Адель Малия
Дикая Охота: Легенда о Всадниках

Плейлист

1. Riders on the Storm – The Doors – вся книга

2. Lucid Dream – Arkaea – Глава 1

3. The Deal – Mitski – Глава 2

4. Cumberland Gap – David Rawlings – Глава 3

5. Demons – Imagine Dragons – Глава 4

6. Again – Earshot – Глава 5

7. Pompeii – Bastille – Глава 6

P.S. В дальнейшем отдельным главам будет соответствовать отдельная песня. По мере выхода глав плейлист будет обновляться

(Неполная версия)

Глава 1: Семь ударов по стеклу тишины

Трек: Lucid Dream – Arkaea – Глава 1

Последний отсвет умирающего дня, густой, как остывающий мёд, цеплялся за колючие соломенные макушки крыш, окрашивая мир в цвета запекшейся крови и ржавого золота. Деревня тонула в сумерках, и её очертания размывались, превращаясь в скопище усталых теней. Покосившиеся дома, словно старые калеки, подпирали друг друга, вглядываясь в мутную дорогу пустыми глазницами окон. Воздух, пахнущий сырой землёй, прелыми листьями и близким дождём, оседал на плечи невидимой тяжестью. Эта осень была колыбельной нашего существования: горьковато-сладкий дух увядающей травы, едкий, до слёз щекочущий ноздри дымок из очагов, и под всем этим – въевшаяся в самую суть деревни пыль. Пыль разбитых дорог, пыль пустых полей, пыль нашей жизни, вытянутой в бесконечную, серую нить. Я вдыхала её с рождения, и она стала частью моей плоти, оседая в лёгких горьким напоминанием: день окончен. Мы жили в одном сплошном, натянутом до звона ожидании. В ожидании рассвета, в ожидании скудного урожая, в ожидании чуда… или в леденящем кровь предчувствии того, что приходит вместе с ночью.

Я сидела на грубо сколоченной лавке у стены нашего дома, прижавшись спиной к холодной глине, которая казалась живой, впитывая остатки дневного тепла и выдыхая вековую усталость. В пальцах, что знали мозоли лучше ласки, я сжимала осколок кости, превращённый в иглу. Она послушно ныряла в истёртую ткань отцовской рубахи – грубой, пропахшей потом, пашней и той особенной, тихой отцовской печалью. Каждый стежок был безмолвным оберегом, за которым я прятала свои мысли. Я помнила эту рубаху другой. Яркой, синей, как васильки во ржи. Помнила, как отец надевал её по праздникам, как подхватывал меня, маленькую, на руки, и ткань казалась мне прочной и надёжной, как весь мир. Теперь от синего цвета остались лишь блёклые разводы, а сама ткань истончилась до паутины. Латая её, я будто пыталась залатать прорехи в нашей жизни.

Я отпускала свои мысли лететь прочь отсюда. Туда, где города строят из вечного камня, где по вечерам вместо лучин зажигают созвездия огней, и где страх – не постоянный сотрапезник, молча сидящий во главе стола.

Из сумрака дома доносился усталый звон посуды и тихое, надтреснутое мурлыканье матери. Она напевала старую колыбельную, ту, что пела мне, а до этого – ей её мать. Но сейчас в её голосе не было и тени нежности; он скрипел, как не смазаное колесо телеги, измученное безнадежной дорогой. Её тень, костлявая и ломаная, метнулась по стене, и вскоре голос, оборвавшийся на полуслове, обрёл плоть.

– Всё штопаешь? – донеслось из темноты. – Там заплат больше, чем самой ткани. Одни воспоминания. Дай-ка лучше сюда, на половики изрежу. Хоть какая-то польза будет.

Я не подняла глаз, сосредоточенно укладывая стежок к стежку, вживляя новую нить в старую ткань, будто сшивая рану.

– Нет, – тихо, но с упрямством ответила я. – Она ещё хранит его тепло. Отцу жаль её выбрасывать. Говорит, на удачу.

Из темноты донёсся короткий, сухой звук – не то смешок, не то сдавленный кашель.

– Удача… – она выплюнула это слово, как горькую косточку. В нём было столько лет отчаяния, что у меня свело сердце. – Какая тут удача? Ночь бы пережить, вот и вся удача. В дырявой рубахе её не убережёшь. Иди ужинать, стынет.

Наш дом был не жилищем, а норой. Четыре стены из глины и соломы, низкий, почерневший от копоти потолок и крошечные оконца, сквозь которые свет сочился неохотно, словно и ему было тошно смотреть на нашу нищету. Здесь пахло дымом, кислой похлёбкой и застарелой тревогой. Это была наша вселенная, хрупкая и тесная, и мы, как слепые щенки, жались друг к другу в её сердцевине, пытаясь согреться собственным дыханием.

В дальнем углу, на жёсткой лежанке, спал отец. Свернувшись под рваной овчиной, он дышал тяжело, с хриплым стоном, вырывающимся из самых глубин измученного тела. Он был сильным – его руки, покрытые узловатой сетью вен и шрамов, похожих на старую кору, могли согнуть подкову. Но годы работы на чужих полях под чужим солнцем согнули его самого. Он собирал урожай, который никогда не попробует, и приносил домой мешок зерна да смертельную усталость. Я видела, как она точит его изнутри, как с каждым днём его плечи опускаются всё ниже, а в глазах, когда-то ясных, как летнее небо, поселилась растерянность загнанного зверя, осознавшего, что западня захлопнулась навсегда.

Напротив меня, по другую сторону грубого стола из растрескавшегося дуба, сидел Йен. Мой брат. Он точил нож о щербатый брусок, и этот звук – злой шёпот стали о камень – кромсал тишину на лоскуты, впиваясь в виски острой иглой. Я подняла глаза. Его взгляд, цвета замёрзшей воды в луже, скользнул по моему лицу, задержался на сбитых работой пальцах, и с холодным, почти брезгливым безразличием вернулся к лезвию, в которое он всматривался, как в единственную в мире правду.

Тишина, пронзаемая этим скрежетом, становилась пыткой.

– Йен, прекрати. Умоляю, – не выдержала я. – От этого звука кости ломит. Будто ты не сталь точишь, а саму душу скоблишь.

Он не поднял головы, а лишь с новой силой нажал на клинок. Звук стал яростнее.

– У каждого своё дело, – пробормотал он. – Ты латаешь прошлое. Я готовлюсь к будущему.

Тень матери замерла у печи. В её голосе зазвенела острая тревога.

– К какому ещё будущему, Йен? – спросила она. – День за днём одно и то же – нож да камень. Дров бы лучше принёс, пока луна светит. Нож и так острее бритвы.

– Дрова нужны, чтобы согреться, – отрезал Йен. Лезвие с пронзительным шипением чиркнуло по камню, высекая сноп короткоживущих искр. – А мне нужно, чтобы кровь не стыла. Нужно быть готовым.

– К чему? – голос матери дрогнул, срываясь на шёпот. – К чему, сынок? К тому, перед чем бессилен даже Господь? Молился бы лучше.

– Молитвы? – он замер. Его широкие плечи напряглись под холщовой рубахой. – Они давно утонули в грязи. Никто не слышит их, мама. Они глохнут в этой тишине.

Между нами выросла стена. Не из глины или дерева, а из его ледяного молчания, из его глухой ярости, которую он копил годами, боясь, что одно неверное слово – и она прорвётся, сметая всё.

Я помнила другого Йена – мальчишку с россыпью веснушек на носу и смехом, звонким, как родниковая вода. Мы, сбив колени в кровь, неслись к реке; он учил меня ловить скользкую рыбу голыми руками и хохотал до слёз, вытаскивая меня из тины. Помнила вечера у костра, когда он, таинственно понизив голос, рассказывал о солёных морях и крылатых кораблях, о землях, где нет ни Всадников, ни страха. Эти воспоминания были болезненно яркими, как призрак другой, украденной жизни. Всего год назад он был другим. Когда староста объявил, что налог снова повышен, Йен единственный осмелился возразить. Я помню его голос, звенящий от гнева, и то, как стражники старосты отшвырнули его в грязь. В тот вечер он впервые взял в руки точильный камень. Он не сломался. Мир сломал его. Наша жизнь, этот бесконечный круг выживания, где каждый день – копия вчерашнего, выжгла в нём всё, оставив лишь горький пепел бессилия.

Мы сели ужинать. Ели молча, вслушиваясь в стук деревянных ложек о глиняные миски. Это молчание было тяжелее любых слов. Мать смотрела в свою тарелку так, будто пыталась прочесть в мутной похлёбке ответ на свои страхи. Отец, разбуженный запахом еды, ел быстро и жадно, не поднимая глаз. Йен же едва притронулся к еде, его рука лежала на столе рядом с ножом.

После ужина мать начала беззвучно убирать со стола. Её руки мелко дрожали, и глиняная миска едва не выскользнула из пальцев.

– Только бы сегодня… – прошептала она в пустоту, вперив взгляд в тёмное, слепое окно, словно пытаясь разглядеть в нём надежду. – Только бы сегодня пронесло. Слышите?

Отец, не глядя ни на кого, провёл широкой ладонью по лицу, будто стирая с него прожитый день.

– Пронесёт, – хрипло выдавил он. Это прозвучало не как уверенность, а как заклинание, в силу которого он и сам уже не верил. – Всегда же как-то… проносило. Не кличь беду.

Она покорно кивнула, но в глазах её плескался всё тот же бездонный ужас. А я извлекла из тайника за печью своё единственное сокровище. Книгу. Старую, с разбухшим от времени переплётом и пожелтевшими, пахнущими пылью и травами страницами. Подарок бабушки, не знавшей грамоты, но верившей в магию слов. Это был мой побег. Моё окно. Я открывала её, и буквы сплетались в живые образы: вот рыцарь в серебряных доспехах, вот принцесса у окна высокой башни, вот паруса, полные солёного ветра. Я читала о мире, в котором не было… Их.

Даже мысленно это слово обжигало, отзываясь в висках мерным стуком копыт. Они приходят. Всегда. Мы не знаем, когда. Но каждый вечер, когда солнце тонет за горизонтом, я молюсь, чтобы небо над нами оставалось чистым.

Но сегодня… сегодня тишина сгустилась. Затихла ночная птица, умолк сверчок за очагом. И небо на глазах чернело, будто на него пролили краску, поглотившую все звёзды.

И тогда раздавался Первый Удар. Не звук, а беззвучный разряд чистого ужаса. Хищная, иссиня-белая молния вспарывала тьму, оставляя на сетчатке кровавый ожог. Сердце замирало, а потом пускалось вскачь, бешено колотясь о рёбра. Я вжалась в стену, чувствуя, как по спине побежал ледяной пот.

– Нет… – выдохнула мать. – Господи, нет… только не сегодня…

– Тише! – звериным шёпотом прошипел отец, вскакивая. Его лицо в полумраке стало серым, как пепел. – Всем молчать! Ни звука!

Второй Удар. Раскат грома, от которого задрожали стены. Мать осеклась, её губы беззвучно зашевелились в старой молитве, пальцы добела сжали нательный крестик. Отец рванулся к ней, обнял, прижал к своей широкой груди. Я увидела, как дрожит его сильная рука. Эта дрожь была страшнее любого крика. Дрожь скалы, которая вот-вот рассыплется в прах.

Третий Удар. Я зажмуриваюсь, вжимаюсь в глиняную стену, пытаясь стать частью её, маленькой и незаметной. Я пытаюсь убежать туда, в мир своей книги, представить себе шум прибоя, крики чаек, что угодно, лишь бы не это. Но невозможно. Грохот, похожий на удар гигантского молота по наковальне мира, сотрясает стены нашего хлипкого убежища, мелкая пыль сыплется с потолка мне на голову и забивается в волосы. Земля гудит под ногами, как огромный барабан, отбивающий такт нашему концу.

Четвёртый Удар.

– Селеста… – слышу я шёпот отца, и в этом одном слове – вся его беспомощность, вся боль, вся унизительная горечь мужчины, не способного защитить тех, кого он любит больше жизни. Этот шёпот ранит больнее, чем самый громкий рёв.

Пятый Удар. Чья-то сильная и шершавая рука грубо хватает мою. Пальцы Йена сжимают моё запястье с такой силой, что кости трещат, и острая, живая боль пронзает оцепенение. От боли я открываю глаза. Он смотрит на меня, и в его глазах, этих серых осколках льда, я не вижу страха. Я вижу дикую, первобытную ярость. Ненависть. Готовность ринуться в бой.

Шестой Удар. Мы замираем в кромешной тьме, превратившись в статуи ужаса. Не дышим. Сердце – единственное, что выдаёт жизнь, бешено колотясь где-то в горле. Мы ждём. Это самая мучительная пауза в мире, растянутая между громом и неизбежностью, между жизнью и тем, что страшнее смерти.

Седьмой Удар. Небо разверзается. Ослепительная вспышка, на мгновение превращающая ночь в день, выхватывает из мрака жуткий, отточенный ритуал. Они здесь.

Их появление – это чёткий, неумолимый алгоритм кошмара. Сначала, в разрыве света, возникает Один. Одинокий, величественный и оттого ещё более жуткий силуэт. За ним, будто из ниоткуда, материализуются ещё Трое, встав по бокам, словно свита. Затем – Двое, замыкая призрачное каре. И снова, завершая строй, как точка в конце смертного приговора, появляется последний, Один. Всегда один и тот же порядок. Один. Трое. Двое. Один. Никогда не бывало иначе.

Они восседают на конях – огромных, угольно-чёрных жеребцах, чьи мускулы переливаются под кожей, как жидкая сталь. Эти твари никогда не ржут, не бьют копытом от нетерпения. Они стоят в полном, неестественном молчании, и лишь их глаза горят тусклым, багровым огнём, как тлеющие угли в пепелище ада. Копыта, подкованные невесть каким металлом, бьют по земле, словно молоты по наковальне. Я чувствую этот мерзостный стук не только ушами – он отдаётся в костях, в зубах, в самом нутре, выворачивая душу наизнанку.

Их фигуры укутаны в чёрные, поглощающие свет плащи. На головах – широкополые шляпы, отбрасывающие лицевые тени. И маски. Гладкие, без единой черты, скрывающие и нос, и рот. Ни намёка на лицо, на человечность. Видны лишь глаза, но и те скрыты ночной тьмой, так что кажется, будто ты смотришь в пустоту. В их руках – длинные, гибкие кнуты, сплетённые из тёмной кожи. Они не двигаются, просто держат их, и от этого они кажутся ещё страшнее – намёк на боль, которая ещё не причинена, но уже неизбежна.

Забирают ли они людей? О, да. Это единственная причина их визитов. Но логики в их выборе не было никогда. Они – слепая коса судьбы, косящая без разбора. Они забрали старого кузнеца Горма – угрюмого, но честного труженика, кормившего полдеревни. Забрали и нищего пьяницу Роланда, от которого все давно отвернулись. Сначала мы искали закономерности. Строили теории. Может, они забирают самых сильных? Но потом забрали хромого соседа. Может, самых красивых? Но забрали старуху, лицо которой было избороздено морщинами. Может, грешников? Но следующей жертвой стал наш добрый пастор, отдававший последнюю краюху хлеба страждущим. Может, святых? Но тогда зачем им пьяница Роланд? С каждым новым визитом любая теория рассыпалась в прах. Мы перебрали всё: возраст, пол, богатство, репутацию, род занятий. Ничего не сходилось. Не было ни причины, ни смысла. Лишь абсолютная случайность, от которой стыла кровь. Понимание этого было хуже самой участи. Если нельзя вымолить пощаду, нельзя и заслужить её. Можно лишь ждать, когда роковой палец укажет на тебя.

Говорили, что в других деревнях и даже в далёких городах появляются такие же Всадники. Те же ли это самые семь призраков, преодолевающие невероятные расстояния за одну ночь, или это другие, такие же безликие и безмолвные – никто не знал.

Были те, кто пытался бороться. Когда забрали Лину, мою двоюродную сестру, её отец, мой дядя, с рёвом, в котором смешались боль и безумие, бросился на Всадника с вилами. Тот даже не повернулся. Лишь отмахнулся кнутом, будто от назойливой мухи, и дядя отлетел в сторону, ударившись виском о край колодца. Я до сих пор помню тупой, костяной звук удара и то, как затих его крик, будто его перерезали ножом. Другие пытались прятать своих близких в погребах, на чердаках, в пещерах в лесу. Бесполезно. Всадники всегда знали, куда идти. Они безошибочно подъезжали к нужному дому, их чёрные маски поворачивались к нужной двери. Они входили и выносили свою добычу. Сопротивление было не просто бесполезно. Оно было кощунственно перед лицом этой бездушной силы. Они забирали того, за кем пришли. Точка.

