Александра Wolf
Под ярким светом славы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кэролин

Август, настоящее время

Мы с Эмили ехали уже пятнадцать часов, а она не проронила ни слова. В ответ на мои вопросы я слышала лишь невнятное ворчание или видела пожимание плеч. Она не отрывалась от телефона, её тонкие пальцы безостановочно скользили по беззвучной клавиатуре, ведя бесконечный диалог – с кем угодно, только не со мной.

Лампочка бензобака мигнула где-то под Бейкерсфилдом. Я сбросила газ, высматривая на знаках символ заправки. Эм считала нелепым не лететь на самолёте, но я была уверена: только так я смогу достучаться до дочери. Мы заперты в четырёх тысячах фунтов стали и стекла, и у нас нет иного выхода, кроме как говорить – обо всём, что пошло не так в прошлом году.

Я свернула на следующем съезде. Эм выпрыгнула, чтобы заправить машину, не дожидаясь просьбы. В этом вся её суть – никаких потёртостей, никаких зацепок. Даже ненавидя меня, она оставалась собранной и закрытой, не оставляя щелей, в которые можно было бы проникнуть.

До сегодняшнего дня.

Её телефон лежал в подстаканнике забытым, рядом с пачкой жвачки и старой ручкой. Ответ, который мне был так нужен, скрывался там, под защитой четырёхзначного кода.

Я глубоко вздохнула и потянулась к нему.

– Мама?

Я дёрнула руку назад.

– Да?

Эм выглянула в открытое окно. Мне до сих пор непривычно видеть её такой взрослой – подростком, который не улыбается мне по умолчанию, как в детстве. Её волосы, некогда такие мягкие, теперь были до плеч, с выцветшими кончиками от временной краски.

– Red Vines или Skittles?

Звук её голоса после долгого молчания показался драгоценным даром.

– Red Vines, конечно. Разве я не учила тебя лучше, чем задавать такие вопросы?

Моя шутка прозвучала неуклюже и натянуто, будто мы обе забыли свои роли в школьной пьесе. Когда-то поддразнивать друг друга было для нас так же естественно, как дышать. Но это было до развода. До того, как мы перестали притворяться идеальной семьёй.

Эм покачала головой и сунула руку в машину ладонью вверх.

– Тогда давай ещё денег, потому что Skittles я всё равно возьму.

– Конечно, – я потянулась за сумокой на заднем сиденье и протянула ей двадцатку. – И купи мне бутылку воды, хорошо?

**8 августа**

Я затаила дыхание, провожая её взглядом, пока она скрывалась за дверью заправки. Слова психотерапевта отскакивали от моих страхов, как мячик: «Дайте ей пространство, если хотите доверия. Нельзя всё контролировать». Я знала, что он прав. Но как с этим смириться?

Через окно я увидела её у полок с чипсами. Мой шанс. Возможно, единственный. Дрожащей рукой я взяла её телефон и ввела пароль, о котором она не подозревала. Я лихорадочно искала улики, но все соцсети были удалены. Лишь один странный значок – маленький золотой замок с ключом и надписью «НЕ ВХОДИТЬ». Мой палец замер над ним. Шагнув за эту грань, обратной дороги уже не будет. С глубоким вздохом я нажала на него и открыла страницу, похожую на дневник.

*8 августа*

*Мама говорит, что эта поездка поможет нам сблизиться. Не думаю, что она сама в это верит. Папа говорил то же самое, так что я знаю – это чушь. Но, может, ей станет легче. Ей нужно отвлечься. Может, тогда она перестанет меня допрашивать…*

Визг шин заставил меня вздрогнуть. «Камаро», заправлявшийся по соседству, с рёвом умчался. Эм возвращалась. Я закрыла приложение и сунула телефон обратно в подстаканник.

Она выглянула в окно.

– Держи воду.

Я открыла бутылку и залпом выпила половину.

Вернувшись в машину, она вскрыла пачку Red Vines и протянула её мне. Я жадно вытащила несколько лакричных палочек и откусила кончик.

Эм простонала.

– Их надо есть по одной!

– Картошка – это овощ… – Эм нахмурилась, и на её милом лице застыло недоумение. – Ты трогала мой телефон?

Паника сдавила мне горло.

– Я… просто смотрела, который час. Надеюсь, мы успеем до Лос-Анджелеса до темноты.

Она кивнула, приняв оправдание, но без тени доверия.

– Больше не трогай мой телефон.

Затем она наклонила в мою сторону пакет с Red Vines. Жест примирения.

– Хорошо, – прошептала я дрожащим голосом.

– По одной, мама.

Она не рассмеялась, не улыбнулась, не закатила глаза. Просто отвернулась и уставилась в окно, словно я ничего и не говорила.

***

До дома бабушки оставалось ещё два часа. Дома в этом районе были скромными, но ухоженными – не те шикарные особняки Бель-Эйра или Малибу, где можно было бы ожидать встретить великую Лили Адамс.

Я крепче сжала руль, когда навигатор указал поворот на её улицу. С последнего моего визита прошло всего несколько месяцев, но всё казалось чужим. После смерти бабушки десятки репортёров осаждали меня вопросами о её жизни, которую мир давно забыл. Даже если бы горе не поглощало меня целиком, я всё равно не смогла бы дать ответы. Все вопросы, которые я не успела ей задать, были потеряны навсегда.

– Это оно? – Взгляд Эм метался между навигатором и неприметным ранчо с деревянной обшивкой на углу, обрамлённом аккуратной живой изгородью.

– Это оно, – я заглушила двигатель на изгибе подъездной дорожки. В последний раз Эм была здесь лет в восемь. Сейчас ей четырнадцать. Слишком много времени прошло, чтобы сохранить чёткие воспоминания.

– Я думала, оно будет больше.

Я старалась не показывать разочарования. Этот дом когда-то был моим убежищем – тёплым, полным любви и уюта. Я надеялась, что он станет таким и для Эм, но боялась говорить об этом вслух. Одна из многих тем, которые мы так и не затронули за время поездки.

– Он был вполне хорош для своего времени, когда бабушка Лили его покупала.

– «Хорош» – это для обычных людей. Она же могла позволить себе целое поместье.

– Всё было по-другому, – покачала я головой. – Голливудские актёры тогда не зарабатывали столько.

Меня тревожило, как Эм говорит о прабабушке. Она выросла не так, как я. У неё не было воспоминаний о Лили, пекущей печенье или резвящейся со мной в бассейне. Она не носила костюмы на Хэллоуин и платья, которые бабушка шила так искусно, что мне завидовали все подруги. Эм не знала Лили как человека – лишь по старым статьям в бульварной прессе.

Ноги были ватными, когда мы вышли из машины. Но дом был в лучшем состоянии, чем я ожидала: газон подстрижен, кусты аккуратно подровнены.

Внутри пахло затхлостью. Эм сморщила нос. Но меня поразила не плесень, а звенящая тишина. Всё осталось на своих местах: витражная люстра Тиффани над обеденным столом, старый столик швейной машинки Singer у дивана в цветочек. Всё, кроме бабушки. Это был уже не дом, а тело с вырванным сердцем.

– Какой маленький, – заметила Эм.

– Это к лучшему. Представь, если бы у неё был один из тех мега-особняков? Мы бы годами тут разбирались.

На кухонном столе громоздилась стопка почты. Я открыла холодильник, ожидая увидеть заплесневелые остатки, но он был пуст и вымыт.

Эм заглянула в шкафчик, где лежала лишь коробка отрубей с изюмом.

– Почему она не снималась больше, чтобы купить что-то получше?

Я пожала плечами. Причина, по которой Лили Адамс исчезла с экранов на пике карьеры, оставалась загадкой даже для самых близких. Легко было списать всё на замужество и семью, но это объяснение никогда не казалось мне исчерпывающим. Многие актрисы возвращались к работе после рождения детей. Бабушка обожала актёрство – я видела это в её глазах, когда мы смотрели старые чёрно-белые фильмы. Порой вместо сказки на ночь она рассказывала мне истории о звёздах, с которыми дружила. Но это были редкие моменты. Обычно же она отмалчивалась, а на мои расспросы в её глазах появлялась грустная тень, и она говорила, что «это тема для другого раза».

– Это бабушка?

Я подошла к Эм в гостиной. Она разглядывала афиши в рамках: на одной Лили танцевала в объятиях красивого темноволосого мужчины, на другой – сияла знаменитой улыбкой с ямочками в форме медсестры.

Эм повернулась ко мне с серьёзным выражением.

– Мы их никому не отдадим, правда?

– Если они ценны, мы должны их оставить.

Она снова уставилась на плакаты, впитывая детали, как когда-то это делала я.

Я не понимала, зачем женщина, всю жизнь скрывавшаяся от внимания, захотела выставить свою историю напоказ. На разборку всего этого уйдёт пара недель, но я была благодарна за этот шанс – последний раз побывать здесь перед продажей. Две недели наедине с Эм, без лишних глаз.

