войну с Польшей. Попали мы в Первую Конную Армию Будённого. До Варшавы не дошли пятнадцать километров. Мы были в арьергарде, может это и спасло. В последнюю ночь мы вырвались из окружения: за нами гнались польские кавалеристы, с флангов мели пулемёты, стараясь отрезать нас от своих. Деваться было некуда – только через огонь. Вокруг нас падали лошади, люди слетали на землю под копыта, крики раненых, предсмертное ржание коней. Нам повезло, пули нас не тронули, мы вырвались. Потом нас бросили против Врангеля. Много чего было тяжёлого, нехорошего, но было и героическое. Ну ты и сам это знаешь.

Мы вернулись домой в начале двадцать первого года. Меня опять выбрали председателем сельсовета. Я отказывался, но мужики меня убедили. Сказали: «Кто как не ты! Будёновец, орденоносец, никакой Клотц не посмеет на тебя хвост поднять!» Я согласился. И тут появились у нас банды. Каких только не было: Фомина и Вакулина, в Урбахе наш Фёдор Мартенс поднял мужиков. Красный командир Колесов, награждённый тремя орденами Красного Знамени, тоже выступил против продразвёрстки и за Советы без коммунистов, собрал отряд и пошёл захватывать сёла одно за другим. Каждый день приходили сообщения об убийстве коммунистов.

В Поволжье уже был голод, люди умирали. Какая продразвёрстка?! Но план никто не отменял! И вот ворвался в Паульское Клотц. Автомобиль с откидным верхом. На заднем сидении пулемёт, и он сам за пулемётом. Очередью по домам веером – куда попадёт!

Остановился перед Советом: двери затрещали под его ударами. Ворвался. Я не успел подняться ему навстречу, а он:

– Предатель, саботажник, контра!

В руке пистолет, и с порога давай стрелять в меня!

Одна пуля попала мне в горло. Не могу описать тебе, что я почувствовал. И тебе желаю никогда не узнать, что это, когда в тебя попадает пуля. Я упал, захлебнулся собственной кровью и потерял сознание. Последнее, что я помню, это его блестящие сапоги перед моими глазами. Почему-то Клотц не стал меня добивать, а даже, напротив, велел отвезти в больницу к Грасмику. Знаешь кто это?

– Ещё бы! Лучший хирург АССР немцев Поволжья.

– Да. И он вытащил меня с того света. Сделал операцию, я долго болтался между жизнью и смертью, и всё же выжил. Но от клотцевой пули остался этот скрипучий придушенный голос. Выйдя из больницы, я решил не искушать судьбу и уехал подальше от этих мест. А сейчас… Ну что? Хватит бояться. Вот приехал с отцом проститься, сестру повидать, племянницу Алису. Я смотрю, любит она тебя. Смотри же… Не обижай её. А что касается Клотца, меня, твоего отца… Тебе надо помнить, что гражданская война – это ужасный кровавый клубок. Чистыми из него никто не выбирается. Всю кровь, все преступления и грехи мы берём на себя. Вы чисты. Стройте счастливую жизнь! Построите – этим и наши грехи оправдаете.

– Дядя Жорж! А ведь Клотц другими словами, но сказал вчера то же самое.

– Прощай, Александр! Завтра я уезжаю. А Алисе скажу, она придёт к тебе.

Последний спектакль

Вечером у Дома культуры завода «Коммунист» собрались марксштадтцы. Самодеятельный театр давал последний спектакль в старом составе. На немецком языке играли пьесу Шиллера «Коварство и любовь».

Александр Майер играл Фердинанда, его отца – президента фон Вальтера – секретарь Асмус, Алиса играла Луизу, её отца музыканта Миллера – руководитель их театра Генрих Браун, его жены – Фрида Гюнтер, роль негодяя Вурма исполнял Костя Винтерголлер.

– Как много народу! – сказала Алиса.

– Люди такое пережили! Сейчас ожили. У каждого душа требует отдыха. Хочется красоты. Наш театр её даёт. Мы врачуем усталые души.

– Дедушка ворчит. Ему не нравится, что мы играем в бывшей лютеранской кирхе.

– Его можно понять. Мои мать и отец тоже твердокаменные верующие. Но, видишь, как много людей пришло на спектакль! Значит это им надо.

– Я почему-то волнуюсь.

– Я тоже. Но, если волнуемся, значит сыграем хорошо.

Подбежала Фрида Гюнтер:

– Ну что, дочка, пора гримироваться. Ты и так сойдёшь, а мне надо успеть состариться лет на тридцать! Ненавижу гримироваться! Сашка, отойдём, я тебе что-то скажу.

Она потащила его за угол здания.

– Сашка, смотри, – никому, никому, что я тебе сейчас скажу!

– Что такое ты можешь мне сказать?!

– Пообещай, что не скажешь!

– Ну обещаю.

– Клотца арестовали!

– Как?! Ты что! Не может быть! Клотца?!

– Тихо! Сегодня ночью. Пришёл домой с нашего выпускного, а там его уже ждали, а кто – сам знаешь

– За что?

– Откуда я знаю! Но что арестовали – это точно. Ну пойдём, пойдём ко всем. Смотри же, не подавай виду.

– Что она тебе сказала? – спросила Алиса, когда стремительная, как ветер, Фрида скрылась за дверями.

– Да так…

– Что так? У тебя от меня тайны?

– Алиса, ну что ты!

– Саша! Какие у тебя могут быть тайны, которые мне не положено знать?

– Алиса! Я обещал молчать.

– Эх ты! А ещё говорил, что любишь меня и веришь, как самому себе! Ведь я тебя не выдам. Никто не узнает, что ты мне сказал.

– Алиса! Если никто не узнает, что я нарушил своё слово, разве это значит, что я его не нарушил?! Не забывай, что я играю благородного Фердинанда! Если я перед спектаклем сделаю подлость, роль мне не удастся.

– Какая же это подлость, доверить мне свою тайну?! Ты же знаешь, я жутко любопытна! И дело не в любопытстве, а в том, что ты мне не веришь.

– Алиса! Неужели ты поссоришься со мной из-за этого пустяка?

– Не знаю. Оставим это! Пойдём. Пора.

– Пойдём. Кстати, перед тем, как сказать: «Матушка, батюшка, почему мне вдруг страшно стало?» не забудь побледнеть как смерть.

Алиса не ответила на его шутку.

Спектакль прошёл с большим успехом. Зрители аплодировали и шумели минут двадцать. На глазах многих женщин блестели слёзы.

Алиса играла вдохновенно. Ей досталась бóльшая часть восторгов. К её игре, к её красоте, юности, свежести ещё не привыкли и только открывали их для себя. И когда она говорила на сцене, что ей шестнадцать лет, никто не усмехался понимающе (что уж! ведь это пьеса – мы понимаем), а по-хорошему завидовали – Алисе действительно было шестнадцать.

– Ну как я сыграла? – спросила она, когда счастливая выходила с Майером из Дома культуры.

– Ты сыграла лучше всех! Мне показалось, что ты даже несколько раз весьма кстати побледнела.

– Это благодаря твоим наставлениям. Ах, как хорошо! Я счастлива. Спасибо тебе, что привёл меня в этот театр! Как давно это было!

– Полгода назад.

– Правда?

– Да. Ты в нашем театре всего полгода! Но играешь прекрасно! Я получил большое удовольствие. Жаль, что это мой последний спектакль, а ты можешь играть ещё два-три года, пока не окончишь училище.

– А может я поеду после педучилища в Москву и выучусь на артистку!

– А как же я? Я не хочу в Москву.

– Тогда не поеду в Москву. Театры есть не только в Москве. А ты не хочешь стать артистом?

– Нет, не хочу.

– Почему?

– Потому что мне нравится быть инженером. Театр – это увлечение, отдых от основной работы. Если бы я играл каждый день, то непременно бы свихнулся.

– Почему? – засмеялась Алиса.

– Потому что жизнь – одно, а театр другое. Я сегодня играл эту пьесу в десятый раз. И в первый раз у меня было ощущение, что я играю то, чего никогда не бывает в жизни. Или бывает, но не так. А какая напыщенность, какое самомнение: «И эти мелкие души исчезнут в исполинском подвиге моей любви»!

– Я с тобой не согласна! Театр – это красиво! Подумай, театр позволяет жить не одной, а многими жизнями. Сегодня я вдруг ощутила себя не Алисой Вебер, а Луизой Миллер, почувствовать то, что никогда не почувствую в жизни.

– Да как же можно чувствовать в наше время такое! Я говорю про своего Фердинанда! Убить любимую девушку и при этом считать себя благородным человеком! Алиса! Я с трудом выговорил свою реплику: «Да что же он потеряет? Разве может она осчастливить отца, если священнейшие чувства любви были для нее лишь игрушками? Нет, нет! и меня еще следует благодарить, что я раздавлю ехидну, пока она не успела ужалить и отца!» Отец должен благодарить этого дурака за то, что тот убил его дочь! А дочь виновата лишь в том, что полюбила другого!

– Я согласна. Дикие понятия о чести были у немецкой знати двести лет назад! Но ведь Шиллер – это классика. Я верила каждому слову, что произносила. Я страдала так, будто всё происходит со мной.

– Конечно. Многие сегодня действительно плакали в зале. Заставить людей чувствовать, как ты, плакать, смеяться, как ты – это и есть искусство, в этом сила художника, и в этом умении Шиллер велик. Соглашусь с тобой, что театр – это прекрасно, но театр – это эрзацжизнь, прекраснее – настоящая жизнь.

– Александр, а ты смог бы убить меня?

– Ты что такое спрашиваешь?! Нет, конечно!

– Ну а если бы я тебя разлюбила?

– Что за вздор!

– Ну представь, представь! Смог бы ты меня убить?

– И представлять не хочу! Не убью я тебя никогда, и пальцем не трону! Ты женщина! Женщина – это святыня! Ударивший женщину достоин презрения! А тебе почему такие мысли приходят?! Уж не собираешься ли ты меня разлюбить?! С каким-нибудь негодяем Вурмом?

– Нет, Александр! Мне сегодня так хорошо! И что первый курс педучилища окончила, и что в спектакле сыграла, что тебя люблю, и что никого мне больше не надо. Я тебя никогда, никогда не разлюблю.

– Алиса! Я хочу поцеловать тебя!

– В чём же дело? Целуй! Ночь. Никто не увидит.

Они остановились посреди замершей во сне улицы и стали целоваться.

– Алиса…

– Саша…

– Ты не сердишься, что я не сказал тебе…

– Наоборот… Никогда, никогда не делай ради меня того, что тебе противно.

– Как хорошо, что ты меня понимаешь!

– Я постараюсь всегда понимать тебя. Но у меня бывают такие вспышки. Я очень обидчива, но быстро отхожу.

– Алиса, дядя Жорж уехал?

– Не знаю. Он собирался уехать вечером. Мы попрощались, когда я пошла на спектакль.

– Значит дедушка один?

– Наверное.

– Можно, я зайду к тебе?

– Не надо. Мне шестнадцать. У нас всё впереди.

– Ты не поняла. Просто я через неделю уеду в Л… на работу, и мне хочется побыть с тобой.

– Мы ещё побудем. Я буду тебя ждать и обязательно выйду за тебя, когда стану совершеннолетней.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

– Я приду к тебе.

– Приходи.

Алиса зашла в калитку, Александр стоял и слушал, как хлопнула входная дверь. Вспыхнул свет в окне, выходящем во двор. Майер вздохнул и пошёл домой.

– Сашааа! Сашааа! – он вздрогнул от отчаянного крика и бросился назад.

Алиса выбегала со двора.

– Алиса! Что случилось?

– Сашенька! Дядю Жоржа забрали!

– Как?! За что?

– Не знааюю! Дедушка сказааал. Он еле живой. Плачет.

– Когда арестовали?

– Два часа назад. Он как раз собирался идти на пароход, чтобы плыть в Саратов. Саша! Что делать?!

– Родители знают?

– Нет, конечно!

– Пойдём в милицию, узнаем за что и где он.

– Пойдёём! – рыдала Алиса.

– Алиса, успокойся. Тут какая-то ошибка. Разберутся. Дядя Жорж невиновен. Он мне сегодня утром всё рассказал о своей жизни. Он верный советский человек. Ничего не бойся. Пойдём.

– Подожди, я скажу дедушке, а то он с ума сойдёт, если и я исчезну.

И вот они идут по ночным улицам Марксштадта. Белеет северный край неба, воздух будто застыл. Кругом тишина и покой – только не в их душах.

– Саш, ты не боишься? Я боюсь.

– А что нам бояться?

– Милиция всё же…

А вот и таинственное здание, в которое все боятся попадать. Сашка открыл дверь. В вестибюле их встретил удивлённый милиционер:

– Вам чего, молодые люди?

– Вы арестовали Георга Юстуса, – сказал Майер, – мы хотели бы узнать за что арестовали, и где он находится.

– Георг Юстус? – спросил милиционер. – Да, есть такой. Он вам кто?

– Он мой дядя, – выкрикнула Алиса.

– Скажите, за что его арестовали? – стараясь быть спокойным, сказал Сашка.

– Этого я вам сказать не могу. Я здесь всего лишь дежурный. Приходите завтра, а лучше вообще не приходите. Раз арестовали, значит есть за что.

– Но он не виноват, – опять сорвалась на крик Алиса.

– Ну это как посмотреть. Кто бы подумал, что Клотц троцкист и враг народа, а вот поди ж ты!

– Как Клотц?! – Алиса посмотрела на Сашку.

– А вы разве ещё не знаете? Ваш дядя для того и приехал сюда, чтобы установить связь с ним и его ячейкой. Ведь они ещё с Первой мировой войны знакомы, и в Гражданскую войну были тесно связаны друг с другом.

– Но Клотц стрелял в моего дядю и чуть не убил его!

– Девушка, идите домой! Мы разберёмся кто с кем был связан, и кто кого хотел убить. И мой вам хороший совет: не мельтешите, не навлекайте на себя подозрений, а то и к вам, и к вашим родителям могут возникнуть вопросы. Ведь вы не могли не знать, зачем приезжал ваш дядя.

– Он приезжал, чтобы повидать своего отца, моего дедушку.

– Ну – это ваша версия. Могут быть и другие! Идите, идите! Вы здесь сегодня ночью ничего не добьётесь!

И Сашка с Алисой пошли домой. Алиса тихо плакала, а потом сказала:

– Так вот что сообщила тебе Фридка! Что Клотца арестовали.

Сашка кивнул.

– Что же будет, что же будет? Мать ещё не знает. И отец. Спят себе спокойно. Саша! Меньше часа назад я не знала, что делать со своим счастьем, а сейчас не знаю, что делать со своим горем!

На следующий день приехала мать Алисы. Два дня ходили они в НКВД, но ничего не узнали о Георге Юстусе, а на третий день Сашка Майер уехал по распределению в Л…

Эмилия Фёдоровна

Село Л… насчитывало около тысячи человек населения и не было крупным населённым пунктом по меркам АССР немцев Поволжья, в которой были сёла с тремя, четырьмя и даже пятью тысячами человек.

Но Майеру, заранее приехавшему на своё первое место работы, оно понравилось.

Дома в нём были добротные, в основном деревянные, крытые железом; наличники и ставни окон в них были свежевыкрашены, карнизы украшала ажурная резьба, стёкла были промыты, за ними белели накрахмаленные занавески с кружевами, массивные дворовые ворота стояли прямо и прочно держались на своих столбах.

Село окружали фруктовые сады, в которых наливались соком яблоки, груши, сливы, а вишни, как огоньки на новогодней ёлке, уже горели многочисленными красными огоньками в густой зелени.

Сашка попросил шофёра привезшей его полуторки остановиться у сельсовета, чтобы до окончания рабочего дня решить квартирный вопрос. Председатель дал ему адрес Эмилии Фёдоровны Эймер, сказав:

– Она женщина одинокая, муж и дети её умерли, она страдает от одиночества и будет рада постояльцу.

Тётя Миля (по-немецки Миле-танте) действительно обрадовалась Майеру:

– Да, Александр, живи сколько хочешь! Неделю назад от меня уехал врач – очень хороший человек! Его зовут Антон – Антон Петрович. Простилась как с родным. Веришь ли, после него такая скука! Днём ничего – я ведь ещё работаю, а ночью одной сильно страшно.

Она впустила его во двор, в конце которого стоял пригон, раззявивший тёмный проём двери, занавешенный белёсой сеткой мельтешащей мухоты. Оттуда доносилась какофония из кудахтанья кур и свиного хрюканья. Перпендикулярно пригону чуть не на полдвора растянулся амбар, поперёк двери которого чернела железная накладка с навесным замком. Против крыльца дома, как у большинства поволжских немцев, стояла побеленная извёсткой летняя кухня, распахнутой дверью, как собака открытой пастью, втягивавшая в себя наружный воздух. Эмилия Фёдоровна тут же сообщила, что она здесь только варит, но не ест из-за мух и несносной жары.

– Проходи, Александр, будь как дома! – ворковала она, вводя его в дом. – Вот твоя комната: кровать, шкаф для одежды. Живи с богом. Тебе хорошо, и мне спокойно. Платы я с тебя брать не буду. Оставь свой чемодан, да пойдём на кухню, поужинаем – мне в шесть часов надо на дойку. Ты, наверное, знаешь, у нас здесь образцовая молочно-товарная ферма.

– Вы дояркой работаете?

– Да. Я передовая доярка. Четыре тысячи в год надаиваю. Но и коровы у нас хорошие. Черно-пёстрая голландская порода. Ты садись к столу, я сейчас принесу чайник.

Тёте Миле было чуть больше пятидесяти лет, но седина уже преобладала в её поредевших волосах, заплетённых в косичку с мышиный хвостик, кое-как закреплённую на затылке. Невысокая, кареглазая, с правильными тонкими чертами лица, чёрными бровками, аккуратными губками и острым носиком, в молодости она, наверное, была красивой женщиной, но теперь исхудала, даже высохла, и на улыбчивом от природы лице её пролегли горькие морщины.