Их появление несёт с собой физический холод. Воздух леденеет, дыхание превращается в пар, губы немеют. Я чувствую, как стынет кровь в жилах, а кожа покрывается пупырышками. Я смотрю на Йена. Он всё ещё сжимает мою руку, и сквозь боль я чувствую его жар, его кипящую кровь. Он смотрит в окно, и в его взгляде – вся ненависть этого мира. Но в глубине, на самом дне этих ледяных озёр, я вижу что-то ещё. Какую-то странную, почти безумную решимость. И это что-то заставляет моё собственное сердце сделать не страшный, а странный, предательски-надеющийся прыжок.

Я знаю, он не смирился. Его естество восстаёт против этого. Он – единственный, кто ещё смотрит на них не с покорностью раба, а с вызовом врага. Но он бессилен. Мы все бессильны.

Стук копыт начинает отдаляться. Ритмичный, размеренный, всё тише, тише… пока не растворяется в ночной тишине совершенно, оставляя после себя лишь оглушённую пустоту. Йен разжимает пальцы. На моём запястье остаются багровые следы, как клеймо этого вечера. Он молча, отчуждённо встаёт и подходит к окну, вглядываясь в непроглядную, поглотившую всё тьму. Я следую за ним, мои ноги ватные и непослушные. Снаружи – ничто. Пустота. Они пришли и ушли, как внезапный шторм, оставив после себя только выжженную душу и тихий, всепоглощающий ужас.

– Всё, – пусто и бесстрастно произнёс отец, и его голос прозвучал как скрежет по камню. – Ушли. Ложимся спать.

– Как спать? – прошептала я, всё ещё не в силах пошевелиться, ощущая, как мелкая дрожь бежит по коже. – После такого… Как можно просто… лечь и закрыть глаза?

– А как жить? – резко, с горькой усмешкой огрызнулся Йен, отходя от окна и отворачиваясь. – Ты знаешь? Научи. Поделись знанием. Или ложись и делай вид, что ничего не было. Как все.

Отец, тяжело вздыхая, словно каждый вздох даётся ему ценой неимоверных усилий, разжигает огонь в очаге. Пламя, жадное и неровное, освещает его лицо, по которому беззвучно, по бороздам многолетней усталости, текут слёзы. Мать прижимается к нему, и её плечи мелко дрожат. Они плачут. От боли, от унижения, от облегчения, что на этот раз пронесло. А я не могу. Во мне нет слёз. Только зияющая пустота. Чувство, будто из тебя вынули всё нутро и набили ватой и пеплом. Я онемела от ужаса и от той странной искры, что мелькнула в глазах брата.

Мы ложимся спать. Я долго лежу, уставившись в почерневшие балки над головой, и слушаю, как ворочается Йен. Я думаю о Всадниках. О Лине. О том, кого забрали сегодня. Я не думаю о «почему». Этот вопрос умер здесь давно, как умирает всё живое в бесплодной почве. Я просто хочу, чтобы это кончилось. Или чтобы что-то изменилось.

Сон, когда он наконец приходит, оказывается хуже яви. Мне снится, что я скачу. Подо мной – угольно-чёрный конь, его мышцы играют под кожей, как налитые силой стальные канаты. На мне – тяжёлый, не по моим плечам, плащ, шляпа, надвинутая на лоб, и маска, от которой пахнет озоном и холодным железом. В руке я сжимаю кнут, и его удар рассекает воздух со свистом, который я чувствую кожей. Я слышу гулкие, сокрушающие всё на своём пути удары. Это бьют о землю копыта моего коня. Я поднимаю голову и вижу вспышки. Одна. Две. Три. Семь. Я вижу нашу деревню с высоты. Вижу освещённое окно нашего дома. И в нём – себя. Испуганную, маленькую, с огромными глазами, полными слепого ужаса. Рядом – Йен. Его лицо искажено гримасой ненависти, которую я видела сегодня. Я вижу отца и мать, прижавшихся друг к другу. И я слышу. Я слышу их тихие, прерывистые рыдания. Они смотрят на меня. И я просыпаюсь.

Моё сердце колотится, выпрыгивая из груди. Вся простыня влажная от холодного, липкого пота. Я сажусь на кровати, обхватываю руками колени и пытаюсь унять дрожь, сотрясающую всё тело. В кромешной темноте, на цыпочках, я подхожу к маленькому осколку зеркала, висящему на стене. В его глубине на меня смотрит бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Глазами, полными страха. Но не только. В них, в этих бездонных зрачках, отражающих скупой лунный свет, живёт ещё что-то. Что-то твёрдое, скорее семя, брошенное в самую глубь моей души сегодняшней яростью брата. И я не знаю, ужасаться этому или цепляться за это. Но я знаю, что это – моё. И это – правда. И, возможно, это единственное, что у нас осталось.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 2: Прах и пустые гробы

Трек: The Deal – Mitski – Глава 2

Солнце встало нехотя, словно и ему было стыдно освещать мир, осквернённый ночным кошмаром. Его водянистый свет безучастно лизал стены наших домов, не в силах прогнать тяжёлую прохладу, оставшуюся после Всадников, – прохладу, что впитывалась в самые камни фундаментов и в кости спящих, заставляя сжиматься сердце ледяным, негнущимся комом. Воздух, обычно наполненный по утрам плотными ароматами хлеба из пекарни, сладковатым дымком из глинобитных труб и терпким запахом скотины, теперь пах лишь пустотой и страхом, едким, как дым тлеющих углей, смешанным с сыростью утра и чем-то ещё, неуловимым и чуждым, будто сама материя мира была надломлена.

Мы молча двигались по нашему небогатому, но привычному дому, совершая заученные движения, лишённые всякого смысла, кроме одного – заполнить гнетущую тишину, что давила на уши тяжелее любых слов, густея в углах и под потолком. Мать, не поднимая глаз, опухших от слёз или просто от усталости, расставила на столе, исцарапанном годами и горем, глубокие миски с овсяной болтушкой, а отец сидел, сгорбившись и уставившись в столбики пыли, что лениво танцевали в единственном слабом солнечном луче, пробившемся сквозь крошечное и мутное оконце, будто наблюдая за неким таинственным ритуалом. Его пальцы, медленно, с каким-то бессмысленным упрямством, разминали крошащийся, чёрный хлеб, и крошки падали на скатерть, как песок в часах, отсчитывающий наше общее время. Тишина была густой, её можно было резать на куски и чувствовать её безвкусицу на языке. Эту тишину нарушал лишь скрип старой, протоптанной половицы под чьим-то неверным шагом, да жалобное позвякивание глиняной посуды, да прерывистое, слишком громкое дыхание.

Йена за завтраком не было. Он вышел рано, ещё до рассвета, хлопнув тяжёлой дубовой дверью так, что задрожали стены нашего старого жилища и с полки свалился, рассыпаясь в пыль, пучок чабреца, наполнив на мгновение спёртый воздух горьковатым, неуместно живым и напоминающим о лете ароматом.

– Селеста, – голос отца прозвучал хрипло, будто сквозь ржавую, давно нечищеную трубу. Он шершавой ладонью провёл по лицу, тщетно пытаясь стереть и память. – После… нас ждут на площади. Все собираются. Как всегда.

Я лишь кивнула, механически поднося деревянную ложку ко рту. Еда казалась безвкусной, словно мелкий, едкий пепел, она липла к нёбу. В горле стоял комок, и каждый глоток давался с трудом. Всех ждали на площади. Всегда. Это был наш жуткий, отточенный годами ритуал, следовавший за каждой бурей, что приходила неизвестно когда, делая саму её непредсказуемость частью затяжной пытки, ломающей волю.

– Может, в этот раз всё закончится? – тихо, почти шёпотом, проговорила мать, её тонкие, вечно нервные пальцы бесцельно перебирали застиранный край фартука, будто ища на нём ответа. – Может, теперь они уйдут надолго? Насовсем? Может, забудут про нас?

Отец ничего не ответил. Он лишь тяжело поднял на неё взгляд, и в его глазах была отражена вся безнадёжность наших долгих, тёмных лет. Он не верил. Никто из нас уже не верил в «надолго» и «насовсем». Мы научились верить только в «пока».

Дорога к деревенской площади, вымощенная кривыми, утоптанными в грязи тропинками, была вымощена и нашим молчанием. Из домов, словно тени, вызванные не солнцем, а какой-то иной, тёмной силой, выходили люди. Бледные, с подурневшими, осунувшимися лицами, с красными, опухшими от бессонных слёз или просто от безысходности глазами, которые они опускали в землю, словно боясь встретиться взглядом с соседом. Лишь тихий и прерывистый плач, похожий на вой затравленного зверя, доносился из дома на самой окраине, из дома лесника Барна.

Сердце моё упало, ударившись о рёбра холодным комом, и замерло, отказываясь биться. Значит, забрали его. Сильного, молчаливого Барна, от которого всегда пахло хвоей, смолой и свежесрубленным деревом. Он всегда, возвращаясь из чащи, приносил мне горсть лесных ягод, молча протягивая свою огромную, исцарапанную сучьями, шершавую руку, и в его глазах теплилась улыбка. Теперь этих рук не стало. Теперь оттуда, из-за наглухо закрытых ставней, доносился только этот звук.

Площадь, немощёная, пыльная летом и грязная, вязкой осенней грязью, теперь постепенно заполнялась людьми. Они сбивались в тесные и безликие группы, больше похожие на стадо. В центре, на импровизированном, шатком возвышении из старой, рассохшейся бочки, стоял наш староста, Хенрик. Рядом с ним, чуть поодаль, выстроились в ряд трое мужчин в поношенных плащах. Хроники. Они записывали каждое исчезновение, пытаясь найти закономерность там, где её не могло быть. Самый старший из них, седой и сутулый Элиас, вёл свои скорбные записи ещё с первого визита Семёрки, девять долгих лет назад.

Рядом с Хрониками, опершись на массивный, увесистый дубовый посох, стоял глава деревни, старый Тобиас. Его лицо, испещрённое глубокими морщинами, было похоже на карту всех наших бед и потерь. Но если приглядеться, в глубине его старческих, уставших от постоянного напряжения глаз стояла та же знакомая всем до боли усталость, что и у нас. Усталость от вечного ожидания удара, который невозможно предугадать.

Я искала в толпе глазами Йена и нашла его почти сразу, почувствовав его напряжение. Он стоял в стороне ото всех, прислонившись спиной к шершавой стене кузницы. Его взгляд был пристальным и остекленевшим, устремлённым куда-то внутрь себя, в какую-то свою собственную, неведомую мне бездну ярости, боли и отчаяния. Он казался напряжённой, готовой лопнуть в любую секунду струной, что могла рассечь всё вокруг острым, звенящим осколком своей непокорности и своей боли.

Один из Хроников, Лоран, поймал мой взгляд, будто почувствовал его на себе. Слишком молодой для такой мрачной и безнадёжной работы, с умными, не по-деревенски живыми, пытливыми, но теперь потухшими глазами, которые, как мне иногда, краем сознания, казалось, всегда искали меня в толпе. Он быстро отвёл взгляд, опустив его к своему кожаному, потрёпанному блокноту, но я успела заметить на его обычно спокойном, сосредоточенном лице немой вопрос, искреннее участие и что-то ещё, трепетное, неуловимое и тёплое. Его тихая симпатия ко мне была одним из тех немногих, хрупких явлений, что ещё оставались в нашей жизни, запертой меж двух огней – страха и забытья, надежды и отчаяния.

Тишину, наконец, нарушил старший из Хроников, Элиас. Он откашлялся сухо, безжизненно, и звук этот был похож на шелест страниц старой, пыльной книги.

– В эту ночь, – его слова разнеслись над притихшей площадью, заставляя людей вздрогнуть. – Тёмные Всадники посетили нашу деревню. Их визит унёс одного из нас. Барна, сына Гарри, лесника.

Из толпы вырвался сдавленный, душераздирающий стон. Жена Барна, опёрлась на плечо своего сына-подростка, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. Плечо её сына было напряжено, а он смотрел прямо перед собой, не видя ничего. Его юное лицо исказила гримаса немого гнева и непрожитой ещё, неосознанной до конца потери, смешанной с ужасом.

Староста Хенрик сделал шаг вперёд, на самый край зыбкой, ненадёжной бочки, едва удерживая равновесие. Он откашлялся, его речь была выучена наизусть, как заклинание, в которое уже давно никто не верил, но которое нужно было произносить.

– Соблюдайте комендантский час, – начал он, и его слова падали в толпу, как камни в болото. – С закатом – по домам. Не выходите без острой, смертельной нужды. Не зажигайте ярких огней, не шумите, не пойте, не кричите. Будьте смирны. Особенно… – он сделал паузу, и в его голосе впервые за всё это утро прозвучала неподдельная тревога, от которой толпа замерла ещё больше, – …особенно мужчинам следует быть настороже. Не проявляйте излишней силы, не демонстрируйте её попусту. Не поддавайтесь гневу. За последние девять лет из одиннадцати забранных девять были мужского пола. Сила, возможно, привлекает их. Или ярость. Или что-то иное, чего мы не понимаем. Мы не знаем. Но будьте осторожны. Ваша жизнь – это всё, что у вас есть. Берегите её.

Он говорил это каждый раз. Слово в слово. И каждый раз это были пустые, беспомощные слова, брошенные в неподвижные воды нашего всеобщего страха. Они ничего не меняли. Никто не мог быть достаточно осторожен против Всадников.

Затем наступила самая тяжёлая, самая циничная и горькая часть нашего проклятого ритуала. Староста снова вздохнул, и его плечи, и без того сгорбленные, опустились ещё ниже, будто на них давила невидимая, но неподъёмная тяжесть всех наших прошлых и будущих потерь, всех пустых гробиков.

– По обычаю, мы проводим в последний путь того, кого лишились, – произнёс он, и его голос, наконец, дрогнул. – Завтра, на рассвете. Мы предадим земле прах… то, что осталось от Барна. Его память.

Никто не рыдал громко. Не было воплей, истерик. Лишь придушенный плач и прерываемое дыхание. Мы хоронили пустые гробы. Мы хоронили память, хоронили надежду, хоронили саму возможность возвращения.

Люди начали нехотя, будто против своей воли расходиться, не глядя друг на друга, поникшие, разбитые, каждый в своём горе. Ритуал был соблюдён. Церемония отчаяния завершена. Можно было вернуться к своим печкам, к своему скоту, к своей попытке просто жить, существовать. До следующего раза. До следующего визита. До следующей потери.

Я уже хотела повернуться и побрести обратно к дому, как меня окликнул знакомый и мягкий, но сейчас напряжённый и озабоченный голос, прозвучавший совсем рядом.

– Селеста.

Я обернулась, уже зная, кто это, заранее чувствуя и ловя его взгляд. Это был Лоран. Он подошёл быстро, но без суеты, а его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное на работе, было теперь серьёзно, но в глубине глаз, этих тёмных, умных, всё видящих глаз, таилась тревога, обращённая конкретно ко мне, что заставляло моё сердце биться чаще.

– Селеста, – он повторил моё имя, и оно в его устах звучало мягче и звонче, будто он вкладывал в него особый смысл. – Подожди минутку. Ты… как ты? Как твои?

Он всегда спрашивал именно так, понимая, что наше горе – общее, что удар по одному дому отзывается эхом во всех остальных, что боль одного – это боль всех.

– Целые, – ответила я, и мои собственные слова показались мне плоскими и пустыми. – На этот раз.

Он кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на моих глазах, будто пытаясь увидеть больше, чем я готова или могу сказать, разглядеть ту боль, что я прятала глубоко внутри.

– Это… это всегда тяжело. Невыносимо тяжело. Каждый раз кажется, что привыкнуть нельзя. Что этот удар… он всегда новый. Что рана открывается заново. – Он помолчал, перебирая в тонких и длинных пальцах небольшой, потрёпанный, но дорогой ему кожаный блокнот – неизменный атрибут Хроника, его крест и его проклятие, его долг. – Твой брат… Йен… он сегодня… – Лоран запнулся, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, не ранить, не напугать, не обвинить. – Он выглядел нехорошо. После того как все разошлись, он… он подошёл к нам. К Хроникам.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, превратилось в тот самый маленький, ледяной и твёрдый комок страха за него. «Йен, что же ты опять наделал?»