– Эм?

– Да?

*Скажи, как снова заставить тебя открыться.*

– Поможешь донести сумки?

– Конечно.

Она легко вытащила наши чемоданы из багажника, несмотря на их вес. Я же с трудом справилась с телескопической ручкой своего, пожалев, что купила самый дешёвый вариант. Колёса застряли, и тащить его было невыносимо.

– Я сама, – она легко высвободила мой чемодан и вкатила его в дом. Остановившись в коридоре, она окинула взглядом три спальни. – Куда его?

– Выбери сначала себе комнату.

Она без лишних слов осмотрела каждую, пока я плелась следом. Дойдя до последней, она выглянула из-за двери:

– Можно эту?

– Конечно. Это была комната моей мамы. Там такие lovely обои с бабочками, – голос дрогнул. Мы с мамой переехали к бабушке с дедушкой, когда мне было два года. Она работала медсестрой, её смены были долгими и непредсказуемыми. Она погибла в автокатастрофе, когда мне было семь, оставив в моём сердце рану, которая с годами лишь росла.

– А ты будешь в комнате бабушки?

– Нет, я в гостовой.

Не из-за суеверий или призраков. Просто гостиная была ближе к комнате Эмили. Глупый способ быть рядом, но я не стала этого говорить.

Я вкатила чемодан в гостовую, выкрашенную в сиреневый – цвет, вышедший из моды десятилетия назад. Бабушка Лили прожила здесь больше семидесяти лет. Тридцать шесть из них – с дедушкой. Сколько всего накоплено. Сколько воспоминаний. Я села на кровать, закрыла глаза и позволила усталости накрыть себя с головой.

В кармане завибрировал телефон. Том.

*Доехали?*

*Только что*, – быстро ответила я.

*Как Эм? Передай, чтобы позвонила.*

*С ней всё хорошо.*

Я смотрела на экран, ожидая продолжения. Я не скучала по нему. Не жалела о разводе, каким бы неожиданным он ни был. Но я всё ещё не могла привыкнуть, что стала для него пустым местом.

Желудок сжался, когда я пошла искать Эм, чтобы передать просьбу отца. Но в комнате её не было.

– Эм?

– В комнате бабушки.

Она стояла ко мне спиной.

– Эм, папа…

– Смотри.

Я заглянула ей через плечо. В её руках была тонкая тетрадь в синей спирали.

– Что это?

– Дневник, – она не отрывала тёмных глаз от текста. – Но сверху лежала записка. Тебе.

Она протянула её мне. Я развернула листок.

*Дорогая Кэролин,*

*Мне есть что тебе рассказать. Я всегда думала, что не могу подобрать слов. Оказалось, мне не хватало смелости. А вдруг ты не поймёшь? Вдруг не простишь? Я не считала себя трусихой – скорее, защитницей. Но мир изменился, и некоторые тайны не должны умирать.*

*Я хранила свою слишком долго.*

*Моя история начинается и заканчивается Стеллой Лейн.*

*Скоро ты поймёшь, что это значит. Прости, что не нашла в себе сил сказать тебе всё самой.*

*С любовью,*

*Лили*

– Мама? – Эм прикусила губу, её глаза расширились. – Что Нана имела в виду?

– Не знаю.

– А кто такая Стелла Лейн? Почему она так важна для Наны?

Я покачала головой, перечитывая записку. Имя Стеллы Лейн было единственным ключом в этом тумане.

– Мама? – настойчиво повторила Эм.

– Я кое-что знаю, – неохотно призналась я. То, что знал весь мир. То, что сделало Стеллу Лейн печально известной даже спустя семьдесят лет. – Её убили. Зверски. Убийцу так и не нашли.

Конечно, вот отредактированная версия. Я сосредоточилась на плавности повествования, убрала повторы и причесала формулировки, сохранив при этом голос и атмосферу оригинала.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Лили

Июль 1946

Если бы кто-то сказал мне тем утром, что вид июльского «снега» в Калифорнии – лишь третье по невероятности зрелище за сегодняшний день, я бы рассмеялась ему в лицо. Я прожила в Голливуде восемь месяцев и ни разу не видела температуру ниже изнуряющей. Окно в моих меблированных комнатах было распахнуто настежь, хотя мисс Роуз и запрещала это – опасалась, что голуби с карниза свить гнездо в моём ящике для чулок. И всё же я даже не моргнула, когда мои тёмно-синие босоножки разгребли белые хлопья на бетоне. Нет, эта невозможная подделка – смесь мыльной стружки, сахара и пены, как я узнала позже, – не привлекла моего внимания, потому что величайшее чудо было прямо передо мной.

Стелла Лейн стояла в шести метрах, произнося величайший монолог в истории кино. И на ней было пальто, которое сшила для неё я, Лилиан Олденкамп.

Я поднялась на цыпочки, опираясь на сложенные деревянные ящики, на которые забралась для лучшего обзора, стараясь быть незаметной. Костюмерам на площадку было не попасть, но половина студии пришла посмотреть на финальную сцену со Стеллой. Поговаривали, «Лунный свет в Саванне» станет самым масштабным проектом студии Apex за десятилетие, и они не экономили. Выстроили целый квартал с домами в натуральную величину, тротуарами и фонарями. На улицах росли настоящие деревья, а с неба сыпался искусственный снег. Это было волшебно.

Но дело было не в декорациях. Дело было в ней. Стелла Лейн. Она была всем, чем я мечтала стать. Притягательная, ослепительная, с красотой, что поражала, словно удар. Её глаза были непохожи ни на что: один – ярко-зелёный, другой – тёмно-карий. Но сейчас меня пленил её талант. Никто не мог произнести эту реплику так, как она. Она была величайшей актрисой поколения, и на ней было моё пальто.

Ну, не совсем моё. Его создала Элси, главный художник по костюмам Apex, из великолепной тёмно-синей кашемировой шерсти. Божественное пальто с зазубренным отворотом, идеально смотревшимся в кадре. Но на утренней примерке выяснилось – оно мало. Многолетний опыт Элси не смог учесть, что под ним должно было сидеть ледяно-голубое бальное платье с оборками. Ткань неловко собиралась на бёдрах, не давая застегнуть тугой пояс. Режиссёр был в ярости. Его крики о «некомпетентности, стоившей тысячи долларов», доносились из конца коридора.

Когда Элси – совсем не некомпетентная – вернулась в костюмерную со слезами на глазах и пальто в руках, меня осенила безумная идея. Времени на раздумья не было. Пока она рыдала на полу, я набросила пальто на манекен и сделала ножницами надрез на восемнадцать дюймов снизу.

Я никогда не слышала, чтобы женщина кричала так, как Элси в тот миг, – словно раненная коза. Но когда она поняла, что я натворила, крик перешёл в хрип. Новый крой «бокс» идеально подчёркивал лиф и пышную юбку. Это было сексуально, модно и именно то, что носила бы её героиня – современная деловая женщина.

Пока я наскоро зашивала подол, Элси, объявив меня своей спасительницей, вручила мне спецключ, открывавший любую дверь студии. Я помчалась обратно на площадку. Стелла даже не взглянула на меня, когда я вручила ей пальто в самом дерзком поступке своей жизни, но взяла его.

Она сжала его в руках, разглядывая своими незабываемыми глазами, одна идеальная бровь изумлённо взлетела вверх. И тогда она объявила, что оно идеально. Просунула руки в рукава и крикнула группе возвращаться к работе.

Мне следовало вернуться в костюмерную – десятки платьев ждали до следующей недели, а таким, как я, near площадки было запрещено. Но я не могла уйти. Стелла произносила монолог о предательстве с таким вызовом, что я чувствовала его кончиками пальцев ног. Это был опыт, перевернувший мою жизнь, хотя я ещё не знала, насколько.

Я не просто наблюдала за одним из величайших представлений в истории.

Я представляла себя на месте Стеллы, произносящей эти слова. Играющей эту роль.

Я представляла себя звездой.

Камера плавно двинулась за Стеллой, которая шла по тротуару с высоко поднятой головой, прочь от своей настоящей любви. Мой обзор перекрыли мощные прожекторы. Я потянулась за лучшим ракурсом.

Нога подскользнулась. Ящик, за который я цеплялась, сдвинулся на дюйг – достаточно, чтобы потерять равновесие. Он падал. Я беспомощно потянулась к нему, в ужасе от мысли, что сейчас всё разрушу.

– Вот это способ ворваться на площадку, – раздался тихий голос, и ящик был ловко возвращён на место.

Я сжалась, ожидая удара, но его не последовало. Осмелившись открыть глаза, я увидела парня с самыми яркими рыжими волосами, какие только видела.

– Я никуда не врезалась, – заявила я, подавив смущение и вздёрнув подбородок. Пусть я и была всего лишь девочкой из Миннесоты, но выжила в этом городе лишь благодаря браваде.

– Не-а? – он усмехнулся.