– Я сегодня и не варила ничего, – виновато сказала Эмилия Федоровна, вернувшись с чайником. – Жалко трудов для одной себя. Да вот у меня есть огурцы, помидоры, яйца, хлеб – бери, что хочешь. А уж завтра начну варить. Я Антону-то – Антону Петровичу, каждый день варила. Твоя мать что варит?

– Вы обо мне не беспокойтесь: что приготовите, то и съем. Меня мать в детстве приучила не привередничать. А потом голод… Кто голодал, всякой еде рад.

– Ох, Александр! Ты ешь, ешь. Огурцов и помидоров у меня много. Да и хлеба теперь хватает. В прошлом году я много на трудодни заработала.

После ужина тётя Миля ушла на ферму доить коров, сказав:

– Александр, вечером из стада придёт моя корова Суззи, ты запусти её и привяжи на помосте к столбу с верёвкой.

Оставшись один, Сашка внимательно осмотрел жилище своей хозяйки.

На кухне в переднем углу возвышалась крестьянская печь с прикрытым заслонкой большим горнилом, у окна, выходившем на двор, стоял обеденный стол, против него старинный буфет с посудой, на котором тикали часы в виде мельницы, крылья которой ровно в шесть часов сделали несколько оборотов под мелодию о милом Августине.

В горнице с выходящими на улицу двумя окнами стояла кровать Эмилии Фёдоровны, комод и старинный сундук; на одной стене над кроватью висел старинный ковёр с изображением какого-то альпийского пейзажа, а на другой, в углу против изголовья качался маятник настенных часов, тоже мелодично пробивших шесть часов, но чуть позже кухонных; над комодом разместились семейные фотографии; с портрета в простенке между окнами, отечески щурясь, улыбался Михаил Иванович Калинин. К одному из окон был приставлен круглый стол, покрытый чистой белой скатертью, на котором, впрочем, ничего не было кроме стопки газеты «Роте фане»⁹.

Сашка принялся рассматривать фотографии, размещённые в застеклённой рамке.

На одной, выполненной на картонной основе, он увидел молодую женщину, большими глазами весело и доверчиво смотревшую в камеру. Густые тёмно-русые волосы были зачёсаны назад, красиво обрамляя круглое белое лицо с прямым чуть заострённым носом и чувственными пухлыми губами. На ней была белая кофточка с выбитыми узорами и стоячим воротником и чёрная юбка до пола. Очень трудно было узнать в ней нынешнюю тётю Милю.

Одной рукой она обнимала двух- или трёхлетнего ребёнка, стоявшего рядом с ней на фотографической тумбе, покрытой мудрёными барельефами. На малыше были длинная до колен рубашка с ремешком, малюсенькие ботиночки и вязанные полосатые чулочки. С полуоткрытым ротиком и удивлённо распахнутыми глазами смотрел он с фотографии на незнакомый мир.

С полуоткрытым ротиком и удивлённо распахнутыми глазами смотрел он с фотографии на незнакомый мир.

Сашка вспомнил, что председатель сельсовета сказал ему, что муж и дети Эмилии Фёдоровны умерли, и мысль, что этого ребёнка уже нет на белом свете, неожиданно сдавило его сердце.

На соседней фотографии были изображены два солдата царской армии в сапогах гармошкой, в гимнастёрках и фуражках с непонятной кокардой, с притороченными к поясам патронташами и приставленными «к ноге» винтовками с длинными штыками. На погонах ясно читалась надпись «557 СД». Один был круглолицый, безусый, из-под его фуражки выбивался светлый чуб. Другой был смуглый с чёрными, закрученными вверх усами. Под изображением были выдавлены вензель «Л.Бернштейн» и подпись «Художественная фотография».

На другой фотографии того же Л.Бернштейна черноусый сидел уже на лавочке вместе с матросом в бескозырке с надписью «Березань» на околыше, и Сашка понял, что черноусый – это покойный муж тёти Мили.

Остальные фотографии были новее и выполнены на фотографической бумаге. На них тётя Миля с мужем были уже заметно старее, и рядом с ними сидели люди различных возрастов – от стариков до маленьких детей.

Затем, посмотрев последний номер газеты, Сашка побродил по двору, посидел на крылечке, дожидаясь прихода стада.

Солнце, успевшее превратиться из слепящего и обжигающего иглистого ёжика в гладкий оранжевый колобок, спускалось за тёмные сады. Несмотря на это, по-прежнему было душно: раскалённая за день земля как печь отдавала жар. Над травой, покрывавшей двор, клубились комары, прогудел припозднившийся шмель. Куры усаживались на нашест. Недовольно хрюкала в пригоне несытая свинья. Над двором кружился ястребок с красно-коричневой шеей. Где-то за селом клубами поднимался в небо рёв «Сталинца» с металлическим призвоном.

Наконец по улице посыпался топот копыт, защёлкал бич пастуха, а за калиткой послышался тяжёлый вздох и утробный мык.

Открыв калитку, Майер увидел невысокую черно-пеструю корову, которая вошла, подозрительно косясь на него: откуда ты, мол, взялся и не обидишь ли меня. Сашка проследовал за ней, накинул ей на рога свисавшую со столба верёвочную петлю. Вслед за коровой прилетели оводы с красными глазками, прицеливаясь куда бы в неё впиться. Суззи, выпучив глаза и вздрагивая от каждого укуса, похлёстывала себя хвостом, мотала головой и била по брюху ногами.

– Ну ты уж сама с ними разбирайся, – сказал корове Александр и пошёл ждать квартирную хозяйку.

Она пришла, когда солнца уже не было, и на небе горел оранжево-красный закат.

Помыв корове вымя, Эмилия Фёдоровна села на низенькую доильную скамеечку и принялась за дойку, а Сашка сломанной с берёзы веткой, стал отгонять оводов.

– Твои родители держат корову? – спросила тётя Миля.

– Когда мы жили в Розенгейме, то держали, а сейчас нет. Марксштадт ведь город, там мало кто держит коров. Разве только на окраине.

– У нас с мужем всегда было много коров: и по три, и по четыре до колхоза, а когда я осталась одна, то мне и коровы стали не нужны. Но в прошлом году приехал Антон Петрович. Надо же что-то есть мужику. А он любил молоко. Каждый вечер выпивал по кружке. Ну и галушки, кребли. На воде они не получаются – нужны сметана и простокваша. Вот и купила Суззи. Потом завела поросёнка. Ему тоже молоко нужно. Когда Антон уехал, я хотела её продавать, но теперь… Повременю уж. Слышишь, Кнакс визжит? Я ему всегда наливала в корыто немного простокваши, а сегодня дала болтушку на воде, так он уже недоволен. Всё они животные понимают, даже свиньи.

– Странное у него имя Кнакс, – сказал, смеясь, Майер.

– Кнакс это ведь… Не знаю, как сказать…

– У нас в Розенгейме это… Одним словом – «кердык».

– У нас тоже. Так вот. Рано весной, когда Кнакс был ещё маленьким поросёнком и не имел имени, я пошла почистить его клетку; он сумел выскочить из пригона и стал приставать к Суззи. Она лягнула его и перебила переднюю ногу. Я хотела его зарезать, чтобы не подох без пользы, и сказала Антону: «Поросёнок hat sich den Knacks geholt¹⁰. Надо его быстрее резать, зови соседа!». Он сильно смеялся, потому что первый раз слышал такое слово. Потом сделал шинку, пошил из кожи сапожок, надел на поросячью ногу и сказал: «Давайте звать его Кнакс или Кнаксик». Я согласилась. Поросёнок выздоровел, но кличка осталась. С тех пор все смеются, когда узнают, что его зовут Кнакс.

Тётя Миля закончила доить, Сашка взял подойник с шапкой молочной пены выше краёв и, стараясь не расплескать, занёс в дом, на кухню.

– Спасибо, Александр! – сказала хозяйка. – Ты как Антон Петрович. В тот день, как я привела Суззи и первый раз села подоить её, он подошёл отгонять мух и оводов, а потом отнёс молоко, хотя я его не просила. И ты сегодня поступил так же.

В доме было совсем темно. Эмилия Фёдоровна включила свет:

– Садись, Александр, поешь. Когда-то мои дети очень любили съесть на ночь молока с хлебом.

Она процедила молоко через вдвое сложенную марлю и налила Сашке в пол-литровую кружку с синим ободком и сбитой на боку эмалью.

– Ты из какого села?

– Мои родители из Розенгейма. А сейчас мы живём в Марксштадте. Отцу несколько раз приходилось переезжать. Первый раз в десять лет, когда в Поволжье были холера и голод. Это был тысяча восемьсот девяносто первый год. Сначала умер его дедушка, потом мать, отец и две старшие сестры: одной было девятнадцать, другой семнадцать лет. Шестеро младших остались с бабушкой Катариной. В шестьдесят пять лет прокормить такую ораву внуков ей было не по силам. Двоих взяла её сестра, двоих брат. Они их усыновили и в тысяча девятьсот шестом году увезли в Америку. В тот год очень много немцев уехали туда из Поволжья. А моего отца брать никто не хотел. Бабушка отвезла его в Екатериненштадт¹¹, и отдала в ученики пекарю Ройшу. Только младшего – двухлетнего Ивана – она оставила у себя. Через год бабушка умерла, и дядю Ваню отдали в сиротский приют. Там его сильно обижали. Отец говорил, что Иван не мог избавиться от обиды, даже став взрослым. От этого он стал пить и уже перед войной был запойным пьяницей. Но ему удалось устроиться на железную дорогу в Саратове. Однажды он напился и пьяным попал под поезд. Ему было тридцать три года. В двадцать пятом году умерла его жена. У них осталась четырнадцатилетняя дочь Ада. До совершеннолетия она жила в нашей семье, потом поступила в медицинский институт, два года назад его окончила и сейчас работает в Саратове врачом.

– Ты у своих родителей один, или есть ещё братья или сёстры?

– У меня брат Фёдор и две маленькие сестры. Были ещё старший брат Эдуард, он умер от скарлатины в двадцать лет, а старшая сестра Нина умерла в тридцать третьем году при родах. Она была слишком слаба, чтобы родить ребёнка.

– Моя дочь тоже умерла в тридцать третьем с мужем и всеми моими внуками… А ещё раньше погиб мой сын. Но это очень горькая история. Мне не надо её рассказывать на ночь. Я тогда опять всю ночь не смогу спать, а мне завтра рано идти на работу.

– А я напишу ещё два письма – домой родителям и своей девушке. Какой у вас адрес?

Механик МТС

На следующее утро Майер отправился в контору МТС. Кабинет директора заливало слепящее солнце, из-за которого Сашке пришлось щуриться, чтобы разглядеть своего начальника, сидевшего к окну спиной.

– Александр Эдуардович Майер? – спросил тот, посмотрев поданные ему бумаги.

– Так точно, направлен к вам после окончания техникума.

– Вижу, вижу. Моя фамилия Борн, если ещё не знаешь, зовут Аксель Иванович.

Привыкнув к яркому свету, Сашка разглядел наконец, что директор сед до белизны, лицо с крупными чертами обжарено как у бедуина в Сахаре, руки большие с надутыми венами и жёлтыми от табака ногтями. На нём был наглухо застёгнутый френч, в то время как Сашка в лёгкой, расстёгнутой на две пуговицы, рубашке с закатанными рукавами уже изнывал от жары.

– Хозяйство у нас, Александр, непростое: сто пятьдесят тракторов, девятнадцать комбайнов, двенадцать автомобилей. Мы обслуживаем семь колхозов. Продолжается сенокос, через две недели начнётся уборка озимых. Техника должна работать бесперебойно как часы. За каждый простой нам надо будет держать ответ. Ты понимаешь о чём я?

– Конечно.

– Твоё дело выезжать в колхозы, где работает наша техника, и оперативно устранять поломки. Колхозов семь – только успевай поворачиваться.

– А выезжать на чём?

– Не беспокойся, у нас две «летучки», правда, старые, но обещают дать новую. Пойдём познакомлю тебя с напарником. Ты зажигание выставлять умеешь?

– Умею, а что?

– Хорошо, что умеешь.

Аксель Иванович вынул из кармана мешочек с махоркой из немецкого табака и, скрутив и закурив папиросу, повёл его к зданию мастерской, похожему на птицу – с монтажным цехом в центре и двумя крыльями по бокам, в которых находились слесарки, моторный, медницкий, токарный и кузнечный цеха, в каждый из которых директор завёл новоиспечённого механика.

– И вот ещё что, Александр, – в нашем мазутном царстве в чистом не ходят. Не рассчитывай, что будешь только командовать. Запомни, пока сам не разберёшь и не соберёшь все узлы трактора, механиком тебя никто не признает. Так что иди, получай рабочую робу. Вот как раз за этими дверями можешь её получить. Это наш склад и инструменталка одновременно.

Через пять минут они вышли из мастерской через задние ворота и очутились перед автомобилем с будкой, в котором Сашка узнал марку ГАЗ-АА. На подножке сидел человек лет тридцати в мазутных штанах и куртке с самокруткой в зубах, источавшей дым такого же запаха, что директорская – в Л… все курили табак, выращенный в своих огородах.

– Давид Резнер, – представил его Борн. – Давидка, это наш новый механик Александр Майер. Будешь с ним работать. На сегодня вам задание: колхоз имени Ворошилова. А я поеду в имени Молотова.

– Ну что, Александр? Поехали! – сказал Резнер, когда директор ушёл. – Подожди, закурю только.

– Ты ведь только что выкинул окурок. Курить вредно.

– Мне не вредно. Немцы – табачники, ты же знаешь. У нас дома на чердаке табака ещё на три года.

– И давно ты куришь?

– С детства. Первый раз закурил… не припомню: толи умел уже говорить, толи нет. Но, когда в школу пошёл, точно курил. И дед мой с детства курил, а дожил до девяноста трёх лет и до последнего дня был в своём уме. А ты говоришь вредно!

– Если б не курил, может до ста трёх дожил – ведь не проверишь.

– А зачем жить до ста трёх? По мне лучше шестьдесят, только чтоб себе в удовольствие.

– Удовольствие – это что?

– Удовольствие – это удовольствие. Если не знаешь, то бесполезно объяснять. Что любишь, то и удовольствие. Я люблю женщин, пить вино, есть хлеб, галушки и кребли¹², домашнюю колбасу и сало, курить табак, работать – много чего люблю. Зачем мне тридцать или сорок лет прибавки к жизни без всего этого? Сидеть и плакать: ах скоро смерть, ах я кашляю – не буду курить, ах живот болит – буду есть только жидкую кашку?

– Пожалуй, соглашусь с тобой. А всё же, хорошо бы жить долго и так, чтобы жизнь всегда радовала.

– Хорошо, только так редко бывает.

– А деда твоего до конца радовала?

– Дед ничего. Живой был старичок. В восемьдесят лет мешки на горбу таскал. А лет пять всё же лишних прожил. Смерти боялся, ждал со страхом, плакал и приговаривал: «Es muss auch mal Abend werden», «Es geht Berg unter!», «Der Tod kommt immer näher!», «S’ist aus, s‘ist aus!»¹³

– Да. Я бы не хотел. Страшна не смерть, а страх перед ней.

– Вообще-то, он не всегда боялся. Было у него средство.

– Какое?

– Когда матери надоедало его нытьё, то спрашивала: «Тата, может выпьете рюмочку?» – «Рюмочку? Разве только попробовать будет ли хорошо». Выпьет и успокоится. Спросит: как погода, выйдет на двор, туда, сюда заглянет: в порядке ли хозяйство – и так до следующего страха.

– Ну давай, поехали!

– Да, заболтался я.

Летучка, оставляя за собой клубы пыли, мчалась под синим небом с высокими белыми облаками вдоль ещё не скошенного поля, по которому неспешно трусили разных мастей лошадки, запряжённые в конные грабли, на которых восседали краснолицые колхозники со слипшимися от пота волосами, а далеко-далеко на самом краю степи, крохотные мужики в рубахах с засученными рукавами и женщины в длинных платьях и белых платках танцевали вечный балет, ворох за ворохом поднимая стога на фоне небесных декораций.

Давид резко затормозил и свернул налево на едва видимый в траве колёсный след. Стога медленно, словно нехотя, двинулись навстречу.

– Лихо ты водишь, Давид! Где научился?

– Захочешь, всему научишься. А я очень хотел. Кто я? – Сельский балбес! Что видел, что знал? – Ничего! Помню, бабушка нам кричала: «Schnell, schnell kommt Hejm, ein Fayerwagen kommt an!»¹⁴ Все боялись автомобиля как огня. Я раз убежал, два… А однажды – мне было лет семь – эта повозка остановилась на нашей улице. И такое любопытство меня взяло. Мальчишки постарше побежали смотреть, и я за ними. А от авто запах – ух! Кожи и бензина! И показался он мне самым приятным на свете. А я тогда наглым был, почти как сейчас. Залез на сидение, а когда шофёр вернулся, говорю: «Дяденька, не слезу, пока не прокатите!» Куда ему деваться: прокатил до околицы. Вот с тех пор и замечтал стать шофёром. А когда здесь при МТС открылись курсы шоферов, я первым записался. Аксель Иванович, кстати, и вёл их.

Машина остановилась у стога, на который вилами на длинных черенках две женщины, одна лет сорока, другая молоденькая в белом платье, едва прикрывавшим колени, подавали высушенное сено. Высушенный солнцем мужик, стоя наверху, принимал его и ровно раскладывал по окружности.

– Аня! – крикнул Давид. – Где бригадир?

Девушка, увидев его, расцвела, сдёрнула с головы платок и, отряхнув труху, помахала шофёру:

– Привет, Давидка!