– И что? – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Он требовал показать ему книги. Наши записи. Списки. Все отчёты за все годы. Говорил, что мы что-то упускаем, какую-то мелочь, деталь, что должна быть какая-то связь, закономерность, которую мы не видим из-за своей… осторожности или своей слепоты. Он был на грани, Селеста, – Лоран понизил голос до доверительного шёпота и нервно переступил с ноги на ногу. – Глаза горели таким безумием… Потом он чуть не набросился на старосту Хенрика. Кричал, что мы как стадо покорных, запуганных овец, что нужно что-то делать, действовать, а не хоронить пустые ящики и прятаться по ночам, дрожа от каждого шороха. Что следующей может быть его семья. Его дом. Ты.

Его слова, тихие и чёткие, обрушились на меня. Я с предельной ясностью представила эту картину: мой брат, мой яростный, непокорный Йен, один против всей этой серой, покорной, сломленной массы, его ярость, не находящая выхода, бьющаяся о непробиваемую стену всеобщего равнодушия, страха и апатии.

– Что вы ему ответили? – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги, и желая только одного – чтобы этот разговор поскорее закончился.

– Староста сказал, что бунтовать и проявлять непокорность – значит подписывать себе и всем нам смертный приговор. Что единственный проверенный способ выжить – это быть тише воды, ниже травы. Элиас… – Лоран кивнул в сторону старшего Хроника, который медленно уходил с площади, – Элиас просто покачал своей седой головой и сказал, что за девять долгих лет не нашёл ни одной закономерности. Ни одной зацепки. Что это слепая, беспричинная удача. Или неудача.

Лоран вздохнул, и в его вздохе слышалась вся тяжесть их бесполезного труда, всей их безнадёжности.

– Йен ушёл. Он выглядел… сломленным. Уничтоженным. И от этого, знаешь, ещё более опасным. Как разъярённый, загнанный в угол зверь, который не знает, куда броситься.

– Спасибо, Лоран, что сказал мне, – я кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Я смахнула их тыльной стороной ладони, грубой и шершавой от постоянной работы. – Я поговорю с ним. Попробую до него достучаться.

– Селеста, – он снова окликнул меня, когда я уже собралась уходить. Он сделал шаг вперёд, и расстояние между нами сократилось, я почувствовала лёгкий, но устойчивый запах старой кожи, дорогих чернил и чего-то чистого, что исходило от него. – Я… я тоже иногда думаю, что он прав. Твой брат. Что нельзя просто ждать сложа руки, хоронить пустоту и слепо надеяться на чудо, что это кончится само собой. Мы, Хроники, мы не просто записываем. Мы ищем. Всё время ищем. Перебираем факты, сопоставляем даты. Пусть и безуспешно. Но если… если у тебя самой появятся какие-то мысли, что-то, что покажется тебе странным, необычным, какой-то пустяк, на который другие не обратили внимания… приходи. Ко мне. В архив. Поговорим. Обсудим. Иногда свежий взгляд со стороны… – Он не договорил, смущённо потупился, покраснев, словно выдал какую-то страшную, запретную тайну, пошёл против устава, против правил.

Я посмотрела на него – на его умные, усталые, но такие живые глаза, на его тонкие, сжатые в твёрдую, но красивую линию губы, на его высокий и ясный лоб. Он был не похож на других деревенских парней, на их грубую, неотёсанную силу и простые, примитивные мысли. В нём была какая-то внутренняя тишина, глубина, в которую хотелось смотреть и смотреть, какая-то надежда на иной, лучший исход.

– Хорошо, Лоран, – я сказала тихо, и в груди что-то потеплело, пробиваясь сквозь лёд страха. – Спасибо. Я обязательно приду, если что-то покажется… странным.

Мы стояли в неловком, но каком-то живом, трепетном молчании, два маленьких островка в море всеобщего горя и страха, не зная, как достучаться друг до друга, как перебросить этот хрупкий, зыбкий мостик через пропасть, что разделяла нас всех. Потом он кивнул, ещё раз бросил на меня ободряющий взгляд и нехотя пошёл к другим Хроникам, которые уже собирались уходить, затерявшись в расходящейся толпе. Я смотрела ему вслед, и впервые за эти тяжёлые сутки в самой глубине моей души шевельнулось что-то маленькое и хрупкое, но отдалённо напоминающее тепло и надежду.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Шепот запертых дверей

Трек: Cumberland Gap – David Rawlings – Глава 3

Сон отступил нехотя, как обманчивый прилив, который забирает с собой кусок берега, оставляя лишь мутный осадок реальности и похмелье от пережитого ужаса. Сознание возвращалось по крупицам: сначала – ледяная влажность простыни, мерзко прилипшей к коже; потом – густая, как чёрная смола, тишина; и лишь потом, с пронзительным уколом в сердце – осознание: ещё одна ночь прошла, и мы чудом остались живы.

Я медленно открыла глаза. Скупой, подёрнутый дымкой серый свет пробивался сквозь узкие щели ставней, рисуя на неровном глиняном полу бледные полосы. Воздух в комнате был спёртым до тошноты, пропитанным кислым запахом пота и страха, который не смогло выветрить даже утро. Я инстинктивно, ещё не до конца осознавая себя, потянулась рукой к соседней лежанке, ища привычный тёплый бугорок – подтверждение, что он здесь, что он цел, что он дышит.

Его не было. Лежанка была пуста и холодна. Сердце моё дрогнуло и замерло, а в груди зародился тот самый, знакомый до отвращения, ледяной холод, предвещающий беду.

Я приподнялась на локте. Йен сидел на самом краю своей кровати, согнувшись в три погибели, будто невидимый груз придавил его к земле. Его мощные, всегда такие уверенные и прямые плечи, сейчас были скованы жёстким, неестественным напряжением, голова бессильно опущена, так что я видела лишь чёрные, спутанные волосы и позвонок, резко выпирающий под мокрой от пота тканью. В этой его позе, в этом надломленном изгибе спины читалась такая бездонная усталость, что у меня внутри всё сжалось в один сплошнойкомок. Он пил воду из глиняного ковша жадными глотками, и его спина судорожно вздымалась в такт этому животному движению. Рубашка, тёмная от пота, прилипла к лопаткам и позвоночнику, делая его похожим на человека, которого только что вытащили из ледяной реки.

– Йен? – мой сиплый голос грубо разорвал паутину утренней тишины. – Что случилось?

Он вздрогнул, будто я ударила его кнутом по спине, и медленно, с мучительной неохотой, стал поворачиваться ко мне. Лицо его было землистым, осунувшимся и постаревшим за одну эту бесконечную ночь, кожа натянулась на скулах, обтягивая череп и заострив черты. Но хуже всего, в тысячу раз хуже, были его глаза. Глубокие, чёрные синяки под ними, а в самих глазах – выжженная пустота. В них не осталось ни искры привычной ярости, ни тлеющего уголька вызова – лишь холодное пепелище.

– Ничего, – он отвёл взгляд, уставившись в пустой глиняный ковш, который сжал до побелевших костяшек. – Так… Кошмары. Забудь.

Но это была очевидная ложь. Я сбросила с себя одеяло, и холодный пол обжёг босые ступни. Я подошла к нему, и он не отстранился. Я прикоснулась к его лбу. Кожа была раскалённой, как печь.

– Йен! Да у тебя же жар! – воскликнула я. – Весь лоб горит! Это не просто так!

Он слабо мотнул головой, пытаясь стряхнуть и мою руку, и моё беспокойство.

– Пустяки, – просипел он, глядя куда-то в сторону. – Простудился, наверное, или сквозняк. Не забивай голову ерундой.

Но я не могла не «забивать». Я видела, как его сильные, привыкшие к труду руки мелко дрожат. Видела, как тяжело, с присвистом, даётся ему каждый новый вздох. Это было не просто недомогание. Это было полное истощение. Его тело и дух, исступлённо боровшиеся с невыносимой реальностью, наконец-то начали сдавать. Мой брат, всегда бывший для меня скалой, теперь напоминал лишь потухший уголь.

– Ты вообще спал? Хотя бы час? – спросила я тише, вглядываясь в его измождённое лицо.

Ответом мне стала лишь гнетущая тишина. Он не посмотрел на меня. Лишь снова поднёс ко рту пустой ковш, застыв в этой немой позе. Эта его отрешённость, эта странная, пугающая покорность были в тысячу раз страшнее любой его вчерашней ярости.

И в эту самую секунду, разрывая напряжённое молчание, в дверь постучали. Три чётких вежливых, но неумолимых удара, которые прозвучали громче любых выстрелов в хрупкой утренней тишине. Мы оба вздрогнули, наши взгляды встретились – и в них вспыхнула одна и та же старая, изъеденная ржавчиной тревога. Визиты в наш дом на рассвете никогда не предвещали ничего доброго.

Я, сжавшись внутри от холодного предчувствия, подошла и, сделав глубокий вдох, отворила тяжёлую дверь. На пороге, залитый резким утренним светом, который заставлял щуриться, стоял Лоран. В своём сером, практичном, без единой лишней складки плаще Хроника, с лицом, ещё более серьёзным и замкнутым, чем вчера. Но в его глазах, которые сразу же, выборочно, нашли меня в полумраке комнаты, теплилось и пульсировало что-то неуловимо тёплое и живое.

– Селеста, – кивнул он мне, и его взгляд, одновременно мягкий и невероятно оценивающий, скользнул за мою спину, к неподвижной фигуре Йена. На мгновение в его глазах стало читаться понимание и безмолвная жалость. – Йен. Я к вам по делу. Можно?

– Входи, – сипло пробормотал Йен, не глядя на гостя.

Лоран переступил низкий порог, слегка склонив голову, чтобы не задеть притолоку. Он принёс с собой целый шквал запахов – холодного утреннего воздуха, дешевой кожи портфеля и чего-то мыльного и свежего.

– Приношу ещё раз соболезнования о вчерашнем, – начал он тихо, но чётко. – Для всех нас это тяжёлый удар. Барн был… хорошим человеком. Честным.

– Что тебе нужно, Лоран? – голос Йена прозвучал пусто. Он не хотел ритуалов, не хотел соболезнований.

Лоран на секунду замялся, перевёл взгляд на меня, и я заметила, как его длинные, тонкие пальцы быстро перебирают ремешок его служебного блокнота.

– Собственно, дело к тебе, Селеста, – сказал он, обращаясь ко мне, и его тон чуть смягчился. – Сегодня, после полудня, к нам пожалует делегация из столицы. Главы администраций, важные чиновники. Как это всегда водится после… после подобных ночных «визитов». Ты понимаешь.

Я молча кивнула. Да, я понимала. Это был ещё один жуткий и отлаженный ритуал нашей изуродованной жизни. Всадники – пустой гроб – чиновники. Столичные приезжали всегда на следующий день. Как стервятники. Инспектировать, составлять кипы бесполезных отчётов, демонстрировать свою призрачную власть над тем, что было им абсолютно неподконтрольно. Иногда, крайне редко, спустя сутки после их визита, Всадники возвращались и забирали кого-то уже из них. Случалось такое считанные разы, но этого было достаточно, чтобы столичные гости всегда приезжали с опаской, а уезжали – с заметным, плохо скрываемым облегчением.

– Так вот, – продолжил Лоран, его слова вновь стали деловыми, но взгляд, обращённый ко мне, по-прежнему старался быть мягким. – Они будут в «Последнем причале» с самого обеда и до глубокой ночи. А наша Мия, которая там обычно подаёт и помогает, слегла. Температура, сильный кашель. Не выйдет. Гаррет, хозяин, в панике – ему срочно нужна замена. И я… я сразу подумал о тебе.

Я удивлённо, даже растерянно посмотрела на него, потом перевела взгляд на брата. Йен уставился в одну точку на полу, его лицо не выражало ровным счётом ничего, оно было каменной, непроницаемой маской.

– Обо мне? – переспросила я, не веря своим ушам. – Но я… я никогда не работала в таверне. Я не умею обслуживать, не знаю, как… Я только всё непременно переверну и разобью…

– Ничего сложного, – мягко, почти отечески, перебил меня Лоран. – Подать еду, унести пустую посуду, быть смирнной, незаметной и быстрой. Гаррет, он строгий, но справедливый, всему научит и всё покажет. И заплатит, – сделал он смысловую паузу. – Хорошо заплатит. Наличными, зерном, товарами – как сама захочешь. Тебе и твоей семье эти средства сейчас явно не помешают.

Он сделал ещё одну, меньшую паузу, и его голос стал доверительным, почти заговорщицким.

– А ещё… это шанс послушать. Они, эти столичные, когда расслабляются, пьют много, языки у них развязываются. Болтают такое, чего потом в их гладких, прилизанных отчётах и близко не сыщешь. Любые слухи, любая, даже самая малая информация сейчас… может оказаться ценной. Незамыленный взгляд со стороны – это то, чего нам всем сейчас очень не хватает.

Последние слова он произнёс с особой, подчёркнутой значимостью, и его острый, цепкий взгляд на мгновение снова переметнулся на Йена, на его согнутую спину. И я всё поняла. Это был не просто жест доброй воли или помощь в трудоустройстве. Это была продуманная попытка помочь. Попытка дать нам, дать ему, Йену, хоть какой-то, даже самый призрачный шанс, хоть крупицу знания, за которую можно было бы ухватиться.

Я посмотрела на Йена, ища в его глазах поддержки, совета, хоть малейшего намёка. Он медленно, очень медленно поднял на меня глаза. В его потухшем, мутном взгляде не было ни одобрения, ни запрета, ни даже доли интереса. Лишь всё та же усталая, леденящая душу покорность судьбе, которая пугала меня куда больше любого его гнева. Он просто кивнул, один раз, коротко и обречённо, и снова опустил голову, будто это простое движение стоило ему последних, уже собранных в кулак сил.

– Хорошо, Лоран, – я выдохнула, чувствуя, как на мои плечи ложится новый, совершенно незнакомый и пугающий груз ответственности. – Я согласна. Спасибо тебе.

На его обычно непроницаемом лице мелькнуло искреннее, ничем не прикрытое облегчение, и он улыбнулся – не той холодной, официальной улыбкой Хроника, которую все знали, а какой-то другой, более настоящей, более человечной, которая на мгновение совсем преобразила его строгие черты.

– Отлично. Это правильно. Тогда собирайся. Я подожду у входа, провожу тебя и представлю Гаррету.

Пока я накидывала своё самое простое, но чистое платье, старательно поправляла волосы, закалывая их покрепче, чтобы хотя бы внешне соответствовать, Йен не пошевелился, не проронил ни слова, полностью погружённый в свои тяжёлые мысли, в свою болезнь, в своё отчаяние. На прощание, уже выходя, я на мгновение остановилась и положила ладонь ему на плечо – оно всё ещё пылало жарким огнём сквозь тонкую ткань пропитанной потом рубахи.

– Ложись, – тихо, почти шёпотом сказала я. Слова звучали такими беспомощными перед лицом его горячки и горя. – Пожалуйста. Попробуй поспать.

Он ничего не ответил. Не кивнул, не вздохнул. Лишь закрыл глаза, будто отрезав себя от меня, от этого мира, от всего происходящего окончательно и бесповоротно.

***

Дорога до «Последнего причала» показалась бесконечной. Деревня медленно просыпалась, но её пробуждение было тяжёлым. Из-за закрытых ставней доносился приглушённый плач. Мужики кучковались у колодца, переговариваясь вполголоса, их лица были мрачны, а глаза – потухшие и уставшие. Воздух был наполнен невысказанным вопросом, витавшим над крышами, как дым: «Кто следующий?»

Лоран шёл рядом, и его присутствие было странным утешением. Он не пытался заполнить тишину пустыми словами, и это мне нравилось. Он шёл собранно, держась прямо, его плечо лишь изредка задевало моё, и от этого простого, неосознанного контакта по моей руке пробегало едва уловимое тепло.

– Спасибо, что согласилась, – сказал он наконец, когда мы свернули на главную улицу. – Я знаю, это… не самое желанное предложение.

– А что у нас желанное? – горько усмехнулась я, сгребая с дороги пыльный подол платья. – Сидеть и ждать следующей ночи? Нет, спасибо. Лучше уж работа. Ты прав – деньги лишними не будут.

