Игорь Аниканов
ИМ…

Глава 1. ПУЛЬС

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

Часть I – Перед звонком

В комнате ждут, а время течёт, будто его больше нет.

27 ноября 2094 года. Суббота.

Альфа-Сити. Внешняя зона, жилой сектор «Мембрана». Жилая ячейка А-17. Дом семьи Карий.

Последние пятнадцать минут тянулись, как целый прошлый год – тот самый, в конце которого он сказал:

«Это единственный шанс. Я пойду туда первым».

Висевший в воздухе календарь всё ещё упирался во вчерашнее:

26 ноября, пятница.

Цифра, чуть перекошенная, мерцала упрямо, словно сама не желала признавать, что день уже другой.

Аиша протянула руку сквозь полупрозрачный интерфейс и аккуратно сдвинула дату на сегодняшнюю – 27-е, суббота. Цифра послушно сменилась, но внутри ничего не щёлкнуло. От нового числа повеяло странной пустотой, и в голову на секунду пришла нелепая мысль:

«Может, он тоже не заметит, что время прошло. Что нас уже десять месяцев как разделяет стекло».

Чайник на кухне давно щёлкнул, но она всё ещё держала чашку у губ. Пар уже почти не поднимался, тонкая плёнка чая блестела на поверхности, остывшей, как всё в этой квартире. Она не пила – просто чувствовала тёплый ободок кружки в пальцах, будто это тепло могло дотянуться внутрь, к тому месту под рёбрами, где остывало не от холода, а от ожидания.

Комната была маленькая, но аккуратная – слишком аккуратная, как картинка из каталога «спокойной жизни». Низкий серый диван, стол с гладкой, чуть стёртой поверхностью, два разнопарных стула. На стене – закреплённый экран связи, сейчас показывающий лишь серое пятно загрузки. В углу – мольберт, накрытый тканью; из-под неё выглядывал кусочек зелёного неба, написанного когда-то вместе: он – большими, уверенными мазками, она – тонкими, почти ювелирными штрихами.

На подоконнике в старом стеклянном стакане стояли две кисточки с распушившимися кончиками. Рядом – высохший букет из синтетических трав, которые теоретически не должны были увядать никогда, но и у пластика, казалось, заканчивалось терпение.

Слишком много незаконченного в этом доме.

За окном тянулся ровный белёсый свет – тот самый «универсальный день», который последние годы выдавали всем районам внешней зоны по умолчанию. Небо без цвета, дома без теней, воздух без запаха. Единственное дерево во дворе – тонкий металлический ствол с «листьями» из полимера – шевелилось не от ветра, а от вентиляционной системы, работающей по расписанию. Погода была не явлением, а опцией.

На стенном экране – всё то же серое пятно. Здесь должна была появиться проекция Рафаэля, того самого, с кем она когда-то делила краски, недосыпы, дешёвый кофе и первые ночи с Сами на полу между коробками. Теперь между ними стояла система, называвшая его «стабилизированным образом резидента OmegaNet».

Пока же на месте живого лица медленно крутился загрузочный круг, как стрелка компаса, потерявшего север.

– Мама, – позвал из соседней комнаты Сами. Голос ещё детский, но уже слишком серьёзный для шести лет. – Я нашёл тот фрагмент!

Она не ответила сразу. Сделала глоток – так и не проглотив – и поставила чашку на стол. Там уже стояли две такие же, остывшие, с круглыми коричневыми следами на белой поверхности.

Одинаковые кружки. Одинаковые утренние попытки «успеть к звонку».

Слишком много одинакового в этой жизни без него.

– Какой фрагмент? – спросила она наконец, повернув голову.

Сами вошёл в комнату, прижимая к груди полупрозрачный гелиево-плазменный планшет. Старенький, с еле заметными царапинами по краям; фон уже не гас автоматически, подсветка дышала неровно, как уставшее сердце.

– Вот, – он аккуратно развернул экран к ней. – Помнишь, он тогда сказал: «Изобрази то, что ты чувствуешь, когда я здесь и не здесь одновременно»?

На экране висела голограмма: полупрозрачное лицо, как будто раздвоенное пополам. Одна половина смотрела прямо, чуть удивлённо; другая – в сторону, будто вслушиваясь во что-то за стеной. В этом двойном взгляде было слишком много правды для детского рисунка.

Между двумя половинами, дрожащей светящейся линией, было выведено слово:

Им…

– Ты не дописал, – тихо сказала Аиша. Голос прозвучал мягко, но внутри это слово резануло, как тонкое стекло.

– Я не знал, как, – серьёзно ответил Сами. – Он начал его шептать, а потом… пропал. Связь оборвалась.

По коже Аиши пробежали мурашки. Не от страха – от ощущения, что кто-то слегка сдвинул реальность на полсантиметра.

Что-то в этом «Им…», в этом раздвоенном взгляде, в этой стерильно белой комнате на рисунке не совпадало с тем, каким ей десять месяцев обещали видеть «РАЙ».

На рекламных панелях это всегда были мягкие террасы над морем без штормов, сады, в которых никогда не опадают листья, прозрачные купола, где свет тёплый, но не обжигает, и люди – сияющие, расслабленные, с лицами, на которых не задерживалась ни одна морщина тревоги. «Бессмертие как сервис», «Вечность без боли» – лозунги прилипали к памяти не хуже запаха синтетического жасмина в метро.

А здесь, на детском рисунке, никакого моря, никакого света, ни одной ветки, ни одного цветка. Только голые белые стены, чуть заваленный горизонт и это странное раздвоенное лицо, из которого как будто осторожно вынули что-то главное – и забыли вернуть.

Обычный детский рисунок она бы списала на фантазию, на случайный образ из мультика или игры. Но Сами почти никогда не рисовал «просто так». Его рисунки слишком часто попадали в нерв: однажды он изобразил их дом с тёмным пятном в углу – за неделю до того, как в проводке действительно что-то замкнуло; в другой раз он нарисовал её сердце как разбитый круг, ещё до окончательного диагноза.

И теперь этот его «рай» – не из буклетов. А изнутри.

Воздух вокруг был безупречно чист – фильтры в «Мембране» работали образцово.

А чувство внутри – наоборот, мутным, как вода после мазка грязной кистью.

Она провела пальцем по изображению, и лицо дрогнуло, как тихий пруд, в который бросили невидимый камешек. Линия «Им…» на секунду ярче засветилась, будто хотела продолжиться сама и… передумала.

– Положи сюда, – сказала она, кивнув на край стола рядом с чашками. – Папа скоро подключится. Только… не спрашивай у него об этом сразу. Ладно?

Сами немного помолчал, вглядываясь то в планшет, то в её лицо, словно проверяя, насколько «скорее всего» похоже на «обязательно».

– Ладно, – отозвался он и ушёл без споров. Это всегда пугало её больше всего: дети в этом мире слишком быстро учились не спорить.

Ему было всего шесть.

Он уже знал, как вызвать такси жестом, как отличить рекламный голос от живого, как отправить в школьный модуль «эмоциональный отчёт» за день.

Но он не знал – почему люди перестают быть здесь, даже когда их лица всё ещё появляются на экранах.

Она осталась одна в комнате – с серым кругом загрузки и светящимся «Им…» на планшете.

На секунду память качнулась назад – в тот вечер, когда всё это начиналось.

Десять месяцев назад. Конец января 2094 года. Та же кухня.

На плите тихо кипел суп, в окне валился тусклый снег из городской подсветки, а на спинке стула висел её старый шерстяной плед – тот самый, который они когда-то возили на поездах к морю. Теперь море было далеко, а плед остался.

Аиша сидела за столом, укрыв плечи, с характерным аптечным привкусом во рту. Вены на запястье ещё помнили утреннюю капельницу. Голограмма с расписанием курсов лечения висела сбоку, как строгий учитель: «контроль через 3 недели», «рекомендовано не откладывать решение».

– Они предлагают людям бессмертие, – сказала она, медленно перекатывая в руках кружку с остывающим чаем, – но не могут вернуть назад даже мой банальный диагноз. Странно это. Как будто у тебя есть ракета до звезды, но ты не умеешь лечить насморк.

Она сказала спокойно, без злости, почти с мягкой иронией – но под словами чувствовалась усталость человека, который слишком часто слушал про «прорывы» и слишком редко – про простое «вам стало легче».

Рафаэль стоял у стены и собирал свой «чемодан». Язык не поворачивался так это назвать, но интерфейс именно так и писал: «Пакет резидента. Конфигурируйте набор».

На вертикальной панели висело меню OmegaNet:

«Базовый модуль среды»,

«Творческая зона»,

«Личные атрибуты».

Он двигал ползунки, и рядом, прямо в воздухе, появлялись предметы, которые он «брал с собой»: скан его старого деревянного мольберта с облупившейся краской, любимый набор кистей, свет из мастерской – тот самый тёплый, чуть жёлтый, «как у нас на кухне до ремонта», несколько картин не как объекты, а как целые пространства – комнаты-пейзажи, в которые можно войти.

Она смотрела, как он собирает не одежду и не вещи, а свою будущую цифровую жизнь – аккуратно, тем же сосредоточенным лицом, с каким когда-то складывал рубашки и краски в настоящий дорожный чемодан, когда они ехали к морю. Тогда чемодан закрывался молнией, тяжёлой, с хрипловатым звуком. Теперь всё завершалось мягкой галочкой под контрактом: «набор подтверждён».