Она была, что называется, кровь с молоком. Толстая золотая коса, уложенная на затылке, искрилась на солнце, глаза синели как весеннее небо, щёки румянились как спелые яблоки, стан был сильный, гибкий, упругий, как молодая берёзка. Она воткнула вилы в копну и подбежала к машине:

– Что ты сказал?

– Где бригадир?

– На соседнем поле. Только что ускакал. Кажется, у них косилка сломалась. Послушай, Давидка, дашь мне сегодня поездить?

– Не дам!

– Почему? – обиделась Аня.

– Надо бензин экономить. Нечего его жечь на всякие глупости.

– Ну немножечко. Сто метров?

– Посмотрю на твоё поведение. Имей совесть – старики одни без тебя упираются!

– Какие они старики! Маме сорок два, а тате сорок пять. А кто это с тобой?

– Новый механик.

Она солнечно улыбнулась и подала Майеру руку.

– Меня Аней зовут. Анна Вайгель. А вас?

– Его Сашкой.

– Почему Сашка? Он механик, твой начальник.

– У нас все равны. Если я Давидка, почему он не Сашка? Верно, Александр?

– Верно-верно, поехали скорей, посмотрим, что там с косилкой.

Свернули направо, проехали перелесок с кустами дикой малины. За ним открылось поле с травой высотой чуть не по пояс. У кромки травяного среза стоял колёсный Фордзон с прицепной косилкой, рядом ругались два мужика.

– Ты идиот, Вейде! – горячился пожилой человек в пыльном сером пиджаке и коричневом картузе. – Неужели ты не видел этот пень?

– Да где ж увидишь в такой траве! – оправдывался молоденький тракторист в одной майке и серой матерчатой фуражке с козырьком, заляпанным мазутом.

– Если бы это было у тебя в первый раз!

– Что ты ругаешься, дядя Роберт, – спросил выпрыгнувший из машины Резнер.

– Да вот этот идиот второй нож порвал за три дня. Хорошо, что вы приехали, а то бы я погнал его пешком в мастерскую сегменты клепать.

– Восемь километров пешком, по такой жаре?! И не жалко тебе парня, бригадир?

– Мне дела жалко. Такая трава не кошена! Не сегодня завтра дождь пойдёт, пропадёт ведь!

– У меня есть наклёпанный нож! Я предусмотрительный. Александр, принеси нож из будки! А ты, Федька, давай сюда свой, мы сейчас наклепаем.

– Ну тогда я поеду к стогам, – сказал бригадир, садясь в седло, – я вижу вы без меня справитесь.

– Справимся-справимся, бригадир Кляйн, – заверил его Резнер.

Сашка принёс наклёпанный нож, быстро установил его с Давидом на косилку и велел трактористу.

– Заводи!

Двигатель затарахтел, агрегат двинулся вдоль среза травы, и она стеной стала валиться на полотно косилки.

Пошли клепать сегменты:

– Идиот, как он полотно ещё не порвал! – сказал Резнер.

– Я бы наоборот, похвалил его, что вовремя остановился.

– Меня не хочешь похвалить?

– Хвалю. Ты сам придумал обменный фонд?

– Идею, конечно, не я придумал, но я осуществил. У меня ещё один нож в будке лежит, этот наклепаем, будет два. А как я его создал, обменный фонд?

– Расскажи.

– Из утиля подобрал списанные ножи, где сварил, где что-то заменил, – одним словом, реставрировал. Вот у меня появились «лишние готовые ножи». И видишь, как здорово? Готовый ставлю, сломанный ремонтирую, а агрегат в это время уже работает!

– Молодец! Прямо стахановец!

– Слушай, Александр, как ты думаешь, что на свете самое главное?

– Самое главное? Много чего главного… Может, чтобы люди друг к другу относились по-человечески.

– Я думаю, самое главное – это еда. Чтобы каждый человек был сыт. Я это на своей шкуре испытал. У меня пять лет назад¹⁵ в семье четверо умерло. Тогда мне ничего в голову не приходило кроме как пожрать. Это когда все нажрались, начинают выдумывать всякие философии, теории, бесполезные мысли в голове туда-сюда гонять. А отсюда вывод: мы, крестьяне, самые главные на свете – вот сделаем так, чтоб никто никогда не голодал, и будет нам за это вечный почёт.

– Пожалуй, соглашусь с тобой, хотя…

– Вот я и хочу быть крестьянином. А ты хочешь?

– Я тоже не против. Вон какой воздух, какой запах! Где ещё такие условия труда?

– Это ты про запах скошенной травы? А знаешь, как пахнет клевер, когда его косят?! Просто ложись и помирай от удовольствия.

– Вот видишь, а ты куришь, табаком его перебиваешь.

– Так я и от того, и от другого получаю удовольствие. Не будешь же день и ночь сидеть в поле и клевер нюхать. Дома можно и покурить. Постой! Ты, кажется, сказал «хотя». Не согласен что ли, что мы самые главные?

– Крестьяне тысячи лет существуют, а голод не победили. Почему? Потому что голыми руками работали. Нужны машины. Кто их сделает? Рабочий. Значит рабочий так же важен, как крестьянин. Какой у нас сейчас урожай считается хорошим? Если собрать в пять – шесть раз больше, чем посеяли. А чтобы всех на свете накормить, надо в десять раз больше, даже в двадцать. Кто выведет такие сорта? Учёные.

– Да-да! Такие, как Мичурин.

– Значит, все важны: крестьянин, рабочий, учёный…

– Если все важны, то и жить должны одинаково.

– В идеале да. Но сейчас это невозможно. Когда настанет полный коммунизм, и у каждого крестьянина знаний будет как у учёного, пожалуй, так и будет.

– Жалко! Хочется, чтобы это было при моей жизни.

– Может и мы доживём. Только учиться надо.

– Будем учиться. Я люблю учиться.

– Куда сейчас? – спросил Майер, когда нож был наклёпан и инструменты собраны.

– Чёрт его знает. У нас часто бывает: сидишь, ничего не делаешь, вдруг скачет верхами бригадир и ругается: «Трактор два часа простаивает, а вас не доищешься!» Я мечтаю, чтобы у каждого было в кармане маленькое радио. Тракторист нам сообщает: «У меня поломка! Я стою на таком-то поле!» Пятнадцать минут, и мы подъехали. Ты как думаешь, можно сделать такое радио?

– Можно, конечно! Да есть уже такое радио – рация называется.

– Почему их нет на каждом тракторе, на каждой машине?

– Наверное они дорого стоят. А ты молодец, что об этом думаешь. А пока надо, чтобы все знали, где нас искать. Например, если мы свободны, то стоим у бригадного стана.

– Давай лучше поедем к стогам. Там народу много. И обед туда привезут.

– Будь по-твоему, поехали к стогам. Небось по Ане соскучился?

– Соскучился. После уборки женюсь на ней.

– Она согласна?

– А ты не заметил, как она обрадовалась, увидев меня?

– Заметил. Девушка красивая.

– Ни у кого нет таких золотых волос.

– Согласен. Коса у неё необыкновенная.

– И интересы у нас общие. Она помешана на машинах.

В полдень к стогам приехали с обедом бригадные поварихи Эмма Шоль и Сузанна Киль.

– Тётя Эмма, что на обед? – спросила резвая Аня.

– Картошка с галушками, – ответила пятидесятилетняя тётя Эмма.

– Опять картошка с галушками!

– А что тебе, жаренных колбас? Ешь, давай, не привередничай!

– А я люблю галушки, – сказал Давид. – Накладывай, тётя Эмма, побольше да топлёным маслом хорошенько полей. Вот так! Отлично! А ты, Сашка, любишь галушки?

– Как тебе сказать? Было время, и я не любил. Но однажды мать отучила меня привередничать.

– Как это ей удалось?

– Мне было восемь лет. Помню, было начало лета и варить было особенно нечего: после длинной зимы у нас остались, только мука и картошка. Семья была большая, моей младшей сестре был только год, матери и варить-то было некогда. Поэтому она и варила то одну картошку, то одни галушки, то картошку и галушки вместе. Когда она в очередной раз сварила галушки с картошкой, я оттолкнул от себя тарелку, набычился и сказал: «Опять галушки с картошкой! Это не вкусно, я не хочу, я лучше попью чаю с хлебом». – «Не вкусно?! Не хочешь!? Чаю тебе с хлебом!? А ну вон из-за стола!» – она крикнула так страшно, и так решительно шлёпнула ладонью по столу, что я вылетел не только из-за стола, но и из кухни, из сеней и из дому. Я остался без обеда, играл без всякого удовольствия и к вечеру сильно проголодался. Наконец настало время, когда никакие игры уже не шли на ум, и я думал только о еде. Слоняясь вокруг дома, я потянул носом воздух и почувствовал, что мать жарит креппели. А я их очень любил – замешанные на простокваше, пышные, румяные, жаренные в масле. А ещё я видел, что мать на днях достала из погреба баночку клубничного варенья, на которую я мог только вожделенно смотреть сквозь стекло в шкафу. И я думал, что сегодня она непременно извлечёт её оттуда. Не зря же она печёт креппели. Мы будем есть их с чаем, а может даже с кофе. А кофе будет со сливками. Может ли быть на свете что-то вкуснее, чем горячий кофе со сливками, с настоящими креппелями, да ещё и с клубничным вареньем?!

– Я согласен. Это очень вкусно!

– И вот мать вышла на крыльцо звать нас ужинать. Слюнки стекались у меня во рту. Но я знал, что должен войти на кухню, как благовоспитанный мальчик, пропустить старших, а потом уж занять своё место. На столе действительно стояла знакомая мне банка с вареньем и блюдо с горкой креппелей. Отец, сложив руки перед собой, прочёл молитву, благодаря Бога за ниспосланную нам еду. Потом все сели, и мать положила перед каждым кусок креппеля и поставила блюдце с вареньем. Очередь дошла и до меня. Представь моё разочарование, когда вместо горячего креппеля с вареньем она поставила передо мной мою тарелку с подогретыми обеденными картошками и галушками! Я стиснул зубы, чтобы не зареветь, взял вилку и безмолвно принялся за еду. Обида была неимоверная, но на этот раз нелюбимая мной еда показалась мне очень даже вкусной. Я всё съел и с тех пор не привередничаю и не отказываюсь ни от какой еды.

– Суровая у тебя мама, – сказала Давид. – Может так и надо.

– А потом уж рады были любой еде.

– Сейчас-то можно хоть огурцов с помидорами нарезать! Вы скажите, мы со своего огорода принесём, – сказала Аня. – Завтра пойду к председателю.

– Сходи, сходи, похлопочи за нас, – сказал Давид.

– А ты дашь мне за это проехать немножко на машине.

– Как думаешь, Александр?

– За это можно.

Семейные фотографии

Майер вернулся домой, когда сумерки были настолько густыми, что силуэт лежащей на помосте Суззи едва угадывался. Вернувшаяся с вечерней дойки Эмилия Фёдоровна уже подоила её, и хлопотала в летней кухне.

– Я пожарила картошку с яйцами, – сказала она, – может ты хотел что-нибудь другое?

– Нет-нет! Я очень люблю жаренную картошку.

– Ну тогда отнеси в дом чайник, а я принесу сковородку.

Они поели.

– Давайте, я помогу вам помыть посуду.

– Что ты, что ты! Иди лучше почитай газеты.

Сашка пошёл в горницу. Со стенки над комодом прямо в глаза ему смотрел трёхлетний ребёнок. Его взгляд притягивал и переворачивал душу. Майер, замерев, смотрел на него и не заметил, как подошла тётя Миля:

– Ты смотришь, Александр, на эту фотографию? Я давно хотела убрать её, потому что она разрывает моё сердце, но не могу.

– Наверное, это ваш сын?

– Да, его звали Генрих. Он родился за два года до войны с Германией. В тот день, когда мой муж Карл получил повестку, я долго плакала. Он не находил себе места и всё говорил: «Я чувствую, что не вернусь, что провожу с вами последние дни». Слушать это было для меня большим горем. Мои глаза не высыхали от слёз. Карл мучился всё больше. Он выходил, ходил взад-вперёд по двору, снова заходил, садился на лавку, курил, вздыхал, смотрел на часы, которые ты видишь на кухне, и я знала, о чём он думает: вот осталось два дня… полтора дня… только сутки. Наконец он сказал: «Я хочу иметь о вас память. Когда мне станет совсем плохо, я буду смотреть на тебя и наших детей, вы дадите мне силы». И мы поехали в Покровск¹⁶ фотографироваться – Карл, я и наши дети: Эрна, которой было шесть лет, и двухлетний Генрих. Я не знаю, цел ли тот дом, где делали тогда фотографии. Над входом было что-то написано немецкими буквами, но не по-немецки, а как написано на фотографии.

Майер пригляделся и прочитал: «Cabinet Portrait».

– По-моему, это по-английски: «Кабинет портрета».

– Я изо всех сил старалась быть спокойной и весёлой. И у меня получилось. Скажешь ли ты, что на этой фотографии женщина, в душе которой ад? Но это было так. Генрих закапризничал, но фотограф крикнул ему, что сейчас из ящика вылетит птица, он повернулся и посмотрел. Видишь, что застыло в его глазках: удивление, ожидание, будто он старался разглядеть что его ждёт впереди. Потом я снялась с Эрной. Она стояла на той же тумбе. Напоследок мы сфотографировались с Карлом. Он пошёл к хозяину и попросил сделать фотографии сегодня, потому что завтра он поедет на войну. Хозяин сказал, что это невозможно: надо прийти через неделю. И Карл на другой день уехал. Через неделю я поехала за фотокарточками. Мне сказали, что та, на которой мы с Карлом, не получилась, и отдали только две, где я с детьми.

– Ваш муж так и не увидел эти фотографии?

– Увидел. Очень скоро я получила от него письмо. Я его прочитала, и как камень упал с моей души. Он служил в Крыму в городе Керчь: «Передо мной море, – было написано в письме. – Море большое. Другой берег не видно. Оно синее, как наша Волга в ясную погоду. Здесь тепло, много яблок и совсем не стреляют. Поэтому не волнуйся, а береги себя и детей». В тот же день я послала ему фотокарточки. Он их получил и ответил, что каждый вечер смотрит на них и молится. Наверно он просил кого-то писать, потому что сам не умел ни по-русски, ни по-немецки. Мы ходили с ним в одну школу. Я училась хорошо и сидела в первом ряду, а он учился плохо и сидел на последней скамье среди неуспевающих.

Следующее письмо от него я получила весной следующего года. Он писал, что служит теперь в Севастополе и прислал вот эти фотографии с солдатом и матросом.

Он писал, что служит теперь в Севастополе и прислал вот эти фотографии с солдатом и матросом.

Я очень обрадовалась. Он был живой и весёлый, и я поверила, что он вернётся ко мне. Я не ошиблась, и после революции Карл вернулся домой.

– А как же предчувствия? – вырвался у Сашки бестактный вопрос.

– К счастью они были неправильными. Часто мужчины оказываются слабее женщин. Карл потом говорил: «Прости, что я отравил тебе столько дней перед расставанием». Но разве я могла думать об этом?! Надо ли тебе рассказывать, какой счастливой была я и вся наша семья после его возвращения. Даже ужасный голод двадцать первого года мы пережили не так трудно. В то время в нашем селе открылась американская кухня. Из Америки туда присылали посылки с мукой, белой фасолью и мясными консервами. Люди приходили на кухню и получали немного еды. Её было немного, но всё же это помогло нам выжить.

Потом жизнь наладилась. У нас была земля, четыре лошади, три коровы. Мы были сыты, а что ещё нужно. Выдали замуж Эрну. У неё родилось двое детей: Анна и Володя. Вот, смотри на эту фотографию. Это тридцать первый год. Последний наш счастливый год. Посередине я и Карл. Между нами наш сын Генрих. Здесь ему девятнадцать лет – этому ребёнку, который стоит тут на тумбе, как на постаменте. Никто из нас не думал, что ему никогда не будет двадцать!

Тётя Миля не рыдала, не всхлипывала, но лицо её было мокрым от слёз.

– Вот это наша дочь Эрна, на руках у неё Анна. Ей четыре годика, рядом с ней её муж Фёдор, на руках у него сидит Володя, которому три года. Вот такая у нас была семья. А на этих фотографиях мы по отдельности: я с Карлом; Эрна с мужем и детьми – моими внуками. Наши дети Генрих и Эрной. Всё было… Всё было. Остались одни фотографии.

– Эмилия Фёдоровна! Как же…

– Ты хочешь спросить, как случилось, что я осталась одна? Сначала погиб мой сын. Ты видишь, он ведь был богатырь. Как мы гордились им, как радовались, что он такой высокий, красивый и сильный. Сила его и погубила. В его силе пряталась его смерть. Это было летом на Троицу. Сев закончился, все отдыхали. За селом собрался народ. Праздновали, как могли. Старый учитель Муль со своими музыкантами играли на инструментах, женщины и девочки пели песни, танцевали и водили хороводы. Мы с Карлом тоже были, тоже пели и танцевали. А потом пошли домой. Генрих остался. Мы не могли подумать ни о чём плохом. Но мужики стали соревноваться в силе. Много было в нашем селе сильных мужиков. Один Филипп Фельдбах чего стоил! Он считал себя первым силачом и затеял это состязание. Он пронёс два мешка муки на двадцать шагов. Но ему было сорок, то есть, мужик был в самом расцвете сил. Людвиг Бахман пронёс два мешка на тридцать шагов. Филипп прошёл с таким грузом сорок шагов. Бахман струсил и отказался бороться дальше. Тогда Филипп обратился ко всем мужикам: «Кто ещё хочет потягаться со мной?! Ага! Нет таких!» Вот тогда вышел наш Генрих. «Я, дядя Филипп, встану с тремя мешками и пройду десять шагов». Ты понимаешь, Александр, ведь три мешка муки – это десять пудов! Наш сын встал на колени. Ему положили на спину три мешка и привязали так, чтобы они не свалились. Генрих долго балансировал, чтобы найти равновесие, наконец встал и пошёл. Он шёл с трудом переставляя ноги. Жилы на его шее надулись, как канаты. Люди считали шаги: один, два, три… Когда он ступил десятый раз, то упал вместе с мешками на бок. Очередь была за Филиппом. И он проделал то же, что наш сын, но из последних сил сделал ещё два шага. Он долго отдувался и, когда сняли мешки, сказал: «Я победил, я сделал на два шага больше!» – «Стыдись, Филипп, это не честно! Ты прошёл путь после Генриха. Он сказал, что пройдёт десять шагов и прошёл их. Если бы он шёл после тебя, то сделал бы на шаг больше, чем ты». Филипп стоял на своём – я победил! Наконец согласился: «Пусть Генрих пройдёт те же двенадцать шагов, и я признаю, что он самый сильный в нашем селе». И Генрих согласился. Всё это видел наш зять Фёдор. Он уговаривал Генриха прекратить поединок. Но народ кругом был разгорячён, жаждал зрелища и подзуживал моего мальчика. И Генрих тоже хотел доказать, что он сильнее. Он отдохнул полчаса и встал на колени. На него опять возложили смертельный груз. Сын наш смог подтянуть ногу, опереться на неё и встать. Он прошёл несколько шагов, но вдруг страшно крикнул и упал вниз лицом. Из носа хлынула кровь…

Тётя Миля замолчала, справляясь со спазмами в горле.