– Дело не только в деньгах, – он посмотрел на меня, и в его взгляде была та самая глубина, которая всегда меня смущала и притягивала. – Йен… С ним всё будет хорошо? Выглядел он… ужасно. Не похоже на обычную простуду.

– Он сломлен, Лоран, – прошептала я, и слова сами сорвались с губ, такие горькие и такие правдивые. – Вчерашняя ночь, всё это… Он всегда боролся. Бунтовал. А вчера понял, что бороться бесполезно. Что мы все здесь – как мыши в клетке. Это ощущение… оно хуже, чем самая страшная болезнь. Оно выедает человека изнутри.

Лоран кивнул, его лицо стало сосредоточенным, глаза сузились, будто он мысленно что-то записывал.

– Я понимаю его. Больше, чем можешь предположить. Мы, Хроники, тоже ведь боремся. Бесполезно. Мы составляем списки, строим графики, ищем закономерности там, где их, возможно, и нет. Но мы ищем. Потому что перестать искать – значит сдаться. Может, ответы есть не здесь, а там? – он кивнул в сторону, где за лесом лежала дорога на столицу. – Может, они что-то знают, но скрывают? Боятся сеять панику? Или… или сами боятся больше нашего.

Он говорил тихо, но уверенно, и его слова находили во мне отклик. Он не предлагал слепого бунта, как Йен. Он предлагал знание. Метод. И это казалось гораздо более разумным, почти надеждой.

– Ты думаешь, сегодня я что-то услышу? Какую-нибудь зацепку?

– Всякое возможно. Они пьют. Страх делает людей болтливыми. Одни хвастаются, другие – жалуются. Главное – уши нараспашку, а самому – быть тенью. Смотри, но не привлекай внимания. Слушай, но не встревай. Запомнишь?

– Как забыть? – я попыталась пошутить, но получилось неуверенно.

– Просто будь собой. Ты умеешь слушать. Это редкий дар.

Мы уже подходили к таверне – самому большому и крепкому зданию в деревне, сложенному из грубого камня. У входа стоял невысокий, широкоплечий мужчина с умным, хитроватым лицом и фартуком, заляпанным мукой и чем-то тёмным. Это был Гаррет, хозяин «Последнего причала».

– Вот и наша палочка-выручалочка! – приветственно хлопнул он в ладоши, окидывая меня быстрым, оценивающим взглядом опытного торговца. – Ну что, девочка, готова к настоящей работе? Не испугаешься важных господ?

– Я научусь, мистер Гаррет, – покорно сказала я, опуская глаза.

– Брось этого «мистер», – он махнул рукой, и в его голосе вдруг прорвалась усталость, родная, деревенская. – Здесь все друг другу братья по несчастью. Зови дядей Гарри, все так зовут. Лоран, спасибо. Покажу ей всё, не бойся. Проходи, девочка, смотри в оба!

Лоран задержался на мгновение на пороге. Утреннее солнце золотило его волосы.

– Я вернусь вечером, когда они начнут собираться в таверне. Если что… я рядом. Дядя Гарри – свой, он поможет, но если что-то пойдёт не так… просто ищи меня взглядом.

Он улыбнулся – тёплой, уверенной улыбкой – и ушёл, оставив меня на пороге таверны, пахнущей пивом, жареным мясом и чужими разговорами.

Гаррет оказался строгим, но справедливым хозяином. Он провёл меня по всему заведению коротким, деловым туром: ткнул пальцем в кладовую с бочками («Пиво – отсюда, вино – вон с той полки, не перепутай!»), на кухню, где уже хлопотала его жена Магда («Слушайся тётю Магду, она тут главная!»), и в главный зал – просторное помещение с грубыми дубовыми столами и скамьями, которое сейчас было пустым и казалось особенно огромным.

– Задача проста: берёшь там, несёшь сюда. Унесла пустое – принесла полное. Улыбайся, если умеешь. Не умеешь – не надо. Молчи и слушай. Услышишь что интересное – мне или Лорану. Он умный парень, ему виднее. Вопросы?

Вопросов не было. Только комок нервов в горле. Я кивнула, сжимая в руках подол фартука, который мне выдала Магда.

– Отлично. Пора накрывать. Они скоро будут. Столичные любят, чтоб всё было готово.

Работа закружила меня, как осенний лист. Нося тяжёлые подносы с глиняными кружками и мисками с густой похлёбкой, расставляя их на длинном центральном столе, вытирая пролитое пиво грубой тряпкой, я постепенно забыла о страхе. Осталась только усталость в мышцах, ноющая боль в спине и странное, щекочущее нервы чувство ожидания.

Первыми стали подъезжать столичные. На добротных, упитанных лошадях, в дорожных плащах из хорошего сукна. Их лица были усталыми, озабоченными, а глаза – настороженными, постоянно бегающими по сторонам. Они входили в таверну, оглядывались по сторонам, будто проверяя, нет ли угрозы в тёмных углах, и только потом, немного успокоившись, рассаживались за большим столом.

За ними потянулись наши – староста Хенрик, старый Тобиас и Хроники во главе с Элиасом. Они держались отдельно, сбившись в кучку у камина.

Воздух в таверне гудел. Сначала говорили о дороге, о погоде, о ценах на зерно. Пили много. Пиво и более крепкие напитки текли рекой. Постепенно голоса становились громче, разговоры – откровеннее, смелее.

Я, как тень, скользила между столами, подбирала пустые кружки, подносила новые, и мои уши, затаив дыхание, ловили обрывки фраз, выхватывали их из общего гула.

– …абсолютно бесполезно, – говорил один из столичных, полный мужчина с красным, потным лицом (я мысленно прозвала его Краснолицым). – Мы составляем отчёты, сводим статистику. Никакой закономерности! Ни в возрасте, ни в поле, ни в роде занятий! Сплошная бессмыслица!

– Может, смысла и не нужно искать? – вставил другой, тощий, с острым носом и вечно наморщенным лбом (Остронос). – Может, это просто стихия? Как ураган или чума? Её не остановишь, её можно только переждать.

– Переждать? – фыркнул Краснолицый, отхлёбывая вино. – Они уже девять лет у нас «гостят»! Сколько можно ждать?

– Говорят, на востоке, за горами, их нет, – тихо, чтобы не слышали свои, сказал третий, самый молодой, с испуганными глазами (Юнец). – Может, попробовать послать экспедицию? Хоть кого-то…

– Экспедицию? – Краснолицый язвительно рассмеялся, и звук был неприятным и жирным. – Чтоб их тоже забрали по дороге? Оставь свои фантазии, мальчик. Наше дело – отчётность. Убытки посчитать, подати скорректировать. Всё. Мы бухгалтеры апокалипсиса, не больше.

Моё сердце упало. Они не знали ничего. Они просто считали нас, как скот, как цифры в своих таблицах. От их цинизма стало холодно.

Я проходила мимо стола Хроников. Элиас что-то тихо, настойчиво говорил Лорану, а тот внимательно слушал, время от времени кивая и делая пометки в своём вечном блокноте. Лоран поймал мой взгляд, и уголки его губ дрогнули в едва уловимой, быстрой улыбке – тёплой и понимающей. И снова это смущающее чувство пробежало по мне, такое неуместное и такое желанное здесь, среди этого ужаса.

Вечер сгущался. Зажгли лучинки и свечи. Тени затанцевали на стенах, превращая знакомые лица в причудливые маски. Столичные напились основательно. Их разговор стал ещё откровеннее, ещё безнадёжнее.

– …а я говорю, есть закономерность! – уже почти кричал Краснолицый, стуча кулаком по столу. – Они забирают тех, кто выделяется! Сильных! Ярых! Кто не хочет мириться! Вот этого лесника… Барна… Говорят, он в прошлом месяце чуть не подрался со стражником из-за участка? Да? Вот тебе и причина!

– Полный бред, – буркнул Остронос, морщась. – А девочку Элис они за что забрали? Она что, тоже дралась? Или пастора? Нет, твоя теория не катит. Всё проще. Они притягивают своим страхом, как магнитом.

– Страх тут у всех, – мрачно заметил Юнец, озираясь. – Мы вот сидим и боимся, что они вернутся. Как в прошлый раз с делегацией из Северной долины. Приехали, уехали, а на следующую ночь… хвать! – он щёлкнул пальцами. – И одного из них как не бывало. Говорят, он как раз панически их боялся, всё твердил: «Меня заберут, я чувствую».

У меня защемило сердце. Они говорили о самом страшном – о том, что Всадники могут вернуться. Сегодня. И забрать кого-то из них. Или… или кого-то из нас. В таверне на мгновение воцарилась тягостная пауза, будто все одновременно вспомнили об этой возможности. Даже Краснолицый наливал себе вино с особой осторожностью.

– Ничего не будет, – громко, слишком громко, почти вызывающе заявил он, но в его голосе слышалась фальшь, попытка загнать обратно свой собственный страх. – Статистика! За девять лет – всего три случая повтора! Ничтожная вероятность! Сегодня ночью мы все будем спать спокойно!

В этот момент дверь таверны с скрипом открылась, и на пороге, окутанный вечерним мраком, появился Йен. Он стоял, пошатываясь, опираясь о косяк. Лицо его было мертвенно-бледным в свете свечей, но глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Он окинул взглядом зал, нашёл меня, потом перевёл взгляд на столичных чиновников. В его взгляде читалось что-то дикое, почти безумное, обречённое.

Все замолчали, уставившись на него. Гаррет сделал шаг вперёд из-за стойки, но Лоран опередил его, быстро направившись к двери.

– Йен? – мягко, но твёрдо окликнул он его. – Ты чего пришёл? Тебе бы дома лежать. Ты болен.

– Дома? – хрипло, срывающимся на кашель голосом проговорил Йен. – А они что здесь делают? Опять считают, сколько нас осталось? Составляют отчётики для своих архивов? Успокаивают свои совести?

– Йен, прекрати, – тихо, но очень чётко сказал Лоран, пытаясь заслонить его от взглядов, стать между ним и остальным миром. – Здесь тебе не место.

– Нет! Пусть скажут! – Йен выпрямился, оттолкнув Лорана слабым, но отчаянным жестом. Его взгляд уставился на Краснолицего чиновника. – Вы знаете, кто они такие? Да? Вы же из столицы! У вас архивы, учёные! Вы должны знать!

Чиновник побледнел. Он отвёл глаза, стараясь не смотреть на этого исхудавшего, горящего юношу.

– Молодой человек, успокойтесь. Мы здесь, чтобы помочь. Оказать содействие.

– Помочь? – Йен закашлялся, его тело содрогнулось. – Вы помочь? Вы можете только считать! Вы даже спрятаться от них не можете! Они и вас могут забрать! Слышали про такое? Чиновника из Северной долины? Так вот, может, сегодня ночью придут за тобой! – он ткнул пальцем в Краснолицего, и его палец дрожал.

В зале повисла шокированная тишина. Даже Гаррет онемел. Староста Хенрик поднялся с места, его лицо перекосилось от гнева и страха.

– Йен, немедленно домой! – приказал он. – Ты позоришь нас всех! Уймись!

Но Йен уже не слушал. Приступ слабости и кашля скрутил его. Он пошатнулся, и Лоран, ловко подхватив его под руку, поволок к выходу, прикрывая своим телом, ограждая от осуждающих и испуганных взглядов. Йен не сопротивлялся. Он был полностью истощён, его ноги почти не слушались.

Проводив их взглядом, я обернулась. В зале царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Краснолицего. Столичные чиновники перешёптывались, бросая на дверь злые, напуганные взгляды.

– Сумасшедший, – пробормотал Краснолицый, вытирая платком лоб. – Совсем спятил от страха. Надо же, до чего люди доходят…

Но я видела, что он напуган. Слова Йена, его отчаянная, болезненная ярость попали в цель. Они сидели и боялись. Так же, как и мы. Их уверенность была тонкой корочкой на море того же самого животного ужаса. Вскоре после этого они начали расходиться. Делегация из столицы уехала первой, поспешно, даже не попрощавшись как следует. За ними потянулись и наши старейшины. В таверне стало пусто и тихо, пахнуло остывающей едой и одиночеством.

Я помогала Гаррету собирать последнюю посуду. Он молчал, лишь изредка покачивал головой, что-то бормоча себе под нос.

– Ну и ночка, – наконец выдохнул он, задувая последнюю свечу, погружая нас в темноту, смягчённую лишь светом из кухни. – Твой брат… он, конечно, дал жару. Нарывается парень, опасно это. Но он прав, чёрт возьми. Все мы тут сумасшедшие. И все боимся. И эти… тоже. Видела их рожи? – Он тяжело вздохнул. – Ничего они не знают. Ничего.

Он расплатился со мной – дал горсть медных монет и небольшой, но тугой мешочек с овсом.

– Спасибо, девочка. Работала хорошо. Не растерялась. Если что – знаешь, где меня найти.

Я вышла на улицу. Ночь была холодной и звёздной, такой ясной, что, казалось, можно дотронуться до неба. Воздух обжёг лёгкие своей чистотой после спёртой атмосферы таверны. Я стояла, вдыхая его, и чувствовала, как усталость валит с ног, смешиваясь с горечью от услышанного и странным облегчением от того, что всё кончилось.

Из темноты, от стены соседнего дома, отделилась фигура.

– Селеста?

Это был Лоран. Он вышел на лунный свет, и его лицо выглядело усталым, но спокойным.

– Я проводил Йена домой, уложил его. Спит уже, кажется. Дышит ровнее. Ты как?

– Жива, – устало улыбнулась я, пошатываясь от усталости. – И, кажется, ничего ценного не услышала. Только то, что они сами ничего не знают. Никаких теорий, только страх и цинизм.

– Это тоже ценно, – тихо сказал он, подходя ближе. В темноте его глаза казались совсем тёмными, почти чёрными и очень глубокими. – Иногда отсутствие ответа – уже ответ. Теперь мы знаем, что ждать от них помощи не стоит. Значит, надо рассчитывать на себя.

Мы стояли друг напротив друга в немом переулке. Где-то вдали выла собака, и этот звук лишь подчёркивал звенящую тишину между нами. Лунный свет падал на его лицо, делая его черты более резкими, но в то же время и более мягкими.

– Спасибо, что был сегодня, – сказала я, и голос мой прозвучал хрипло. – С Йеном. С… со мной. Если бы не ты…

– Я же обещал, – он улыбнулся, и в этой улыбке была какая-то взрослая, мужская надёжность, которая заставила меня по-новому взглянуть на него. Потом его лицо стало серьёзным.

Он поднял руку и очень осторожно, почти не касаясь, провёл пальцами по моей щеке, смахивая выбившуюся прядь волос. Его прикосновение было тёплым, живым, таким отличным от всего, что я чувствовала в последнее время.

– Ты была сегодня очень смелой. И очень сильной. Йену повезло с сестрой.

Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к лицу и как сердце начинает биться чаще и громче, казалось, он слышит его стук. Его пальцы ненадолго задержались у моего виска, и он посмотрел на меня – долгим, глубоким взглядом, в котором было столько понимания, столько тихой силы и чего-то ещё, чего я не могла определить, но что заставляло меня не отводить глаз.

– Мне просто… не всё равно, – выдохнула я, и это прозвучало глупо, но по-другому сказать не получалось.

– Я знаю, – его губы снова тронула улыбка. – Это и есть самая большая сила.

Потом он наклонился. Его губы коснулись моей щеки – лёгкое, быстрое, почти невесомое прикосновение, но в нём было столько тепла, столько невысказанной поддержки и нежности, что у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах. Это был не поцелуй влюблённого, нет. Это было что-то большее и что-то иное. Знак. Обещание. Признание.

– Иди домой, Селеста, – прошептал он, отступая. – Выспись. Сегодня ночью… сегодня ночью всё будет хорошо. Я чувствую. Они уже приходили вчера. Статистика, помнишь? – он попытался пошутить, но в его глазах была полная уверенность.

Он повернулся и растворился в темноте, оставив меня одну с бешено стучащим сердцем, с щекой, всё ещё пылающей от его прикосновения, и с новым, странным чувством – не просто облегчения, а чего-то похожего на надежду.

Я медленно пошла домой. В голове крутились обрывки разговоров, страхи чиновников, ярость Йена, тёплый взгляд Лорана. И его слова: «Сегодня ночью всё будет хорошо».

Я хотела в это верить. Больше всего на свете. Я почти верила. Но, подходя к нашему тёмному, безмолвному дому, я невольно взглянула на небо. Чистое, бесконечно чёрное, усыпанное холодными, равнодушными бриллиантами звёзд.