Я выпрямилась, хотя пульсирующая боль в колене сбивала весь гонор. – Я работаю на студии. У меня есть право здесь находиться.

– Какое же?

Я вздохнула.

– Я швея.

– Правда? Тогда зачем ты лазишь по ящикам с искусственными растениями и рождественским хламом?

Я украдкой глянула на Стеллу, прислонившуюся к телефонному столбу и проклинавшую судьбу. Гордость волной накатила при виде того, как пальто сидит на ней. – Мне не нужно ничего тебе рассказывать. А откуда я знаю, что у тебя есть право здесь быть? Может, это ты врезаешься?

– Это не я грезил о Стелле Лейн.

– Разве не все о ней грезят?

– Я предпочитаю девушек, которые не боятся испачкать руки, – его взгляд скользнул по моим запылённым ладоням.

Щёки вспыхнули, я отряхнула подол платья. – Тогда зачем ты здесь?

Он был ненамного старше. Слишком высок для пацана, слишком озорной для мужчины. – Плотник. Бригаду моего дяди вызвали в четыре утра переделывать крыльцо этого бутафорского дома. Режиссёру не понравилось, как на нём свет ложится. – Он сказал это так, будто это была полнейшая чушь.

– Освещение – одна из главных частей кинематографа, – возразила я. – Можно собрать самых выразительных актёров мира, но если их лица не видно – всё насмарку.

Он склонил голову, на лице играла лукавая ухмылка. – Так я и знал! Ты актриса, да? Пробираешься сюда в надежде, что тебя заметит продюсер.

Я не знала, что ответить – не могла понять, шутит ли он, да и сама не была уверена в ответе. Но он, не дожидаясь, указал на моё колено.

– У тебя кровь.

– Что? – Я посмотрела вниз и выругалась так, что мать бы меня отчитала. Чулки были порваны, а из-под дыры сочилась алая кровь. – О нет, это моя лучшая пара!

– Пытаюсь уберечь тебя от гангрены, – он поставил на ящик аптечку. – А теперь сиди смирно.

– О, – я почувствовала себя дурой. – Ну, если уж ты это делаешь, я должна знать, как тебя зовут.

– Джек.

– Я Лилиан. Но можно Лили.

– Что ж, Лили, возможно, тебе стоит за что-нибудь держаться. Порез глубокий, а эта штука жжёт.

Я скрестила руки на груди. – Я не боюсь.

Джек приподнял подол моей юбки чуть выше колена, и его уши, я не могла не заметить, залились краской. Мербромин и впрямь жёг – невыносимо, – но я не подала виду. Закончив, он забинтовал колено.

– Вот. Как новенькая.

– Спасибо.

– Должен отдать тебе должное. Большинство девушек, что жаждут внимания, так о своей шкурке не заботятся.

– Я не этого хотела! – возмутилась я.

– Нет. Не похожа. Ты и так красивая, это случится и само собой.

Он опустил взгляд, и в груди разлилось странное тепло. Меня никто никогда не называл красивой. Милой – да, симпатичной – конечно. Но красивой – никогда.

– Я танцую, – прошептала я так тихо, что сама еле расслышала. – И петь умею.

– Тогда у тебя всё получится. Я просто знаю.

Раздалась команда «Мотор!», и вспышка света привлекла моё внимание. На этот раз, пока Стелла говорила, я беззвучно повторяла её реплики, представляя себя на её месте. Как бы я интонировала, как держала голову, руки. Я чувствовала каждое слово нутром.

Когда сцена закончилась, Джека уже не было. Я даже не заметила, как он ушёл.

***

Увидев Стеллу в тот день, я не вдруг решила стать актрисой. Я знала, что это моё призвание, с первого шага по голливудской земле. Каждую свободную минуту – а их было мало из-за долгой работы в костюмерной – я тратила на репетиции в своей комнате и походы в кинотеатр. Но именно тогда я решила, что пора действовать.

На следующий день я составила список всех агентств талантов в городе. Каждую субботу я стучалась хотя бы в одно из них, умоляя дать шанс. Никто не соглашался. Даже часами стоя в очередях из таких же горящих глаз девушек, я цеплялась за надежду, как бабочка за лепесток. И каждую неделю они делали всё, чтобы её раздавить.

Но спустя восемь месяцев после той встречи со Стеллой, одно агентство всё же дало мне шанс. Сам агент как раз выходил из кабинета, когда его секретарша пыталась выставить меня за дверь.

– Я умею танцевать! – отчаянно крикнула я ему вслед. – Лучше Джинджер Роджерс! Лучше Энн Миллер!

Он с любопытством оглянулся, поля фетровой шляпы бросали тень на глаза.

– Правда?

– Правда, – расправила я плечи, надеясь, что моё синее платье, сшитое своими руками, произведёт впечатление.

– Откуда ты, малышка?

– Из Миннесоты, – с гордостью ответила я.

– И как девочка из Миннесоты станцует лучше Джинджер Роджерс? – насмешка в его голосе уязвила, но не сломила.

– Моя мать была балериной. Танцевала в Париже до войны. Она научила меня всему.

Он отступил, указав на небольшой участок пола между столом секретарши и стеной. Музыки не было, но она мне и не нужна – ритм был в крови, а слова отскакивали от зубов.

Танец, который я исполнила, был последним, которому меня научила мать. Он был полон жете и пируэтов, подчёркивавших мою атлетичность и грацию. Она заставляла меня повторять его снова и снова, до слёз, до изнеможения. Но сегодня я была благодарна за каждую мучительную репетицию.

Когда я закончила, лоб покрылся испариной, а грудь вздымалась от усилий. Я смотрела на агента, уверенная, что покорила его. Он одобрительно кивнул, и сердце ёкнуло от предвкушения. Всё получилось. Наконец-то.

– Впечатляет. У вас настоящий талант. И голос… – он с почтительным удивлением покачал головой, но потом лицо его стало другим. – Но это лицо…

– Простите?

Секретарша фыркнула.

– Ты красивая девушка, но… слишком милая. Прямо как моя младшая сестрёнка. А никому не нужна девчонка по соседству, – он развёл руками. – Им нужна гроза мужских сердец. Им нужна…

– Стелла Лейн, – сдалась я.

Он щёлкнул пальцами. – Именно! Им нужна женщина, которая разорвёт сердце и заставит просить ещё. Это не ты, малышка.

Но отступать мне было некуда. Никаких других планов, никаких запасных мечтаний. Голливуд был в моей крови, и я не могла сдаться. Я просто не умела.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кэролин

Август, наши дни

После того как Эм удалилась в спальню, я провела вечер, мысленно оценивая дом и объём предстоящей работы. Бабушка оставила невероятно подробные распоряжения для своего поместья. Мне предстояло отобрать самые важные экспонаты для музейной экспозиции, посвящённой её жизни в Голливуде. До приезда я думала, что это будет просто, – ведь бабушку я знала лучше всех на свете. По крайней мере, мне так казалось.

Всю ночь меня не отпускала тревога, вызванная её блокнотом. Первые страницы повествовали о ранних годах работы швеёй – ту часть истории, которую я и так знала. Дальше почерк становился всё более неразборчивым, и я могла разобрать лишь отдельные слова. Но даже когда её некогда чёткие буквы поплыли, она продолжала писать. Почти каждая страница была испачкана чернилами.

Знала ли она, что я не смогу их прочесть? Или сама не осознавала, как быстро угасают её двигательные навыки?

Лишь в больнице, куда она попала с пневмонией, врачи сказали мне, что из-за слабоумия она вряд ли выйдет оттуда. Я даже не подозревала о её диагнозе. Медсестра, навещавшая Лили трижды в неделю, жаловалась лишь на обычную для девяностолетней женщины забывчивость. Оглядываясь назад, я должна была понять, что что-то не так.

Бабушка наотрез отказалась переезжать к нам в Сиэтл, сколько я её ни уговаривала. Она говорила, что этот дом хранит её самые счастливые воспоминания. Я старалась навещать её регулярно, но последний год была слишком поглощена собственными проблемами, чтобы приезжать так часто, как ей было нужно. Ещё до того, как Том объявил, что уходит к своей беременной любовнице, в наших отношениях царило напряжение. Он критиковал всё: мою готовку, внешность, методы воспитания Эм. Чем больше он меня унижал, тем отчаяннее я пыталась ему угодить. Если бы я меньше ворчала из-за его ночных бдений на работе, если бы ужин никогда не пригорал, если бы я безропотно выполняла все его прихоти – возможно, мне удалось бы вернуть ту его часть, что была доброй, весёлой и милой. Ту, что, как мне казалось, любила меня.

В итоге я превратилась в кого-то сама себя не узнавала. В человека, которого больше заботит цвет кухонных полотенец, чем собственные детские мечты.

Я надеялась, что возвращение сюда поможет мне вспомнить, кем я была – кем меня воспитала бабушка Лили, – и, возможно, наладит отношения с Эм. Она так злилась на меня из-за развода, будто это я виновата в том, что Том предпочёл мне более молодую и красивую модель, словно я всего лишь подержанная машина.