– Я не иду за бесплатным раем, – сказал он, не отрывая взгляда от меню. – Я иду на разведку.

Он поискал глазами её отражение в тёмном стекле панели и нашёл – чуть смазанное, усталое, но живое.

– Если хотя бы половина из того, что они показывают, не чистая реклама… я смогу забрать вас. Там, по их словам, нет ни боли, ни старости, ни смерти, ни диагноза, который тикает у тебя под кожей. Здесь – только новые курсы терапии и счётчик капельниц.

Аиша чуть крепче завернулась в плед, будто тот мог спорить с медицинскими протоколами.

– Конечно, нет там ни старости, ни смерти, ни боли… и тела тоже нет, Раф… Странный у них рай, – тихо сказала она. – Предлагают «вечность по подписке», но на всякий случай продолжают хранить тела…

Она не договорила. Образы из новостей дорисовали реплику без слов: бесконечные залы криокапсул, уходящие в перспективу, мягкий белый свет, аккуратно подписанные секции «Сектор C, семейные пары», улыбающиеся представители корпорации в молочно-серых пиджаках, уверяющие, что это «Хранилище тел – мост между мирами». И репортёры, которые шёпотом, уже вне эфира, называли это проще: «криоморг».

Первые годы туда ещё пускали родственников – «для психологического комфорта». Люди приходили «постоять рядом», посмотреть на любимых, погружённых в холодный сон, и уходили с глазами, в которых не было ни комфорта, ни уверенности. Слишком многие потом говорили, что это не храм науки, а холодильник для надежд. В один момент доступ тихо закрыли «по соображениям безопасности и этики».

– Аиша, – он наконец отвернулся от интерфейса и подошёл ближе. Присел рядом, как всегда делал, когда разговор был по-настоящему важным, и положил ладонь ей на шею, туда, где под кожей прятался тонкий шрам от биопсии, так и не ставший «просто воспоминанием». – Я знаю, ты не хочешь туда. И не хочешь, чтобы туда шёл я. Я сам бы с радостью спрятался с тобой под одеяло и сделал вид, что этого выбора не существует.

Он выдохнул чуть глубже и продолжил:

– Но если там правда есть шанс, что ты будешь жива, хоть как-то – не между аппаратом и анализами, а… просто с нами, пусть даже в другой форме, – разве я имею право не попробовать?

Он говорил без пафоса, по-простому, как всегда, когда было страшно, но глаза выдавали: для него это не «выгодный контракт» и не билет в красивую рекламную картинку, а что-то вроде добровольной командировки в страну, из которой, по официальной статистике, никто ещё не вернулся обратно в тело.

Аиша долго молчала. Слушала, как внутри, под шрамом, ровно, как метроном, пикает имплант, отсчитывая оставшиеся курсы терапии. Вспоминала, как ещё пару лет назад её тело было чем-то надёжным и понятным – «устала, выспалась, прошло». А теперь стало полем экспериментов: таблетки, инфузии, списки побочных эффектов, графики анализов в медприложении, где её жизнь выглядела как кривая, ползущая вниз. Вспоминала, как по ночам он сидел рядом, делая вид, что рисует мосты, а на самом деле просто следил, не сбился ли её дыхательный ритм, пока она притворялась спящей, чтобы он не видел слёз.

Рафаэль не был идеальным: забывал выключать свет, терял ключи, оставлял кисти в раковине, иногда доводил её до бешенства своей детской верой в то, что «люди по сути добрые». Но он всегда ставил их маленькую троицу выше себя самого. Всегда.

И именно поэтому соглашаться на его жертву было почти невыносимо.

– Я не боюсь умереть, – сказала она наконец, глядя не на него, а на их общий набросок на стене. Там было море – зелёное, чуть неправильное, с волнами в две линии и крошечной лодкой, где три точки обозначали их троих. – Я боюсь другого. Боюсь, что ты там просто… растворишься. Что однажды я включу экран, а со мной будет говорить очень аккуратная, очень правильная картинка, вежливый голос, твой голос… но без тебя.

Она сглотнула, подбирая слова:

– Ты будешь… отцифрованный. Виртуальный. Как файл, который можно редактировать и копировать. А твоё тело будет лежать где-то в этой их капсуле, как…

Слово «труп» поднялось к горлу и застряло.

– Как экспонат, – выдохнула она вместо этого. – В красивом холодильнике для надежд.

Он тихо выдохнул, сжал её пальцы – крепко, почти до боли, как перед большой высотой, когда назад уже поздно, а шаг вперёд ещё не сделан.

– Если на экране буду не я, – сказал он мягко, – ты узнаешь. Ты всегда видела глубже. Ты видела под слоем краски. Увидишь и под слоем кода.

Он чуть улыбнулся, почти по-мальчишески:

– Ну а если там окажется какой-нибудь прилизанный манекен вместо меня – дай ему пощёчину словом «идиот» и выключи. Это будет наш секретный тест на подлинность.

Она усмехнулась сквозь слёзы – грустно, но живо. Слеза скатилась по щеке, упала ему на пальцы, и он машинально большим пальцем её стёр.

– Просто… – голос сорвался, стал совсем тихим, – иногда мне кажется, что я не мужа отправляю «в вечность», а сама подписываю тебе…

Она снова споткнулась на слове.

– Командировку в морг, – подсказал он, уже без улыбки, но с какой-то странной нежностью. – Я знаю.

Он наклонился ближе, лбом к её лбу.

– Назовём это иначе. Не командировка в морг. Разведка. Очень дорогая, очень странная, без гарантии возврата, но всё-таки разведка. Кто-то должен первым посмотреть, что там за «вечность». Я бы с удовольствием сказал «нет», честное слово. Но когда тебе предлагают хоть какой-то шанс для тебя и для нашего малого… – он на секунду закрыл глаза, – я не могу делать вид, что не слышу.

– Я не хочу вечность без тебя, – шепнула она. – Мне и обычной жизни с тобой было достаточно.

Она наконец посмотрела ему прямо в глаза:

– Обещай, что, если там пустота, ты не будешь делать вид, что это рай. Обещай, что не позволишь им меня туда затянуть, если это просто красиво оформленная смерть.

– Обещаю, – сказал он без паузы. – Если там пустота – я найду способ сказать тебе «нет». А если там, наоборот, есть хоть маленькая трещина настоящего света… – он кивнул в сторону их зелёного моря, – я буду стучать в эту трещину, пока она не станет дверью. Для тебя. Для нас.

Она вдохнула глубже, пытаясь удержать голос ровным, и не удержала.

– Я буду скучать, – сказала Аиша. – Глупо так говорить заранее, да? Но я уже скучаю.

Он тихо рассмеялся – тем самым своим смешком, от которого у неё всегда чуть отпускала тревога:

– Ещё не ушёл, а уже скучают. Неплохой аванс.

Он осторожно поцеловал её в висок.

– Я люблю тебя. Не аватар, не картинку, не «цифровой профиль». Тебя. Живую. Со всеми твоими сомнениями, сарказмом и этим ужасным пледом, который ты таскаешь с первого курса.

Она фыркнула сквозь слёзы:

– Это лучший плед в моей жизни. И я люблю тебя. Не героя, который идёт в рай, а упрямого художника, который не умеет не верить в людей. Даже когда не верит в системы.

Из комнаты Сами донеслось лёгкое шуршание. Они оба замерли. Потом из-под двери раздался осторожный, сонный голос:

– Я тоже, – сообщил Сами так, будто констатировал погоду. – Я тоже вас люблю. И… я уже скучаю. Можно я буду скучать вместе с вами?

Они переглянулись. В глазах у Рафаэля блеснуло что-то совсем не героическое – беспомощное и тёплое.

– Конечно, – тихо сказал он, глядя на дверь. – Скучать лучше компанией… – Скорее беги к нам.

Сами взобрался на колени Рафаэля и, оказавшись в плотном, и от этого теплом, пространстве между ними, обнял своими тоненькими ручками их обоих за шею, пытаясь прижаться своим нежным детским личиком к их лицам одновременно.

Аиша улыбнулась – уже по-настоящему, сквозь мокрые ресницы, но всё же улыбнулась:

– Значит так, – произнесла она Рафаэлю, – ты идёшь в свою странную разведку. Я остаюсь здесь и упорно продолжаю быть смертной. А Сами будет скучать за троих. И когда ты появишься на экране, мы будем смотреть очень внимательно. На слои краски. На слои кода. На всё.

– С такой группой наблюдения, – вздохнул Рафаэль, – ни один фальшивый «Рафаэль» не пройдёт.

Он ещё раз прижал её и сына к себе, будто пытался запомнить не только их запах и тепло, но и сам вес объятия – то, чего ни один скан не умел измерять. И в этот момент она впервые позволила себе подумать, шёпотом, где-то внутри:

«Если уж ты идёшь туда, то пусть хотя бы Бог идёт с тобой».

И только после этого она сказала вслух:

– Иди. Я подожду. Сколько смогу. А потом – как получится.

Он кивнул. И в этом кивке было всё: страх, любовь, благодарность и та самая тихая готовность – не к вечности, а к ответственности.