И где-то глубоко внутри, под слоем усталости, зарождающейся надежды и памяти о его прикосновении, шевельнулся старый, знакомый холодок. Холодок ожидания. Он был тише, чем обычно, оттеснённый другими чувствами, но он был там. Всегда там.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 4: Семь молний для моего сердца

Трек: Demons – Imagine Dragons – Глава 4

Сон был единственным убежищем от ужасов яви – тем хрупким коконом, где я могла забыть о дрожи в костях, о шепоте ветра за стенами, что нёс с собой эхо далёких копыт. Но даже его безжалостно вырвала из меня первая молния, вонзившаяся в темноту, как клинок из чистого света.

Сначала не звук, а свет – иссиня-белый, ядовитый, на миг прожигающий веки и заставляющий зрачки сжаться в игольное ушко, будто кто-то влил в глаза расплавленный металл. Слепящая вспышка врезалась в сетчатку кровавым ожогом, оставляя после себя фантомные искры, пляшущие под сомкнутыми ресницами, и лишь потом, с опозданием в одно судорожное сердцебиение, грохот. Короткий, сухой, как лопнувшая струна мира, оглушительный хлопок, от которого задрожали стены нашего хлипкого убежища и с полки посыпалась пыль. Мелкие частицы прошлого закружились в воздухе, попав в лучик лунного света, пробивавшийся сквозь щель в ставне, и стали на миг звёздной пылью, прахом наших жизней, взметнувшимся от небесного гнева. Я вдохнула этот прах, и он осел на языке, напоминая о всех ночах, когда мы с Йеном прятались под одеялом, шепотом делясь страхами.

Я вздрогнула, вырванная из небытия, и мгновенно осознала себя. Сердце, сперва замершее в панической паузе, пустилось в бешеную пляску, молотя по рёбрам с такой силой, что казалось, оно вот-вот пробьёт грудную клетку и вырвется наружу, трепеща в холодном воздухе. Я лежала, не дыша, вжимаясь в тонкий матрас, впитывая спиной ледяной пот страха. Рука инстинктивно потянулась к соседней лежанке, ища твёрдый бугор плеча под грубым одеялом, то плечо, что столько раз служило мне опорой в эти проклятые ночи.

Пустота. Холодная, мокрая от пота простыня, смятая, будто в ней ещё теплился отпечаток его тела, но теперь она остывала, как могила.

«Нет». Мысль, не слово, а чистый, животный укол паники, острый, как игла в сердце. Он же был здесь. Я сама чувствовала его жар, его лихорадочную дрожь перед тем, как я легла спать – он ворочался, бормотал что-то бессвязное. Он не мог просто уйти. Не в такую ночь, когда небо рычало, как раненый лев, а ветер стучал в ставни кулаками, полными ярости.

Тишина, последовавшая за ударом, была хуже грома. Я прислушалась к дыханию дома, к этому хрупкому ритму, что связывал нас всех в одну нить выживания. Из-за тонкой перегородки доносился тяжёлый, ровный храп отца и тихое, прерывистое посвистывание матери во сне, словно она пыталась насвистеть мелодию забытой колыбельной, чтобы унять ночные тени. Они спали. Вопреки всему, вымотанные до последней капли – отец с его мозолистыми руками, мать с её усталыми глазами, – они спали крепким, мёртвым сном, и в этом была какая-то жуткая, противоестественная нормальность. Их сон был формой капитуляции, последним приютом, куда не долетали ни раскаты грома, ни тревоги за детей, ни тот шепот в ушах, что нашептывал о приближающихся тенях.

Вторая молния рассекла небо, как нож – плоть. Хищным зигзагом вонзилась где-то совсем рядом, за окном, оставляя после себя запах палёного озона, едкий и металлический, что щипал ноздри. Вспышка осветила комнату на миг до жуткой проявленности – голые стены, покрытые паутиной трещин, как шрамами от былых бурь, тени, пляшущие в углах, словно притаившиеся демоны, и пустую, смятую постель брата, где простыня ещё хранила вмятину от его тела, но теперь она казалась могилой. Сердце моё провалилось в пустоту, а потом выскочило в горло, бешено колотясь. По коже побежали мурашки, холодный ужас сковал тело, начиная от кончиков пальцев и поднимаясь волной к затылку, где волосы встали дыбом. Йен. Где он?

Надо будить родителей. Кричать. Поднимать на ноги всю деревню, с её сонными тенями и перешёптываниями у очагов. Но ноги не слушались, приросли к матрасу, как корни к земле, а голос застрял в пересохшем горле. Я видела их сонные, испуганные лица – отца с его бородой, спутанной сном, матери с её руками, что всегда пахли хлебом и травами, – их немой вопрос, полный беспомощности, и понимала: это ничего не изменит. Если это Всадники, они никого не спасут, их копыта растопчут всех, кто встанет на пути. Если это просто гроза – зачем будить эхо страхов в сердцах соседей? Мало ли куда вышел Йен? Ему плохо, жар жжёт его изнутри, может, воздуха захотелось, чтобы остудить этот внутренний пожар? Воды, холодной, из колодца, чтобы смыть пот с лица? Эта жалкая, слабая надежда заставила меня двигаться. Одеваться. В темноте, на ощупь, я натянула грубую шерстяную юбку, пропитанную запахом дыма от очага, старую кофту, что обнимала тело, как вторая кожа, но теперь казалась слишком тяжёлой. Пальцы плохо слушались, путались в завязках, будто чужие, онемевшие от холода ночи, мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Каждый шорох за окном – то ли ветер в листве, то ли шаги, – отдавался в висках.

Третья молния. Она ударила, казалось, прямо в макушку нашего дома, разрывая крышу невидимым копьём. Ослепительно-белый свет ворвался в щели ставней, затопив комнату на мгновение слепящим, мертвенным сиянием, где каждый предмет предстал в резком рельефе.Это уже не было просто грозой. Это было нападение. Небо объявило войну нашей хлипкой крепости, а его молнии – стрелы, нацеленные в наши сердца.

Я, не дыша, приоткрыла дверь в основную комнату, и сквозняк лизнул лицо холодным языком, неся с собой запах сырости и сна. Родители не проснулись. Отец повернулся на другой бок, его храп на миг прервался, и он что-то пробормотал во сне, а мать автоматически приткнулась к его широкой спине, ища защиты даже в мире снов, её рука легла на его плечо, а пальцы сжались в кулак. Эта картина – такая обыденная, с их спутанными одеялами и тихим дыханием, и такая хрупкая, как стекло, – пронзила меня острее любой молнии, разрывая грудь на части. Нет. Я не стану их будить. Не стану вносить в их жизнь новый виток ужаса, не стану красть этот последний островок покоя. Если это конец – пусть хоть последние мгновения их покоя никто не нарушит. Пусть их сон будет тем единственным миром, куда Всадники не смогут добраться, где отец всё ещё сильный, а мать – тёплая, как летний хлеб.

Я натянула сапоги, пальцы одеревенели от холода и страха, шнурки будто стали живыми змейками, выскальзывая из непослушных пальцев, и каждый узел казался последним, что удержит меня от падения в бездну. Я чувствовала себя предательницей, крадущейся по собственному дому, уносящей с собой горечь возможной потери, которую они узнают лишь утром – если рассвет не принесёт с собой только пепел и тишину.

Четвёртый удар. Он прозвучал чуть дальше, но от этого не менее угрожающе. Вспышка осветила дорогу за окном серебристым блеском, выхватив из тьмы лужи, а раскат прокатился по небу долгим гулом. Сердце моё ёкнуло и замерло, пропустив удар, а потом рванулось вперёд, как лошадь под хлыстом. Молния ударила в поле. В то самое поле, где я нашла его в тот раз – пьяного, беспомощного, потерянного в тумане своих демонов, с глазами, полными теней, что он прятал от всех. Глупая, безумная мысль родилась в голове, разогретой страхом: а что если… они указывают путь? Семь ударов… семь молний… Нелепая, детская магия отчаяния, но другой надежды у меня не было. Это был зов, и я должна была на него откликнуться, даже если он уведёт меня прямиком в пропасть.

Я отворила наружную дверь и выскользнула в ночь. Воздух был насыщен электричеством, пах мокрой землёй, прелыми листьями и грозой, тяжёлой, металлической. Небо, чёрное-чёрное, как чернила, разрывали всполохи где-то за лесом, где деревья склонялись, шепча молитвы. Я замерла на пороге, вглядываясь в мглу, сердце стучало в ушах. Ничего. Ни души. Только завывание ветра в ветвях и тревожный шепот дождя, который только-только начинал сеять тяжёлые, редкие капли, падающие на кожу с лёгким шлепком

«Йен!» – крикнуть? Нет. Нельзя. Крик мог разбудить родителей. Горло сжалось спазмом, и я подавила этот порыв, закусив губу до крови – солёный вкус смешался со вкусом страха, металлическим и горьким, стекая по подбородку.

Я побежала. Не вокруг дома, как думала сначала, осторожно огибая лужи, а напрямик, через огород, к тропинке, ведущей в поле. Колючие ветки малины хлестали по ногам, царапая кожу сквозь ткань, оставляя жгучие полосы, цеплялись за юбку, рвя подол с треском, мокрая трава леденила босые ступни внутри сапог. Я бежала, спотыкаясь о кочки, что выныривали из темноты. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с нарастающим шумом дождя. Мир сузился до полоски грязной тропы, до темноты впереди, что манила и пугала, и до бешеного стука крови в висках.

Пятая молния. Снова в поле. Чётко, недвусмысленно. Я увидела на миг знакомый пригорок, корявый дуб на его вершине, раскинувший ветви, как когтистые руки, на мгновение окрашенный в неестественный, фиолетовый цвет. Я прибавила скорости, хотя ноги стали ватными, подкашиваясь на каждом шагу, а в боку закололо.

И тут хляби небесные разверзлись окончательно. Ливень обрушился внезапно и сокрушительно. Он хлестнул по лицу, залил глаза и моментально промочил одежду насквозь. Бежать стало невыносимо тяжело – сапоги вязли в размокшей земле, превратившейся в жижу, чавкающую под ногами, мокрая юбка облепила ноги, сковывая движение, тянула вниз, к этой земле, которая так и хотела принять меня в свои объятия. Я боролась с ней, с ветром, что хохотал в лицо, с дождём, что бил, как плеть, с собственной слабостью, выдёргивая ноги из хлюпающего плена.

Шестая молния осветила мир всполохом апокалипсиса – синим, мертвенным пламенем, что на миг заморозило хаос в статуе. И в её синевато-мёртвенном, на миг застывшем свете я увидела Его.

На пригорке, под одиноким дубом, стоял Йен. Неподвижный, как изваяние из чёрного гранита, спиной ко мне. Ливень хлестал его по спине, по плечам, вода ручьями стекала с его тёмных волос. Он был без плаща, в одной тонкой рубахе, прилипшей к телу и светящейся в темноте мокрым шёлком, обрисовывая каждый мускул, каждую линию его напряжённой спины. И над ним, сквозь разрывы туч, бил холодный, равнодушный свет луны, окутывая его призрачным, неземным сиянием, будто он уже принадлежал другому миру – миру теней и эха – и был лишь памятником самому себе, одиноким и обречённым.

«Йен…» – его имя застряло у меня в горле беззвучным спазмом. Он был жив. Цел. Но вид его был таким неестественным, таким пугающим, что ноги подкосились, и я притормозила. Затем я спряталась за стволом старой ольхи, вжалась в шершавую, мокрую кору, что царапала щёки, пытаясь унять дрожь, что била тело мелкой судорогой, и пыталась отдышаться. Что он делает? Зачем он здесь, под этим проклятым дубом, в разгар бури? Вопросы бились в голове, но ответа не было – только ледяной ужас, ползущий по позвоночнику.

И он начал двигаться. Медленно, ритуально, как во сне. Широко расставил ноги, вобравшись в землю корнями, поднял голову к небу, к бушующей стихии, подставив лицо под удары ледяных струй, что хлестали по щекам, по векам, смывая пот и слёзы. А потом раскинул руки в стороны, будто отдавая себя целиком – ладони раскрыты, пальцы дрожат, как листья на ветру. Поза была одновременно жалкой и величественной.

– Йен! – на этот раз крик вырвался, сорвавшись с губ хриплым воплем, который тут же утонул в рёве непогоды.

Он не обернулся. Не услышал или сделал вид. Был глух ко всему, кроме зова, звучавшего в его собственной душе – зова, что гремел громче грома, глубже, в костях и крови.

Седьмая молния. Она ударила не в поле, а куда-то совсем рядом, ослепив и оглушив, как взрыв в замкнутом пространстве. Казалось, мир взорвался в белом огне, вспышка прожгла веки даже сквозь сомкнутые глаза, оставив после себя радужные круги. И в оглушительной тишине я услышала его голос.

– ЗАБИРАЙТЕ МЕНЯ! Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ! Я ЖДАЛ ВАС, СЛИШКОМ ДОЛГО ЖДАЛ! ЗАБИРАЙТЕ! Я НЕ БОЮСЬ, Я ГОТОВ! – слова его хлестали воздух, полные ярости и мольбы, и в них сквозила та самая лихорадка, что жгла его изнутри, делая голос хриплым.

Лёд в моих жилах сменился адреналином, жгучим и стремительным, как лесной пожар. Я выскочила из-за дерева, побежала к нему, по колено в грязи, что чавкала под сапогами, спотыкаясь о корни, падая на колени в лужи, снова поднимаясь, не чувствуя ни усталости, ни холода, ничего, кроме всепоглощающей потребности до него добраться – обнять, встряхнуть, вытащить из этой бездны.

– Йен! Йен, нет! Что ты говоришь, чёрт возьми?! – я подбежала к нему, схватила за руку, пальцы впились в его запястье, как когти. Его кожа была обжигающе горячей, даже сквозь ледяной дождь, будто внутри него пылал пожар, неугасимый и яростный, передающийся мне через прикосновение. – Очнись! Это я, Селеста!

Он обернулся на мой крик, и его лицо в полумгле было неузнаваемым – искажённым безумием, что плясало в чертах, делая их чужими. Глаза горели, но были пусты, устремлены куда-то внутрь себя или в потустороннее, сквозь меня, сквозь этот мир, не фокусируясь на моём лице. Дождь стекал по его щекам, смешиваясь с чем-то, что было похоже на слёзы, но слёзы не от горя, а от исступления – они блестели, как осколки стекла, падая на землю.

– Селеста?Ты… как ты здесь? Уходи. Уходи отсюда, пока не поздно. Сейчас же. Ты не должна этого видеть, не должна… – он попытался высвободить руку, но хватка моя была железной, пальцы белели от напряжения.

– Что видеть, Йен? Что ты несёшь? – я трясла его, вцепившись в рубаху, мокрую и тяжёлую, чувствуя под пальцами жар его тела, как от печи. – Ты болен, у тебя жар! Пойдём домой, ну пожалуйста! Мама уже волнуется, она всегда чует, когда ты… когда мы в беде. Помнишь, как в детстве? Ты обещал, что всегда вернёшься ко мне!

– Поздно, Селеста! Поздно для обещаний, для сказок у очага! – он крикнул, и в его глазах мелькнула та самая знакомая ярость. – Ты ничего не понимаешь! Они уже здесь! Я чувствовал это всё время – эти дни, эта слабость, что вползала в кости, этот огонь внутри, что жрал меня заживо… это был знак! Знак, что они в пути! А сегодня… сегодня я знал, слышал их шаги в голове, их шепот в крови! Я вышел их встретить!

– Почему? – закричала я, и мой голос сорвался в истерике. – Почему они придут именно за тобой? Что ты сделал, Йен?

– Я не хотел! Клянусь тебе, сестрёнка, я не хотел навлечь это на нас! Я хотел защитить тебя, всех – маму с её тихими песнями, отца с его вечными историями о былом. Но я не смог! Во мне нет этой силы, той, что в тебе тлеет, как искра! Есть только эта… эта ярость! Эта боль, что раздирает на части! Они приходят за такими, как я! За теми, кто горит изнутри, кто зовёт их сам, не зная того! Мы для них как факелы в ночи, Селеста – видимые, манящие!

Он рванулся, пытаясь оттолкнуть меня, его рука дёрнулась резко, но я вцепилась в него мёртвой хваткой, обвивая руками его горящую руку, прижимаясь к нему мокрой щекой, чувствуя, как его жар проникает сквозь холод, как биение его сердца эхом отдаётся в моём.