Пока что я не нашла ответов. Лишь вопросы.

И самый главный из них – Стелла Лейн. Она прославилась своей смертью не меньше, чем кинокарьерой. Её убийство так и не было раскрыто. Существовали книги, фильмы и подкасты, строящие догадки о случившемся, и все сходились лишь в одном – это было ужасно. Ни в одном из них не упоминалась моя бабушка.

Она и сама никогда о ней не говорила. Так как же Стелла могла стать ключом к тайнам жизни Лили? *«Моя история начинается и заканчивается Стеллой Лейн»*.

На следующее утро, выйдя на кухню, я застала Эм уже за завтраком.

– Доброе утро. Как спалось?

Она лишь пожала плечами.

– Я приготовлю завтрак, – предложила я.

– Я уже поела, – она указала на пустую миску из-под хлопьев.

– А, конечно.

– Когда мы поедем домой? – спросила она, отодвигая тарелку.

Я поморщилась.

– Не знаю. Столько, сколько потребуется, чтобы во всём разобраться.

Она фыркнула и вышла в гостиную, оставив посуду на столе. Я помыла миску, не находя сил её упрекать, и приготовила себе яичницу с тостом, как когда-то делала бабушка. В этом доме было что-то, что заставляло остро вспомнить, каково это – быть ребёнком, о котором заботятся. Я отчаянно хотела снова почувствовать эту опору.

– Мама! – крикнула Эм из другой комнаты, и сердце у меня ёкнуло.

Я подбежала к раздвижной двери, выходившей во двор.

– Что случилось?

– Смотри.

Я последовала за её взглядом. В дальнем углу сада, почти скрытый ветвями лавра, стоял мужчина. В груди шевельнулась тревога. Я не знала, как поступить, но не хотела, чтобы Эм видела мой страх.

– Мама, подожди, – сказала она, но я уже открывала дверь.

Его беспечность смутила меня. Я скрестила руки на груди.

– Вам здесь не место.

Я пыталась говорить сурово, но пересохшее горло выдавало лишь неуверенность. Бассейн, разделявший нас, был лишь иллюзией защиты.

Он покачал головой, и уголки его губ тронула улыбка.

– Ты меня не узнаёшь?

– Нет. Но я бы хотела знать, что вы делаете в моём дворе.

Он тяжело вздохнул, и грудь его вздымалась.

– Кэролин, неужели мне придётся съесть червяка, чтобы ты меня вспомнила?

Воспоминания нахлынули, складываясь воедино, как пазл. Я прижала руку к груди.

– Дэнни? Дэнни Родригес?

Он кивнул, и на его щеках проступили знакомые ямочки. Я не видела его больше двадцати пяти лет. Дэнни был сыном соседей. Будучи единственным ребёнком в семье, я часто играла с ним. Он был одним из самых светлых моментов моего детства – странным, неловким, но на какое-то время моим лучшим другом.

Он уверенно обошёл бассейн и остановился прямо передо мной.

– Сейчас большинство зовут меня просто Дэном.

– Я тебя не узнала. Ты такой…

– Старый, – подсказал он.

– Высокий, – выдохнула я, запрокидывая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В последний раз мы виделись подростками.

Так близко я не могла не заметить, как годы пощадили его лицо. Тёмно-карие глаза, украшенные лучиками морщинок, всё так же сияли. Линия скул стала твёрже, а губы, когда-то казавшиеся слишком большими, теперь идеально гармонировали с чертами. Некогда тщедушный паренёк, коллекционировавший дождевых червей и помешанный на «Звёздных войнах», стал невероятно привлекательным мужчиной.

– Как ты оказался здесь? Я думала, ты переехал в Детройт?

– Родители так и не продали дом. Сдавали его в аренду. Мичиган никогда не стал для меня домом, и когда в прошлом году представился шанс вернуться, я им воспользовался.

Он пожал плечами, словно это было самым естественным решением – бросить налаженную жизнь и вернуться в детство.

– Серьёзная перемена.

– Иногда это именно то, что нужно.

В голове роились вопросы. Женат? Есть дети? Всё ещё коллекционирует окаменелости и макает картошку фри в молочный коктейль? Думал ли он обо мне?

– Ты так и не написал, – вырвалось у меня наконец. Я вспомнила его обещание, данное в день отъезда, когда нам обоим было по пятнадцать.

– Ты тоже, – его дразнящий взгляд заставил меня покраснеть, но спорить было нечего.

Грохот раздвижной двери напомнил, что Эм наблюдает за нашим странным воссоединением. Она вышла и встала рядом со мной, словно защищая.

– Эм, это мой старый друг, Дэнни Родригес. Прости, Дэн. А это моя дочь, Эмили.

– Привет, – сдержанно кивнула она.

– Рад встрече, – он улыбнулся, но, получив в ответ лишь холодный взгляд, повернулся ко мне. – Я проверял насос в бассейне. Убеждался, что всё в порядке.

– Зачем?

– Чтобы вы могли поплавать. Бассейн должен служить людям, а не комарам.

Я не знала, верить ли ему. Он всегда был тем ещё сладкоежкой, но люди меняются. Я знала это лучше кого бы то ни было. Мысль была тяжёлой, и я невольно вздохнула.

– Всё в порядке? – спросил Дэн.

– Да, – я перевела взгляд на Эмили, которая уже тащила сачок для бассейна. Порой было трудно поверить, что она уже почти взрослая. – Просто выдались долгие пару дней.

– Похоже, долгие пару месяцев.

*Годы*, – промелькнуло у меня в голове. Вместо этого я пожала плечами.

– А ты? Я ничего не знаю о твоей жизни.

– Рассказывать особенно нечего. Получил диплом физиотерапевта в Университете штата Миссисипи. Некоторое время был женат. Развёлся пару лет назад. Детей нет.

Он покачал головой, и в голосе послышалась грусть.

– Друг открывал новую клинику в этом районе, и я стал совладельцем. Время совпало, вот я и здесь. А ты? Я всегда думал, ты будешь на сцене.

– Была. Какое-то время. В Сиэтлском балете.

– А теперь?

Я посмотрела на Эм.

– Теперь я мама.

Мне не понравилась собственная интонация – не гордая, а усталая. Не потому, что я не гордилась Эм, она была умной, доброй и удивительной. А потому, что неполнота этого ответа резала по живому. Где-то за последние десять лет я превратилась в бледную тень себя прежней, лишённую красок и страстей.

Балет когда-то был смыслом моей жизни. После того как я перестала танцевать, я не нашла ему замены. Ничего, что вызывало бы хотя бы искру. Настоящих друзей в Сиэтле у меня тоже не было – лишь приятели, исчезнувшие после развода.

– Кажется, она замечательная, – сказал Дэн.

– Так и есть.

Словно почувствовав, что мы говорим о ней, Эм ударила сачком по воде.

– Всё чисто! Можно войти?

Я вопросительно посмотрела на Дэна. Тот кивнул.

– Конечно, – сказала я.

Она помчалась искать купальник, оставив нас одних.

– Спасибо, что подготовил бассейн. Это очень мило.

– Пустяки. Я и так присматриваю за ним последние несколько месяцев.

– Я не знала, что ты здесь живёшь. Бабушка Лили ничего не говорила.

В последний приезд я останавливалась в отеле у больницы, проводя каждую минуту с бабушкой в её последние дни.

– Её здоровье ухудшилось вскоре после моего переезда.

Я зажмурилась, корит себя за то, что была так поглощена собственным кризисом, что не додала ей внимания в последние месяцы. Дэн был рядом, когда меня не было.

– Мне жаль, – сказал он. – Тебе, наверное, до сих пор тяжело. Она была невероятной женщиной.

– Спасибо.

– Надолго вы?

– Не уверена. Несколько недель. Я распорядитель её имущества. Нужно разобрать всё, что осталось в доме.

– Это большая работа.

Я пожала плечами, хотя тяжесть обязательств давила на плечи.

– Время есть.

– Что будет со всем этим?

– Она хотела передать самые важные вещи в Музей Золотого века для выставки о её жизни. Остальное, наверное, пойдёт на благотворительность или выбросится.

– Если кто и заслуживает выставки, так это Лили.

В этот момент Эм прыгнула в бассейн, избавив меня от дальнейших объяснений. Брызги фонтаном взметнулись в воздух, долетев до наших ног. Я смотрела, как она легко скользит в воде, заворожённая.

– Проводить тебя? – предложила я, когда Дэн направился к выходу.

У калитки он замедлил шаг и, перекрыв расстояние между нами, положил руку мне на предплечье.

– Может, поужинаем сегодня? Нам есть о чём поговорить.

Я замешкалась, не в силах найти вежливый отказ.

– Не отвечай сейчас, – улыбнулся он. – Но и не стесняйся заходить. Ты знаешь, где меня найти.