– Наверное у него где-то лопнула кровеносная жила. Мы ничего не знали, пока Фёдор с несколькими мужиками не привёз его домой на телеге. Как я перепугалась, Александр, когда услышала грохот сапог в сенях и Генриха внесли в комнату на руках! Вся его рубашка была в крови. Кровь капала на грудь с подбородка, и всё лицо было вымазано кровью. Мы не знали, что делать. Он исходил кровью. Его положили на кровать, я обмыла его лицо, намочила полотенце холодной водой из колодца и приложила к переносице. Муж на той же повозке, на котором привезли Генриха, поскакал за врачом Барчем. Это был очень хороший врач, не хуже, чем Грасмик из Марксшадта, но он жил в пятнадцати километрах от нас. Пока его привезли, прошло много времени, а сын всё терял и терял кровь. Доктор Барч заткнул Генриху нос бинтами и ватой, и кровь остановилась. Нет, Александр, я не обрадовалась, я не смела радоваться, я не смела даже надеяться. Но мне стало легче. Я молилась и молилась. Изо всех сил молилась. Но Господь не хотел, чтобы мой сын остался жить. Если бы доктор Барч остался до утра, Генрих был бы жив. Но за Барчем прискакали: у какой-то женщины были тяжёлые роды. Доктор Барч уехал и велел ни в коем случае не вынимать поставленные им тампоны. Все кроме наших внуков всю ночь сидели у кровати Генриха. Под утро он стал беспокойным, заметался: «Мама, мне давит голову! Можно, я выдерну эту вату?!» – «Ради бога, сынок, не делай этого! Ты же слышал, что сказал доктор!» Он чуть успокоится, а потом опять: «Мне разрывает голову! Я не могу больше терпеть!» Мы держали его за руки. Руки были холодными, как смерть. О, я сейчас ещё помню этот холод! Но Генрих был сильнее нас. Он освободил свои руки и вырвал из носа эти тампоны. Кровь хлынула опять, и она была чёрная, страшная. Отец снова поскакал за Барчем. Но когда они приехали, всё было кончено. Мой мальчик, мой большой сильный мальчик был мёртв. Он умер у меня на руках, и я закрыла его глазки! Доктор Барч развёл руками и сказал: «Я же вам не просто так не велел вынимать тампоны! Если бы он вытерпел ещё час, кровь бы остановилась». Гибель моего сына стала только началом моих несчастий. Смерть нашла дорогу в мой дом и выгребла из него всех, кто был мне дорог. Наступил тридцать третий год. Какой это был страшный год! – Эмилия Фёдоровна замолкла.

– Я знаю. В тридцать третьем умерла моя сестра Нина. Она была беременной и у неё не хватило сил родить ребёнка. Мы жили в Розенгейме, у отца с матерью там был дом, хозяйство, доставшиеся матери от её отца. Они его продали за полмешка пшена, мы сели на пароход и поплыли вверх по Волге, куда глаза глядят. На каждой остановке парохода отец выходил на пристани и смотрел, чем там торгуют. И так мы доплыли до Чебоксар. Отец опять вышел на разведку. Но на этот раз он быстро вернулся и сказал: «Собирайтесь! Здесь торгуют пирогами, не пропадём». Два года мы жили в Чебоксарах у хозяйки в одной комнате с козой и собакой. Вернулись уже не в Розенгейм, а в Марксштадт. Там у родителей был дом, в котором они жили до революции. Переехав в Розенгейм, они его на всякий случай не стали продавать.

– В нашем селе люди настолько ослабли, что были не в силах хоронить своих умерших. Их выносили за ограду и клали у ворот. По утрам проезжала подвода, на которую собирали мертвецов. И уже не было никаких американских кухонь. Хлеб закончился в апреле, мы ели лебеду и ходили в степь выливать из нор сусликов. Эрна со своей семьёй жили в соседнем селе отдельно от нас, и мы ничем не могли им помочь. Однажды Эрна с Фёдором пошли за сусликами. С ними отправилась и сестра Фёдора Берта. Им не повезло. Они не поймали ни одного суслика, но натолкнулись на дохлую лошадь и отрезали от неё кусок мяса. Когда они шли домой, то встречные зажимали носы и спрашивали их с ужасом: «Неужели вы хотите это съесть?» – «Мы ведь сварим, – отвечала Берта, – Нам надо жить, потому что без нас умрут и наши дети». Они сварили это мясо, съели и умерли: Эрна, Фёдор, Берта и трое её детей. Это было страшно, как они мучились. Я это не видела. Много позже об этом нам рассказали соседи. Когда мы узнали, что наша Эрна с мужем умерли, я свалилась полумёртвой.

Карл пешком пошёл за нашими внуками: за Аней и Володей. Они были живы, потому что не ели дохлятины. Я ждала мужа всю ночь, но домой он не вернулся. Утром я пошла к соседу Готлибу Раату. У него осталась лошадь. Он посадил меня на повозку, и мы с ним поехали искать Карла и нашли его мёртвым недалеко от села. Карл не дошёл совсем немного. Я осталась со своими внуками, в один день ставшими сиротами. Я могла им помочь только тем, что отдавала им всё, что только могла найти съестного, не беря себе ни крошки.

Первым умер Володя, которому было пять лет. О, каким страшным был мой внук, когда я видела его в последние часы его жизни! Он до сих пор стоит у меня перед глазами! Чёрные впадины глаз на черепе, вылезшие рёбра, вспученный живот, тонкие как у цыплёнка ноги. Внучка Анечка прожила на два дня дольше, но ослабла настолько, что не могла ходить. Ей было шесть лет. Однажды, ещё при жизни родителей, соседи Рааты из жалости дали ей кусочек хлеба. После этого она каждое утро ползала к ним и протягивала свою чашечку. Они, плакали и клали в неё ложку затирухи. Как ни цеплялась моя Анечка за жизнь, голод убил и её. Все мои родные умерли, и больше всего на свете я хотела умереть вслед за ними. Но бог не взял меня. Наш председатель колхоза каким-то образом добился, чтобы меня отправили в больницу. Я лежала там почти два месяца и выжила, но осталась на этом свете одна. Но что делать? Наверное, Господь знает, зачем оставил меня жить. Что ж, не буду противиться его воле.

«Работать или вредить?»

Прошло почти две недели. В колхозе имени Ворошилова на время сенокоса и уборки зерновых выходные были отменены. Сенокос подходил к концу и машинно-тракторная станция, которой руководил Аксель Иванович Борн, готовилась к уборке хлебов.

– Смотри, Александр, трактора, буксирующие комбайны, не должны простаивать по нашей вине ни минуты, – предупредил Борн.

– Я понял, – ответил Майер.

– Вижу, что не понял. Ты осмотрел трактора? Нет не осмотрел. А должен был это сделать в первую очередь.

– Аксель Иванович, вы направили меня в колхоз имени Ворошилова. Я целыми днями крутился, как белка в колесе.

– Значит ночью должен был осмотреть. Смотри, времени у нас немного. Вот, возьми список тракторов, там указано в каких колхозах они работают. Два дня и ко мне с докладом!

– Слушаюсь. Только… Пошлите кого-нибудь вместо меня в колхоз имени Ворошилова.

– Ну хорошо. Только вечером заедь туда, посмотри, как там обстоят дела.

– Давида Резнера дадите мне колхозы объезжать?

– Гм! Не успел тебе в одном уступить, как ты уже другое просишь. Резнера не дам и летучку не дам. Возьми мой мотоцикл.

Вечером следующего дня – раньше срока – Майер явился к своему начальнику.

– Аксель Иванович, в общем всё нормально. Практически все трактора работоспособны. Провести техуходы и можно прицеплять комбайны. Я забраковал только два трактора. Вот их номера. Сашка положил перед Борном бумажку.

– Большой ремонт?

– Требуется ремонт двигателей: из труб вылетают чёрный дым и пламя.

– Что же бригадиры, трактористы? Не видели этого? Почему молчали?!

– Этого я не знаю.

– Сколько времени потребуется на ремонт? Пожалуй, дня три – четыре?

– Да, четыре дня – не меньше. И трактора надо сюда тащить в мастерскую.

– А уборка начинается послезавтра. Это приказ сверху. И два трактора из уборки выпадают! Александр, нас за это по голове не погладят!

– Аксель Иванович, но эти трактора работать не смогут. Надо снять двигатели разобрать, расточить цилиндры и поменять поршневые.

– Сам знаю, но как ремонтировать? Трактора должны быть в колхозах…

Сашка горячо стал убеждать Борна, что техника не знает, что ей приказано работать, она не понимает язык приказов.

– Аксель Иванович! Пусть трактора на два дня опоздают, зато будут работать весь сезон! А так они в первый же день встанут колом там, в колхозе и никакого проку от них не будет!

– Молод ты, Александр, и горяч! Но ты прав, чёрт возьми! А если не тащить трактора сюда, а снять двигатели в поле и привезти сюда? Будет быстрее.

– Можно и так.

– Валяй, но, чтобы за три дня сделал, а не за четыре! А лучше за два!

– За два – никак, а за три – постараюсь.

Сашка и Давид Резнер поехали в колхоз имени Ворошилова и совместно с несколькими трактористами сняли двигатель с одного дефектного трактора, Борн с механиком Лимбахом привезли в мастерскую второй двигатель из колхоза «Большевик».

Немедленно начали разбирать. Сашка был рад: его диагноз оказался верен – поршневые были негодные.

Вечером он пришёл к себе на квартиру ужасно довольный.

– Ты, Александр, сегодня сияешь, как будто у тебя праздник, – сказала Эмилия Фёдоровна.

– Праздник и есть. Первый раз сам себе доказал, что не зря меня учили: и в технике разбираюсь, и руками работать умею.

– Тогда давай ужинать.

Тётя Миля поставила перед ним на стол: хлеб, картошку, два яйца, стакан молока. Сашка ел с большим удовольствием.

– Очень вкусно, Эмилия Фёдоровна!

– Да… Нам бы такую еду пять лет назад… Ты извини, я не хотела испортить тебе хорошее настроение и аппетит. Послушай, мне кажется, подъехала машина.

– Да ну! Одиннадцать часов! Кто может приехать в такое время?

Но Эмилия Фёдоровна не ошиблась. Раздался стук в окно – громкий, требовательный и крик:

– Эй, хозяйка, где твой постоялец?! Давай его сюда!

– Господи, боже ты мой! Что могло случиться?!

Майер выскочил на крыльцо как был: в штанах и одной майке.

Прямо перед ним стоял военный с усами, в фуражке с синим верхом и в перетянутой ремнями гимнастёрке с красными петлицами. На поясе висела кобура.

– Поехали, – сказал военный.

– Куда?

– Увидишь.

– Одеться можно?

– Одеться можно. Но на всякий случай войду с тобой.

Сашка надел чистые брюки и рубашку.

– Готов? Тогда пойдём!

Вышли за ворота. Против них на улице стояла легковушка.

– Садись, – сказал военный, открыв дверцу.

Нельзя сказать, что Майер испугался, но на душе стало тревожно.

– Зачем я им понадобился и в чём виноват? – думал он. – Вроде ни в чём.

Машина выехала за село.

– Куда мы едем? – спросил Сашка.

– В районное управление НКВД, – ответил военный.

– Зачем?

– Вы ответите на несколько вопросов, а дальше видно будет.

Машина ехала мягко, усыпляюще журчал мотор, Александр стал понемногу успокаиваться.

Наконец подъехали к двухэтажному зданию НКВД, завели в просторный кабинет, в котором ярко горел электрический свет, стоял большой стол, за которым сидел другой военный, постарше и посолидней того, что привёз Майера – по званию он был капитаном.

А против стола на скамейке у стены Сашка увидел Акселя Ивановича. Он сидел, сгорбившись или съёжившись. Сашке показалось, что Борн даже немного уменьшился в росте и объёме – еле виден в этом огромном кабинете. Он и глаз не поднял на вошедшего подчинённого.

– Ну, молодой человек, – грозно сказал капитан, – что будем делать, вредить или работать?

– Как вас понимать, – что я такого вредительского сделал?

– Вы вывели из строя два трактора. Мы хотим выяснить, сделали ли вы это по недомыслию или осознанно с вредительским целями.

– Я сделал это осознанно, но не с целью навредить, а наоборот, с целью отремонтировать и ввести в строй ещё два трактора, которые не смогут работать, если мы их не отремонтируем. Это может подтвердить мой непосредственный начальник Аксель Иванович Борн.

– Вы подтверждаете его показания, товарищ Борн?

– Подтверждаю. Я вам уже говорил.

– Вы ручаетесь за своего подчинённого?

– Ручаться ни за кого нельзя, но в этом случае товарищ Майер прав. Для государства будет лучше, если отремонтированные трактора будут весь сезон работать в полную силу, чем окончательно выйдут из строя. И потом, товарищ капитан, я старый большевик, я служил в первой Конной Армии товарища Будённого…

– Ну ладно, ладно! Я видел людей, которые и не с такими заслугами становились изменниками. Один Колесов чего стоит! Командир полка, трижды орденоносец! Его люди во время мятежа, между прочим, мою жену убили. Впрочем, я вас ни в чём не обвиняю. Наше дело предупредить нанесение вреда государству.

– Никакого вреда от наших действий… Мы делаем то, что требуют обстоятельства…

Капитан перебил Борна:

– Ну вот что: завтра утром трактора должны быть в колхозе. Ясно?

– Это невозможно.

– Сколько вам надо времени?

– Четыре дня.

– Чёрт с вами! Три дня, и ни днём больше! Идите! Но помните, мы проверим! Не справитесь… Как там у вас, немцев, говорят: «Da zeige ich ihnen Max und Moriz!»¹⁷

– Уф, – сказал Борн, когда они вышли в душную поволжскую ночь, – узнали уже. Кто-то донёс. Это нам повезло, что капитан такой попался. Если б на его месте был карьерист, полетели бы мы в Сибирь-матушку, а то и головушки наши полетели бы с плеч.

– Эх, лучше всю жизнь быть простым рабочим, чем руководителем!

– Не распускай нюни! Пошли будить слесарей и трактористов!

– Пешком что ли?

– А что делать? Пять километров пробежим за полчаса. Вперёд!

– Почему вы сказали, что нам нужно четыре дня? Ведь вы требовали от меня сделать за три.

– Для того и сказал «четыре», чтобы он согласился на три.

– Эй, мужики! – сказал вышедший из здания лейтенант. – Капитан приказал отвезти вас домой на машине.

На третий день трактора буксировали прицепные комбайны, а не спавший две ночи Александр Майер дремал в кабинете Борна, который, при каждой остановке подкрепляя свою бодрость крепчайшим табаком, объезжал на мотоцикле поля, на которых работала техника вверенной ему МТС.

Уборка урожая

В Поволжье стояла изнуряющая жара. Пустое небо выцвело и будто дымилось. Даже степные орлы, вероятно, боясь опалить крылья, не решались подняться над землёй, от которой исходил жар, как от раскалённой печной плиты.

В доме Эмилии Фёдоровны было жарче, чем на улице. Сашка и хозяйка спали с открытой настежь дверью, и засыпали под утро на влажных простынях и подушках.

После одной из таких томительных ночей Майер проснулся от стука в уличное окно. Он вскочил и понял, что проспал. В окно заглядывал Давид Резнер. На улице за деревьями стояла их летучка.

Тётя Миля ушла на дойку, не разбудив своего постояльца. На столе она оставила для него хлеб, несколько огурцов и два сваренных вкрутую яйца.

Торопливо умывшись и одевшись, он завернул в газету свой завтрак и выбежал за дверь. Солнце вставало, и вокруг него дрожало розоватое марево.

– Опять будет жара, – выдохнул Майер, садясь в кабину рядом с Резнером.

– Идеальная погода для уборки, – ответил тот. – А урожай в этом году хороший! Убрать бы!

– Уберём! Единоличники убирали, а мы-то с тракторами и комбайнами не справимся?! Вчера по «Радио Коминтерна» сказали, что мы догнали по производству комбайнов Америку! Нам бы в МТС хотя бы сто комбайнов! И всё – голодные годы останутся в прошлом!

– Ну не всё от комбайнов зависит: не будет дождей и убирать будет нечего.

– Наука решит и эту проблему!

Они выехали за село, где за поникшими фруктовыми садами, под белёсой голубизной до самого горизонта растеклось золотистое море.

– Красиво! – сказал Давид.

– Шишкин – «Рожь», только сосен не хватает.

– Картина такая?

– Ну да. Ты не видел?

– Нет. Я многого не видел. А сосны здесь были бы лишними – мешали б уборке.