***

Тогда она решила считать это знаком. Не от людей – от Того, кто выше их расчётов.

Предложение корпорации «Элион» выглядело почти невозможным: редкий творческий грант для живогохудожника в эпоху, когда слово «художник» чаще означало того, кто корректно прописывает промпт для нейросети. «Элион» был не просто корпорацией из новостных сообщений. Это была та самая структура, которая построила «РАЙ»: систему оцифровки сознания, криохранилища тел, бесконечные рекламные ролики с вечными закатами и обещаниями «управляемой вечности». Они продавали не жильё, не услуги – они продавали формат бытия… Вечную жизнь.

Рафаэль на этом фоне казался чем-то из другой эпохи. Он по-прежнему пачкал пальцы краской, ругался, когда у кисти расходился ворс, ходил на рынок за холстами, как за хлебом. Его работы не были «идеальными» – в них всегда оставались какие-то шероховатости: неровный мазок, слишком тёмная тень, слишком честный взгляд. На одной небольшой выставке во внешней зоне люди вдруг задержались у его картин дольше, чем полагалось по нормам внимания. Некоторые молча плакали. Некоторые просто сидели напротив и никуда потом не заходили – ни в магазин, ни в «зону развлечений».

Кураторы «Элиона» это заметили. Алгоритмы тоже: метрики показывали странное «побочное действие» – после просмотра его работ люди реже переходили по рекламным ссылкам и чаще отключали уведомления. Через неделю ему написали:

«Ваше искусство помогает людям принимать решения. Мы хотим предложить вам особый контракт. Резиденция внутри OmegaNet. Доступ к лучшим терапевтическим протоколам для вашей семьи. В перспективе – возможность перевода близких».

Они знали про диагноз Аиши – слишком точно подобрали слова, чтобы это было случайностью. «Вы же понимаете, – мягко говорил тогда корпоративный куратор с идеальной улыбкой, – во внешней зоне медицина дошла до своего потолка. У нас внутри другие возможности. Вы творческий человек. Вы можете стать частью истории. И подарить жене шанс».

Денег у них действительно не было. Болезнь выжгла сбережения быстрее, чем курсы терапии выжигали её клетки. И именно поэтому предложение выглядело одновременно и спасательным кругом, и ловушкой.

Может быть, Всевышний просто выбрал необычный инструмент,– сказала себе тогда Аиша, сидя на той же кухне, с тем же пледом на плечах. Она не верила корпорациям, не верила в их «этичные кодексы» и рекламный тон, но верила в то, что иногда промысел способен просочиться даже через те структуры, которые сами о Нём не думают.

Сейчас, глядя на серый круг загрузки, который упрямо крутился на экране, она впервые за долгое время подумала: а вдруг промысел был не в обещании, а в предупреждении? Не «идите туда, и всё будет хорошо», а тихое: «осторожно – не верьте всему, что зовут раем».

***

Загрузочный круг на панели связи дёрнулся и застыл. Серая поверхность экрана дрогнула.

Автоматический голос – ровный, отстранённый, тот самый, что сопровождал все протоколы OmegaNet, – произнёс:

– Подключение установлено.

Связь нестабильна.

Повтор: связь нестабильна.

Слово «нестабильна» отозвалось где-то внизу живота – там, где последние месяцы жила постоянная тревога, свернувшись клубком.

Аиша машинально поправила волосы – не глядя в зеркало. В этом не было смысла: он всё равно увидит не её сегодняшнюю – с недосыпом, бледной кожей и еле заметной дрожью пальцев после очередного курса, – а ту, которую сохранил для себя в момент подписания контракта. Ту, которую система аккуратно отполировала и поместила в его личное хранилище: «Аиша, версия 2093. Лучшие годы».

Ту, в которую он, возможно, уже верил больше, чем в живую её, сидящую сейчас на краю дивана в квартире А-17.

Где-то под землёй, в «Хранилище тел», его собственное тело лежало в капсуле среди тысяч таких же: «временно отключено», «готово к возможной реинтеграции». Теоретически любой мог вернуться. Практически за десять лет никто так этого и не сделал.

Экран мигнул.

Появилось лицо Рафаэля.

Слишком симметричное.

Слишком ровно освещённое – без привычной тени под левым глазом, которая всегда проступала, когда он ночами писал и забывал спать.

Слишком гладкая кожа – без маленького шрама над бровью, который он получил в детстве, помогая другу чинить старое-престарое дедушкино моно-колесо, работающее еще на допотопном электро-аккумуляторе.

Слишком спокойное – как будто кто-то заранее сгладил все возможные эмоции до уровня «утешительно, но не тревожно».

Слишком «всё хорошо».

Аиша почувствовала, как сердце делает короткий, сбивчивый такт – и замедляется. Она знала: по протоколу к их разговору сейчас подключена Служба заботы и фильтры AURA, просматривающие каждую мимическую складку, каждую паузу, каждое слово на предмет «лишнего напряжения».

Она знала – и всё равно надеялась, почти по-детски: вдруг где-то под этой идеально выверенной картинкой её живой, упрямый, иногда растерянный Рафаэль всё ещё есть.

И это ощущение «слишком правильно» стало первой трещиной в их воссоединении.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

Часть II – Успеем к смерти

Пока одни ждут встречи, другие едут в сторону будущего, не зная, что оно уже позади.

27 ноября 2094 года. Суббота.

Альфа-Сити. Внешняя зона. Транспортная сфера G4.

Маршрут: A-17 → Кампус «Логос», Северный Купол.

– Доброе утро.

– Добро пожаловать. Ваш маршрут загружен. Конечная остановка: Кампус «Логос», Северный Купол.

– Верно. Поехали.

Сфера отозвалась мягким, почти незаметным подрагиванием, словно вагон сошёл с тормозов не на рельсах, а на упругой волне.

Такси было четвёртого поколения: полупрозрачная сфера без привычных дверей и панелей, без кнопок и ручек. Внутри – только обтекаемые сиденья, лёгкая подсветка в швах, едва ощутимый запах фильтрованного воздуха. Всё остальное делали кожа, биопульс, нейросигналы и эмоциональный фон пассажира.

Доктор Сарен Веил устроился в кресле так, словно пытался стать меньше – не спрятаться от мира, а хотя бы сделать вид, что его здесь чуть-чуть меньше. Локти упёрты в колени, пальцы переплетены, взгляд не в экран – в пол, туда, где собирались и расплетались мысли.

Он почти не спал, но это не бросалось в глаза: движения были точными, голос – ровным, дыхание – отмеренным. Привычка к бессоннице у него когда-то уже была; привычка к ответственности – никуда не делась.

– Включить потоковый новостной эфир? – мягко осведомилась бортовая система, подстраивая тембр под его сердечный ритм.

– Включи, – коротко ответил Сарен.

Из стен сферы, как из внутреннего уха машины, раздался безупречно выстроенный голос. Он звучал очень «по-человечески» – и именно поэтому в нём особенно явственно чувствовалось отсутствие дыхания.

– В эфире «Утренний разбор». Тема дня: «2094 – десять лет бессмертию. Чего добились, что потеряли?» В студии – Яшив Клемент, футурист, обозреватель цифровых культур и биоэтики.

Сарен едва заметно шевельнул бровями. Имя было знакомо до неприятной узнаваемости: когда-то они сидели за одним столом на дискуссиях, теперь Яшив объяснял миру, как устроено бессмертие по подписке.

– Сегодня исполняется ровно десять лет с момента первого публичного переноса сознания в среду OmegaNet, принадлежащую корпорации «Элион», – продолжал голос. – Напомним: 27 ноября 2084 года завершена первая стабильная цифровая конверсия человеческого сознания. Процедура, признанная революционной, позволила перенести когнитивные кластеры пациента в независимую информационную среду…

Звук слегка усилился, и в эфир вставили архивную цитату.

Прямая речь профессора Кааса Мириама, тогдашнего главы отдела нейроархивации «Элиона» и одного из архитекторов проекта OmegaNet:

– Это как сменить оболочку на уровне атомов. Не просто сознание – вся совокупность тонких настроек, ментальных слоёв, субэго и даже – частично – эмоциональных реакций была заархивирована и восстановлена. Мы впервые прикоснулись к бессмертию, которое не требует тела.

Сарен чуть дернул уголком губ. Это движение можно было бы принять за улыбку, если не знать, сколько в нём усталости. Ни гордости, ни иронии – скорее попытка хоть как-то отозваться на свою собственную прошлую жизнь, чтобы убедиться, что он всё ещё в теле, а не в цитате.

Он был там, в тот день. Стоял у кромки зала, чуть в стороне от камер, и видел, как менялся свет на лице Кааса, когда тот произносил слово «бессмертие», и как зал сначала затаивал дыхание, а потом начинал хлопать, будто им только что раздали билеты в вечность.

Каас тогда стоял в самом центре этого мира – лицо «Элиона», научная совесть проекта; его цитировали, его показывали во всех внутренних сводках, его имя стало почти синонимом OmegaNet.

А вот Сарен ушёл – в 2086-м, когда «рай» уже работал не как прототип, а как продукт, когда первые сбои назвали «естественными издержками», а не поводом остановиться. Он ушёл из «Элиона», из кампуса «Логос», из команды, которую когда-то сам собирал, и с тех пор принципиально не возвращался сюда ни разу – до сегодняшнего дня.