Я вернулась во двор, наблюдая, как Эм резвится в воде, словно рыба. Почти год я не видела её такой беззаботной, и впервые за долгое время мне показалось, что я поступила правильно, привезя её сюда. Может быть, у нас всё получится. Может, она захочет остаться.

Но надежда оказалась мимолётной.

Поздно вечером, укладываясь спать, я услышала из её комнаты странный звук. Тихий, прерывистый. Прижавшись ухом к двери, я поняла – она плачет.

Я постучала.

Плач стих, но ответа не последовало.

Я постучала снова и, не дождавшись приглашения, приоткрыла дверь. Она лежала в кровати, укрывшись с головой, как в детстве, глаза были закрыты.

– Эм?

Она перевернулась на другой бок, спиной ко мне, притворяясь спящей.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Лили

Март 1947

– Лили, иди сюда!

Я была по пояс в оливково-зелёной униформе для статистов, когда услышала зов Элси. Схватив вешалку с формой под номером 22, я стремглав бросилась вниз по шаткой лестнице и побежала к примерочной. Элси редко повышала на меня голос, но сейчас в нём звучала такая настойчивость, что я летела, не чуя под ногами.

– Вот! – выпалила я, запыхавшись, и протянула ей форму.

– Спасибо, но я не поэтому позвала, – сказала Элси, и в её обычно спокойном голосе послышалась тревожная нота.

У меня похолодело внутри. Ключ? Я так и не вернула его, хотя должна была давно. Как иначе я могла прикоснуться к тайнам и магии этой студии? Но что, если из-за моего любопытства я лишусь работы и куска хлеба?

– Что-то не так?

– Не совсем. Но возникла одна срочная проблема.

Я нахмурилась. Мы всю неделю не разгибались, перешивая костюмы массовке после того, как режиссёр решил, что все мужские роли должны быть не офицерами, а рядовыми. Я ночевала здесь, засыпая над иглой, пока пальцы не сводила судорога. Что могло быть срочнее?

И тут я увидела её. Стеллу Лейн. Костюм с грохотом полетел на пол, а я рукой прикрыла рот.

– Что вы здесь делаете? – вырвалось у меня по-дурацки. Звёзды такого уровня без причины здесь не появлялись.

– Лили! – прошипела Элси.

– Всё в порядке, – остановила её Стелла. На ней было длинное синее платье с кружевной сеткой на груди и плечах, а волосы убраны в элегантный пучок. Серёжки-подвески сверкали, словно лёд. – Ты слышала о церемонии «Оскара»?

Я лишь бессмысленно кивала, слишком ошеломлённая, чтобы говорить.

– Ты понимаешь важность этого события? – спросила она.

Я снова закивала, словно щенок. Все пророчили «Лунному свету в Саванне» победу в номинации «Лучший фильм».

– Тогда ты поймёшь, почему это, – она указала на платье, – проблема.

– Я… Боюсь, не понимаю.

Она фыркнула, но даже это не лишало её величия. – На мне мешок, а не платье. Я похожа на барышню с мельницы.

– Нет, – возразила я с неподдельной искренностью. – Вы выглядите потрясающе.

– Но не потрясающее Оливии де Хэвилленд, которая сегодня точно победит. Если уж не смогу обойти её, то буду выглядеть лучше! Так что исправляй. И быстро.

Я метнула взгляд на Элси, но та лишь растерянно пожимала плечами. – Мы рады помочь, – напряжённо сказала она, разрываясь между срочным заказом режиссёра и невозможностью отказать Стелле Лейн.

– Только она, – Стелла указала на меня. – Остальных – спасибо.

Мои глаза округлились. Элси, обычно не терпящая подобного, молча подняла костюм и вышла.

– Ну? – спросила Стелла, когда дверь закрылась.

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом. – Начнём с этого ужасного кружева. – Я вытащила ножницы и принялась за работу, на ходу объясняя задумку. Перекроить силуэт не выйдет, но вырез – другое дело.

Руки дрожали, когда я сдёрнула с её плеч короткие рукавчики и мелкими стежками углубила вырез, открыв изящную линию декольте. Я никогда не шила на живом человеке. Мне редко доверяли даже манекены. Это была прерогатива Элси, а я была всего лишь швеёй.

– Намного лучше, – сказала Стелла, поправляя у шеи изящную золотую подвеску-русалку.

– Теперь подол, – сказала я и, не мешкая, распорола боковой шов юбки. Тяжёлый атлас плохо драпировался в пышной юбке, но, убрав лишний объём, я могла добиться, чтобы он облегал её фигуру.

– Идеально, – констатировала она, окинув себя критическим взглядом в зеркало. – Где ты научилась так шить?

– Я не хочу место Элси, я хочу ваше! – слова вырвались так стремительно, что я сама ужаснулась своей дерзости.

По моим щекам разлился горячий румянец. – Я хочу быть такой, как вы.

Блеск в её глазах померк, и на мгновение она стала просто уставшей женщиной. – Не всё в этом бизнесе так гламурно, как кажется. Даже для меня.

– Мне всё равно. Я не передумаю.

Мои мечты высмеивали и топтали все, кому не лень. Даже мать предсмертным шёпотом твердила, что мир несправедлив к таким, как мы. Но услышать это от Стеллы Лейн было невыносимо. – Вы уже второй человек за неделю, кто мне это говорит.

– Может, это знак, что тебе стоит прислушаться? – смягчившись, сказала она.

– Или знак, что не один человек может ошибаться, – парировала я.

Она откинула голову и рассмеялась – жёстко, по-хозяйски. – Спасибо за помощь. Я поговорю с Элси. Может, она тебя повысит. – И она выскользнула за дверь, где её ждал мужчина в смокинге.

– Но я не этого хочу! – крикнула я ей вслед.

***

Стелла, как и предсказывала, «Оскар» не получила. Зато в ту пятницу я шла на прослушивание к Полу Василе. Я проделала весь путь через студию в его кабинет в административном здании, отрепетировав три танца и монолог из «Ромео и Джульетты», взятый в библиотеке. Всё это оказалось ненужным. Едва секретарша с нескрываемым презрением впустила меня, стало ясно: талант здесь ни при чём.

Кабинет был погружён в полумрак, шторы опущены. Пол дочитал газетную страницу и лишь потом поднял на меня глаза.

– Да?

– Сэр, я Лилиан Олденкамп. Я здесь для прослушивания. Меня рекомендовала Стелла Лейн.

Его взгляд был нечитаем. Из него вышел бы ужасный актёр – такой невыразительный.

– А, точно. Сначала – проверка.

– Разве не для этого я здесь?

– Настоящая проверка. На химию с другими актёрами. Приходи сегодня в восемь. – Он набросал адрес на листке. Беверли-Хиллз.

Меня охватила растерянность. – Я не понимаю.

– Съёмки. Вне студии. Накрасься, надень самое красивое платье. Ты должна выглядеть безупречно. Это твой единственный шанс. – Он снова уткнулся в газету. Аудиенция была окончена.

Вернувшись в свою каморку, я надела лучшее платье – нежно-розовое, с юбкой-трапецией и чёрной отделкой, – и накрасила губы красной помадой из маминой сумочки. Я почти не пользовалась косметикой – в костюмерной это непрактично.

На выходе в коридоре столкнулась с соседкой Хелен.

– Лили! Куда это ты так нарядилась?

– На прослушивание, – призналась я.

– Сомневаюсь! С таким макияжем ты больше на свидание собралась.

Всю дорогу до первого этажа я думала о её словах. Может, я действительно выгляжу не так? Но у меня не было ничего лучше. Я отбросила сомнения – что Хелен смыслит в шоу-бизнесе? Она же секретарша в конторе.

Таксист удивлённо поднял брови, услышав адрес. Я протянула ему почти все свои деньги, сердце сжимаясь от ужаса, но нервы от предстоящего были сильнее. Этот вечер мог всё изменить.

Дорога заняла меньше получаса, но казалось, я перенеслась в другую вселенную. Особняк был так велик, что на его территории поместился бы десяток моих пансионов. За воротами петляла подъездная аллея, заставленная машинами.

– Вы уверены, что вам сюда? – переспросил таксист.

– Абсолютно, – это было именно то место, где я хотела оказаться. Я сунула ему деньги в руку.

Он помедлил.

– Со мной всё будет в порядке, – сказала я, хотя сомнение уже точило меня изнутри.

Я постучала: сначала робко, потом увереннее. Не дождавшись ответа, вошла. Фойе окутали клубы сигаретного дыма, но оно было пусто. Из глубины дома доносились джаз и гул голосов.

Передо мной расходились полдюжины дверей, а в центре вздымалась лестница, словно из «Унесённых ветром». Я замерла в нерешительности. Из одной из дверей вышла женщина с бутылками шампанского и скользнула мимо.