На бригадном стане колхоза имени Ворошилова уже позавтракали. Трактористы и комбайнёры шприцевали подшипники. Поварихи Эмма Шоль и Сузанна Киль убирали посуду.

– Тётя Эмма, что будет на обед? – спросил Резнер.

– Нудельсуп¹⁸ с бараниной и картошка с котлетой. Председатель приказал хорошо кормить тех, кто на уборке.

– Как аппетит у тех кто на уборке?

– Волчий. Завтрак съели до крошки.

– Жалко, механик наш ещё не завтракал.

Тётя Эмма развела руками:

– Завтрак мы привезли только тем, кто ночует на бригаде. А кто полагается на чужой хлеб, может остаться голодным. – Wer sich auf fremden Tisch verliest, dem ist die Mahlzeit nicht gewiss¹⁹! Надо было дома завтракать.

– Отсталая ты, тётя Эмма! Нет теперь чужого хлеба! Всё наше!

– Не слушайте его, завтрак у меня с собой, – сказал Майер, доставая из авоськи завёрнутый в газету хлеб. – Ого! Про нас пишут! «Полеводы АССР немцев Поволжья начали уборку зерновых. Убраны первые тысячи гектаров. Урожай обещает быть хорошим. Особо следует отметить работников Л…ской МТС, выведших на поля всю находящуюся в их распоряжении технику».

Пока Майер ел, Давид достал из колодца ведро воды и стал жадно пить. Потом разделся по пояс и вылил воду на чёрную свою голову:

– Ух, хорошо! Ешь быстрей! В прошлом году я вот так же приехал, да поел, чем бог послал, так Васька Цибулько нажаловался на меня Борну: «Приихал, зъил яйце и уихал. А до мене даже не підішов.

– Сейчас! Вот только напьюсь холодной воды, да обольюсь, как ты…

Резнер принёс из будки бочонок с пробкой и наполнил до верху:

– Обязательно спросят «нет ли воды напиться».

Подскакал на своём лихом жеребце бригадир Кляйн:

– Товарищ Майер! Трактор не заводится! Не спрашивай у кого! У Вейде, конечно! Когда ж его в армию заберут! То на пень наедет, то косу порвёт!

– Совсем как у писателя Чехова – тридцать три несчастья!

– Поедем скорей!

Бригадир скакал впереди, Майер и Резнер ехали следом. А вот и старый их знакомый в той же матерчатой фуражке, заляпанной мазутом, только на этот раз без майки. К Фордзону прицеплена жнейка.

– Вчера нормально работал. Оставил в полосе, чтобы зря не переезжать, – оправдывался Вейде. – А сегодня ни в какую!

– Ну-ка бери ручку. Крути! – сказал Сашка.

Мотор только чихнул.

– Ещё раз!

Тот же результат.

– Я уж так и эдак! Фыркает – и ни в какую!

– У тебя зажигание не установлено. Сейчас принесу инструменты.

Сашка вернулся через несколько минут:

– Тебя как звать?

– Валентин.

– Крути вал, Валентин. Только медленно. Скомандую «стоп!» – сразу останавливайся. Давай проворачивай… Стоп! Так… Давай ещё. Стоп! Зафиксировал. Ещё два цилиндра. Ну всё, давай, заводи!

Вейде крутнул рукоятку, и двигатель завёлся.

– Ну вот!

– Ух ты! – сказал бригадир Кляйн. – Он так новеньким не работал – я имею в виду мотор. Молодец, механик!

– Да, – сказал Вейде, – как машинка шьёт! Гладко, мягко, будто по шёлку.

– Давай, работай! – сказал ему бригадир. – Как ты его назвал, геноссе Майер? Тридцать три несчастья? Так и мы его теперь будем называть.

Кляйн поскакал дальше.

– Куда едем? – спросил Давид.

– Поехали к «Сталинцам».

– А ты правда молодец.

– Да ничего сложного! Нас ведь этому учили в техникуме. И по «Тракторам» у меня была оценка «отлично». Просто так ведь не поставят. Слушай, а эта поломка не подстроена? Не экзамен мне?

– Ты с чего взял?

– Борн меня в первый же день спросил, умею ли я выставлять зажигание.

– Будь спокоен! Вейде на такие штуки не способен, он парень бесхитростный.

В совхозе имени Ворошилова работало четыре комбайна «Сталинец». Борн наставлял своих механиков, чтобы за ними смотрели в первую очередь – они убирали самые урожайные поля и не должны были простаивать ни минуты.

К ним и направилась летучка Майера и Резнера, в будке которой лежали запчасти, наиболее часто требующие замены: ремни, цепи, звёздочки.

На поле, раскинувшемся до самого горизонта, работало три агрегата: один из сцепки двух комбайнов с шестидесятисильным гусеничным трактором; два колёсных «Фордзона» буксировали по одному комбайну.

К крайнему «Фордзону» подъехала конная упряжка. В бестарке²⁰ во весь рост стояла Аня Вайгель и махала им рукой:

– Привет, механики!

Она лихо подкатила под выгрузную трубу и приняла брезентовый рукав в повозку. Хлынуло зерно. Аня лопатой стала разравнивать его по высокому деревянному кузову.

– А я на курсы шоферов записалась! – похвасталась она.

– Что? – не расслышал Резнер и подошёл вплотную к бестарке.

– На курсы шоферов записалась!

– Зачем в семье два шофёра?! – сказал Давид. – Пошлют нас с тобой в рейс, кто за детьми будет смотреть?

– Мы будем жить с моими родителями. Им наши дети будут только в радость.

– Примаком не стану. Лучше ты у нас живи.

– Тогда мне надо будет подчиняться свекровке, а я никому не хочу подчиняться.

– А ты не подчиняйся.

– Она станет требовать, чтобы было, как она хочет, и пойдёт между нами война. Как тебе будет, бедному, выбирать между женой и матерью?! Дойдём до развода!

– Мы ещё не поженились, а ты уже о разводе думаешь!

– Александр, а у вас в семье есть сноха?

– Есть. Мой старший брат женат. Но они живут отдельно, и мать в нашем доме полная хозяйка. Не знаю, как у них сложится с Алисой. А вообще всё зависит от того, как себя поставишь. У нас была родственница, звали её тётей Эммой. Она жила с родителями мужа. В мужнином доме её сильно обижали: у свекрови она была на побегушках и утешала себя тем, что когда-нибудь сама станет свекровью, за неё будет работать сноха, а она ею помыкать. Но не тут-то было! Сноха оседлала её похлеще свекрови: идите туда, принесите то, сделайте это! Всё потому что человек такой – привыкла подчиняться.

– Ну меня никто не оседлает! – уверенно сказала Аня.

– Я и не дам никому тебя оседлать, даже матери, – заверил Давид. – Эй! Стоп, машина, – крикнул Резнер комбайнёру.

Поток зерна прервался. Взревел мотор, и трактор потащил комбайн дальше. Аня, сидя на пшенице разворачивала повозку.

– Не свались! – крикнул ей вслед Давид.

Аня что-то ответила, но было уже не разобрать. К движущемуся комбайну подходила машина-полуторка. Столбиком стоял на своей площадке штурвальный, шестиметровая жатка ровно срезала колосья и подавала в молотилку. За комбайном шёл рабочий с длинными вилами, выгребая набившуюся солому.

Вдруг агрегат остановился. Тракторист «Фордзона», обернувшись в их сторону, махал руками. Оказалось, встала передняя сцепка, которую буксировал «Сталинец». Подъехали:

– Что случилось?

– Ремень вариатора порвался.

Зной и духота становились невыносимыми. Но небо на западе становилось мутным.

– Однако, гроза будет! – сказал тракторист гусеничного тягача, спрыгнув с гусеницы.

Его трактор был без кабины, и жгучее солнце поволжской степи испекло его, как булку ржаного хлеба в печи.

– Роберт Фишер, – представился он. – Сколько простоим?

– Не бойся, не долго. У нас этот ремень с собой в будке.

Резнер пошёл за ремнём.

– Предусмотрительные вы! – похвалил Роберт. – Ты когда техникум окончил?

– Месяц назад.

– А я три года.

– А что трактористом работаешь?

– Не повезло. Я работал в Н…ской МТС заведующим мастерской. В позапрошлом году в конце октября поздно вечером один болван пригнал трактор и оставил его у ворот мастерской. Он не слил воду из радиатора, а ночью ударил мороз. Двигатель разморозило. Ему пять лет, а мне шесть месяцев. Хотели больше, но суд решил, что на больше моя вина не тянет. Отсидел и решил: «Всё! Буду работать только простым рабочим, чтобы отвечать только за себя!»

– Повезло тебе, я знал мужика, которому примерно за то же десятку дали, – усмехнулся вернувшийся с ремнём Резнер.

– Помоги натянуть, – сказал Сашка, подавая Роберту монтажку.

От Фишера пахло керосином и солнцем. Ремень заменили быстро.

– Воды у вас нет?

– Есть и вода. Может даже ещё холодная.

– Давай. Я взял бутылку, да всю уже выпил.

На водопой сбежалось человек двадцать, работавших на поле. Выпили почти весь бочонок.

Агрегат пошёл дальше, оба комбайна на ходу выгружали зерно в подъехавшие подводы. Прискакал бригадир Кляйн: на соседнем поле сломалась жнейка. Потом вернулись обратно – встал автомобиль, отвозивший от комбайнов зерно. С ним возились почти до обеда, но всё же отремонтировали и его.

Опять подъехала Аня. И узнать её на этот раз было трудно: голова по самые брови была повязана платком, по голым плечам ползли струйки пота.

– Ань, ты что?

– Голова кружится. Наверное перегрелась.

Давид испугался. Уложил её в тени их летучки, намочил в оставшейся у них воде Анин платок и стал обтирать ей голову, лицо, руки.

– Хватит, хватит, – говорила Аня, – мне же надо зерно отвезти.

– Лежи, отдыхай, сам загружусь, – сказал Давид и залез на подводу.

Когда бестарка наполнилась зерном, Сашка сказал:

– Как её одну отпускать, поезжай с ней, я тут один справлюсь.

Ане действительно было плохо, и Давид уехал с ней, устроившись на ворохе зерна.

Наконец прискакала на своей бричке повариха тётя Эмма Шоль с обедом. В одном баке был нудельсуп, в другом картошка с котлетами.

– Кого кормите? – спросил Сашка.

– Всех, кто придёт. Подходите, мойте руки.

Сели есть на расстеленной соломе.

– Что с Анькой Вайгель? – спросила тётя Эмма. – Она с Давидкой Резнером навстречу ехала, на коленях у него сидела.

– Вайгель? – спросил Роберт Фишер. – Не Фридриха Вайгеля дочь?

– Да, отца её зовут Фридрих, – сказала тётя Эмма.

– А матушку её, дай бог памяти, звали Гертой, то есть, Гертрудой?

– Да, Гертруда и есть. Они не коренные – лет пятнадцать назад приехали откуда-то.

– Значит, те самые Вайгели. Они жили в С… почти по соседству с нами. В то время через С… фрахтовщики возили всякие товары из Самары в Покровск, то есть, в Энгельс. И повадился один из них останавливаться у Вайгелей на ночлег. Был он украинец, но по-немецки говорил отлично. И часто он угадывал приезжать, когда Фридриха не было дома. А Герта была разбитная бабёнка! Фридрих до поры до времени ничего не замечал. Но однажды он вернулся домой очень не вовремя, когда украинец с его женой отдыхали на сеновале. Заслышав стук ворот, они кинулись вниз, и перекладина лестницы под их весом переломилась, и лестница упала с крюка, на котором держалась. Герта успела соскочить, а хохол повис на этом крюке, зацепившись хлястиком. Представляете, Фридрих заходит на сеновал, перед ним не совсем одетая жена, а под потолком болтается на хлястике его гость и просит, как ни в чём не бывало: «Фридрих, помоги слезть!» – «Сейчас», – ответил Фридрих и ушёл в дом, грубо толкая перед собой жену. Вернулся он не скоро, держа в руках нож, которым обычно режут свиней. «Украинец подумал, что сейчас его тоже будут резать, и закричал: «Фридрих, у нас ничего не было!» – «Я знаю, – ответил Фридрих, – я пришёл снять тебя с крюка!» С этими словами он приставил к стене лестницу, залез на неё и перерезал хлястик. Украинец шлёпнулся с довольно приличной высоты и еле пришёл в себя. «Ну, Фридрих, – сказал он хозяину, – я знал, что ты дурак, но чтоб настолько!» Как-то этот случай стал известен всему селу, и Вайгели уехали подальше от позора.

– Да, – сказала незнакомая Сашке женщина, – Грета разбивная женщина, но и дочь её Анька недалеко от неё ушла: то с Федькой, то с Давидкой.

Майер вернулся на квартиру к тёте Миле около полуночи. Его ждало письмо от Алисы.

«Здравствуй, Александр! – писала она. – После твоего отъезда мы с мамой почти неделю ходили в милицию узнать что-нибудь о дяде Жорже. Никто ничего нам не сказал. Наконец, кто-то намекнул мне, что его отправили по месту жительства в Киев. Дедушка сильно расстроен и постоянно плачет. Родители решили взять его на зиму к себе в Павловку. Но он категорически отказывается, говоря, что хочет умереть в родном доме. В Павловке уборка в самом разгаре. Отец с матерью работают на току, на стационарной молотилке. Урожай в этом году хороший. Рабочих рук не хватает. Я подменяла маму, когда она ходила хлопотать о дяде Жорже. Саша, так много хочется тебе сказать. Но в письме обо всём не напишешь. Приезжай, как только сможешь!»

Дела сердечные

Давид заехал за Майером, едва встало солнце.

– Поехали быстрее! – сказал он.

– Что случилось, что за спешка?

– Я вчера катался с Аней!

– И что?

– Как что?! Хочется её поскорей увидеть!

– Так заехал бы к ней домой.

– Что ты! Знаешь, какая у неё мать! Не мать, а ведьма!

– Не боишься, что ведьма будет твоей тёщей?

– Зато жена ангел!

– Даже так! Когда ж ты сделал такое заключение? Помниться вчера ты отвёз её домой с солнечным ударом.

– А после работы заехал проведать. Она уже по двору бегала, управлялась. «Как ты?» – спрашиваю. Она говорит: «Всё прошло. Ну разве чуть-чуть осталось. Но если дашь прокатиться, и это пройдёт!» Как не дать, раз такое дело! Выехали мы в поле, подальше от села. Солнце уже садилось. Я пустил её за штурвал, сам сел рядом. Какая лихая девчонка! И показывать ей ничего не надо! Как рванула с места – только пыль столбом за нами. А глаза горят… Красивая до ужаса! Просто не наглядеться! «Ну хватит, хватит, – говорю, – возвращаться надо! Сейчас родители приедут, хватятся, шум поднимут». А она: «Ещё, ещё!» И мчится, куда глаза глядят. Потом на всём ходу крутнула руль. Машина накренилась и поехала на двух колёсах! Да долго так ехала. Я испугался, куда нас качнёт?! На наше счастье встала на все четыре колеса. А она завизжала от счастья, бросилась ко мне и давай целовать. Вывалились мы из кабины и…

– Что и…?

– Будто не понимаешь! Знаешь, Сашка, я женюсь на ней!

– Ну и женись! Какие проблемы?

– Вот после уборки и женюсь.

– Очень хорошо. Так и сделай.

– Но ведь теперь мне её надо каждый день видеть!

– Пожалуйста, видь, я не против.

– Так ведь много надо видеть.

– Целый день что ли? А кто меня будет по полям возить?

– Сам будешь ездить. Чтоб механик, да не умел машину водить! Эх, Александр, хорошо на свете жить!

И долго ещё Давид рассказывал, как хороша его Аня, и как прекрасно они с ней будут жить после свадьбы. Вдруг он резко повернул со столбовой дороги в высокую траву, и машина помчалась во весь опор к бригадному стану.

– Чего свернул-то?

– Здесь можно срезать, чтобы лес не объезжать.

– Так смотри внимательно. Ты же сам говорил, что где-то здесь заброшенный колодец.

– Знаю, помню.

– Не гони так! – сказал Сашка. – Вчера повезло, что она тебя не опрокинула, а сегодня сам опрокинешься.

– Эх, Сашка! Удивляюсь я тебе! У тебя невеста в Марксштадте, а ты ещё ни разу к ней не съездил! Какая-то чахлая у тебя любовь!

– Ну это моё дело, какая у меня любовь!

Приехали на стан. Трактористы и комбайнёры заканчивали осмотр и подготовку агрегатов: проверяли натяжения ремней, шприцевали подшипники. Резнер беспокойно крутил головой: ни Ани, ни её родителей не было.

Подошёл Роберт Фишер:

– Давно вас жду. Не заводится аппарат, хоть тресни! И не пойму в чём дело. Вроде всё проверил.

– Ну пойдём смотреть, – сказал Майер. – Давно не заводится?

– Со вчерашнего вечера.

– А что молчал?

– Так ночь наступила, что бы мы увидели?!

– Увидели бы, коли захотели, – ответил Сашка.

Возились долго. И правда: казалось, всё было исправно, а двигатель не запускался. Майер и Фишер измазались по самые локти, а получали в ответ на свои труды только лёгкие чихания.

Резнер в это время тревожно озирался, вздрагивал при каждом топоте копыт и рокоте тележных колёс.

Фишер с язвительной ухмылкой поглядывал на Сашку и едва заметно кивал в сторону Давида: мы то, мол, с тобой знаем, отчего его так трясёт. А Сашке были неприятны намёки Рихарда, и он прятал глаза, чтобы не встречать его ухмылки.

Через час бесполезных усилий совсем приунывший Резнер вдруг решительно сказал:

– Дайте-ка я!

И рванул рукоятку с такой отчаянной злостью, что трактор завёлся, словно сам собой.