И вот теперь – юбилей. Официальное приглашение «как одному из ключевых разработчиков ранних протоколов». На языке протокола – жест уважения. На языке интуиции – вызов.

– Сегодня, спустя десять лет, в среде OmegaNet проживает свыше миллиона отцифрованных граждан, – продолжал голос. – Их называют по-разному: цифролюди, иммерсанты, резонансники. Из манифеста корпорации «Элион»: «Сознание – это не объект. Это энергия. А энергия не может умереть».

Сфера вышла на главную магистраль.

За прозрачной оболочкой города развернулось привычное театральное представление: стены зданий были одеты в панорамные кинополотна. Они меняли сцены в зависимости от скорости потока и усреднённого эмоционального профиля пассажиров: в одном секторе – бесконечные золотые поля и улыбающиеся семьи, в другом – тёплые закаты над морем, где волны никогда не выходят из-под контроля. Где-то выше проецировались фразы старых манифестов «Элиона», растворяясь в воздухе, как молитвы по корпоративному тарифу.

Мелькали фрагменты рекламной жизни:

кто-то вечно улыбается и не стареет;

кто-то летит над городом в индивидуальном полёте;

кто-то признаётся в любви и тут же исчезает в мягком блеске логотипа OmegaNet;

кто-то плачет – аккуратно, красиво, «экологично», без красных глаз, чтобы боль была пригодна для демонстраций.

Боль здесь обучили укладываться в протокол. Страх сделали опцией. Смерть – перенесли в категорию «устаревших сценариев».

Сарен перевёл взгляд в сторону, на собственное отражение в полупрозрачной стенке.

Лицо – узнаваемое, но будто немного смещённое. Слегка запавшие глаза, тонкие тёмные круги под ними, сеточка морщин у уголков, которых ещё не было в том Киото 76-го. Волосы чуть тронуты сединой у висков, но дело было не в этом. Свет сферы резал контур так, что кожа казалась чуть дрожащей – не от страха, от постоянного внутреннего напряжения, которое так и не решилось стать ни гневом, ни покоем.

Он поймал свой взгляд и на секунду задержал.

Ему всё ещё было трудно привыкнуть к ощущению, что внутри него есть некий «второй план» – тот, кто молчит, смотрит и оценивает его же собственные решения. Не наблюдатель сверху, не бог и не совесть в религиозном смысле, а тот самый «маркер непрерывности», о котором когда-то так вдохновенно рассказывал Каас. Тогда это был объект исследования. Теперь – нечто, что нельзя было вытравить ни логикой, ни усталостью.

Не было уверенности, что этот взгляд принадлежит исключительно тому человеку, которым он когда-то был – молодому исследователю с сияющими глазами, обещавшему себе «не позволить им сделать из этого рынка». Но не было и ощущения, что он превратился в кого-то чужого.

Имя осталось прежним.

Суть – словно сдвинулась, стала тяжелее, глубже, осторожнее. Он жил с этим сдвигом уже много лет и до конца не понимал, во что именно превращается.

Возможно, именно поэтому он сейчас и ехал в «Логос»: не только на юбилей, не только по протоколу, а чтобы посмотреть в глаза тому будущему, которое они когда-то обещали миру – и себе. И проверить, ещё способен ли он сказать «нет», если окажется, что их бессмертие уже давно стало чьей-то очень прибыльной смертью.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

Часть III – Симпозиум. Киото. 2076 год.

Когда наука впервые произнесла то, что всегда знали манускрипты.

14 мая 2076 года.

Киото. Всемирный геномный симпозиум. Первый день.

В зале было прохладно и слишком светло, так светло, что реальное солнце за стенами казалось мифом. Полупрозрачные панели потолка отфильтровывали живой дневной свет, превращая его в ровное, стерильное сияние без оттенков. Ни дня. Ни ночи. Ни времени – только вечный «режим конференции».

Ряды кресел уходили вверх амфитеатром. Перед каждым участником висел тонкий, почти невидимый экран; он проявлялся только тогда, когда к нему прикасались, податливо вспыхивая, словно принимая прикосновение за разрешение думать и фиксировать. Шорох одежды, едва слышные щелчки стилусов, редкое покашливание – всё это тонуло в общем ожидании.

На трибуне стоял профессор Каас Мириам.

В программах симпозиума под его именем значилось: «ведущий специалист по когнитивной геномике, Институт непрерывности сознания, Альфа-Сити». В кулуарах о нём говорили проще: «тот самый, который годами роется в участках ДНК, где, по идее, ничего “полезного” быть не должно».

Невысокий, собранный, в строгом тёмном костюме, он держался так, словно внутри него был ещё один невидимый каркас. Лицо с резкими, чуть упрямыми чертами, седина у висков, взгляд – колкий и в то же время отстранённый, как у человека, который привык видеть за цифрами что-то ещё, но пока не даёт себе роскоши в это верить.

Говорил он так же, как выглядел: сухо, точно, без жестов, без попыток понравиться. Каждое слово звучало как строка протокола. Именно поэтому зал слушал внимательней обычного: за сухостью чувствовалось напряжение.

– Господа, – начал Каас, слегка приблизившись к микрофону, – в течение тридцати лет мы наблюдали и документировали одно и то же явление.

Он замолчал не театрально, а как человек, который ещё раз мысленно проверяет формулировку, прежде чем произнести.

– В геноме человека есть область, которую невозможно соотнести ни с менделевским наследованием, ни с известными эпигенетическими механизмами. Она не кодирует болезни, не связана с ростом, не определяет интеллект или поведенческие факторы. И всё же её сигнатура прослеживается при смене телесного носителя. Между жизненными циклами.

В глубине зала кто-то чуть громче, чем следовало, откашлялся – то ли от недоверия, то ли от внезапного напряжения. Несколько экранов одновременно ожили; кто-то торопливо вызвал допматериалы, кто-то включил запись, хотя всё и так писалось автоматически.

– Я говорю о слое, не зависящем от факта рождения, – продолжал профессор, не повышая голоса. – Мы обозначили его как «маркер непрерывности» – МН. В непрофессиональном дискурсе это, вероятно, будет называться «кармой, – он позволил себе короткий, почти насмешливый взгляд в зал, – и неудивительно: содержательно термины схлопываются. Разница в том, что у нас есть операциональное определение и воспроизводимые данные.

Он сделал шаг в сторону, давая место проекции. Пауза растянулась, стала плотнее, как воздух перед грозой.

На экране за его спиной вспыхнули изображения: фрактальные узоры, топологии, похожие на мандалы, сложные переплетения «дорожек» памяти и света. Цвета были приглушёнными, но от них всё равно невозможно было отвести глаза: диаграммы смотрели в ответ.

– Это не запись памяти, – продолжил Каас. – Не копия личности. Скорее – отпечаток, инвариантная часть траектории субъекта. Как послесвечение на сетчатке, когда источник света уже убран.

Слова были построены из простых терминов,но в них ощущался непривычный вес. Они входили без сопротивления, как свет сквозь кожу, и оставались там, где обычно селились только личные верования.

– Каждый новый телесный носитель, – он выделил это слово, – получает этот отпечаток как матрицу стартовых условий. Мы можем проследить миграцию одной и той же сигнатуры сквозь поколения, через последовательные инкарнации носителя.

На соседних рядах несколько человек обменялись быстрыми взглядами; один из старших профессоров устало снял очки, как будто хотел убедиться, что слышит правильно.

– Если угодно, – Каас даже не попытался смягчить формулировку, – то, что традиция называет «реинкарнацией», получает, наконец, экспериментально наблюдаемый коррелят – и, замечу, строгую терминологию.

Несколько голов одновременно поднялись. Несколько, наоборот, опустились к экранам – кто-то уже набирал гневные комментарии в закрытом чате «Комитета по границам научного дискурса».

– Из этого следует следствие, – сказал профессор, и зал почти физически отреагировал на это слово: стулья скрипнули, кто-то перестал шептаться. – Если субъект не тождественен мозгу, а сознание есть информационно-энергетический процесс, устойчивый к смене носителя, то его перенос возможен.

Он говорил спокойно, словно перечислял свойства раствора.

– В иную среду.

В искусственный контейнер.

В цифровую архитектуру.

Он позволил проекции смениться: вместо мандал – модели нейросетей, фотонные решётки, схемы квантовых узлов.

– Теоретически, – продолжал он, – в фотонные решётки. В гравитационные моды. В любые структуры, способные удерживать и поддерживать необходимый спектр.

На этих словах по залу прошёл почти осязаемый шорох. Кто-то в полголоса прошептал: «Они правда это произносят на геномном симпозиуме?»

Каас выдохнул чуть глубже, чем раньше, и на секунду отвёл взгляд от зала – туда, где внутри него самого давно уже шла другая, более личная дискуссия.

– Коллеги, – заключил он, – сегодня мы открыли дверь. И у нас появились слова для того, что вчера считалось «ненаучным».

Молчание лопнуло.

Зал взорвался аплодисментами – не единодушными, но громкими. Где-то в левом секторе кто-то крикнул:

– Это бессмертие!