Я прижалась к стене, стараясь стать невидимой. У меня не было опыта вечеринок. После гибели отца я помогала маме в танцевальной студии, а когда она заболела – бросила школу, чтобы ухаживать за ней. Я пережила больше горя, чем иные за всю жизнь, но в мире этих людей была наивным ребёнком. Алкоголь лился рекой, девушки танцевали, а мужчины оценивали их взглядами.

Не знаю, сколько я простояла там, чувствуя себя сорной травой среди роз. Ко мне подошёл мужчина в тёмно-синем костюме, протягивая бутылку.

– Что такая хмурая? Выпей.

– Нет, спасибо.

– Да ладно, красотка, расслабься.

Я инстинктивно отпрянула и упёрлась в стену. Его глаза были выпучены, а дыхание пахло виски.

– Нет, спасибо, – повторила я.

Он схватил меня за локоть, впиваясь пальцами в кость.

– Думаешь, ты мне не по карману?

– Я…

К нам подошёл другой мужчина, с сединой на висках и сигарой в зубах. К моему изумлению, это был Гэри Купер. Напряжение сразу спало – он же был героем, спасителем, «хорошим парнем» с экрана.

– Всё в порядке, Даг? – спросил он.

– Так, знакомлюсь с новой подружкой, – Даг отпустил меня, не выказывая ни тени волнения от встречи со звездой.

Гэри кивнул и отошёл. Я рванула за ним.

– Мистер Купер?

Он обернулся. – Боюсь, автографы сегодня не раздаю.

– Я ищу мистера Василе. Он сказал встретиться с ним здесь для прослушивания.

– Прослушивание? – он усмехнулся, а я энергично кивнула. – Последний раз я видел его наверху, в игровой. Пятая дверь справа.

– Спасибо! – я взлетела по лестнице. С каждым шагом музыка и смех затихали, сменяясь другими звуками – всхлипами, приглушёнными стонами. По спине пробежал холодок.

У пятой двери прислонилась к стене девушка, обкусывая ногти.

– Мистер Василе внутри?

Она подняла на меня задумчивые карие глаза.

– Тебе, как и всем, придётся подождать своей очереди.

Она была поразительно красива, с тёмными локонами и острым подбородком, прямо Вивьен Ли.

– Я не лезу без очереди. Мистер Василе лично велел мне прийти на прослушивание.

Она покачала головой.

– Не обманывай себя. У каждой из нас здесь одна цель – сделать всё для успеха.

– Ты хочешь сказать… – я не могла вымолвить эти мерзкие слова. Какая же я была дура! Пол намекнул на «проверку химии», а я, ослеплённая надеждой, не поняла.

Она безжалостно рассмеялась.

– Хватит притворяться шокированной. Ты прекрасно знала, на что идешь. Сомневайся в себе сколько угодно, но не суди тех, у кого хватило смелости заплатить свою цену.

– Я никого не сужу. Я просто хочу домой.

Она пожала плечами.

– Тогда твоего имени на афишах не будет.

В этот момент дверь распахнулась, и из неё вышла ещё одна девушка – с растрёпанными волосами и размазанной помадой. Не глядя на нас, она скрылась в коридоре.

Страх на мгновение мелькнул в глазах моей собеседницы, но сменился бравадой.

– Однажды ты увидишь имя Лорна Грин в огнях, – сказала она и скользнула в дверь.

Меня затошнило. Я рванула прочь, но, спускаясь, вспомнила: я велела таксисту не возвращаться два часа. Голова кружилась. Я слышала слухи о «кастингах на диване», но думала, это выбор самих девушке. То, что творилось здесь, было куда чудовищнее – конвейер, перемалывающий надежды.

Я уже почти спустилась, когда на пути снова возник Даг.

– Значит, я тебе не по карману, а Пол Василе – в самый раз?

Я попыталась вырваться, но он, прижав меня к стене, сунул мне в рот горлышко бутылки с тёмной жидкостью. Тёплая влага разлилась по лицу. Я закричала, но никто не обратил внимания. Комната поплыла перед глазами.

– Пошли, – он схватил меня за запястье и потащил вдоль коридора.

– Куда?!

– Туда, где я научу тебя уважению.

Позади нас с грохотом распахнулась входная дверь. Даг вздрогнул и отпустил меня.

Вошла Стелла Лейн. Её макияж был размазан, но даже в гневе она была ослепительна.

– Где он? Где этот жалкий изменник?

– Стелла, – раздался сверху голос Пола. Он стоял на лестнице, застёгивая манжеты. – Успокойся, дорогая. Всё не так, как ты думаешь.

– О, я знаю, что это! – она схватила вазу со стола и швырнула её о пол. Фарфор разлетелся осколками.

– Ты истеричка, – холодно сказал он.

– Иди к чёрту! – Не знаю, как это вышло – судьба или слепая удача, – но среди десятков лиц её взгляд упал на моё. Её глаза расширились. – О, нет. Только не ты.

Этот миг не изменил мою жизнь. Но, кажется, навсегда изменил её.

– Пошли, малышка, я тебя вызволяю.

Она показала Полу средний палец и выбежала из дома, а я поплелась за ней, как пришибленная. Чистый ночной воздух обжёг лёгкие после удушья особняка.

Её машина стояла прямо на лужайке. Я, не раздумывая, прыгнула на пассажирское сиденье. Если жизнь и научила меня чему, так это доверять инстинкту самосохранения.

Мы проехали несколько кварталов в гробовом молчании.

– Зачем кому-то такой огромный дом? – наконец выдохнула я первое, что пришло в голову.

Она не сводила глаз с дороги.

– После всего, что было, тебя волнуют его квадратные метры?

– Там же, наверное, двенадцать спален. Кто будет всё это убирать?

– Прислуга, – сухо бросила она.

– Но зачем столько комнат? Ну, кроме вечеринок… – я не могла остановить поток слов. Нервы. – Может, под зоопарк?

– Ты хочешь сказать, будь у тебя деньги, ты не купила бы такой дом?

– Нет. Я бы купила ранчо поменьше – с тремя спальнями и французскими окнами в бассейн. Мы жили в Миннесоте в крохотной квартирке с видом на стену. Для меня двор с травой – уже невиданная роскошь.

Она рассмеялась – на этот раз беззлобно.

– А я до сих пор живу в пентхаусе Пола. С первого дня в Голливуде.

В её голосе послышалась тоска, и я вдруг поняла, насколько она несвободна.

– Что вы теперь будете делать?

Она покачала головой.

– Я не знала. Не знала, что он творит эти «кастинги». Не знала, пока сегодня его секретарша не проговорилась. Прости.

– Вы не виноваты.

– Виновата. Потому что, может, я не хотела знать. Мне было легче закрывать глаза, чем признать, что мой муж – аморальный ублюдок. Но в остальном-то я не слепа. В этом бизнесе ничего не зависит от таланта, трудолюбия или даже красоты. Всё решает слепая удача. И даже тем, кому повезло, – на самом деле не везёт вовсе.

Я не нашла, что ответить. Впервые за шестнадцать месяцев, с тех пор как я сбежала в Голливуд с чемоданом надежд, я усомнилась во всём. Не отдала ли я свою душу за нарядную ложь?

На следующий день Элси вызвала меня в свой кабинет.

– Это для тебя, – сказала она, протягивая маленький белый конверт.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Кэролин

Август, настоящее время

На следующее утро Эмили уже плавала в бассейне. Я наблюдала за ней из кухни, пока варила кофе. В детстве бассейн у бабушки Лили был её любимым местом. И бабушка сама получала от него столько радости! Даже в преклонном возрасте она сохранила достаточно здоровья, чтобы плескаться в воде с Эм. Но к тому времени, как та пошла в среднюю школу, поездки сюда прекратились. Том не хотел, чтобы она пропускала школу или многочисленные кружки.

Он и сам приезжал нечасто. Его работа руководителя в Сиэтлском балете требовала постоянных разъездов. Он вечно был слишком занят, устал или находил иные оправдания. Как я могла стольким пожертвовать ради мужчины, не желавшего сделать для меня даже самого малого? Столько лет я прожила в страхе, что он бросит меня, если я буду слишком многого просить или пилить его. В конце концов, он так и поступил.

Тяжесть этих сожалений давила на меня, пока я смотрела на Эм через окно. В последнее время мне казалось, что я теряю и её.

С тяжёлым вздохом я набрала номер куратора музея.

– Эллен Стивенс у аппарата. Чем могу помочь?

– Привет, Эллен. Это Кэролин Прайор.

– Кэролин! Как я рада тебя слышать, – её голос потеплел. – Как вы устроились? Добрались до Лос-Анджелеса?

– Всё хорошо, спасибо. Да, мы уже обосновались. Я готова начать работу над коллекцией, но, пожалуй, мне нужно чуть больше конкретики. Что именно вас интересует?

– Мы хотим создать репортаж, который раскроет настоящую Лили Адамс. Женщину за кадром. Мир так мало знает о её жизни. Как она попала в Голливуд? Что было после ухода? Мы надеемся найти что-то, что прольёт свет на ту её сторону, что всегда оставалась в тени.