Сразу повеселевший Сашка и несчастный Давид сели в летучку, за ними поехал чумазый, голый по пояс Фишер. Могучий «Сталинец» посверкивал сзади стальными траками гусениц.

– Сашка, что же могло случиться?

– Что ты имеешь ввиду?

– Почему нет Ани?

– Да ничего с ней не могло случиться!

– Никогда такого не было, чтобы она не пришла на работу.

– С чего ты взял, что не пришла?! Может захотела над тобой подшутить. Спряталась где-нибудь и посмеивается над тобой.

– Так и родителей её нет. Непременно, что-то случилось. Я чувствую.

– Ну ты даёшь! Я всегда думал, что девчата за тобой бегают, а оказывается…

– Девчата, может, и бегают, но только они мне не нужны. Мне нужна Аня.

– Наберись терпения. Я тебе гарантирую, что с твоей Аней всё в порядке.

– Откуда ты знаешь?

– Чувствую. Э! Да не она ли едет?!

Навстречу трусила пара остроухих лошадей, запряжённых в доверху наполненную зерном бестарку, на которой широко расставив ноги, столбиком стояла Аня. Ветер трепал её светлое платье.

Увидев знакомую «летучку», она остановила лошадей и спрыгнула на землю. Поравнявшись с повозкой, Резнер резко затормозил.

– Аня!

– Давид! Ты откуда?!

– Как откуда?! С бригадного стана! А ты откуда?!

– А я уже с поля. Видишь, уже загрузилась!

– Да как же?!

– Я пораньше приехала, чтобы с тобой встретиться. А тебя нет и нет. Поехала в поле, думала, что встречу тебя по дороге. Как же мы с тобой разминулись?!

– И я к тебе спешил. Выехал пораньше, спрямил дорогу. Приехал на бригаду, а тебя нет. Ждал, ждал. Мы с Сашкой даже трактор успели Фишеру отремонтировать. Все разъехались, а тебя всё нет. Чего я только не передумал!

– Чего ты передумал?

– Разное…

– Что разное?

– Ничего. Забудь.

– Так и я многое подумала. Всегда был, и вдруг нет тебя! Я испугалась. Это глупо?

– Это приятно. Ты испугалась за меня, значит любишь.

– Давид! – позвал Сашка. – Поехали, нас ждут в поле! Вон и Фишер уже нас догнал на «Сталинце».

– Жаль, Аня, надо ехать.

– Приходи вечером за наш огород.

– Приду.

Сашка и радостный Давид отправились наконец в поле.

– А вот и Анин отец! – сказал Майер. – А ты переживал: И родителей нет на работе!»

Действительно, под погрузкой стояла конная упряжка. На передке сидел Анин отец, а выгрузной рукав держал мальчишка лет восьми, время от времени подставляя свою светловолосую голову под золотистый поток шелестевшего зерна.

Выгрузной рукав держал мальчишка лет восьми

– Fritz, sai vernünnftig²¹! – говорил отец.

– Кто этот мальчик? – спросил Сашка.

– Федька – Анькин братишка.

Настроение у Давида сильно улучшилось. У него всё опять было здорово, и он сказал:

– И всё же, Александр, не пойму я тебя. Я сегодня встречусь с Аней, а тебе твоя Алиса будто и не нужна.

– Аня с тобой рядом, а мне до Алисы больше ста километров.

И оба они были уверены, что так и будет: Давид встретится вечером с Аней, а Сашка Майер, напротив, не встретится с Алисой.

Но всё получилось с точностью до наоборот. Вскоре после обеда на жёлтой стерне почти убранного поля с разбросанными по нему копнами соломы остановился мотоцикл Борна. Аксель Иванович прямиком направился к Майеру и Резнеру, которые на жгучем солнцепёке меняли пробитую шину на заднем колесе своей машины:

– Радуйтесь, друзья! Наконец-то нам прислали новую летучку.

– Слава богу, – сказал Давид. – Мы уже замучились ремонтировать эту.

– Но она пришла в Энгельс. Надо поехать и получить её на пристани.

– А завтра нельзя? – мигом помрачнев, спросил Давид.

– «Morgen, Morgen nur nicht heute», – sagen nur die faule Leute²². Ехать надо немедленно, чтобы успеть до закрытия всех этих контор.

– Ну поедем. Вот только домой заскочим, скажем, что поздно приедем.

– Тогда вот тебе, Александр, доверенность и ни пуха, ни пера!

И Борн уехал, напустив целое облако синего вонючего дыма. А Резнер и Майер через полчаса выехали на Энгельское шоссе. Ехали живо, щебенистая дорога была накатана, кругом расстилались весёлые пейзажи: золотые поля, зелёные сады и бледно-голубое небо над ними.

– Пожалуй, я успею, – сказал Давид.

– Успеешь, – ответил Майер. – Если всё хорошо, то в десять будем дома.

И вдруг (какое невезение!) застучало переднее колесо. Ну конечно: второй раз за сегодняшний день острый камешек пробил покрышку и камеру. А запаски нет! Только что использовали.

Съехали на обочину, сняли колесо, разбортовали, дырка большая – не заклеишь.

– Надо машины останавливать, – сказал Майер. – Ведь шофёр шофёру друг, товарищ и брат.

– Это как когда, – сказал Давид.

– Так другого выхода нет. Новая резина с неба не упадёт.

– Попробуем, – сказал Давид. – Я здесь, а ты иди на ту сторону.

Через десять минут Сашка остановил первую машину.

– Ну что ты, друг, – ответил седоусый шофёр. – Я еду в Красный Кут. Запаска за мной числится. Где я тебя искать буду?

– Мы дадим тебе своё колесо. Ты на место приедешь и заклеишь.

– Не пойдёть. Дорога дальняя, вдруг у меня что случится. Кто мне даст запаску? Вы уж попутку ловите.

Дав такой совет, седоусый захлопнул дверь и поехал дальше. У Давида тоже ничего не получалось. Майер пошёл к нему.

– Чёрт знает, что такое! Ведь колхозы должны возить хлеб на пристань, а ни одной машины! – злился Резнер. – Если через полчаса нам не дадут резину, не видать мне Аню!

Но они безуспешно голосовали больше часа. Наконец остановился молоденький шофёр, выпрыгнул из кабины и, стараясь казаться более взрослым, чем есть на самом деле, спросил ломающимся голосом:

– Что стоим, мужики? Колесо пробили? Плохо дело! Повезло вам, что меня встретили. Конечно, есть запаска, как не быть! Я своё дело знаю, у меня авто всегда укомплектован. У меня даже стакан есть на случай выпивки. Вы куда?

– В Энгельс, – сказал Давид.

– Я же говорил, что вам повезло! Я тоже в Энгельс. Не на пристань, случайно?

– На пристань.

– Не за запчастями?

– За автомобилем.

Мальчишка что-то курлыкнул, как молодой петушок, полез в кузов и скинул на землю запаску из которой выскочило вдруг столько пыли, что Майеру с Резнером пришлось прикрыться локтями, чтобы им не запорошило глаза.

– Я вам помогу, – сказал мальчишка и удивительно ловко, будто только этим и занимался, натянул резину на обод.

Сашка с Давидом поставили колесо на место.

– Поезжайте за мной. На пристани вернёте мне колесо, а дальше, как хотите. Между прочим, там есть мастерская, можете завулканизировать.

Давид сел за руль и последний раз поддался надежде:

– Может ещё успеем.

Но в одном месте ремонтировали дорогу, пришлось ехать в объезд, и когда приехали, рабочий день закончился.

Давид бросился к первому встречному:

– Как нам найти этого…

– Кого этого?

– Ну того, кто заведует тем местом, где…

– У нас каждый сам заведует «тем местом».

– Тем местом, где выдают новые машины, – возмутился Давид.

– Я не знаю таких мест, – ответил первый встречный и пошёл по своим делам.

– Вот дурак! – сплюнул Давид. – Теперь уж точно до завтра.

Отдали мальчишке-шофёру колесо и, чтобы переночевать, пошли искать Дом колхозника.

– Слушай, Давид, – сказал вдруг Александр, – от Энгельса до Марксштадта пятьдесят километров. Если поймаю попутку, за два часа доеду. Сейчас восемь. В десять буду дома. Пойду-ка я на дорогу.

– А назад? Доверенность на тебя выписана.

– В пять часов пароход, в восемь утра вернусь. Твоя задача камеру завулканизировать.

– Ну поезжай.

Сашке повезло, он быстро поймал попутную машину и в десять часов вечера постучался в дом старого Соломона.

Дверь открыла Алиса.

– Саша! Ты как здесь?!

– Случайно. Ехали в Энгельс за машиной, опоздали к закрытию конторы. Чтобы времени не терять, решил заехать к тебе.

– Заходи скорей, ты, наверное, голоден!

– С обеда ничего не ел.

– У меня холодная картошка с молоком.

– Давай холодную картошку с молоком.

– Пойдём в летнюю кухню, чтобы дедушку не разбудить. Он только что заснул.

Солнце садилось, освещая верхушку берёзы у ворот.

Алиса принесла хлеб, молоко и кастрюльку с холодной картошкой.

Сашка ел, она смотрела на него.

– Я сейчас подумала, что такой будет большая часть нашей жизни.

– Какой?

– Ты будешь приходить, а я буду тебя ждать, кормить и смотреть, как ты ешь.

– Нет, мы будем есть вместе за большим столом среди трёх или четырёх детей.

– Меня устроит и то, и другое.

– Как дед? – спросил он.

– Вроде немного лучше. Ни за что не хочет переезжать к нам в Павловку. Говорит: «Хочу умереть в своём доме».

– О дяде что-нибудь слышно?

– Нет. Мать все глаза выплакала. Просит, чтобы я запрос в Киев написала.

– А ты что?

– Отговариваю. Мне кажется, будет только хуже. Ты завтра обратно?

– Рано утром. Пароход в пять часов ещё ходит?

– Ходит. Подожди, я тебе нарву огурцов и помидоров пока светло.

– Не надо. У моей хозяйки тёти Мили их полным-полно – не успеваем есть. Лучше пойдём погуляем.

– Пойдём, только ненадолго. Дедушка может проснуться.

Солнце село, наступили сумерки, потом ночь. Они ходили по спящим улицам Марксштадта. Прошли и мимо дома Майеров.

– Зайдёшь? – спросила Алиса.

– Зачем? Пусть спят. Мне им нечего сказать.

– Ну пойдём к нам. Тебе ведь надо хоть немного поспать.

Они вернулись, и Сашка прикорнул в комнате на старом дерматиновом диване с высокой спинкой.

Он чуть не проспал. Алиса оделась и вышла его провожать.

– Саша, – сказала она, – я пошла бы с тобой на пристань, но вдруг дедушке что-то понадобиться.

– Конечно, конечно, – сказал он. – Я всё понимаю. До встречи.

– Когда ты приедешь в следующий раз?

– Постараюсь после уборки. Ну ладно. Пойду я.

– Саша! Подожди!

Алиса догнала его у калитки, обняла, стала лихорадочно целовать и вдруг разрыдалась.

– Что, что с тобой, Алиса?

– Ничего. Что-то тяжело мне.

– Да скажи же, в чём дело?!

– Не знаю. Просто тяжело. Иди, иди. Сейчас пройдёт.

Когда он сел на пароход, взошло солнце и его красные лучи заскользили по волжской глади.

На душе у Майера было смутно: не так он представлял себе встречу с Алисой. Вместо бурной радости, жарких поцелуев какая-то напряжённая сдержанность, даже холодность, и вдруг эти рыдания… Что это? Как там у Пушкина: «Кто устоит перед разлукой, соблазном новой красоты». Но какая же разлука? Они расстались меньше месяца назад.

Солнце вставало всё выше и его блики радостно танцевали, обнимаясь с волнами великой реки.

– Ну что? – спросил Резнер, когда Сашка явился перед ним.

– Да ничего, не так я себе представлял нашу встречу.

– А что такое? Неужели разлюбила?

– Не думаю. Но она была какой-то холодной.

– Не переживай! Чёрт их поймёт этих женщин. Иди оформляй машину, а я пойду камеру вулканизировать.

Получить машину оказалось не так-то просто. Но вот проверены исправность и комплектность, получены документы, Давид сел за штурвал новой летучки – Майер не смог отказать ему в таком скромном, но страстном желании – сам он сел за руль старой, и они отправились домой.

Через три дня Давид Резнер заехал за Майером с опозданием на целых четверть часа. Он был необычно молчалив, рассеян, и что бы Сашка ни спросил, отвечал невпопад.

Наконец он спросил:

– Слушай, Александр, что говорили про Аню?

– Не понял. О чём ты?

– Помнишь, когда её хватил солнечный удар, и я повёз её домой… Кто-то сказал, что Аня такая же …, как её мать.

– Давид, бог с тобой, я ничего такого не слышал.

– Знаешь, Александр, я не настолько глуп, чтоб не видеть, что ты сейчас врёшь. Всё ты знаешь.

– Я знаю только то, что Аня замечательная девушка и любит тебя.

Авария

На дворе был конец сентября. В перелесках пожелтели берёзки, покраснели осинки. Огрубела и порыжела некошенная трава.

Битва за урожай продолжалась. Усталые комбайны ломались всё чаще, и работы у Майера с Резнером прибавилось: летели подшипники, рвались цепи и ремни, ломались муфты сцепления, коробки передач, перегревались двигатели. Но не только в поле хватало работы: на токах останавливались стационарные молотилки, выходили из строя веялки и другие машины.

На работу Сашка выезжал до восхода солнца, уже ночью возвращался домой, где его терпеливо дожидалась Эмилия Фёдоровна и кормила ужином.

Однажды она подала ему письмо. Обратный адрес был Алисин. Он прочитал следующее:

«Дорогой Саша! Я знаю, что ты очень огорчён нашей недавней встречей. Мне самой трудно объяснить своё поведение. Этим летом на меня навалились все напасти: смерть бабушки, арест дяди, болезнь деда, состояние мамы, сходящей с ума от горя и неизвестности… А в день твоего неожиданного приезда я встретила на улице нашего преподавателя. Он всегда нравился мне своей интеллигентностью, большими знаниями, какой-то лощёностью. Мы с ним разговорились. Слушать его было очень интересно. Он посоветовал мне прочитать какую-то книгу, сказал, что она у него есть, и он может дать мне её почитать хоть сейчас. Я зашла к нему в дом. Он сказал, что ему будет очень приятно выпить со мной чаю с конфетами. Мне не захотелось огорчать его отказом, и я согласилась. Мы сели за стол. Вдруг он стал делать двусмысленные намёки, а затем открыто приставать ко мне. Я вскочила, бросилась к двери, но он поймал меня, попытался повалить на кровать. Бог помог мне, дал силы, чтобы вырваться и убежать. Я была потрясена. Мне было так гадко. И ты застал меня в этом состоянии. Пойми меня и прости. Я люблю тебя по-прежнему и с нетерпением жду. Твоя Алиса».

Сашка тут же написал ответ, что всё понимает, сочувствует, когда приедет, набьёт негодяю морду, что тоже любит её по-прежнему.

Наладились отношения и у Давида с Аней. Долго ревновал он её, избегал встреч, а когда встречался, был вызывающе груб. Наконец она заставила его объясниться, после чего Анина мать, встретив Фишера, крепкими острыми ногтями оставила на его лице автограф, затем с ним подрался Анин отец, правда неудачно для себя. Но Давид на следующий день взял реванш за будущего тестя и так поколотил Роберта, что Аня, наконец была удовлетворена и, дав Давиду оглушительную пощёчину, полностью простила его, а он подкрепил своё раскаяние, пару раз доверив ей руль новой машины и дав сделать несколько кругов вокруг села.

Но их любовь вскоре прервалась страшным несчастьем. Однажды Майер не дождался своего напарника и отправился в контору МТС пешком.

– Аксель Иванович, – сказал он, войдя в кабинет директора, и проглотил язык.

У двери на скамейке сидел Резнер с забинтованной головой.

– Ну что, горе-механики! Поехали доставать вашу машину!

– Как доставать?! Откуда?!

– Он знает откуда! – Борн гневно кивнул на Давида.

Он пошёл вперёд, Майер и Резнер последовали за ним.

– Что случилось, Давид?

– Плохи дела, Александр. Я разбил новую летучку.

– Как?!

– Я провалился в заброшенный колодец. Помнишь, я тебе показывал – на опушке леса.

– Да ты врёшь! Ты же знал, где он находится.

Сашка подошёл к Резнеру совсем близко и спросил полушёпотом, чтобы не слышал Борн:

– За рулём была Аня?

– Тише! Александр, если ты мне друг, никогда не упоминай её! Я всё возьму на себя!

– Она не пострадала?

– Она дома. Сломала руку. Мы с ней договорились: она упала в домашний погреб. Я тебе говорю только потому что знаю: ты не проболтаешься.

– Тебя посадят.

– Я знаю. Она обещала ждать.

Они сели в старую летучку. Борн поехал впереди на мотоцикле. Пока ехали, Давид рассказал, что вчера вечером Аня опять попросила дать ей руль проехаться вокруг перелеска. Он не смог ей отказать. Было темно, он отвлёкся, и Аня на полном ходу заехала в колодец.

– Удар был сильным. Думаю, машина разбита.

На опушке перелеска у заброшенного колодца стоял «Сталинец». Назло Давиду это был трактор Роберта Фишера. Он стоял тут же и, кажется, ухмылялся. Над ямой будкой вверх торчала летучка.

Давид полез в колодец зацепить трос. Роберт сел за рычаги. Трактор выбросил в покрытое лёгкими тучками небо серый дым и медленно вытянул машину наверх.

– Да, – сказал Аксель Иванович, рассматривая её смятый передок, – восстановлению не подлежит. – Ну что же, тяни её Фишер к мастерской.

Подъехала «эмка». Вышли два милиционера:

– Вы Резнер?

Давид свесил руки:

– Я.

– Поехали с нами.