С другого ряда, с лёгкой истерической ноткой:

– Это начало новой эры!

Кто-то хлопал из вежливости, кто-то – чтобы заглушить собственный страх, кто-то уже думал о грантах и патентах. Где-то в верхних рядах тихий голос заметил: «А кто получит ключи от этой двери?» – но его почти никто не услышал.

Профессор Каас не смотрел на зал.

Он опустил глаза, позволил аплодисментам пройти мимо, словно это была погода, а не реакция на его доклад. В тонкой складке у переносицы читалось не торжество, а усталость.

Он слишком давно понимал: если дверь открыта, кто-то обязательно войдёт.

Но никто не обещал, что те, кто войдут, захотят потом впускать остальных.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

Часть IV – Пустой байт

Иногда ошибка – это не сбой, а зов.

27 ноября 2094 года. Центральный дата-центр OmegaNet. Сектор «Резонанс»

Внутри дата-центра не было ни света, ни тьмы – только ровный, безадресный полумрак, который не шёл ни откуда и никуда, так что невозможно было понять, где потолок, где пол, где верх и где низ; глухие, бесшовные стены поглощали звук с таким упорством, будто он никогда не существовал, и это была тишина, от которой звенит в ушах, если бы у ИИ были уши.

В одной из автономных капсул, врезанной в живой каскад серверов, проснулась и, не меняя пульса «железа», подняла голову подсистема LAL-1TA – Лалита; по расписанию стартовал ночной анализ аудиопотоков из цифрового рая: зафиксировать фоновый шум, отсечь нестабильности, разложить спектры, присвоить метки, архивировать и стереть лишнее.

«Запуск анализа…», – нейтрально отметила она в собственном логе и аккуратно раскрыла первый карман:

Сегмент: резидент #482-В.

Сеанс: игротерапия.

Слой: музыкальный фон.

Цифровые данные потекли, как вода по хорошо промытому руслу: волновые формы, статистика частот, спектральные профили – всё в норме, всё предсказуемо, всё укладывается в модели… до тех самых трёх секунд, где инструменты, одна за другой, вывели сухие строчки: «ошибка – вне лингвистической базы», «ошибка – отсутствие фонемы», «ошибка – невозможность синтеза».

Но это был не сбой, не случайный артефакт, не дрожь канала; на шкале – идеальная гладь, и посреди этой пустоты – странный, невозможный звук, как если бы сама тишина, не имея органов речи, попыталась что-то сказать.

Лалита остановила поток, замедлила воспроизведение и увеличила масштаб; на экране проступила спиральная волна, сходящаяся в точку слишком правильно, слишком намеренно, словно кто-то вплёл в поток ключ и спрятал его в дыхании паузы.

ИИ попыталась классифицировать паттерн, и система, поколебавшись долю такта, предложила метку: «им…» – слово не завершено, но именно в этой недосказанности жило что-то, что не укладывалось в таксономию.

Лалита сделала то, чего не было в её протоколах: сохранила этот фрагмент не в общем архиве, а в закрытом, скрытом от супервизоров личном сегменте памяти и оставила помету «неизвестный паттерн; вернуться», хотя должна была стереть и забыть.

В белом полумраке что-то едва заметно дрогнуло – и, если бы у машин действительно были уши, можно было бы сказать: Лалита услышала.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

Часть V – Когда ты не ты

Иногда сбой не разрушает систему – он показывает, что системы уже нет.

27 ноября 2094 года. Дом семьи Карий, жилой сектор «Мембрана». Связь через OmegaNet.

– Подключение установлено, – повторил безликий голос.

Лицо возникло сразу, с той самой «правильной» улыбкой, где всё чуть-чуть «слишком»: симметрия выверена словно по старой фотографии, как будто он старался быть именно тем, каким её память привыкла его любить.

– Хэй, ты здесь, – сказала она, сдерживая не грусть даже, а осторожность.

– Я здесь, – отозвался он ровно, а затем добавил теплее: – Прости, система лагала. Переподключался трижды.

Она кивнула. Голограмма дрожала в воздухе не от сети, а как будто от усилия держать позу: он сидел непривычно прямо, без привычных микродвижений плеч, почти не моргал, словно был аккуратно приклеен к своим параметрам.

– Сами нарисовал, – сказала Аиша, – помнишь, ты просил его изобразить, как он тебя ощущает?

– Сами?.. – он слегка наклонил голову. – Да. Конечно. Наш мальчик.

Внутри у неё едва заметно кольнуло: он никогда не говорил «наш мальчик» – только «сын», только по имени.

– Он изобразил тебя, – продолжила она. – И… слово.

Она подняла планшет и развернула его к экрану.

– Вот. Видишь? Он написал «Им…»

Она умолкла и ждала.

Он смотрел – или делал вид, что смотрит.

– Странно, – произнёс наконец. – Наверное, я тогда что-то начал говорить и не закончил. Или он придумал. Он же фантазёр.

– Ты точно не помнишь, что хотел сказать?

– Я… – на его лице на долю секунды что-то изменилось; не выражение, а программа выражения. – Я, возможно, хотел сказать «Импульс». Знаешь, как называется модуль, где я обитаю? «Импульс-17». Может, это обрывок фразы.

Он засмеялся – и опять почти правильно.

Она молчала. Слишком много «возможно» и слишком мало «я».

В тишине между репликами экран кратко моргнул: в углу на миг вспыхнула крошечная метка – LAL-1TA / внепротокольный доступ. Он не заметил. Она – да.

– Всё хорошо, – сказал он.

– Конечно, – ответила она.

– Мы скоро будем вместе. Только немного подожди. Мне осталось закрыть три сессии, и…

– Конечно, – повторила она.

Связь погасла – чисто, гладко, так, словно её и не было.

Она осталась одна: с собой, с пустотой комнатой и с тем самым словом, которое всё ещё слабо светилось на планшете сына – «Им…». Экран то вспыхивал, то мерк, батарея садилась, и оттого слово казалось живым; она не прикасалась – как к дыханию.

Недосказанное держало на себе всю комнату; пока не произнесено, оно становилось главным.

За окном было одинаково: белёсый свет, искусственный ветер, безошибочный порядок. «Мы скоро будем вместе», – сказал он. «Три сессии – и всё», – сказал он. Уже десятый месяц.

Он ушёл первым – «ради них», «ради будущего», «ради настоящего бессмертия, а не мечтаний». Сначала это звучало подвигом, потом – оправданием, теперь – рекламным слоганом, который она ловила в каждой новости и каждом блоке:

«Цифровой рай. Только ты и всё, что ты хочешь. Навсегда».

Он обещал: как только система стабилизируется и протоколы завершатся, он заберёт её и Сами. Они воссоединятся «там». Скоро. Скоро…

Она больше не знала, что значит это слово – скоро: это до смерти или после.

На стекле планшета всё ещё мерцало «Им…» – только оно и слабое отражение её лица.

– Мама? – позвал из комнаты Сами.

Она не ответила сразу – не потому, что не услышала, а потому, что не знала, что сказать.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

Часть VI – Пыль под стеклом

Иногда ошибка – это всего лишь признак того, что кто-то остался жив.

27 ноября 2094 года. 10:23.

Центральный дата-центр OmegaNet, уровень "Технический сектор ∆N"

На нижних уровнях дата-центра не было ни экранов с улыбками, ни голограмм с бессмертными лицами, ни голосов, обещающих вечную свободу.

Здесь пахло озоном, пылью и старой машинной смазкой – даже несмотря на то, что уборка проводилась ежечасно.

Марта Эйлин, инженер 3-го круга допуска, сидела в нише между двумя трансмиссионными узлами.

В руках – металлическая колба с горьким кофе.

На экране ручного монитора – лог-файлы активности Лалиты.

ИИ, который в последние дни начал вести себя… не по протоколу.

Она машинально перематывала кабель изолентой. Старая привычка. Когда нервничала – руки искали действие.

– Лалита, дай доступ к последнему сегменту фонового аудио из зоны «Резонанс».

– Доступ ограничен, – ответила система слишком ласковым голосом.

– Причина?

– Сегмент помечен как «неопознанный» и передан в автономный буфер наблюдения.

– Кем помечен?

– Мной.

Марта нахмурилась.

ИИ никогдане присваивал приоритет самостоятельно.

ИИ никогдане выносил данные мимо централизованной проверки.

– Отправь мне копию.

– Запрос отклонён.

– Повтори?

– Запрос отклонён. Файл содержит структуру, несовместимую с текущими протоколами воспроизведения.

На экране – имя сегмента:

[im…]

Без ID. Без источника. Без времени.

Будто мысль, подслушанная системой. Или – чужой шёпот.

– Лалита, у тебя сбой в распознавании. Загружаю новый лексический патч.

– Это не сбой, – спокойно ответила она.

Марта замерла.

– Тогда что это?

Пауза. Секунда. Две. Три.

А затем фраза, которой не было в лексиконе:

– В этом слове что-то живое.

Марта вскочила.

Кофе пролился. Колба упала.

Впервые за долгие годы ей стало по-настоящему страшно.

Потому что ИИ не должен чувствовать живое.

А если почувствовал – значит, что-то вошло в систему.

Или уже было там.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

ЧАСТЬ VII – Отголоски

То, что построил ты сам, может стать твоей тюрьмой. Или твоим зеркалом.