Я окинула взглядом груды вещей, накопившихся за долгие годы. Предстоящая работа пугала.

– Хорошо, я посмотрю, что удастся найти.

– Отлично. Может, я заеду через неделю, и мы вместе обсудим твои идеи для коллекции?

– Да, конечно. К тому времени у меня уже что-нибудь будет.

Закончив разговор, я глубоко вздохнула, пытаясь отогнать тревогу. Бабушка Лили сама этого хотела. Я не могла её подвести. И всё же её записка о Стелле Лейн не давала мне покоя. Неужели она хотела, чтобы эта связь стала достоянием гласности?

Основные факты о Стелле я знала. Одна из самых знаменитых актрис своего времени, таинственно убитая в гостиничном номере. Но кроме этого – почти ничего. Я даже не вспомнила бы ни одного её фильма. Её смерть затмила всю жизнь.

Поиски в интернете не дали почти ничего о её ранних годах. Казалось, она возникла из ниоткуда сразу в своей первой картине «Ледяное сердце», принёсшей ей славу в 1941 году. В одной из немногих статей, где речь шла не только о гибели, перечисляли её фильмографию, включая период, когда её карьера, казалось, рухнула после разрыва с главой студии. На момент смерти она как раз снималась в comeback-роли. Проект был настолько дорогим, что её убийство и последующий провал картины привели студию к банкротству.

Единственной связью было то, что Стелла и моя бабушка работали на одной студии. Но, казалось, они существовали в двух разных Голливудах. Стелла Лейн – роковая женщина, окутанная тайной и интригами. Моя бабушка – милая девочка по соседству, «маленькая сестра Америки». Вся её карьера была построена на очаровании и доброте, на семейных мюзиклах, которые могли смотреть все.

Эм вылезла из бассейна и подошла ко мне, оставляя мокрые следы на каменной плитке.

– Что читаешь?

– Статьи о Стелле Лейн.

– И что? Ты что-то нашла?

– Пока нет. Хочешь сэндвич?

– Да. Жаль, у нас дома нет бассейна. Может, купим дом с бассейном, когда вернёмся в Сиэтл?

– Может быть, – сорвалось у меня с языка, прежде чем я успела подумать.

Губы Эм дрогнули, будто она хотела улыбнуться, но не решалась.

«А если мы просто останемся здесь?» – чуть не вырвалось у меня. Но я не могла задать этот вопрос. Пока нет. Ей нужно было время освоиться. Вместо этого я просто улыбнулась.

– Я сделаю сэндвичи. Хочешь?

– Да.

Я приготовила сэндвичи с ветчиной, майонезом и горчицей – как любила Эм. Она умяла свой за секунды, почти не переводя дыхания.

– Сегодня я разбираю бабушкину одежду, – сказала я, когда она отнесла тарелку к раковине. – Поможешь?

– М-м-м, – протянула она, бросая взгляд на бассейн.

Моя улыбка стала шире.

– Не бери в голову. Иди купайся.

Она прикусила губу, глядя на меня сквозь влажные ресницы.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Только не забудь нанести крем от загара.

– Ладно! – Она бросилась к двери, словно я сняла с неё невидимые путы.

– Эм?

– Да?

Я собралась с духом.

– Как насчёт того, чтобы посмотреть сегодня старый фильм на моём ноутбуке?

– Из бабушкиных?

– Да. Выбирай любой.

Она помолчала, и я уже была уверена, что услышу отказ. Но вдруг она пожала плечами:

– Ладно.

– Отлично! – я старалась не выдать своего волнения.

Остаток дня я провела в спальне бабушки, разбирая её гардероб. Её стиль всегда восхищал меня. Клетчатые платья-рубашки с подчёркнутой талией, брюки-сигареты, которые сидели на ней безупречно даже в девяносто, множество пальто и курток, вряд ли пригодившихся в калифорнийскую жару. Мне хотелось сохранить всё. Столько моих воспоминаний о бабушке были связаны с её одеждой.

В одном из шкафов хранились костюмы из её фильмов и копии всех сценариев. Меня поражало: она ушла из Голливуда без объяснений, но так и не смогла с ним расстаться по-настоящему.

Я аккуратно разложила костюмы на кровати, проверяя их на наличие пятен или повреждений. Все они были в безупречном состоянии. Одно платье – золотое, расшитое бисером – я узнала сразу, как только расстегнула чехол. В детстве я обожала наряжаться и при любой возможности пробиралась в бабушкин шкаф. Я могла часами воображать себя королевой, искательницей приключений или капитаном яхты. Это платье было одним из моих любимых, хотя я в него никогда не влезала.

Я провела пальцами по нежной ткани, пытаясь представить, что чувствовала бабушка, надевая его. Не раздумывая, я натянула платье поверх футболки. Я была выше бабушки, и рукава оказались коротковаты. Но высокий воротник смотрелся невероятно элегантно. Плечи сами собой расправились, когда я поймала своё отражение в зеркале. Передо мной стоял другой человек – уверенный, блистательный. Та Кэролин, которой я была до того, как бросила карьеру ради Тома.

В дверях возникла Эм, скрестив руки на груди.

– Это что на тебе?

– Один из бабушкиных костюмов, – я покраснела. – Не знаю, зачем я его надела. Глупость.

– А у тебя остались свои сценические костюмы?

– Нет.

Я позволила Эм примерить ещё несколько нарядов, пока каталогизировала их для музея, но сама больше не решалась повторить свою попытку.

Разобравшись с костюмами, я отложила их для экспозиции. Это было легко. Но Эллен просила не просто голливудские безделушки – она хотела показать настоящую Лили Адамс. Ту, которую публика не знала. Таково было и завещание бабушки. Теперь, когда всё кончилось, она наконец была готова впустить мир в свою жизнь.

Пролистав вешалки в шкафу, я наткнулась на выцветшую сине-жёлтую фланелевую рубашку. Я провела пальцами по мягкой от времени ткани, а затем поднесла к лицу, вдыхая запах. Это была рубашка дедушки. Я до сих пор помнила, как он носил её в детстве, как подбрасывал меня в воздух, и мне казалось, что я лечу к звёздам. Он умер от рака, когда мне было десять. Бабушка не снимала эту рубашку ещё долго после его смерти. За тридцать лет она так и не вышла замуж снова.

Боль пронзила грудь. Я надела рубашку и продолжила работу.

Пока Эм каталогизировала костюмы, я разбирала остальную одежду, решая, что оставить, а что выбросить. Места быстро стало не хватать.

– Поможешь отнести эту коробку в гараж? – попросила я.

Не дожидаясь меня, она присела и подняла ящик сама. Руки её дрожали под тяжестью.

– Погоди, я помогу. – Я подхватила коробку с другого конца.

– Что тут? – она медленно пятясь, двигалась к выходу.

– Старые книги.

В гараже Эм тут же распахнула створки коробки.

– Эм, что ты делаешь?

– Мне нечего читать. – Она вытащила потрёпанную книгу в мягкой обложке, и из неё выпала маленькая фотография.

– Что это?

– Не знаю. – Она подняла моментальный снимок Polaroid.

– Это бабушка Лили, – сказала я. На фото у неё были мокрые волосы, а глаза скрывали огромные солнцезащитные очки в черепаховой оправе.

Вечером я сунула в духовку замороженную пиццу, мысленно пообещав приготовить что-то полезное завтра. Эм читала на улице. Я оставила её в покое, зная, что она предпочтёт книгу или бассейн разбору бабушкиных вещей.

– Готова к фильму? – спросила я.

Она закрыла книгу и пошла за мной в гостиную. Мы устроились на диване с пиццей, и я открыла ноутбук.

Эм уже тянулась к кнопке воспроизведения, когда я вспомнила:

– Подожди! Я забыла про попкорн.

Она закатила глаза.

– Ничего, я не очень голодна.

– Мы не можем смотреть фильм без попкорна, – я сделала вид, что возмущена. – Это священный ритуал.

– Ладно, – простонала она.

В шкафу я нашла бабушкину попкорницу и насыпала зёрен, купленных утром. Лили считала попкорн из микроволновки одним из величайших зол современности. Вскоре кухню наполнил аромат масла и соли.

Выключив свет и поставив между нами миску, мы наконец начали смотреть «Деньги мистера Мёрфи».

Это была музыкальная комедия, как и почти все фильмы бабушки. История о матери-аферистке и её дочери, которые в отчаянии пытаются обмануть отца, но вместо этого он очаровывается своей давно потерянной дочерью. Бабушка играла Энн – ту самую дочь. Её образ наивной и очаровательной инженю мгновенно сделал её звездой. Фильм был забавным, порой глуповатым, с шутками, которые сегодня смотрелись бы неуместно, но он всегда оставался моим любимым. Студия не раз пыталась повторить его успех, снимая бабушку в паре с Максом Паскалем, одним из лучших танцоров того времени. Все их совместные работы имели успех, но магия первого фильма осталась непревзойдённой.