Вскоре закончилась уборка. Погода испортилась: стало пасмурно, дул холодный ветер, сыпал дождь. Из колхозов в МТС возвращались трактора, буксируя вышедших из строя собратьев, комбайны, косилки и прочую технику. Комбайны чистили и ставили на консервацию до весны. Трактора готовили к зимнему ремонту.

Майера на старой летучке, одного, без шофёра, командировали на станцию Урбах за запчастями. Выехав за село, он увидел девушку. Голову её покрывал белый пуховый платок, ветер трепал пустой рукав светло-серого пальто. Это была Аня. Сашка остановился:

– Ты куда, Аня?

– В Урбах, на суд. Довезёшь?

– Конечно, что за вопрос!

Она села. Сняла платок и обнажила свои чудесные золотые волосы. Долго ехали молча. Кто бы узнал в этой молчаливой девушке прежнюю весёлую, ни на минуту не умолкавшую Аню.

– Что я наделала, что я наделала?! – вымолвила она наконец.

– Что? – не понял Сашка.

– Ой, прости, Александр, я забыла, что не одна. Как я виновата! Ведь не он, – я разбила машину. Я наверно очень скверно выгляжу в твоих глазах. Сидеть должна я. Я хотела сознаться, но он запретил…

Глаза её наполнились слезами.

– Он правильно сделал. Женщина не должна сидеть, если может сидеть мужчина. Он просто поступил, как положено настоящему мужику.

Аня несколько секунд смотрела ему в глаза, на её нижнем веке дрожала слезинка, потом сорвалась и покатилась по щеке.

Он перевёл взгляд на грязную дорогу всю в лужицах и колеях.

Сашка довёз Аню до здания, в котором должен был состояться суд.

Она открыла дверцу и спрыгнула с подножки.

– Я провожу тебя, – предложил он.

– Не надо.

– Я заеду за тобой вечером.

Аня кивнула и пошла к крыльцу, на котором толпились уже люди.

У Сашки с собой был список запчастей, чуть не на полтетради. Завскладом выдавал запчасти ранее приехавшим экспедиторам из других МТС. Его помощница была довольно бестолковая курносая девица с сонными глазами. Пока она нашла и выдала Майеру всё, что было в списке, рабочий день подошёл к концу.

Сашка поехал за Аней, мало надеясь застать её в суде. Оказалось, что суд над Давидом ещё не закончился и пришлось ждать.

Наконец, дверь отворилась, из зала стал выходить народ. Придерживая загипсованную руку на марлевой косынке, вышла Аня.

– Ну что? – шагнул ей навстречу Майер.

– Пять лет, – всхлипнула она.

Он помог надеть ей пальто на одну руку, застегнул верхнюю пуговицу.

– Давай повяжу платок.

– Не надо. В кабине тепло.

Сашка забежал вперёд и открыл ей дверцу.

– Как это много пять лет, – сказала она. – Когда пройдёт пять лет?

– В октябре тысяча девятьсот сорок третьего года.

– Что будет в октябре тысяча девятьсот сорок третьего года? Но я дождусь, я обязательно дождусь.

Урбах давно остался позади, они ехали молча, и Сашка думал, какой твёрдой и мужественной оказалась эта Аня, которую он прежде считал пустой балаболкой, и как крепко повезло с ней Давиду.

Навстречу им шла колонна автомашин с красными транспарантами и кузовами, накрытыми от дождя брезентовыми палатками. Они везли зерно на станцию Урбах для сдачи государству. Там его грузили в вагоны, и оно шло дальше – туда, куда считало нужным государство.

Зима

После ноябрьских праздников наступили морозы. Все колхозы района выполнили задания по хлебозаготовкам и рассчитывались с колхозниками за трудодни. Эмилия Фёдоровна заработала почти шестьсот килограммов пшеницы, мешок картошки, четыре килограмма мяса. Но она не радовалась, а плакала:

– Это бы нам шесть лет назад. А сейчас куда мне столько одной?

Майеру выдали, кроме полученного раньше аванса, восемьсот рублей деньгами, семьсот килограммов хлеба и два мешка картошки. Ему тоже было отчего кручиниться:

– Как мне это в Марксштадт своим отвезти?!

В семьях, в которых было по несколько колхозников, амбары ломились от зерна. Погреба до самых люков были заполнены картофелем, правда, большей частью выращенным на собственных огородах.

Во дворах визжали свиньи, им пришло время умирать. Из тёплых и живых они превращались в замороженные туши и лежали на лавках в холодных сенях. Дошла очередь и до Кнакса. Он был уже не маленьким визгливым поросёнком, а огромным, басовито ухавшим боровом,

Эмилия Фёдоровна позвала соседа Готлиба Раата, лучшего в Л… забойщика и бывшего в начале зимы нарасхват. Он пришёл в воскресенье, в один из первых после уборки выходных.

Эмилия Фёдоровна грела на печи воду, а Раат с Майером, послушно выполнявшим его приказания, сделали всё как положено. За время, когда они заканчивали разделывать тушу Кнаксика, тётя Миля нажарила свежины: куски сала, мяса, лёгких, печени.

Когда они управились, разложили Кнакса в сенях на заморозку и занесли в дом в специальной лохани его внутренности, Эмилия Фёдоровна позвала их к столу, в центре которого рядом со сковородкой, шипевшей жиром, стояла бутылка водки.

Готлиб был почти двухметроворостый, рано поседевший богатырь с разными глазами: одним большим и круглым, другим маленьким и узким.

Он налил себе полный стакан водки и спросил Сашку:

– Тебе сколько налить?

– Грамм сто.

– Не мужик что ли? – сказал Раат и налил ему столько же, сколько себе. – Пей! И ты выпей, бабушка Ненила, чтобы вкусно елось!

– Да мне капельку. Только за компанию.

Раат выпил стакан почти залпом. Подцепил вилкой из сковородки кусок мяса, пожевал и сказал:

– Отличное мясо! Ты, Александр, думаешь, кабана просто зарезать? Нет, это тоже наука! Нехитрое дело убить его: в сердце пырнул, и дело с концом. Я встречал дураков, что из ружья свиней стреляли. Но какое мясо при этом получали?! Красное, пропитанное кровью, которое и в руки взять неприятно. А от моего забоя мясо всегда чистенькое, беленькое, вкусное. Правда, Эмилия?

– Правда, Готлиб.

– Я люблю это дело. Когда я с твоим мужем служил в Крыму, я скучал по нему. Как ноябрь – страшно хотелось кого-нибудь зарезать.

– Фуй, Готлиб! Как ты можешь такое сказать!

– А что? Не человека же, а скотинку. Если бы я твоего кабана не зарезал, как бы ты мясо ела? Я своим умением людям добро делаю. Даже глаза лишился. Ты не знаешь, Александр: мне глаз выткнул бык старого Резнера ещё до войны. Ладно, пойду я, меня и в других местах ждут.

– Подожди, я тебе мяса дам, – подскочила тётя Миля.

– Самую малость. Только потому что обычай такой – резчику платить свежиной. Ты, бабушка Ненила, зови, если что. Приду, помогу. Мы ведь с твоим Карлом в Крыму два года вместе от страха дрожали. Ха-ха-ха.

– Почему он вас зовёт бабушкой Ненилой? – спросил Сашка, когда тётя Миля вернулась в дом. – Да так смешно: говорит всё по-немецки, а «бабушка Ненила» по-русски.

– Бог его знает. Может потому, что когда-то чинил мою избу. Я, Александр, хочу колбас наделать. После тридцать третьего года себе одной не делала – зачем мне, да и не из чего было. А когда Антон стал у меня жить, завела Суззи и Кнакса. Я думала себе в голову: он врач, ему надо хорошо питаться. Но не пришлось его покормить: не дождался, чтобы Кнакс вырастал. А когда все мои были ещё живы, и у нас всё было, колбáсы стояли зимой вёдрами: красная, белая, ливерная. Карл и дети очень любили. Утром вставала, приносила из сеней, отрезала куски на сковородку, и через пять минут завтрак был готов. Твои родители делали колбасу?

– Конечно

– Ты умеешь почистить кишки?

– Я видел, как отец чистит. Если надо, почищу под вашим руководством.

И несколько дней, придя с работы, Сашка и тётя Миля перерабатывали Кнакса: Сашка чистил кишки и перемалывал на мясорубке мясо, тётя Миля варила печень на ливерную колбасу; язык, сердце, лёгкие и свиные щёки – на белую, постное мясо на красную. Потом фарш через насаженную на мясорубку трубочку набивали в кишки. Готовые белую и ливерную колбасу тётя Миля ещё раз отваривала в большом котле, остужала, кругами укладывали в вёдра и выставляла на мороз. А так называемую красную колбасу (Rootworst) замораживали сырой.

– Если что будет оставаться, будем весной закоптить, – сказала она.

«Вряд ли что останется», – подумал Сашка, намазал кусок чёрного хлеба смальцем, положил на него кольцами лук, а сверху толстый слой сырого фарша из чистого мяса. Он съел два таких куска с большим аппетитом, чувствуя, что в девятнадцать лет никакая еда не вредна молодому организму.

В мастерской начался ремонт тракторов. Каждое утро Борн по телефону диктовал в район сводки: сколько тракторов поставили на ремонт, сколько вышло из ремонта, сколько находится в ремонте и процент выполнения плана.

– Зачем это? – спросил однажды Майер у Борна. – Нас подгонять не надо, мы сами знаем, что наша техника должна быть исправна.

– Социализм – это учёт и контроль, руководящие органы должны держать руку на пульсе. А вообще, советую побольше делать и поменьше рассуждать. Наедине со мной – ещё туда-сюда, а при посторонних не советую.

Аксель Иванович на время ремонта назначил Сашку заведующим мастерской, то есть своим заместителем, который отвечал за всё, что происходило в мастерской.

Вырваться из Л… в Марксштадт никак не получалось. Однажды Майер получил от Алисы письмо. Она писала, что дедушка переехал в Паульское к родителям, а она всю неделю живёт одна в дедушкином доме в Марксштадте и ходит в педучилище. Домой в Паульское уходит в субботу после занятий, возвращается в Марксштадт рано утром в понедельник. «Ходим впятером. Когда стояли первые сильные морозы, мёрзли, как собаки, а сейчас ничего, – писала она. – Мать сходит с ума от того, что нет вестей от дяди Жоржа. Она написала письмо товарищу Калинину с просьбой разобраться в его деле. Я её еле отговорила посылать, сказав, что у товарища Калинина и без нас работы хватает. Через неделю у нашего театр первый в этом сезоне спектакль. Будем играть «На дне» Горького. Хорошо бы, если бы ты приехал и посмотрел, как я играю. Я переживаю, отчего ты не едешь, ведь уборка закончилась».

«Дорогая Алиса! – ответил он. – Я бы рад приехать, было бы на чём. У нас ремонт, а это для нас не менее важно, чем уборка. Могу приехать только в воскресенье, но должна подвернуться оказия».

В одну из суббот в середине ноября Аксель Иванович пришёл в монтажный цех:

– Александр, непредвиденная работа. Мимо ехали врачи, у них сломалась машина. Срочно надо сделать.

– Посмотрим. Сделаем, что можем.

Сашка вышел на улицу. У ворот стоял тёмно-зелёный автобус ГАЗ-АА с красными крестами и надписью: «Перевозка больных».

У ворот стоял тёмно-зелёный автобус ГАЗ-АА с красными крестами и надписью: «Перевозка больных».

Из него вышли шофёр в фуфайке, высокий круглолицый мужчина лет двадцати восьми в меховой шапке и полушубке и пожилой человек в шапке пирожком и двубортном кашемировом пальто с бархатным воротником.

– Мотор греется. Вода уходит, – сказал шофёр. – Не доехали бы. Спасибо добрый человек на буксир взял.

– Заезжай, снимай радиатор. Медник посмотрит и сделает, сказал ему Майер.

– Ты делай, а мы с Теодором Ивановичем сходим к одной моей знакомой, – сказал круглолицый врач шофёру.

Майер открыл ворота мастерской. Несколько трактористов, стоявших на ремонте, руками затолкали автобус в мастерскую. Шофёр стал снимать радиатор.

Наступил обеденный перерыв, и Сашка отправился домой обедать. Войдя во двор тёти Мили, он увидел много свежих следов на снегу. Ещё в сенях услышал голоса. Странно: к Эмилии Фёдоровне никогда никто не приходил. Он вошёл в прихожую.

На вешалке висели знакомые пальто и полушубок. На верхней полке лежали шапки. В прихожую вышла тётя Миля:

– Александр, мы тебя ждём! Вот познакомься: это Антон Петрович, о котором я тебе рассказывала. А это знаменитый доктор Грасмик, ты, наверное, слышал о нём, – Эмилия Фёдоровна коснулась рукава старого врача. – Антон, а это Александр. Он здесь в МТС работает механиком, он мой новый квартирант.

– Мы уже знакомы, – сказал Антон Петрович, пожимая Майеру руку.

– Вот вы какой, – сказал ему Сашка. – Тётя Миля много о вас рассказывала.

Грасмик чуть поклонился и тоже подал руку – тёплую и мягкую.

– Садитесь, садитесь за стол! – пригласила Эмилия Фёдоровна. – Такая неожиданность! Может вы будете немного выпить?

– Будем, будем немного выпить! – сказал Антон Петрович и осторожно, словно боясь, что она рассыплется, обнял тётю Милю за плечи. – Соскучился я по вам. Честное слово! Нигде мне не было так спокойно и уютно, как у вас.

– Я, как чувствовала, сделала Braten²³ из Кнакса.

– Эта гора мяса в сенках и есть тот маленький Кнаксик, которому я сшил сапожок на сломанную ножку? Удивительная штука жизнь!

– Да, да! Я ведь купила его для того, чтобы было чем тебя покормить, а ты так неожиданно уехал! Рассказывай, где ты сейчас, как поживаешь?

– Я, тётя Миля, работаю в Марксштадте ассистентом у Теодора Александровича. Работы много, но мне нравится.

– Ты всё ещё поживаешь со своей мамой?

– Да, поживаю. Но, может быть… – Антон Петрович загадочно улыбнулся.

– Ты женишься?

– Есть у меня на примете очень хорошая женщина – тоже врач. я с ней учился в институте.

– Дай бог, дай бог! Я буду за тебя молиться. Я ведь тебя люблю, как родного сына.

– Спасибо вам, моя добрая тётя Миля. Я ведь вас тоже люблю, как родную.

Антон Петрович ещё раз нежно обнял Эмилию Фёдоровну.

– А здесь вы как? – спросила она, смахнув фартуком слезинку. – Представляешь, Александр, я только кончила приготовить обед, и вдруг открывалась дверь: боже мой! Антон Петрович! И Теодор Александрович!

– Нас вызвали позавчера в О… Там первый секретарь райкома попал в аварию. Вернее, вызвали Теодора Александровича, как лучшего хирурга Немреспублики, а он взял меня ассистировать. Оперировали всю ночь. Слава богу, операция прошла успешно. Вчера следили за состоянием нашего больного, убедились, что опасность миновала и утром отправились назад в Марксштадт. На полпути потёк радиатор. Пришлось заехать в вашу мастерскую на ремонт.

– Как хорошо, Александр, что мы с тобой наделали колбас. Я сразу поставила на плиту сковородку, нарезала, и вот уже есть что поесть. Садитесь, садитесь за стол, я сейчас буду достать из печи жаровню.

Сели за стол, в центре которого стояла плетёная хлебница полная ржаных ломтей – ешь сколько хочешь! На треноге шипела сковорода с жареной колбасой, рядом тётя Миля поставила жаровню.

Явилась и бутылка водки. Даже Эмилия Фёдоровна выпила тридцать граммов.

– Никогда бы не подумала, что буду сидеть за одним столом с доктором Грасмиком, – сказала она. – Спасибо Богу, что привёл вас ко мне сегодня.

Нежданные гости ели с большим аппетитом, усердно и искренне нахваливая блюда.

Жаркое было пахучим и пряным, мясо сочное с хрустящей коркой, картофель поджарист.

– Позвольте, я положу себе свиной хвост, – сказал Антон Петрович. – Мечтал, но никогда не ел. У нас в семье было много дурацких поверий, и одно из них гласило: если кто съест хвост поросёнка, то перестанет расти.

– У нас тоже была такая примета, – сказала тётя Миля.

– И у нас, – сказал Сашка, уплетая кусок мяса с проросшим салом.

– Пока я рос, родители внимательно следили за тем, чтобы я не остался коротышкой, а когда вырос, мне перестали попадаться хвостики. Но сейчас я не упущу!

– Я сама тебе положу! – сказала Эмилия Фёдоровна. – Кушай на здоровье!

– У-у-у! – произнёс Антон Петрович, жмурясь от удовольствия.

– Вкусно?

– Нет слов! Желе! Тончайший вкус!

– А мне надо идти, – сказал Сашка. – Я на работе.

– Антон, – сказала вдруг тётя Миля, – ведь вы будете поехать в Марксштадт?

– Будем, конечно, а что?

– Возьмите с собой Александра. Он давно не был дома, ему надо отвезти родителям то, что он заработал за год на трудодни.

– Кайн проблем, Эмилия Фёдоровна! Отвезём.

Когда через два часа Сашка подъехал на отремонтированном больничном автобусе, у калитки стояли наготове пять мешков пшеницы, в прихожей дожидались своей очереди два мешка картошки с тёти Милиного огорода, ведро квашеной капусты и небольшой холщовый мешок с морковкой и свёклой.

Майер, Антон Петрович и шофёр мигом перетащили всё это в автобус.

После этого Эмилия Фёдоровна принялась раздавать Кнакса и начала со старшего и почётнейшего гостя:

– Теодор Александрович, я хочу вам делать подарок от своих трудов…

Но Грасмик даже слушать не стал:

– Это исключено! – категорично возразил он. – Я получаю хорошую зарплату и могу купить себе всё, что захочу.

– Антон, ну тогда ты возьми заднюю ножку.