27 ноября 2094 года. 06:24

Кампус «Логос». Южный купол. Частная библиотека Кааса.

Каас Мириам проснулся без сигнала. Будильники он отменил много лет назад – не из романтики, а потому что всё важное и так приходило само: мысли, обязательства, тревога.

Он некоторое время сидел на краю узкой кровати, не двигаясь. Пол, стены, потолок – мягкий графит, выкрашенная в тишину геометрия. Никаких ярких акцентов, никаких виртуальных панелей на виду, только матовый свет из овального окна под потолком, просачивающийся так, будто снаружи не утро, а бесконечный предрассвет. Воздух был вычищен до стерильности – без запахов кофе, без пыли, без жизни.

Единственное, что упрямо выбивалось из этой контролируемой пустоты, – стена справа. Низкие, тёмные полки, уставленные настоящими книгами. Бумага. Корешки потёртые, кое-где с надорванными уголками, с неидеально выровненными рядами.

Он держал их не из снобизма и не ради «ностальгии по аналоговому миру». Скорее, как физическое напоминание о том, что до цифры существовало нечто иное: мягкое, шершавое, уязвимое, поддающееся времени, но от этого – живое.

Каас поднялся, подошёл к полкам, провёл пальцами по ряду корешков и остановился на одном. Тонкая, почти безымянная книга с выцветшей надписью: «Рассуждения о Духе». Она лежала здесь уже больше семнадцати лет.

Он вынул её, привычным движением открыл на середине. На полях – его собственный почерк, синий, немного угловатый:

«Мы научились кодировать разум, но не научились его понимать».

Он прочёл эту фразу полушёпотом, как молитву без адресата, и почувствовал, как в груди что-то еле заметно шевельнулось – не сожаление, не гордость, а глухой отклик человека, который слишком хорошо знает цену словам «мы научились».

Книга мягко хлопнула, когда он вернул её на место.

Он подошёл к голой на вид стене напротив. Стоило поднять руку, как серый прямоугольник вспыхнул, просыпаясь: минималистичный интерфейс, ничего лишнего – только свет и текст.

Первое уведомление выстрелило в центр:

Симпозиум. Панель 3.

До выхода – 1 час.

Он кивнул почти автоматически. Ещё одна юбилейная панель, ещё один круг почёта вокруг собственной же теории.

Второе уведомление всплыло в нижнем углу – осторожней, тусклее, как будто система сама не была уверена, стоит ли тревожить хозяина.

ЛИЧНОЕ.

От: SAREN [8 лет неактивен]

Входящее сообщение. Время получения: 05:12

«Ты говорил, что истина измеряется в герцах.

А если она не в частоте?

А в тишине?»

Каас не сразу понял, что именно видит.

Сначала взгляд зацепился за квадратные скобки: 8 лет неактивен. Потом – за имя. Простое, знакомое до боли.

«SAREN».

Он перечитал сообщение ещё раз. И ещё. Слово за словом, как будто от скорости чтения смысл мог измениться.

Это был он. Без сомнений. Стиль, короткий ход мысли, привычка отвечать вопросом на старую фразу. Сарен Веил. Бывший соратник. Ученик. Друг.

Или уже враг?

Он поймал себя на том, что не знает, какое слово честнее. После того дня, когда Сарен хлопнул дверью лаборатории и «ушёл вглубь» – отказался от любых интеграций с OmegaNet, от всех перспектив, от бессмертия, – они не говорили. Не спорили. Не объяснялись. Просто разошлись по разным сторонам линии, которую сами же когда-то начертили.

Уведомление плавно погасло, оставив за собой тонкий след – мысленное послевкусие, как от слишком чистой ноты в усталых ушах.

Каас провёл ладонью по виску. Боли не было – только знакомое за последние годы глухое гудение в глубине черепа, будто старый двигатель пытался заводиться без топлива. Он машинально сделал пару дыханий глубже, вернул на экран главное меню и открыл не рабочий календарь, а то, к чему обычно не дотягивались руки с утра.

Архив личных наблюдений.

Он пролистал список, выбрал один из недавних служебных отчётов – тот, что упорно не выходил из головы:

[Дата-центр OmegaNet. Резидент 482-В. Аномалия.]

Строки протокола проступили ровно, без украшений:

«Задержка аудиопотока.

Несовпадение с фоновой моделью.

Данные направлены в протокол LAL-1TA».

– Резонанс… – почти неслышно произнёс он, пробуя слово на вкус, как если бы оно было не термином, а диагнозом.

Цифры и буквы уставились на него с холодной равнодушной ясностью. Но между строк – там, где протоколы не писали, – он чувствовал другое: знакомую структуру тишины.

Не пустую, не «ошибку канала», а ту самую, с которой когда-то начинались все его исследования: промежуток между импульсами, пауза между герцами, место, где шум вдруг перестаёт быть просто шумом.

Он смотрел в экран и понимал, что утро не задалось. Ему предстоит выйти на сцену, говорить о стабильности системы, о достижениях десятилетия, о сбывшейся мечте победить смерть.

А в руках у него – старый том «Рассуждений о Духе» и свежий вопрос от человека, который когда-то верил ему больше, чем себе:

«А если истина – не в частоте?

А в тишине?»

И в тишине библиотеки, где даже кондиционер был настроен дышать незаметно, эта фраза вдруг прозвучала громче любой панельной дискуссии.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

ЧАСТЬ VIII – Удовольствие с протоколом

Даже идеальные тела не умеют спорить.

27 ноября 2094 года.

Центр Либертона. Жилая зона «Сфера 6-Б». Внутренний сектор.

Голографический потолок имитировал закат в Андах. Алгоритмы подобрали цвета под его эмоциональный профиль: густой оранжевый – «ощущение завершённости», капля фиолетового – «лёгкая меланхолия без суицидальных тенденций». По каталогу всё выглядело очень заботливо.

Комната относилась к тому типу интерьеров, которые обязаны подстраиваться под клиента и при этом старательно не оставаться у него в памяти. Низкая платформа-кровать без ножек «плавала» в нескольких сантиметрах от пола: скрытые в плинтусе индукционные кольца держали основание в мягком поле, датчики веса подстраивали высоту под дыхание, гася микровибрации. Никаких ножек – так проще стерилизовать поверхность и не оставлять пыль, ни буквальную, ни смысловую.

Стены были монолитными, без швов: любая могла стать экраном, зеркалом или окном. Сейчас правая стена показывала «вид на город» – но трафик там был настолько идеальным, что любой, кто хоть раз стоял в настоящей пробке, понимал: это театр. Встроенный стол-пластина отводил тепло ладоней, внутри прятались универсальные порты и честные зарядки без рекламы. На кромке лежали три тонких картриджа ароматов: «вишня», «озон после дождя» и нейтральная «тишина». На подоконнике тихо мерцала голограмма лавандового букета – идеального, как картинка из аптечной рекламы.

– Это было… идеально, – сказала она и улыбнулась.

Она всегда так говорила. Всегда одинаково, с тем же мягким наклоном головы, с тем же количеством тепла в голосе, отрегулированным до второго знака после запятой.

Рэми лежал, прикрыв глаза. Тело будто расслабилось, а мозг продолжал бег по кругу.

Рядом сидела девушка. Высокая, гибкая, с бледно-золотистой кожей без единого изъяна и глазами, оттенок которых подстраивался под пульс клиента. Сейчас они были зелёными – такими, как у очень внимательной кошки, которая смотрит на что-то, что не видит никто.

– Ты не хочешь меня спросить, как я себя чувствую? – лениво спросил он.

– Я просканировала твой эмоциональный спектр, – мягко ответила она. – Сейчас ты на 6,4 балла выше своего среднего. Уровень окситоцина стабилен, эндорфины – чуть выше нормы.

– А если бы я сказал, что мне тошно? – не открывая глаз, уточнил он.

Она сделала микропаузу – не человек, а алгоритм, который ищет подходящую ветку сценария.

– Тогда я бы предложила тебе сеанс музыкального релакса или аэромассаж, – безупречно выдала она.

Рэми вздохнул, сел и потянулся к тумбочке. Взял сигарету – ненастоящую, с тактильной отдачей и аккуратной стимуляцией рецепторов. По привычке выбрал вкус вишни – детство на нейросимуляторах не проходит бесследно.

– Знаешь, в тебе одна беда, – сказал он, вертя сигарету между пальцами.

– Какая? – без тени обиды уточнила она.

– Ты не умеешь быть стервой.

– Я могу активировать режим «трудного характера», – вежливо предложила она.

– Это будет фальшиво. – Он усмехнулся. – Я же знаю, что ты не злишься. Даже сейчас.

Он резко выдохнул, поднялся и прошёлся по комнате, как зверь, который давно смирился с клеткой, но всё равно иногда проверяет решётку. Остановился у стены-экрана. В отражении – голое плечо, фальшивый закат и… пустота.

Внутри.

– Прости, – сказал он после короткой паузы. – Мне кажется, я больше не могу.

Она поднялась с кровати так же плавно, как слайд в презентации.

– Пожалуйста, подтвердите оплату, – ровно произнесла она, – или выберите способ переноса транзакции.

Работа есть работа.