– Нет! Это неправда, Йен! Чушь, которую они нашептали тебе в бреду! – я рыдала, и слёзы тут же смывало дождём, смешиваясь с водой и грязью, стекая по лицу горячими дорожками. – Мы спрячемся! В лесу, в старой хижине, где прятались детьми!

Он посмотрел на меня, и на миг в его безумных глазах что-то дрогнуло – трещина в броне, просеялась, как луч сквозь тучу. Сквозь маску исступления проглянул тот самый мальчик, мой брат, который боялся темноты и любил слушать сказки у очага, его губы дрогнули в полуулыбке, горькой и нежной.

– Сестрёнка… моя маленькая, упрямая сестрёнка, с твоими косичками и этим взглядом, что режет острее ножа… – он попытался поднять руку, дотронуться до моего лица, стереть каплю с щеки, но пальцы его дрожали. – Ты не можешь помочь. Никто не может. Это моя дорога, я выбрал её своей злостью, своим страхом, что гнил во мне, как яд. Они уже в меня вошли. Уходи. Пожалуйста, ради меня. Я не хочу, чтобы ты видела конец. Не хочу, чтобы ты помнила меня таким – сломленным, зовущим их. Забудь эту ночь. Живи. Для мамы, что поёт тебе колыбельные… для отца, что учит тебя плести сети… для себя, Селеста. Ты – огонь, что не погасить.

– Нет! – мой крик был полон не только ужаса, но и гнева – гнева на него, на его смирение, что жгло меня, как кислота, на эту несправедливость, что крушила наш мир.

И в этот миг воздух вокруг изменился. Ливень не прекратился, но его шум словно ушёл куда-то далеко, приглушённый новой, абсолютной тишиной, что сжимала барабанные перепонки. Пахнуло озоном – густым, удушливым, – и… холодом. Могильным холодом, идущим из ниоткуда, из трещин в реальности, обжигающим лёгкие, как иней на оголённой коже. Он вырывался изо рта густыми, тяжёлыми клубами пара. По коже побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Мир затаил дыхание, и в этой паузе послышался далёкий, нечеловеческий шёпот – или это эхо в голове?

Они появились без звука. Просто возникли из мрака и ливня, как кошмар, становящийся явью, материализуясь из самой тьмы, из самого страха, что таился в нас. Ни топота копыт, ни шелеста плащей.

Я никогда не видела их так близко. Издалека, с зажмуренными глазами, украдкой, в полуснах – да. Но сейчас они были здесь, в двадцати шагах, и они были огромными, больше, чем можно было представить в самых чёрных грёзах – исполинскими, подавляющими, как сама ночь.

Чёрные кони, выше любой деревенской лошади, с гривами, что текли, как нефть, и мордами, вытянутыми в оскал вечности. Их мышцы перекатывались под мокрой, лоснящейся кожей, копыта, подкованные во тьме не издавали ни звука, не оставляли следов на размокшей земле, словно они скользили по воздуху. Глаза сияли тусклым багровым светом, в котором не было ни злобы, ни жизни – лишь пустота и холодная решимость. Но страшнее были всадники. Высокие, закутанные в чёрные плащи, колышущиеся на ветру. Их руки в тёмных перчатках сжимали поводья с неестественной неподвижностью. И маски. Грубая, плотная ткань, темная и безликая. Они скрывали нос и рот, оставляя глаза в тени широких полей шляп, и от этого их невидящие лица казались еще более чужими и пугающими. Вспышки молний выхватывали из мглы лишь искаженные тени их профилей и отблески дождя на мокрой материи. И первый из них… у него был длинный черный кнут, витый, как змея. Они двигались не спеша, идеальной рысью, как части одного механизма.

– Нет! Нет! Уходите! – закричала я, повиснув на руке брата, пытаясь оттащить его, увести, спрятать за своей спиной, такой маленькой и беспомощной перед этой стеной тьмы. – Йен, побежим! Давай, ну же! В лес, за дуб – они не посмеют! Ещё не поздно! ПОЖАЛУЙСТА, ЙЕН, БЕГИ СО МНОЙ!

Он вырвал руку, резко, но без злобы – его пальцы скользнули по моим, оставив след жара. Его лицо исказила гримаса – не страха, а странного, торжествующего отчаяния, облегчения от конца муки, как у узника, что видит ключ в замке. Он принял это. Принял их, как неизбежность.

– Беги, Селеста. Этого не избежать, не переиграть, как в твоих играх с ветром. Я не хотел… не хотел этого для тебя, для нас, – он посмотрел на меня, и на миг в его безумных глазах мелькнул тот самый брат, мой брат, который смеялся над моими косичками и гладил меня по голове после кошмаров. – Я так счастлив, что ты – моя сестра. Ты всегда была сильнее меня – с твоим упрямством, что гнёт дубы, с твоим сердцем, что бьётся, как барабан свободы. Сильнее всех нас. Просто… живи. Вспоминай меня не таким, а тем, кто учил тебя ловить звёзды в ладони. И прости меня. Я недостоин. Недостоин такой сестры… таких родителей, что дали нам жизнь в этом аду.

И он поднял меня, как тряпичную куклу, со всей своей запредельной, болезненной силой, и швырнул от себя в грязь. В этом движении не было злобы – только последняя попытка оттолкнуть от пропасти.

Я отлетела, кувыркнулась по мокрой земле, ударилась головой о кочку, и мир поплыл, закружился в вихре боли и искр, наполнился звоном в ушах, острым, как осколки. Я пыталась подняться, но тело не слушалось, захлёбываясь кашлем, глотая грязную, горькую воду, что хлестала в рот, смешанная с землёй и кровью. В ушах звенело, а в глазах темнело.

Когда зрение прояснилось, залитое водой и слезами, что жгли щёки, я увидела, что они уже совсем рядом. Остановились, как статуи в аду. Первый всадник, с кнутом, был в трёх шагах от Йена – его конь дышал тихо, пар вырывался из ноздрей густыми клубами, но звука не было. Йен стоял на коленях. Он больше не смотрел на небо, на тучи, что ревели. Он смотрел на них. И ждал. Его поза выражала не покорность, а вызов – плечи расправлены, подбородок вздёрнут, глаза горят, несмотря на дрожь в руках. Последний вызов, как у воина перед казнью.

Первый всадник двинулся, не спешиваясь. Он лишь взметнул руку, и тонкий кнут со свистом рассёк воздух – свист был высоким, пронизывающим, как визг ножа по стеклу, – обрушившись на спину Йена со страшной, бездушной эффективностью. Йен согнулся, издав сдавленный, горловой звук, больше похожий на хрип, чем на крик, и упал лицом в грязь.

– НЕТ! – мой собственный крик разорвал горло. Я поползла к нему, цепляясь руками за скользкую землю, ногти ломались о камни, грязь забивалась под кожу. – Пожалуйста! НЕТ! ОСТАВЬТЕ ЕГО! Он ничего не сделал! ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ, СЛЫШИТЕ?

Но меня не слышали – или не хотели. Двое других всадников, те, что стояли в строю третьими, легко соскочили с коней. Их движения были выверенными, отработанными, лишёнными всякой суеты, всякой человеческой торопливости или эмоций. Один перевернул Йена на спину, тот не сопротивлялся, лишь слабо застонал. Другой достал из кожаной сумки у седла тёмные верёвки, и они связали ему руки и ноги с механической быстротой, петля за петлей, узел за узлом. Потом один взвалил его тело поперёк седла своего коня, а второй достал чёрную маску из грубой ткани, и натянул её на голову Йена, скрывая его лицо, его последний взгляд – полный любви и боли, – его последний вздох, что вырвался паром. Всё. Готово. Процесс занял несколько секунд – бесчеловечно быстрых и эффективных, как механизм, что перемалывает жизни в пыль.

Я поднялась. Не помню как – ноги дрожали, мир плыл в тумане боли, виски пронзала игла, но я встала. Встала на колени, потом на ноги, вся в грязи, что липла к коже, в крови, что сочилась из ссадин, в слезах, что жгли глаза.

– Нет… – прошептала я, обращаясь к ним. Мои ноги подкосились, и я едва удержалась, протянув к ним руки в немой мольбе. – Пожалуйста… отпустите его. Он же… он же хороший. Мой брат. Он спасал птенцов из гнёзд, делил последний кусок хлеба. Оставьте его. Возьмите меня. Я буду… я буду делать всё, что скажете. Буду служить, молчать, терпеть. Только верните его!

Они не слышали. Или не хотели – тишина их была красноречивее слов. Двое всадников уже вернулись в строй, их кони фыркнули тихо, как вздох. Тот, что был первым чуть отделился от остальных. Его лицо повернулось ко мне. Я почувствовала на себе тяжесть этого взгляда, идущего из-под тени широких полей шляпы. В них не было ни гнева, ни любопытства, ни жалости – лишь пустота, бесконечная, как космос, поглощающая свет.

Он что-то сказал. Вернее, не сказал, а издал звук – тихий, шипящий, похожий на шелест сухих листьев под ногами или на скрежет камня по камню, на лёгкий свист ветра в пустоте. Ничего человеческого. Ничего живого. Это был звук самой пустоты, самой смерти – он проник в уши, в кости, оставляя осадок холода.

И тогда он медленно, очень медленно покачал головой. Нет. Этот жест, исполненный вселенского безразличия был страшнее любого удара кнута. Он был окончательным приговором не только Йену, но и мне, и всем нам – родителям, спящим в тепле, деревне, что шепталась у очагов. Мы были ничем. Пылью под копытами. И нас сдувало ветром, без жалости.

Он развернул коня. Строй тронулся. Сначала шагом, копыта скользили бесшумно, потом рысью, набирая скорость, затем перешли на галоп – ветер взвыл снова, но теперь он нёс их. Они умчались в ночь, в стену ливня, растворились в ней за несколько секунд, будто их и не было. Не оставив следов в грязи. Не оставив звука, кроме эха в моей голове. Унеся с собой моего брата. Унеся часть моего мира – его смех, его тепло, его обещания. Унеся всё, что делало меня целой.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела в ту пустоту, где они только что были – чёрную дыру в ткани ночи. Дождь снова обрушился на землю с прежней силой, словно пытаясь смыть следы кошмара, хлеща по лицу, по плечам, но он не мог смыть пустоту внутри. А потом ноги подкосились, и я рухнула на колени в ледяную, размокшую землю, что обняла меня холодно и равнодушно. Боль, холод, ужас – всё отступило, сменилось одним чёрным чувством. Пустотой, что звенела, как колокол в пустом храме.

Я не кричала. Не рвала на себе волосы, не билась в истерике. Я просто упала лицом в грязь, в эту жидкую, холодную глину, что пахла разложением и солью, и забилась в беззвучных, сухих конвульсиях. Мои пальцы впились в землю, сжимая её, пытаясь ухватиться за что-то, что удержало бы меня здесь и не дало упасть в бездну, но земля была холодной и мёртвой. Как и всё вокруг. Где-то вдали пробился сквозь тучи одинокий луч луны, упал на место, где только что стоял Йен, осветив его – пустое пятно травы, смятое, но уже забывающее форму. Пустота.

Он ушёл. Они забрали его, утащили в свою тьму, где нет места для света. А я осталась лежать здесь. В грязи, что липла к щекам, под ледяным, безразличным дождём. Одна. С эхом его слов в голове.

И тишина после семи ударов молний оказалась самым громким звуком на свете. Она звенела в ушах, давила на виски, была тяжёлым, беззвучным колоколом, отбивающим такт моему одиночеству – тик-так, тик-так, каждый удар – шаг в пропасть. И в этом звоне я слышала его последний шёпот, надломленный и нежный: «Прости меня». И тишина, пришедшая ему на смену, была страшнее любого его крика – она шептала: «Ты одна. Навсегда».

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 5: Рассвет цвета пепла

Трек: Again – Earshot – Глава 5

Я не знаю, сколько я так лежала. Час, вечность. Время растворилось в ледяном дожде, в грязи, что липла к щекам, как погребальная маска, в пустоте, что разверзлась внутри меня, поглотив всё – боль, страх, даже слёзы. Мир сузился до клочка размокшей земли под моими пальцами, пахнущей озоном и тленом, и до тяжёлого, свинцового неба, с которого капала безразличная вода. Она смывала кровь с разбитых коленей, но не могла смыть эхо его последнего шёпота: «Прости». Не могла заглушить звук кнута, рассекающего воздух, и тот глухой, влажный хрип, что вырвался из его груди. Моё тело было лишь набором костей и кожи, из которого вынули душу, оставив только звенящую пустоту.

Дождь постепенно стихал, превращаясь в назойливую морось, словно небо устало плакать. На востоке горизонт начал светлеть, окрашиваясь в больной, серо-лиловый цвет – цвет старого синяка. Рассвет. Он пришёл, как всегда, неумолимый и равнодушный, будто этой ночью ничего не случилось. Будто мир не треснул пополам, и его лучшая половина не провалилась в бездну. Я смотрела на этот уродливый восход, и во мне не было ничего, кроме глухого желания, чтобы солнце никогда больше не вставало, чтобы вечная ночь укрыла мой позор и моё горе.

Тело, окоченевшее и непослушное, начало подавать признаки жизни. Дрожь пробежала от пяток до затылка. Холод пробрался в самые кости. Я поднялась. Медленно, с усилием, будто мне сто лет, и каждый сустав протестовал скрипом. Ноги не держали, подкашивались. Мокрая одежда, тяжёлая, как кольчуга, тянула к земле. Я побрела домой, шатаясь и не разбирая дороги. Мир был размытым, нечётким, словно я смотрела на него сквозь мутное стекло. Деревня просыпалась. Где-то скрипнула дверь, мелькнула тень в окне. Я чувствовала на себе их взгляды – любопытные, испуганные, – но не поднимала головы. Я была ходячим призраком, вестником беды, и несла своё горе, как заразную болезнь.

Дверь нашего дома была приоткрыта. Из щели бил тёплый, жёлтый свет очага. Они не спали. Ждали.

Когда я переступила порог, живая и мёртвая одновременно, вся в грязи, с прилипшими к лицу волосами, они оба вскрикнули. Мать бросилась ко мне. Её руки, тёплые, пахнущие дымом и тревогой, обвили мои ледяные плечи. Отец подскочил со своего места у огня, его огромное тело дрожало.

– Селеста! Девочка моя! Где ты была? – голос матери срывался, дрожал, полный слёз облегчения. – Мы проснулись… Йена нет, тебя нет… Мы думали… Господи, мы думали самое страшное! Где он? Он в лесу? Упал, ушибся? Мы найдем его, дочка, только скажи, где он!

Отец обнял нас обеих своими могучими руками, прижал к своей широкой груди так, что захрустели кости. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце, отдаваясь в моей грудной клетке.

– Что случилось? – его голос был хриплым рёвом раненого медведя. Затем он встряхнул меня за плечи, заставляя посмотреть на него. – Где Йен?

И тогда плотина прорвалась. Всё, что я держала в себе там, в поле, – вся боль, весь ужас, вся бездонная пустота – хлынуло наружу одним-единственным словом, которое разорвало мне горло.

– Забрали, – прошептала я, и этот шёпот был громче крика.

Я смотрела в их глаза – в испуганные, полные надежды глаза матери, в суровые, требующие ответа глаза отца, – и повторила громче, отчётливее, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба.

– Они. Забрали. Йена.

Лицо матери исказилось, будто она проглотила стекло. Она отшатнулась, её руки безвольно упали. Отец замер, его объятия ослабли, он смотрел на меня, не мигая, и я видела, как в его глазах гаснет свет, как рушится его мир.

– Нет… – выдохнула мать. – Нет, дочка, ты ошиблась… Это был сон, кошмар… Ты промокла, замёрзла… Он вернётся. Он всегда возвращается…

– Молчи, – глухо произнёс отец, обращаясь к матери, и голос его надломился. – Посмотри на нее. Посмотри в ее глаза.