– Эмилия Фёдоровна, я ведь знаю, что огорчу вас отказом, поэтому возьму. Спасибо вам огромное, – и Антон Петрович поцеловал её.

– Я рада что ты взял. Пусть твоя мама запечёт окорок на Рождество. Я тебе ещё дам рёбрышки на Kraut und Brei²⁴.

– Спасибо, тётя Миля! Моя мама обрадуется. Она всегда затрудняется, что сварить на обед.

– И голову ещё возьми на холодец. Я ведь знаю, что ты любишь холодец.

– Так вы себе ничего не оставите.

– Нам с Александром не съесть того что останется. Тебе, Александр, дам то же, что Антону, кроме головы. У Кнакса только одна голова была.

Сашка тоже не стал отказываться. Он представил себе, как обрадуются родители и Лиза с Марией. А мяса у Эмилии Фёдоровны действительно оставалось ещё много: съесть бы до весеннего тепла.

И пошла погрузка: шофёр и Сашка тащили в автобус мешки с пшеницей, Антон огромную заднюю части туши, потом Сашка взвалил на плечи мешок картошки и, поставив в конце салона на пол, побежал за другим, навстречу ему спешила тётя Миля с ведром капусты, следом опять Антон Петрович с головой Кнакса, потом опять шофёр со свиным боком, на котором словно рояльные клавиши проступали белые рёбра.

А когда они уже сидели, поспешно, словно она забыла самое важное, подбежала тётя Миля и затолкнула в дверь два ведра с колбасой.

Наконец, мотор заработал, автобус тронулся, и Сашка в радостном предвкушении встречи с родными почувствовал под собой дрожь убегающей назад дороги.

Андрей

Они приехали вечером. Услышав хлопанье дверей, в сени выскочили Лиза и Мария:

– Саша, Саша приехал! – заголосили они.

Они были в одних носках.

– Ну-ка уходите в дом! Простудитесь!

– Мама, папа! Саша приехал! – кричали они, убегая.

Вышли одетые отец и мать.

– Мы тут кое-что привезли! Показывайте, куда складывать.

Даже отец пошёл носить привезённое. И Сашка увидел, как сильно он сдал за последний год: мешок зерна на спине качал его из стороны в сторону.

Наконец всё было разгружено: мясо уложено в сенях, мешки с пшеницей уложены в амбаре, картошка спущена в домашний погреб.

– Вот вам и кормилец вместо меня, отдышавшись сказал отец. А вовремя ты, сын, пшеницу привёз. В понедельник соседи собрались на мельницу. Надеюсь и меня с собой возьмут.

– Отец, я ещё привёз вам семьсот рублей денег.

– Отдай матери, ты ведь знаешь, что она заведует нашими деньгами.

Конечно Александр знал, что отец всегда отдавал деньги матери, а она их никогда от него не прятала. Так было заведено издавна: мать ими распоряжалась, а отец, когда ему были нужны деньги, просто сообщал, что взял двадцать рублей на инструменты, или на новый пиджак. Александр отдал деньги матери:

– Мама, можно я оставлю себе сто рублей?

– Александр, я сейчас заплáчу! Неужели ты должен меня об этом спрашивать! Я думаю купить Лизе и Марии новые платья, а то они сильно поизносились, стыдно в школу отправлять.

Домашние были рады, Сашка доволен.

– Мама! – сказали, наконец, сестрёнки. – Мы есть хотим.

– Да, да, – спохватилась мать. – Действительно пора. Я наварила картошки, сейчас разогрею колбасу, что ты привёз, и поужинаем.

За ужином Александр спросил:

– Об Алисе ничего не слыхать?

– Нет, – ответила мать, – она давно к нам не заходила.

– Мы видели тётю Алису сегодня, когда шли из школы, – сказала Мария.

– Она что-нибудь сказала?

– Она сказала: «Здравствуйте, девочки» и пошла дальше.

– Обо мне не спрашивала?

– Нет. С ней был какой-то дяденька, они разговаривали.

– Какой дяденька?

– Молодой, красивый. Мы его раньше не видели.

Сашка помрачнел, родители переглянулись. Только сёстры ничего не заметили.

– Дяденька сказал: «Я останусь у тебя ночевать, а завтра вместе пойдём в клуб», – добавила Лиза.

«Выходит Алиса не ушла сегодня домой, – подумал Александр, – и проведёт ночь с молодым красивым дяденькой! Не сходить ли, не узнать ли, что это за дяденька? Ничего плохого в этом нет – я ведь не знал, что у неё какой-то дяденька. Да. Это лучше, чем маяться в неизвестности. Сразу поставить все точки над и! Вот тебе и Фердинанд с Луизой Миллер!»

Майер пошёл погулять. Мария с Лизой конечно же пошли с ним. Вскоре они замёрзли, и Сашка приказал им идти домой.

– А ты? – спросили они.

– А я ещё немного погуляю.

Отвязавшись таким образом от сестёр, он скорым шагом направился к дому, где жила Алиса.

Она вышла на стук в сени и спросила тревожно:

– Кто там?

– Алиса, это я – Майер.

– Саша! – она быстро открыла дверь и стала быстро-быстро целовать его. – Как я соскучилась по тебе! Заходи же, заходи быстрей.

Искренность её радости, несомненно, была неподдельной. Он тоже обнял её тёплые плечи и поцеловал в упругую щёку.

Они вошли в комнату. Со знакомого Сашке дивана с высокой спинкой и дерматиновой обшивкой поднялся молодой человек с круглыми выпуклыми глазами, заметно загнутым «еврейским» носом и шагнул им навстречу.

– Саша, это мой двоюродный брат Генрих, вернее, Андрей Юстус.

– Андрей, – сказал двоюродный брат и подал Майеру руку.

– Александр Майер.

– А! Это тот Саша, о котором ты мне весь день говорила.

– Вы сын Георга Майера? – спросил Александр.

– Да нет, Саша! У моей мамы три брата: Фёдор, Георг и Йоган. Андрей сын Йогана.

– Понятно. Вы Андрей Иванович. Рад с вами познакомиться. Помнится, дед Соломон говорил, что вы учитесь в музыкальном училище.

– В Энгельском музыкальном техникуме, – поправил Андрей и добавил: – по классу фагота и кларнета.

– Да. Помнишь, Саша, дедушка говорил, что всю жизнь играть на трумпетках, это несолидно для мужчины.

– Дед Соломон так сказал обо мне?! – Андрей засмеялся. – Ну простим ему! Он ведь не бывал в филармонии, не слышал концертов, симфоний и опер.

– А знаешь, Саша, зачем Андрей приехал?

– Ну конечно же не знаю.

– Оркестр их техникума будет завтра выступать в Доме культуры завода «Коммунист» Они исполнят… Забыла, как называется.

– Симфоническую сюиту «Шахерезада».

– Да. Симфоническую сюиту Мусоргского «Шахерезада».

– Эх ты, темнота! «Шахерезада» – это Римский-Корсаков! А ещё учительница!

– Не сердись. Я не скрываю, что ничего не понимаю в музыке, – призналась Алиса.

– Да как же можно не понимать?! Что значит «я не понимаю музыку»?

– Я всегда считала, что понимающий музыку видит какие-то картины: слышит шум моря, шелест листвы, гром битвы, одним словом, то, что хотел рассказать композитор.

– Ничего подобного. Вот ты видишь картину – пейзаж или портрет. Что ты видишь? Видишь, что это красиво! Краски лежат так, что волнуют твою душу. То же в музыке. Ты слышишь звуки, и чувствуешь, что это красиво, звуки волнуют тебя. Вот и всё! Если ты умеешь наслаждаться звуками, значит ты понимаешь музыку. И нечего придумывать всякие сложности, картины какие-то. Музыка не картины, а звуки. «Шахерезада» очень красивая музыка. Я считаю, что это лучшее произведение Римского-Корсакова. А сколько такой красивой музыки, великих музыкальных произведений! Каждый культурный человек должен знать хотя бы самые известные.

– Признаюсь, я мало таких знаю. А мои родители вообще ни одного не знают.

– Откуда же им знать, если они никогда их не слышали?!

– А ты, Александр, знаешь? – спросила Алиса.

– Боюсь, что нет.

– Ну давай, Андрей, напой мне что-нибудь, а я попробую отгадать.

– Хорошо. Отгадай, какое это произведение? – спросил Андрей и стал напевать мелодию: – Та-та-та, та-та-та, та-та-та-да. Та-та-та, та-та-та, та-та-та-да.

– Наверное Бетховен? – неуверенно сказала Алиса!

– Темнота! Это Моцарт, симфония номер сорок!

– А вот это? – и Андрей пропел что-то мощное и торжественное.

– Ну это точно Бетховен!

– Эх ты! Пятая симфония Чайковского, а не Бетховен!

– Тебе интересно учиться, Андрей? – спросил Сашка.

– Что значит «интересно учиться»? В тридцать третьем году я работал на пристани в Энгельсе грузчиком. Нас зачем-то послали в Саратов. Не помню зачем, как мы туда доехали – всё было как в тумане, я думал только о еде. Мы с приятелем шли мимо филармонии и услышали музыку. Друг сказал: «Давай зайдём, может отвлечёмся и не так будет хотеться есть». Каким-то чудом нас, чумазых, пропустили, мы зашли и встали в уголке. Играли Девятую симфонию Бетховена. И эта музыка так меня потрясла, что я понял: ничего мне не надо, одного хочу: учиться музыке. Но поступить мне удалось только через год. А это был год возрождения после голода. Мы всё ещё были голодные как черти, свой паёк хлеба шестьсот граммов съедали, не дойдя до общежития, но мы уже жили! Для меня учёба, музыка и возвращение к жизни – это одно большое счастье! После учёбы мы ходили на Волгу, разгружали баржи с углем, лесом. Иногда приходилось разгружать баржи с пшеницей, свёклой, помидорами, капустой. Вот тогда мы приходили домой с полными карманами. Всё высыпали в общий котёл, и наша уборщица тётя Паша варила нам кашу или борщ, и тогда пировало всё общежитие. Мы были живы, мы были братство, и с нами была музыка. Для меня музыка не интерес, а счастье. Что удивительно, оно не стирается со временем, а только крепнет. Я испытывал такое блаженство, когда мы собирались у репродуктора и слушали выступления музыкантов на международном конкурсе в Брюсселе. Тогда победителем стал наш скрипач Давид Ойстрах. Мы были в восторге. Ну и другие наши участники заняли призовые места: Бусся и Миша Гольдштейн, Миша Фихтенгольц, Марина Козолупова. В тридцать шестом году к нам приезжали немецкие коммунисты. Они снимали фильм про нашу республику. Назывался «Красное немецкое Поволжье». Наш оркестр играл на торжественной встрече с Эрнстом Бушем и Эрихом Вайнертом. Я тоже сидел в оркестре и, как говорит дед Соломон, дудел в трумпетку. Замечательный был праздник. Они для нас были героями, стойкими борцами-антифашистами.

Они беседовали долго и сладко, и много ещё светлого и доброго рассказал им Андрей о музыке и техникуме.

– Ой! Первый час! – взметнулся Майер. – Мои с ума сходят! Побегу! Спасибо, Андрей, чертовски приятно было с тобой говорить.

– Мне тоже, Александр. Завтра увидимся, спокойной ночи.

Алиса вышла его провожать.

– Как тебе мой брат? – спросила она.

– Он мне очень понравился. Я видел сегодня по-настоящему счастливого человека. А ты сегодня была такая красивая. Совсем как в тот день, когда я окончил техникум.

– Я всегда была такая.

– Ты сегодня не только красивая, но ещё и тёплая. Ты греешь меня сквозь пальто

Алиса засмеялась:

– Андрей говорит: живопись – это искусство услаждать зрение красками, музыка – искусство услаждать слух звуками, а что такое искусство согревать?

– Когда-нибудь мы подберём название этому искусству. А теперь давай целоваться.

Утром Александр сказал своим родным:

– Вы знаете, что к нам приехал оркестр из Энгельса? Дяденька, которого видели вчера Лиза и Мария – брат Алисы Андрей. Он играет в этом оркестре. Пойдёмте, послушаем музыку.

– Музыку я не люблю, – сказала мать. – Разве что такую, под которую можно петь и танцевать.

– Нет, это другая, серьёзная музыка. Пойдёмте, послушаете. Потратьте немного времени, час-полтора, не больше.

Всё-таки Сашка уговорил их, и они пошли в Дом культуры слушать «Шахерезаду». Перед концертом выступила ведущая, представившаяся учащейся техникума Ингой Берген, и рассказала, что в нашей стране искусство служит не кучке избранных, а всему народу, что и в республике немцев Поволжья много делается для приобщения людей к высокой культуре, что недавно в Энгельсе был открыт музыкальный техникум и сюда со всей страны приехали многие известные педагоги и музыканты, чтобы помочь постановке музыкального образования в республике: дирижёр А.И. Климов, профессора Никитанов, Михайленко, Максименко, Хахин и другие. Теперь все жители, чувствующие музыкальные способности, смогут обучаться музыке и сделать её своей профессией.

– Мы, учащиеся техникума, всегда будем чувствовать неоплатный долг перед народом и регулярно приезжать к вам с концертами, играть для вас бессмертные произведения великих композиторов. Сегодня мы сыграем для вас музыкальную поэму великого русского композитора Николая Андреевича Римского-Корсакова «Шахерезада». Дирижирует нашим оркестром профессор Саратовской консерватории и преподаватель нашего техникума Александр Григорьевич Никитанов.

И после аплодисментов зазвучала музыка. Алиса сидела рядом с Сашкой и напряжённо слушала.

– Что ты чувствуешь? – спросила она шёпотом, когда кончилась первая часть.

– Я, наверное, плохо подготовлен для восприятия.

– Я тоже. Но мне нравится, как играет Андрей.

– Мне тоже.

Когда концерт закончился, Сашка спросил родителей, понравилась ли им музыка. Мать ответила:

– Хоть бы слушала, хоть бы нет.

Отец промолчал.

– А нам понравилось, – сказали Лиза и Мария.

Подошёл Андрей. Мы сейчас поедем в Энгельс, можем взять с собой. И Майер согласился.

Предсказание старого Соломона

Прошёл год. Закончилась уборка тысяча девятьсот тридцать девятого года. Урожай был богаче чем в прошлом году. В МТС работало уже сто семьдесят тракторов и тридцать комбайнов, и работы у Сашки прибавилось. Зато колхозы справились с осенними работами раньше. Первое воскресенье октября Борн объявил выходным днём, а в следующий за ним понедельник предоставил работникам МТС отгул за отработанные во время сенокоса и уборки воскресенья. Два выходных подряд! И Майер поехал в Марксштадт.

Добрался он перед полуднем. Дул северный ветер. Низкое октябрьское солнце было холодным и светило так ярко, что Сашка жмурился на красные клёны и рябины, на берёзы, наполненные его янтарным светом. Майер торопился, сердце колотилось в жёсткие рёбра и разгоняло кровь, чтобы ноги быстрей несли его по знакомым улицам.

Вот он – знакомый деревянный дом с облезшим фронтоном. Огромную берёзу он не узнал с первого взгляда – она была ослепительно золотой, и позолота слетала с неё чешуйками, сверкавшими на ветру. Под берёзой на том же месте стояла скамейка, на которой любил сидеть дед Соломон. На ней лежал ворох сухих листьев.

Майер вошёл в калитку. Во дворе стояла мертвая тишина. На летней кухне висел маленький замок; другой – массивный на входной двери – сообщал, что дом покинут по крайней мере до завтрашнего дня.

Ну конечно, чего же он ждал?! Дед Соломон переехал в Павловку, и Алиса на выходные ушла туда же. Назад из Павловки в Марксштадт на занятия в училище она пойдёт только завтра утром.

Майер решил сходить домой, а потом отправиться в Павловку и может даже переночевать там.

Дома его ожидала горячая встреча. Мать и отец обняли его, счастливо улыбаясь, Лиза и Мария, вопя от радости, прыгали вокруг него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны.

Вернуться

2

Товарищ – общепринятое обращение в АССР Немцев Поволжья в государственных учреждениях, учебных заведениях и т.д.

Вернуться

3

Паульское – немецкое название села Павловка недалеко от города Маркса.

Вернуться

4

Ф. Шиллер «Коварство и любовь».

Вернуться

5

Сандрик – архитектурная обработка стены над оконным или дверным проемом в виде небольшого карниза, малых фронтонов, имеющих различные очертания.

Вернуться

6

Памятник был демонтирован в 1931 году.

Вернуться

7

Остановись мгновенье!

Вернуться

8

«Судовладелец Шварц»

Вернуться

9

«Красное знамя» – центральный орган Верховного Совета АССР НП.

Вернуться

10

нашёл свою смерть (диалект немцев Поволжья)

Вернуться

11

так до 1915 года назывался нынешний город Маркс.

Вернуться

12

Немецкие лепёшки.

Вернуться

13

«Наступит ведь когда-то и вечер!», «Жизнь идёт под гору!», «Смерть всё ближе!», «Всё кончено, всё кончено!» (диалект поволжских немцев).

Вернуться

14

Быстрей, быстрей бегите домой, огненная повозка едет! (диалект поволжских немцев).

Вернуться

15

в 1933 году

Вернуться

16

так до 1931 года назывался Энгельс.

Вернуться

17

Аналог русской поговорки «Я покажу вам Кузькину мать!»

Вернуться

18

Суп-лапша

Вернуться

19

Кто надеется на чужой стол, тому трапеза не гарантирована (нем.)

Вернуться

20

Бестарка – повозка для перевозки зерна без тары.

Вернуться

21

Фриц, веди себя прилично! (нем.)

Вернуться

22

Лодырь даст ответ тотчас: «Завтра, завтра, не сейчас!»

Вернуться

23

Жаркое

Вернуться

24

Популярное блюдо немцев Поволжья – кислая капуста со свининой и картофельное пюре.

Вернуться