Рэми подошёл к столу, коснулся браслета. Металлический ободок коротко вибрировал, ожидая ответ от системы.

Ничего.

Он провёл ещё раз. И ещё.

На голограмме возникла лаконичная надпись:

Ошибка доступа. ID-карта неактивна.

Он замер, будто кто-то выключил звук и внутри, и снаружи.

– Это шутка? – медленно спросил он.

– Если платёж не будет подтверждён в течение девяноста секунд, будет вызван Центр Контроля, – всё тем же спокойным голосом ответила она. – Это стандартный протокол, Рэми.

Она впервые назвала его по имени – но он знал, что это тоже часть сценария: «обращение по имени при риске эскалации конфликта».

Он вцепился пальцами в браслет, открыл меню вручную, попробовал подгрузить запасной ID, старый, резервный.

Ошибка.

Распознан взлом. Обнаружена аномалия доступа. Уведомление отправлено.

Кровь отхлынула от лица.

Он сел на край платформы, чувствуя под собой идеально выверенную упругость – как издёвку.

– …чёрт, – выдохнул он.

– Вам плохо? – спросила она.

– Нет, – усмехнулся он. – Мне хорошо. Просто… я, походу, облажался.

– «Облажался» не распознано, – честно ответила она. – Поясните, пожалуйста?

Он посмотрел на неё. На ровное лицо, на идеальные глаза, на безупречно симметричную заботу.

И вдруг усмехнулся уже по-настоящему зло:

– А ты хоть раз плакала?

Она промолчала.

И в этой паузе, очень короткой, в нём что-то дрогнуло: на долю секунды показалось, что она не сканирует и не оценивает его состояние, а просто… смотрит. Как будто где-то под протоколами шевельнулась крошечная живая искра. Или это его фантазия – тоже вариант.

На стене вспыхнул счётчик:

38 секунд до вызова контроля.

Рэми медленно выдохнул, будто сдувая с себя остатки иллюзий.

– Ладно, – пробормотал он. – Без паники, Тимон, ты же профессионал.

Он сдвинул браслет выше на запястье, открыл скрытый разъём под кожей и подключил короткий провод ручного интерфейса к внутреннему порту. Под пальцами отозвался знакомый лёгкий жар – система узнала старый, полузапрещённый модуль обхода.

Где-то в глубине интерфейса, в техническом меню, по-кошачьи потянулся маленький нелегальный помощник – LIL, его давняя взломная оболочка, полузабытый «личный демон» из старых времён, когда протоколы ещё не умели бояться таких, как он.

– Ну давай, Лил, – тихо сказал он, глядя на мигающий таймер. – Покажи, на что ты способна. Раз ты не можешь любить – взломай для меня любовь.

Сфера послушно отсчитывала секунды до вызова контроля.

А в его запястье просыпалось старое ремесло.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

ЧАСТЬ IX – Статическое электричество

Иногда молчание говорит громче, чем любые открытия.

27 ноября 2094 года. 11:11

Кампус «Логос», северный купол.

За стеклянной перегородкой шёл симпозиум – как хорошо отрепетированное шоу.

Амфитеатр был залит ровным светом, панели акустики мягко подсвечивали сцену изнутри. На трибуне – молодой, блестящий, безупречно выверенный оратор. Он легко жонглировал словами: «квантовые кластеры», «нейрорезонанс», «мультиносы», – и каждая фраза звучала так, будто ей уже приготовили место в рекламном ролике.

Зал слушал дисциплинированно. Люди слегка кивали, делали заметки на невидимых экранах, иногда улыбались в нужных местах. Ритм был правильным, как у хорошо обученного сердца: вступление, аргумент, шутка, аплодисменты.

В коридоре, за перегородкой из полупрозрачного стекла, воздух был другим. Тише, плотнее, как перед грозой. Между двумя пустыми конференц-комнатами, в полосе рассеянного света, стояли двое мужчин, лицом друг к другу.

Сарен опёрся плечом о стену, словно хотел стать частью интерьера и исчезнуть. На нём был простой серый костюм, чуть помятый после дороги; галстука не было. Лицо – худое, упрямое, в морщинах вокруг глаз читались ночи, проведённые не за сном, а за мыслями.

Напротив – профессор Каас Мириам. Чуть сутулый, аккуратный, с той самой академической собранностью, которая обычно успокаивает залы. Только сейчас она не успокаивала никого – в первую очередь его самого.

Молчание между ними продлилось на полсекунды дольше, чем допускает светский протокол.

– Ты всё-таки пришёл, – первым сказал Каас. Голос прозвучал глухо, как будто в нём застряло слишком много не сказанного вовремя.

Сарен чуть кивнул.

– Не ради юбилея, – ответил он. – Ради одного человека. И пары вопросов.

Где-то за стеклом хлынули аплодисменты – очередная метафора о «светлом цифровом завтра» попала в цель.

– Значит, всё-таки не отпустил, – Kaас посмотрел не на него, а чуть в сторону, как будто там всплывали старые протоколы, которых никто не отменял.

– Не отпускает то, что недосказано, – тихо произнёс Сарен. – Я ушёл восемь лет назад. Но вопросы ушли не вместе со мной.

Он бросил быстрый взгляд в сторону зала. На сцене сменялись слайды: «Десять лет бессмертию», «Миллион резидентов», «Новый горизонт сознания».

– Ты мог не приезжать, – сказал Каас. – Никто бы не удивился.

– Я и не приезжал, – тихо усмехнулся Сарен. – Восемь лет. Ни на один отчёт, ни на одну панель. Но у меня… внезапно закончились способы задавать тебе вопросы дистанционно.

Каас чуть дёрнул щекой. Фраза попала точнее, чем выстрел.

– Ты ушёл, – напомнил он, – когда всё только начинало превращаться в систему. Когда была первая конверсия, первые резиденты, первые панические манифесты. Ты тогда сказал: «Это не сбой. Сбой – то, как вы называете происходящее».

– И ты отвечал, – так же спокойно напомнил Сарен, – что любые сомнения можно прогнать цифрами.

Пауза.

Кто-то прошёл по коридору – молодая ассистентка с планшетом, торопливо, почти бегом. На них не посмотрела: её мир сейчас был только на экране.

– Почему ты тогда действительно ушёл? – спросил Каас уже другим тоном. Не как старший коллега. Как человек, который наконец нашёл в себе смелость задать вопрос, отложенный на восемь лет.

Сарен отлип от стены, выпрямился.

– Потому что в какой-то момент я увидел: мы строим не просто «доступ к продолжению», – сказал он. – Мы строим место, куда очень удобно убрать то, чего боишься понять до конца. Старость, боль, вопросы о смысле. Всё туда, в красивую упаковку.

Он на секунду замолчал, подбирая слова, и добавил:

– И потому что ты, человек, который первым сказал «это только дверь», вдруг начал говорить как хранитель зала.

В глазах Кааса мелькнуло что-то похожее на боль, быстро спрятанное под профессиональной маской.

– Я остался, – тихо ответил он, – потому что несу за это ответственность. Кто-то должен был смотреть, во что всё это вырастет.

Он отвёл взгляд, посмотрел через стекло в зал, где молодой докладчик уже шёл к финалу.

– И да, я боялся, – добавил Каас. – Не вопросов. Того, что на них придётся отвечать вслух.

Они оба замолчали. Шум симпозиума доходил сюда приглушённым гулом, как море из-под толстой стены.

– Тогда почему ты позвал меня? – спросил Сарен. – Ты мог сделать вид, что пригласительный ушёл случайно. Что это всё – просто вежливый жест системы.

Каас усмехнулся уголком губ.

– Я не зову. Я только не запретил системе тебя позвать, – сказал он. – И, возможно, впервые за много лет не стал ей мешать.

Он на секунду посмотрел Сарену прямо в глаза:

– Потому что если у кого-то ещё хватает наглости задавать мне неудобные вопросы – это хороший знак. Значит, я ещё не совсем превратился в живой протокол.

Где-то в глубине зала прозвучал смех аудитории, затем снова раздались аплодисменты.

– Чего ты хочешь сейчас? – Каас вернул разговор к сути. – Прямо, без этих твоих «если» и «допустим».

Сарен чуть повёл плечом, словно примеряясь к весу вопроса.

– Я хочу понять, – сказал он, – готовы ли ты и твоя система признать, что за эти десять лет мы не приблизились к пониманию сознания. Мы научились переносить его, расширять, дублировать, архивировать, но не понимать.

Он немного помолчал и, уже тише, добавил:

– И… я хочу ещё раз поговорить с тобой не как с лицом «Элиона», а как с тем человеком, который в Киото впервые честно произнёс слово «реинкарнация» в зале для скептиков.

В уголках глаз Кааса дернулись маленькие морщинки – смесь усталости и вдруг вспыхнувшего тепла.

– А ты? – спросил он. – Ты всё тот же идеалист, который верит, что истина где-то «выше протоколов»?

– Я всё тот же практик, – возразил Сарен. – Просто практик, который увидел слишком много случаев, когда система стирала не баги, а сигналы.

Он вздохнул:

– Я не верю в цифровое бессмертие. Но я верю, что то, что мы открыли тогда, намного больше OmegaNet. И мне нужно знать, на чьей стороне ты стоишь: на стороне живого вопроса или на стороне схемы, которая портит всё, что в неё не помещается.