А потом меня накрыло. Я закричала. Нечеловеческим, звериным голосом, полным такой боли, что задрожали стены. Я билась в руках отца, колотила его кулаками в грудь, не чувствуя боли в сбитых костяшках. Это был вой самки, у которой отняли детёныша, первобытный, лишённый слов, состоящий из чистого страдания. Я кричала имя Йена, кричала проклятия, кричала бессвязные, обрывочные фразы. Это была истерика – чёрная, удушливая волна, которая поднялась из самых глубин и накрыла меня с головой. Я рыдала, захлёбываясь слезами и соплями, тело сотрясалось в конвульсиях. Отец держал меня крепко, шепча что-то – «Тише, дочка, тише, моя пташка», – но его голос тонул в моём вое. Мать опустилась на пол, закрыв лицо руками, её плечи беззвучно содрогались. Она тоже плакала. Наш дом, наша маленькая крепость, превратился в обитель горя.

Они успокоили меня. Усадили у огня, закутали в сухое одеяло, влили в рот горячий отвар из трав, обжигающий и горький. Я пила, не чувствуя вкуса, и смотрела в огонь, который плясал, как безумный, отражаясь в моих пустых глазах.

На площади зазвонил колокол. Тяжёлые, скорбные удары. Созывали всех. Ритуал.

Отец тяжело поднялся.

– Надо идти.

– Я не пойду, – сказала я тихо, но твёрдо. – Не пойду на площадь. Я не хочу это слышать. Не хочу слушать, как Элиас бесстрастным голосом объявит, что… что его больше нет. Для меня он не станет просто именем в их списке.

– Это наш долг, Селеста, – устало произнёс отец. – Почтить его память. Быть там. Вместе со всеми.

– Почтить? – я горько усмехнулась. – Стоять в толпе и покорно слушать приговор? Делать вид, что это нормально? Это не почтение. Это унижение. Я не хочу в этом участвовать. Я не верю, что он ушёл просто так. Он что-то говорил… про огонь внутри, про то, что они приходят за такими… Он звал их. Сам.

Отец тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу.

– Это бред, дочка. Горячечный бред. Он был болен. Мы все видели. – Он положил руку на плечо матери, помогая ей подняться. – Оставайся дома. Мы пойдём. Мы должны.

Они ушли, оставив меня одну. Я сидела у огня, кутаясь в одеяло, и слушала тишину. Дом казался огромным и пустым. Каждый скрип половицы, каждый вздох ветра за окном отдавался в ушах гулким эхом. Я побрела по комнате, касаясь вещей, которых касался он. Вот его недоструганная фигурка птицы на подоконнике – он обещал доделать её для меня ко дню урожая. Вот его поношенные сапоги у двери, всё ещё хранящие форму его стопы. Каждое прикосновение было как удар ножом.

Я заварила себе ещё чаю, пытаясь успокоиться, согреться. Но холод шёл изнутри.

Я думала о его словах. «Они приходят за теми, кто горит изнутри». Что он имел в виду? Ярость? Ненависть? Но это было в нём всегда. Что изменилось в последние дни?

И тут я вспомнила. Не просто злость и отрешённость. Ему было плохо. По-настояшему плохо.

Я встала и пошла в нашу комнату. К его лежанке. Я искала. Не знаю что. Записку. Какой-то знак. Ответ. Я начала перебирать его вещи, сначала аккуратно, потом всё более лихорадочно, скидывая их на пол. Старая рубаха, пахнущая потом и дождём. Нож, который он так и не успел доточить, – холодная, мёртвая сталь. Несколько потрёпанных книг, которые мы читали вместе, с загнутыми уголками на страницах о героях и драконах. Ничего. Ничего необычного. Только простыни… Они были влажными, липкими от высохшего пота, скомканные в тугой узел. Я вспомнила, как он метался последние ночи, как жаловался на жар, на слабость, которую он, такой сильный, ненавидел больше всего. Это была не просто злость на мир. Это была болезнь, настоящий пожар, сжигавший его изнутри. Чувство вины ледяной змеёй скользнуло под рёбра. Я видела. Я знала. И ничего не сделала. Списала всё на его дурной нрав.

Может, это было предупреждение? Знак, который мы все проглядели? Я гнала эти мысли. Я не хотела ни о чём думать. Я легла на его холодную постель, вдыхая его запах – запах пота, железа и чего-то ещё, неуловимо родного, – и провалилась в тяжёлый, вязкий сон без сновидений.

***

Я проснулась от стука в дверь. Солнце стояло уже высоко, его лучи пробивались сквозь ставни, рисуя на полу яркие квадраты. Родителей всё ещё не было.

Стук повторился настойчивее. Я, пошатываясь, встала, накинула одеяло на плечи и пошла открывать.

На пороге стоял Лоран. Он выглядел уставшим и подавленным. Тёмные круги под глазами, лицо бледное. Увидев меня, он вздрогнул.

– Селеста… – его голос был тихим, полным сочувствия. – Я был на площади. Они… Элиас записал его имя. Мне так жаль, что мне пришлось это услышать. Что всем нам пришлось.

И я снова заплакала. Тихо, без истерики, как плачут от бессилия. Горячие слёзы катились по щекам, и я не вытирала их. Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и обнял меня. Крепко, но осторожно. Я уткнулась лицом в его плащ, пахнущий дождём и старыми книгами, и рыдала, пока слёзы не кончились.

Он держал меня, ничего не говоря, просто гладил по волосам, и в его молчании было больше утешения, чем в любых словах.

– Это… – сказал он наконец, когда я немного успокоилась. Он отстранился, но продолжал держать меня за плечи, вглядываясь в моё лицо. – Это никогда не касалось меня так близко. Раньше это были имена. Горькие, да. Но… чернила на бумаге. Трагедии, ставшие статистикой. А Йен… я помню, как он спорил со старостой. Как горели его глаза. Он не был просто чернилами. – В его взгляде мелькнуло что-то твёрдое, решительное. – Я не могу просто перевернуть страницу. Не в этот раз. Я хочу этим заняться. Серьёзно.

Я непонимающе посмотрела на него.

– Когда тебе станет чуть-чуть получше… – продолжил он, и его голос стал почти шёпотом. – Приходи в дом Хроников. В наш архив. Я буду ждать. Йен искал закономерность. Он кричал на нас, злился, но он думал. Он пытался бороться, как умел. Просто принять его уход, просто похоронить пустой гроб и ждать следующего – это значит предать его. Мы должны что-то придумать. Найти какую-то зацепку. Что-то, что мы упускали все эти годы. Вместе.

Его слова ударили меня, как пощёчина. Боль, которая на миг утихла в его объятиях, вспыхнула с новой силой, смешавшись с гневом.

– Что ты такое говоришь? – вырвалось у меня. Я оттолкнула его. – Моего брата забрали! Его, может быть, уже нет в живых! А ты предлагаешь… превратить его смерть в загадку? Искать причины? Так ты пришел убедиться, что правильно записал? Проверить детали для своего отчета? Может, тебе нужны подробности? Как свистел кнут? Как он упал?

– Селеста, я… – он растерялся, отступил на шаг, боль отразилась на его лице. – Прости. Я не это имел в виду. Да. Если нужно, я выслушаю и это. Если тебе станет легче. Но я пришел не за этим. Я пришел, потому что твой брат не сдался бы. Он бы не хотел, чтобы мы просто плакали. Он бы хотел, чтобы мы искали. Он искал сам. Злился, кричал, но он искал ответы. Просто принять это… это как плюнуть на его могилу, которой у нас даже нет.

– Он не строчка в твоём журнале, Лоран! – закричала я. – Он был моим братом! Он был тёплым, он дышал, он смеялся! А ты хочешь превратить его в головоломку!

– Нет! – его голос стал твёрже. – Я хочу превратить его в знамя! В причину бороться! Я не предлагаю тебе найти утешение в пыльных книгах, Селеста. Я предлагаю тебе найти оружие. Знание – это единственное оружие, которое у нас есть против них. Против страха.

– Оружие? – я истерически рассмеялась. – Против них? Уходи, Лоран. У меня нет сил на твои сказки. У меня нет сил ни на что.

– Ты права, – тихо сказал он, и в его голосе не было обиды, только бесконечная усталость и горечь. – Прости. Я не должен был. Не сейчас. Скорби нужно время, а не ответы. Прости меня.

Но я его уже не слышала.

– Уходи, – прошептала я, отворачиваясь. – Пожалуйста, уходи. Я хочу побыть одна.

Он постоял ещё мгновение в нерешительности. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Потом услышала, как скрипнула дверь и он ушёл.

Я осталась одна посреди пустой комнаты. Снаружи светило солнце, пели птицы. А в моей душе была только зима. И эхо его слов: «Я предлагаю тебе найти оружие». Глупость. Безнадёжная, отчаянная глупость.

Но почему-то эта глупость, как крошечное, упрямое семечко, упала на мёрзлую почву моей души. Йен искал. Йен боролся. И я, его сестра, просто лягу и буду ждать, пока горе не поглотит меня целиком? Я вспомнила его последние слова, его взгляд. Он просил меня жить. А жить – это не просто дышать.

Семечко, брошенное Лораном, не умерло. Оно начало прорастать.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 6: Похороны пустоты

Pompeii – Bastille – Глава 6

Тишина после бури оказалась гуще и тяжелее, чем сам крик. Она висела в нашем доме плотной пеленой, впитываясь в стены, в грубую ткань скатерти, в наши кожи. Каждый звук – скрип половицы, звон ложки о глиняную миску – казался кощунственно громким, нарушающим установившийся траурный порядок. Мы двигались по дому, словно опасаясь разбудить кого-то, хотя единственным, кого нельзя было разбудить, был Йен.

Мать молча поставила передо мной миску с овсянкой. Её пальцы, обычно такие тёплые и уверенные, теперь были ледяными и слегка дрожали, едва не выронив посуду. Я машинально взяла её руки в свои, пытаясь согреть. Кожа её ладоней была шершавой, исцарапанной годами работы, но сейчас она казалась хрупкой, как старый пергамент.

– Спасибо, мама, – прошептала я, но она лишь безучастно кивнула, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в бездну собственного горя. Она не плакала. Слёзы, казалось, выжег тот самый ночной огонь, что забрал её сына.

Отец сидел напротив, сгорбившись, а его мощная спина согнулась под невидимым грузом. Он уставился в столбики пыли, пляшущие в луче света из окна, будто пытаясь разгадать в их хаотичном движении какой-то смысл. Его большие, покрытые шрамами и мозолями руки лежали на столе ладонями вверх, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто всё ещё пытаясь что-то удержать – топор, плуг, сына.

Я заставила себя есть. Овсянка была безвкусной массой, которую было трудно проглотить. Ком в горле стоял колом, и каждый глоток приходилось буквально проталкивать внутрь. Но я ела. Это было маленькое, ежедневное усилие, попытка сохранить связь с миром, который рухнул вчера ночью. Вчерашняя истерика выжгла меня дотла, оставив после себя не пустоту, а холодную, стальную решимость. Узнать. Понять. Не для того, чтобы вернуть – эта надежда была похоронена в грязном поле, – а чтобы его уход не стал просто строчкой, одной из многих.

Внезапно я вспомнила лицо Лорана – растерянное, обиженное, в последний миг перед тем, как я захлопнула перед ним дверь. Острый стыд скрутил мне желудок. Я набросилась на единственного человека, который предложил не смириться, а действовать.

– Мне нужно… найти Лорана, – тихо сказала я, и мой голос, хриплый от слёз, прозвучал неестественно громко в давящей тишине. – Извиниться.

Отец медленно поднял на меня глаза. В них не было ни осуждения, ни одобрения – лишь животная усталость.

– Кому? А, к парню тому, с книжками… – он махнул рукой. – Делай что должна, дочка. Нам уж всё равно. Всё равно.

Он тяжело вздохнул, и его плечи снова ссутулились.

– Пора, – прохрипел он через несколько минут, с нечеловеческим усилием поднимаясь из-за стола. Кости его затрещали. – Одевайся. Не заставляй людей ждать.

Мы надели самое тёмное, что у нас было. Чёрное платье матери висело на ней мешком, подчёркивая резко проступившие ключицы и впалые бока. Она механически повязала на голову старый чёрный платок, и он сделал её лицо крошечным, испуганным, как у ребёнка. Отец натянул свой единственный потёртый кафтан, и ткань натянулась на его напряжённых плечах. Мы вышли из дома.

На улице нас встретил холодный, влажный ветер. Он сразу же пробрался под одежду, заставив меня сжаться. Мы влились в медленный поток людей, двигающийся к кладбищу. Никто не разговаривал. Лишь шарканье ног по мокрой земле, прерывистое дыхание да изредка сдавленный всхлип нарушали гнетущее молчание. Я шла, глядя в спину отца. Его широкая спина, всегда бывшая для меня символом незыблемой защиты, теперь казалась хрупкой, готовой сломаться под тяжестью невидимого груза.

Кладбище на холме встретило нас пронизывающим до костей ветром и едким запахом свежевскопанной глины. Этот запах въелся в ноздри, стал вкусом горя. У зияющей чёрной ямы стоял простой, грубо сколоченный сосновый гроб. Пустой. Само его существование было самым чудовищным, самым циничным жестом. Мы собрались, чтобы предать земле не тело, а надежду. Мы хоронили саму возможность того, что он может вернуться.

Староста Хенрик взошёл на небольшой пригорок. Его лицо было невыспавшимся.

– Друзья… соседи… – начал он, а затем сглотнул и поправил воротник. – Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Йена, сына Эрика и Мары… В эти тёмные времена мы должны быть сильными. Держаться вместе. Память о нём… его сила… его дух…

Я перестала слушать. Слова были правильными, заученными и отполированны множеством таких же похорон. Они отскакивали от ледяной стены моего горя, не находя отклика внутри. Я смотрела на этот жалкий деревянный ящик, на его дешёвые, неотёсанные доски, и чувствовала, как из-под пепла отчаяния пробивается знакомый, почти забытый жар. Ярость. Она была живой, горячей, и она была лучше ледяного оцепенения.

Затем вперёд вышел Элиас. В его руках – та самая толстая кожаная книга, скорбный летопись нашего страха.

– Йен, сын Эрика и Мары. Унесён Тёмными Всадниками в семнадцатую ночь девятой осени их визитов. – Он сделал маленькую паузу, и воздух застыл. – Он стал двенадцатой жертвой из нашей деревни. – Элиас захлопнул книгу с глухим, финальным стуком. – Его имя записано. Его не забудут.

«Двенадцатая жертва». Эти слова вонзились в меня, как отравленный клинок. Он превратил всю жизнь моего брата – его ярость, его редкий смех, его упрямство, его боль – в сухую, безликую статистику. В строчку в гроссбухе. Холодная ярость мгновенно вспыхнула, стала жгучей, кислотной ненавистью. Я впилась ногтями в ладони, и острая боль принесла странное, почти животное облегчение.

Начался ритуал. Люди подходили по одному и бросали в яму по горсти влажной, тяжёлой земли. Звук был глухим, пугающе пустым.

Туки-тук-тук.

Каждый удар отдавался эхом в моей собственной грудной клетке, будто закапывали меня саму. Мать подошла к краю. Её тело содрогнулось в беззвучном, страшном спазме. Отец, не отпуская её руки, своей свободной ладоней зачерпнул земли и бросил её вниз. Его лицо было маской из камня и боли.

Когда подошла моя очередь, я замерла на краю. Я не могла. Не могла совершить этот жест капитуляции. Не могла бросить горсть земли в лицо его памяти. Я просто стояла и смотрела в чёрную, сырую глубину, и внутри всё сжималось в тугой комок.

Люди начали расходиться. Тихо, понуро, не глядя друг на друга. Но я заметила группу людей, оставшихся в стороне. Столичные чиновники. В своих добротных, тёплых плащах, с гладкими, сытыми лицами, они выглядели пришельцами с другой планеты. Теперь, когда церемония окончилась, они деловито подошли к Хроникам. Тот самый Краснолицый, которого я запомнила в таверне, что-то быстро и настойчиво говорил Элиасу, тыча коротким толстым пальцем в развёрнутый на ладони лист бумаги. Элиас кивал, его лицо оставалось непроницаемой маской бюрократа. Другой, Остроносый, о чём-то расспрашивал одного из младших Хроников – юношу с испуганными глазами. Тот нервно покусывал губу, переминался с ноги на ногу и бросал униженные взгляды на своего начальника.

Они работали. Составляли отчёты. Описывали нашу боль, наш разорванный на части мирок на своём казённом, бесчувственном языке. Мой брат для них был не трагедией, а инцидентом. «Случаем № 12», требующим аккуратной фиксации и подачи в вышестоящие инстанции. Кровь ударила мне в голову. В висках застучало. Я почувствовала, как дрожь бежит по моим рукам, как сжимаются кулаки, и ногти снова впиваются в заживающие ранки на ладонях.