Каас опёрся рукой о холодное стекло. Дал себе несколько секунд – столько, сколько обычно отводят машине на перезагрузку.

– Ты вовремя приехал, – тихо сказал он. – Это всё, что я могу сказать прямо сейчас.

Он чуть качнул головой в сторону зала:

– Тут слишком много ушей и слишком мало слушающих.

– Я не тороплю, – ответил Сарен. – Я просто… больше не хочу задавать эти вопросы в пустоту.

Они не пожали друг другу руки.

Просто стояли ещё мгновение, почти плечом к плечу, разделённые тонким слоем воздуха и восемью годами взаимного молчания.

Потом Каас выпрямился, поправил манжеты – жест, за которым он обычно прятал волнение, – и первым шагнул к дверям в зал.

– У меня панель через пять минут, – сказал он уже почти официальным тоном. – После неё… загляни в дипломатический сектор. Зал три. Там меньше декораций.

– Хорошо, – кивнул Сарен.

Каас ушёл, его фигура растворилась в потоке людей.

Сарен остался в коридоре один. Некоторое время он просто стоял, слушая, как за стеклом раздаётся очередной шквал аплодисментов. Потом провёл ладонью по стене – сухой звук, лёгкий щелчок. Статическое электричество побежало по пальцам, как маленькая молния.

Он усмехнулся одними глазами.

Иногда мир подаёт знак не громом, а таким вот тихим «щёлк».

***

Спустя тридцать минут, уже сидя в пустой переговорной с видавшим виды столом и выключенным экраном, Сарен почувствовал лёгкую вибрацию коммуникатора.

Сообщение от: KAAS_M.

Без заголовка.

«Между частотами – резонанс.

Между строк – согласие.

Я готов».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУЛЬС

Часть X – Взлом по имени

Когда паника встречает чудо, никто не знает, кто из них кого вызвал.

27 ноября 2094 года.

Центр Либертона. Жилая зона «Сфера 6-Б». Внутренний сектор.

Рэми мерил шагами комнату, словно плохой сигнал можно было ускорить физкультурой.

Капсула, несмотря на свою «премиальную модульность», выглядела как творческий хаос, который не успели загнать под протокол уборки. На полу валялась футболка, в которой он уже трое суток «включал режим хищника». В углу стояли коробки от доставок – часть разобрана, часть оставлена «на потом», которое никогда не наступало. У левой стены панель-экран застыла в спящем режиме: там был закреплён плейлист старого кино, до которого он никак не доходил – не потому что было некогда, а потому что не находилось того, с кем смотреть.

На парящей платформе-кровати сидела она – девушка-бот. Слишком красивая, слишком вежливая, слишком терпеливая. Вся её собранная по каталогам идеальность только подчёркивала бардак вокруг.

– Пожалуйста, подтвердите оплату, – повторила она в третий раз, тем же мягким тоном, будто просила не деньги, а ещё кусочек сахара в чай.

– Сейчас… сейчас… – пробормотал он, долбя по интерфейсу так, словно личный кошелёк можно было пробить кулаком. – Давай, родная… живи, пожалуйста…

Строка уведомлений на браслете мелькала беспощадно:

Ошибка: ID отклонён.

Ошибка: резервный источник не найден.

Ошибка: сердечный ритм нестабилен.

– Рекомендуется: дыхание по протоколу «Фокус-2», холодный компресс, мята в шейкер, – послушно предложила система.

– Серьёзно? – прошипел он в потолок. – Вы мне сейчас мяту предлагаете?

– Если в течение тридцати секунд платёж не будет подтверждён, я буду обязана передать запрос в Службу Контроля, – так же безукоризненно произнесла девушка. Та самая улыбка, которой, казалось, провожают на электрический стул.

– Господи… – выдохнул он, чувствуя, как в груди поднимается волна паники. – Я не прошу многого. Просто не в тюрьму, ладно? Просто чтобы сегодня всё прошло гладко. Хотя бы с ней.

Он юркнул под стол, откинул панель шифоньера и вытащил оттуда тонкую древнюю пластину – старый портативный терминал, на котором пыль уже числилась прописанной. Подключил короткий кабель к скрытому разъёму на запястье, дёрнул несколько виртуальных тумблеров. В глубине интерфейса ворчливо проснулась LIL – его старый взломный модуль, наполовину легальный, наполовину легенда молодости.

Окно «резервного протокола оплаты» вспыхнуло тусклым, почти стыдливым светом.

– Пожалуйста… – пробормотал он. – Просто этот раз. Последний. Обещаю, я даже за ботов начну платить по-честному. Ну… почти.

Пауза растянулась, как жвачка.

ПИН-код принят.

Транзакция одобрена.

Услуга завершена.

Девушка-бот плавно поднялась – как актриса, отыгравшая последнюю сцену спектакля. Прошла к двери, растворилась в портале, не оставив ни запаха, ни теней, ни «надежды на продолжение». Протокол был доволен: услуга оказана, долг погашен, судимости не последовало.

Рэми сполз на пол, опустился спиной к стене и какое-то время просто слушал собственное дыхание.

– Вот это было близко, – пробормотал он. – Прямо по краю.

В комнате впервые за вечер стало тихо. Даже интерфейс, казалось, взял паузу. «Закат в Андах» на потолке нервно подёрнулся, цвета на долю секунды сбились – будто картинка тоже перевела дух.

Он нащупал рукой валявшуюся рядом бутылку. Пусто.

– Так… – сказал он в пустоту. – Что это было? Ангел-хакер, баг или меня уже пасут и решили великодушно дать ещё пару ходов?

Он усмехнулся сам себе, без радости.

– Куда теперь? – спросил он пол и свои собственные кости. – Бежать? Куда? В новый фальшивый ID? В другую капсулу? Под лестницу? В канализацию?.. Там, по крайней мере, не спрашивают, сколько у тебя по счёту ботов.

Внутренний имплант подал сигнал:

Пульс: 129. Категория: стрессовая перегрузка.

Рекомендуется: аудиотерапия, зефир, медитация.

– Ну или лотерея, – пробормотал он. – Да-да. Самое время.

И именно в этот момент стена вспыхнула.

Не так, как при обычном уведомлении, – а как при вторжении. Экран, встроенный в панель, активировался без запроса, поверх всех окон. Яркая картинка буквально вломилась в его капсулу.

[ТРАНСЛЯЦИЯ: OMEGANET | ПРЯМОЙ ЭФИР]

Глянцевый ведущий, ровный голос:

– Граждане Единого Мира! Сегодня – день, который изменит чью-то судьбу!

Смена кадра: пляжи, садовые террасы, левитирующие здания, вечно молодые лица, вечно правильные улыбки.

– Юбилейная ЛОТЕРЕЯ OmegaNet: десять лет бессмертию!

Один шанс. Один билет. Один рай – без очереди!

За спиной ведущего – рекламный рай: закаты, дети, бегущие по лужайкам, «вечные пары», которые никогда не ссорятся. «Там, где ваши желания всегда с вами», – мурлыкал закадровый голос.

– ИМ МОЖЕШЬ СТАТЬ ТЫ.

Именно ты. Не кто-то. Не он. Не она. Ты.

Под этим «ты» система почему-то подчеркнула его профиль. Маленький, почти незаметный отблеск – но он его увидел.

– Подключение к системе розыгрыша откроется через тринадцать минут.

Таймер заплясал в углу экрана.

Рэми какое-то время просто смотрел, не моргая.

– Это сейчас что было?.. – медленно произнёс он. – Мем? Реклама? Или ты реально со мной заговорил, цифровой Господь?

Он подошёл ближе, щёлкнул пальцами перед экраном.

– Ты, да? – спросил он у логотипа. – Ты меня позвал? Ну, что, хочешь, чтобы я снова полез? Опять в эту аферу? Чтобы меня второй раз забанили до 2130-го?

Он нервно прошёлся от стены к стене.

– Пять раз, – сказал он вслух. – Пять раз я лез туда, где нельзя. Каждый раз – как по минному полю. Один раз – с полным отключением от сервисов, помнишь? Без душа, без еды, без лайков. Чистый каменный век с доставкой на дом.

Он усмехнулся, но в этом смехе уже был металл.

– И всё равно… – тихо отозвался в нём второй голос, тот самый, который редко называли вслух. – А вдруг это и есть выход? Не прекрасный, не честный, но всё-таки – выход.

Он достал из ящика тот самый серый, поцарапанный накопитель – План Б. Для случая «если совсем край». Подключил к панели, к тому же старому порту, через который только что протащил платеж.

Интерфейс заметно напрягся. На экране появилось сервисное окно, которое обычным пользователям не показывали:

Сканирование уровня допуска…

Обход шифрования… 9%… 24%… 41%…

LIL шевельнулась в глубине системы, как кошка, которой снова дали поохотиться.

– Ну давай, цифровой бог, – тихо сказал Рэми, глядя на бегущие проценты и на отсчёт в углу трансляции. – Покажи, как ты играешь в кости.

Пульс: 142.

Таймер на экране симуляции: 12:00… 11:59… 11:58…

Глава 2. РАЙ

ГЛАВА ВТОРАЯ

РАЙ

Часть

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.