– Селеста.

Тихий, но твёрдый голос заставил меня вздрогнуть и оторваться от созерцания этой мерзости. Я обернулась. Рядом стоял Лоран. Он был бледен, под его глазами залегли глубокие, синеватые тени, словно он не спал всю ночь. На нём был тот же серый плащ Хроника, но сейчас он висел на нём мешком, подчёркивая внезапную худобу.

– Как ты? – спросил он. Его голос был тихим, но в нём не было деловой чёткости, только усталая, искренняя тревога. Он не спрашивал «Как вы?», обращаясь ко мне и к родителям. Он спрашивал именно меня.

Я лишь покачала головой, сжав губы. Слова снова застряли в горле. Я снова бросила взгляд на чиновников, и моё лицо исказила гримаса чистого, неподдельного отвращения.

– Смотри на них, – прошипела я, и голос мой зазвучал хрипло, почти по-звериному. – Как стервятники. Приехали поклевать трухлявые остатки.

Лоран проследил за моим взглядом, и его лицо омрачилось, стало жёстким.

– Это их работа, – сказал он без всякого оправдания в голосе. – Они фиксируют, сводят данные и составляют отчёты для столицы.

– Отвратительная работа, – выплюнула я. – Они превращают его в цифру. Всего лишь в «двенадцатую жертву». Они даже не знали его. Не видели, каким он был.

Я снова повернулась к нему, глотая подступивший к горлу ком. Нужно было это сказать. Сейчас.

– Лоран… – я начала, и голос снова предательски дрогнул. – Прости меня. За вчера. Я не должна была… так кричать на тебя. Ты… ты единственный, кто не предложил просто плакать. Ты предложил… действовать.

Он мягко, почти неслышно вздохнул. Его плечи немного опустились.

– Забудь. Пожалуйста. Я сам был неправ. Лесть с вопросами, с моими глупыми теориями в такую минуту… это было жестоко. Я не подумал. Я видел только загадку, а не твою боль.

Мы стояли молча, плечом к плечу, глядя на почти засыпанную землёй яму. Его близость, его молчаливое присутствие были неожиданно утешительными. Он не пытался обнять меня, не говорил пустых слов утешения. Он просто был рядом. И в этом была какая-то странная сила.

– Что теперь? – наконец спросила я чуть твёрже, чем ожидала. – Есть хоть что-то? Любая мелочь?

Лоран нахмурился, а его брови сдвинулись. Я видела, как он мысленно погружается в свои данные, в свои схемы. Это было его оружие, его способ бороться.

– Почти ничего. Кроме одного… очень странного отклонения от паттерна. – Он посмотрел на меня прямо, и в глубине его уставших глаз зажёгся тот самый знакомый огонёк аналитика. – Всадники никогда не приходили в нашу деревню две ночи подряд. Ни разу за все девять лет наблюдений. Были единичные случаи, когда они забирали одного из наших, на следующий день приезжала делегация из столицы, и уже следующей ночью они возвращались и забирали кого-то из гостей. Но два наших подряд… Такого не было никогда. Это статистическая аномалия. Выброс.

Его слова – «аномалия», «выброс» – упали в моё сознание, как камни в спокойную воду, расходясь кругами новых вопросов. Исключение. Йен был исключением. Его слова, его лихорадочный, пропахший дымом и страхом бред в поле, снова отозвались в памяти: «Они приходят за теми, кто горит изнутри! Я звал их!»

– Что это значит? – выдохнула я, чувствуя, как учащается моё дыхание, а сердце начинает биться чаще. – Лоран? Что это значит?

– Я не знаю, – честно признался он, и в его голосе не было и тени лукавства. – Может, ничего. Просто слепая случайность. Сбой в их… алгоритме, если он у них есть. А может… – он сделал паузу, подбирая слова. – А может, это значит, что с Йеном было что-то не так. Что-то, что отличало его от всех предыдущих. Какая-то причина, которую мы не видим и не понимаем.

Причина. Не слепая, бессмысленная судьба, а причина. Это слово было как глоток ледяной, но чистой воды после удушья. Оно не обещало чуда, но обещало смысл. Понимание.

Я посмотрела на Лорана – на его умные, уставшие глаза, на его тонкие, сжатые в напряжённую линию губы. Он не предлагал мне пустых утешений или жалости. Он предлагал мне партнёрство в расследовании. Загадку, которую нужно разгадать. И это было именно то, что мне было нужно сейчас. Не объятия, а цель. Не слезы, а задача, которая могла отвлечь от всепоглощающей боли, дать точку опоры.

– Я должна быть с ними, – тихо, но очень чётко сказала я, кивнув в сторону родителей. Мать почти вся повисла на отце, и казалось, ещё немного – и он рухнет под этой тяжестью, физической и моральной. – Сейчас. Сейчас они сломаны. Им нужна я. Нужно просто пережить эти первые дни. Самые страшные. Я должна помочь им, просто быть рядом. Готовить, убирать, молчать… просто быть.

Лоран молча кивнул. Он понимал. В его взгляде читалось не просто согласие, а уважение.

– Но потом, – продолжила я, и голос мой окреп, обрёл новые, металлические нотки решимости, – потом я приду к тебе. В архив. Как ты и предлагал. Сегодня. Завтра. Как только смогу.

На его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся глубокой, безмолвной серьёзностью. Он не улыбнулся, не проявил радости. Он снова просто кивнул, уже более твёрдо, как солдат, принимающий приказ.

– Я буду ждать. В любое время дверь будет открыта для тебя.

– Я не могу просто… смириться, – сказала я, будто наконец-то осознав эту мысль для самой себя. Я неожиданно для себя протянула руку и коснулась его руки. Его пальцы были холодными от ветра, но крепкими. – Похоронить его здесь, в этой яме, и сделать вид, что жизнь просто продолжается… что ничего не произошло… это было бы предательством. По отношению к нему. Если есть хоть малейший шанс что-то понять… узнать, почему именно он… докопаться до любой, самой маленькой детали… это будет… это будет правильно. Это будет по-человечески.

– Я тоже так думаю, – тихо, но очень внятно ответил он. Его пальцы на мгновение ответили на моё прикосновение, и я почувствовала легкое давление. – Это единственный способ бороться. Единственное оружие, которое у нас есть против бессмысленности. Знание.

Мы стояли у засыпанной могилы, и ветер трепал наши волосы, забирался под одежду. Но впервые за эти два дня я почувствовала под ногами не зыбкую почву горя, а что-то твёрдое, незыблемое. Наш разговор, это мимолётное, но важное прикосновение – это было не просто обменом словами. Это был договор. Безмолвная клятва, данная над свежей могилой.

Среди этого царства смерти, страха и бюрократического безразличия мы с ним только что посадили крошечное, хрупкое, но живучее семя. Семя надежды. Не на чудо, а на знание. И я чувствовала, как сквозь ледяную толщу отчаяния и боли во мне медленно, но упрямо прорастает стальная решимость. Я была готова взять в руки это оружие. Я была готова бороться.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 7: День, растянувшийся в пустоту

Вернувшись с кладбища, мы молча разошлись по дому, как по своим углам раненые звери. Ритуал был соблюдён, а долг перед деревней исполнен. Теперь предстояло самое трудное – остаться наедине с тишиной, которую уже не нарушал бы его ровный храп за перегородкой.

Я машинально взялась за работу. Руки сами знали, что делать. Подмести пол, протереть пыль с полок, поправить скатерть. Каждое движение было привычным, и в этой привычности был крошечный островок стабильности в мире, который рухнул. Я вытирала грубый деревянный стол, чувствуя под тряпкой каждую занозу, каждую трещинку. На этом столе его ложка всегда стояла рядом с моей. Теперь её не было.

Мать сидела на лавке у печи, не двигаясь. Она смотрела на остывающие угли, и её лицо было неподвижным, как маска. Я подошла, положила руку ей на плечо. Под тонкой тканью платья чувствовалась кость, хрупкая и беззащитная.

– Мама, – тихо сказала я. – Сварить тебе чаю? Или просто посидим?

Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от печи.

– Не надо, дочка. Не надо чаю. – Голос её был глухим, безжизненным. Она погладила мою руку своими холодными пальцами. – Иди, отдохни. Ты вся измучена.

Но отдыхать было нельзя. Остановиться – значит позволить боли накрыть с головой. Я увидела его грубую куртку, висевшую на гвозде у двери, с потёртостями на локтях. Я не удержалась и прикоснулась к рукаву. Ткань была шершавой и холодной. Ничего от него не осталось. Ни запаха, ни тепла. Только эта пустая оболочка.

Из груди вырвался сдавленный звук, нечто среднее между стоном и вздохом. Мать вздрогнула и обернулась. Увидев меня с курткой в руках, её лицо исказилось гримасой страдания.

– Убери, Селеста, – попросила она, и в её голосе впервые прозвучала слабая дрожь. – Пожалуйста, убери. Не могу я на это смотреть.

Я кивнула, сжала куртку в комок и отнесла в старый шкаф, сунув в самый тёмный угол. Сердце бешено колотилось. Казалось, я только что совершила предательство.

Отец всё это время молчал. Он вышел во двор и принялся с яростью колоть дрова. Я слышала через стену мерные, гневные удары топора, свист рассекаемого полена и его тяжёлое, прерывистое дыхание. Это был его способ плакать. Способ, который он разрешил себе.

К полудню я почувствовала, как голова начинает раскалываться от напряжения и непролитых слёз. Нужно было отвлечься. Занять руки чем-то более сложным.

– Мама, – снова подошла я к ней. – Давай я приготовлю ту похлёбку? С картошкой и зеленью, как… как он любил.

Она посмотрела на меня, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то живое – боль, смешанная с сожалением.

– Не надо, детка. Не сегодня. Не могу я есть то, что он любил. Не сегодня.

В её словах не было упрёка, только бесконечная усталость. Я поняла. Память была слишком свежа, слишком остра. Любая попытка сохранить связь через привычные вещи оборачивалась новой болью.

Вместо этого я нарезала хлеб, налила всем по кружке воды. Мы сели за стол – втроём, с огромной, зияющей пустотой на месте четвёртого стула. Ели молча. Хлеб был безвкусным, как опилки. Я смотрела на отца. Он ел быстро, жадно, не поднимая глаз, будто пытался заткнуть едой ту пустоту, что разверзалась внутри. Мать лишь ковыряла ложкой в миске, отодвигая кусочки хлеба.

– Надо занести старухе Марте дров, – вдруг хрипло произнёс отец, ломая молчание. – Йен… он всегда за этим следил.

Он произнёс его имя. Впервые за сегодня. Воздух в комнате будто сгустился. Мать замерла, застыв с ложкой в руке.

– Я схожу, – тут же сказала я, поднимаясь. – Я схожу, папа. Не беспокойся.

Он кивнул, не глядя на меня, и снова уткнулся в свою миску. Его плечи немного расправились. Маленькая задача была найдена. Маленький долг, который нужно исполнить.

Выйдя на улицу, я вдохнула полной грудью. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был свежим и чистым. Он не пах горем и остывшей пеплом. Я отмерила поленницу, связала её верёвкой и взвалила на спину. Тяжесть была знакомой и почти утешительной. Она отвлекала, заставляла чувствовать мышцы, а не душу.

По дороге ко мне подошла соседская девочка, Анна. Она смотрела на меня своими огромными, испуганными глазами.

– Селеста, это правда? – прошептала она. – Правда, что Его забрали?

Я остановилась, поправив ношу на спине. Что можно сказать ребёнку? Что да, правда? Что мир – это страшное и несправедливое место?

– Да, Анна, – тихо ответила я. – Его забрали.

– А он… он сильно кричал? Ему было больно?

Её вопросы были прямыми и невинными, как уколы ножа. Я вспомнила его лицо в свете молний – не страх, а ярость и какое-то странное принятие.

– Нет, – соврала я, и голос мой дрогнул. – Не больно. Он был смелым.

Она кивнула, всё ещё испуганная, и убежала. А я постояла ещё немного, чувствуя, как тяжесть поленницы вдавливает меня в землю. Этот простой, детский вопрос всколыхнул то, что я пыталась загнать поглубже. Картины той ночи снова поплыли перед глазами. Холод, грязь, его горящая рука…

Я зажмурилась, тряхнула головой. Нет. Не сейчас. Нужно донести дрова.

Старуха Марта встретила меня на пороге своего покосившегося домика. Её глаза были красными от слёз.

– Деточка моя, – захныкала она, увидя меня. – Как же так? Как такое могло случиться? Такой парень, сильный…

Она говорила, говорила без умолку, изливая своё горе, и мне пришлось её выслушивать. Она вспоминала, как он чинил ей забор, как носил воду из колодца. Для неё он был не «двенадцатой жертвой», а просто хорошим парнем. И в этом была своя горькая правда.

Вернувшись домой, я застала мать за шитьём. Она пыталась залатать свою старую юбку, но пальцы не слушались её, игла раз за разом соскальзывала с ткани. Я молча подсела к ней, взяла работу из её рук. Наши пальцы ненадолго встретились. Её – ледяные, мои – тоже холодные. Мы не сказали ни слова. Я стала аккуратно накладывать заплатку, а она смотрела на мои руки, и по её щеке медленно скатилась одна-единственная слеза. Она упала на ткань и тут же впиталась, оставив после себя лишь тёмное пятнышко.

Так и прошёл день. В молчаливых, механических действиях. В попытках не думать, не чувствовать. Но мои мысли возвращались к одному и тому же. К его словам. К его лихорадочному бреду. «Они приходят за теми, кто горит изнутри».

Что он имел в виду? Эта ярость, что всегда кипела в нём? Или что-то другое? Та болезнь, что сожгла его за последние дни? Я вспоминала его горящий взгляд, его дрожащие руки. Это не была просто злость на мир. Это было что-то физическое, что-то настоящее.

Вечером мы снова сели ужинать. Было чуть легче. Мы ели ту же самую похлёбку, что и в обед, но сегодня мать сделала несколько глотков. Отец разлил по кружкам слабый травяной чай. Он отпил глоток, поморщился и поставил кружку на стол с таким грохотом, что мы обе вздрогнули.

– Не могу, – прохрипел он. – Сижу тут, как пень, а в голове… в голове одна и та же картина. Как он… как они его…

Он не договорил, с силой сжав кулаки. Суставы побелели. Мать потянулась через стол, положила свою руку на его сжатую ладонь.

– Молчи, Эрик. Не терзай себя. Не надо.

– А как не терзать? – он поднял на неё глаза, и в них впервые за весь день я увидела не пустоту, а боль. – Я его отец. Я должен был… я должен был что-то сделать! Должен был как-то помочь ему! А я просто спал! Как последний трус!

– Ты не трус, – тихо, но твёрдо сказала я. – Ты жив. И мы живы. И он… он бы не хотел, чтобы ты так себя терзал. Он бы сказал… он бы сказал: «Двигайся дальше, старик».

Я произнесла это, подражая его грубоватой, немного насмешливой манере говорить. Наступила тишина. Потом уголок рта отца дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

– Да, – хрипло выдохнул он. – Так бы и сказал. Наглец.

Он разжал кулак, перевернул ладонь и взял руку матери в свою. Это был первый признак жизни, первая трещина в ледяной стене горя.

Позже, когда они ушли спать, я осталась сидеть у очага. Огонь уже догорал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Я взяла ту самую книгу, свою единственную отдушину, но читать не могла. Буквы расплывались, не складываясь в слова. Вместо рыцарей и принцесс я видела его лицо.

Я думала о Лоране. О его словах про «аномалию». Он ждал. Ждал, когда я приду. Мысль об архиве, о пыльных книгах, в которых, возможно, скрывалась разгадка, манила и пугала одновременно. Это был шаг. Шаг вперёд. Шаг, который нужно было сделать. Но не сегодня.

Сегодня нужно было просто выжить. Пережить этот первый, самый длинный день без него. Прочувствовать каждую секунду этой пустоты, чтобы завтра иметь силы наполнить её чем-то иным.

Я погасила последнюю свечу и легла в постель. В темноте тишина стала абсолютной. Я прислушалась. Ни храпа, ни тяжёлого дыхания за стеной. Только скрип старого дома да бешеный стук собственного сердца. Я накрылась одеялом с головой, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.

Завтра, – пообещала я себе, засыпая. – Завтра я пойду к Лорану.

Но сейчас нужно было просто пережить эту ночь.