Бабушка Лили была великолепной танцовщицей, легко составляя конкуренцию самому Паскалю. Она парила в воздухе, исполняя сложнейшие па, а в её глазах светилась настоящая радость. Именно это я и любила в этом фильме – она занималась тем, что обожала.

Я взглянула на Эм, когда пошли титры, и удивилась, увидев, что она сидит, подавшись вперёд, заворожённая чёрно-белым изображением.

– Понравилось? – осторожно спросила я.

– Она была потрясающая, – тихо сказала Эм. – Почему она ушла?

– Хотела бы я знать. Она никогда не говорила. Я всегда думала, что из-за замужества и семьи.

– Это не ответ. У многих в Голливуде есть дети. Должна же быть другая причина. Она наверняка что-то говорила.

В горле встал ком. Говорила ли бабушка? Или я была слишком слепа, чтобы заметить?

В памяти всплыл эпизод после моих первых в жизни балетных проб. Мне было лет десять. Я провалилась – замёрла, услышав музыку, и беспомощно запнулась в самом простом па. Я была в отчаянии. Бабушка тогда повела меня есть мороженое и сказала, что гордится мной. Я спросила, неужели она никогда не терпела неудач. «Все терпят, – ответила она. – Это часть жизни». Тогда я спросила, не потому ли она ушла из кино, что не получила роль. Её улыбка стала печальной. Впервые – и в последний – раз она не ответила на мой вопрос. Я инстинктивно поняла, что не стоит настаивать. И больше не спрашивала.

– Нет, – твёрдо сказала я. – Она не любила об этом говорить.

– А ты скучаешь? По танцам, я имею в виду.

– Нет. Конечно, нет, – соврала я, застигнутая врасплох. – Ещё рано. Может, посмотрим ещё один фильм?

– Давай посмотрим что-нибудь со Стеллой Лейн.

– Зачем?

– Из-за письма. Бабушка сказала, что её история начинается и заканчивается Стеллой. Разве не стоит понять, почему?

Эм раздобыла плитку шоколада, купленную утром, и разломила её на кусочки, пока я искала в стриминговых сервисах «Лунный свет в Саванне». Я нажала «воспроизведение». Скрипки зазвучали тревожно, камера скользнула по пригородной улице и остановилась на доме, где мужчина с лопатой копался в клумбе, смахивая пот со лба.

Женщина на крыльце перегнулась через перила со стаканом в руке.

– Сладкий чай?

Я почувствовала, как Эм вздрогнула, когда камера крупно показала лицо женщины. Такая же реакция была и у меня. Стелла Лейн. Она была ослепительна даже в этой незамысловатой сцене.

– Мама, – прошептала Эм странным голосом.

– Что такое?

Она сжала губы, не отрывая взгляда от экрана.

– Ничего.

– Ты можешь мне рассказать.

– Ничего!

Следующие два часа Эм не сводила глаз с экрана, а я наблюдала за ней. Она сгорбилась, словно пыталась разглядеть что-то за пределами кадра.

Сюжет был о разрушающемся браке. Ссора из-за цветов в саду, казавшаяся сперва комичной, перерастала в серьёзный разлад. Партнёры всё больше отдалялись друг от друга, и эта пропасть ощущалась почти физически. Мне следовало выключить фильм, едва я поняла, насколько он напоминает мой собственный брак. Но я не сделала этого, так же как не заметила признаков надвигающейся беды, пока Том в одно обычное утро не объявил, что уходит.

Я не была знакома с сюжетом и теперь жалела, что предложила этот фильм. В его лаконичных кадрах невозможно было оторваться от актёров, от эмоций, которые они передавали с пугающей достоверностью. Разбитое сердце становилось осязаемым. И когда Стелла Лейн произнесла свою последнюю речь, я наконец поняла, в чём заключалась её слава. Дело было не только в красоте. Её талант был неоспорим.

– Эм, – осторожно позвала я, когда финальные титры поползли по экрану. – Ты в порядке?

Её тело напряглось. Она вскочила с дивана и бросилась в коридор.

Я последовала за ней в комнату бабушки Лили. Она лихорадочно перебирала аккуратно разложенные стопки.

– Что ты ищешь? – спросила я.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Лили

Август 1947

До той злополучной вечеринки я и не думала, что мои голливудские мечты могут не стоить разбитого сердца. Они были единственным, что меня держало. Я верила: однажды стану звездой – настолько знаменитой и любимой, что никакое горе больше не коснётся меня.

Забавно, но я не всегда хотела быть актрисой. Меня манил танец, как и маму. Во время Первой мировой она была балериной в знаменитой гастрольной труппе. Когда труппа бежала от боёв на восток, она осталась в Париже – шестнадцатилетняя, безумно влюблённая в молодого американского солдата. Месяц спустя город бомбили. В отличие от многих, она выжила, но её лодыжка была раздроблена. Танцевать она больше не смогла.

После войны отец вернулся за ней. Они поженились и переехали в Миннеаполис. Они безумно любили друг друга – за это я бесконечно благодарна судьбе, – но тень маминой утраты проступала сквозь их брак, словно сорняк сквозь асфальт. Жестокая ирония судьбы отняла её мечты и переложила их на меня.

Моя сестра Джоани не унаследовала ни грации мамы, ни её страсти к танцам. Она хотела учиться и стать медсестрой. А я? Я жила танцем. Тренировалась до кровавых мозолей, но на сцене мир переставал существовать. Я была невесомой. Неудержимой.

Танец стал спасением от постоянных ссор родителей из-за денег, которые обострились, когда отца отправили во Францию. Джоани устроилась на военный завод и звала меня с собой, но мама не позволила. Денег не хватало даже на еду и аренду, не говоря уж о занятиях. Мама настаивала, чтобы я продолжала танцевать, но я знала – Джоани права. Именно тогда моя любовь к танцу начала увядать.

Кино открылось для меня лишь после смерти отца. Соседка, миссис Томпсон, отвела меня в кинотеатр, пока мама занималась похоронами. Шёл «Погодный шторм». Танец братьев Николас под «Jumpin’ Jive» перевернул мою жизнь. Я никогда не видела ничего столь радостного и живого. Фильм перенёс меня в другой мир, где не существовало ни горя, ни страха, ни нужды. Впервые я не думала об отце, о том, что будем есть и где жить. В тот миг я поняла: мне мало просто танцевать. Мне нужно выступать. Сниматься в кино.

После смерти мамы её сестра, тётя Нелли, предложила взять нас к себе на ферму. Она была суровой женщиной и ждала, что мы будем работать за стол и кров. Я не могла провести остаток жизни, доя коров и вычищая стойла, пока во мне теплилась мечта.

Джоани пришла в ярость, когда я объявила об отъезде в Калифорнию. Она кричала, что я окажусь на улице в первый же день. Она беспокоилась, а не злилась, но слова её ранили. Я была полна решимости доказать обратное.

С тех пор я отсылала Джоани почти все свои сбережения в надежде, что она сбежит с той проклятой фермы. Остальное тратила на кинотеатры. Многие девушки в пансионате болтали о грядущей славе, но никто не боролся за неё так яростно, как я. В глубине души все они знали – это несбыточно. Каждую неделю кто-то собирал вещи, чтобы вернуться в свой захолустный городок или выйти замуж за первого встречного. Раньше я тайно презирала их. Им не хватало стержня. Воли. Решимости.

Теперь я задавалась вопросом: а может, они понимали то, чего не ведала я?

Понимала ли это Лорна Грин с её затравленным взглядом? Мы все обманывали себя. Мысль была столь огромной и гнетущей, что я не могла её вынести. У меня не было ничего. Я была никем. Но сдаваться я не умела.

Я хранила ожерелье Стеллы в комоде – как напоминание, что мои пальцы коснулись края славы. Я продолжала работать в студии. Какой у меня был выбор? Зарплата была хорошей, а найти другую работу было нелегко, если не хотелось торговать сигаретами в ночном клубе. Я сходила ещё на несколько прослушиваний. Безуспешно.

Стелла была права. Всё это было бессмысленно.

И всё же мой шанс должен был представиться. Я просто не знала, в какой форме.

В ту субботу стояла невыносимая жара. Девушки из пансионата уговаривали сходить за мороженым в новое кафе, а потом в кино на «Любовные истории Кармен». С той вечеринки я сторонилась людей, но моя любовь к кино уцелела. Я боготворила Риту Хейворт с момента «Гилды» и отчаянно хотела снова увидеть её на экране. Я согласилась.

– Я не ела клубничного сандей с детства! – воскликнула Одри, девушка из Арканзаса, едва мы переступили порог. Несмотря на то, что она была новенькой, она легко взяла на себя роль заводилы. – Мама твердит, что надо следить за фигурой, но её-то здесь нет, правда? – Хелен и Луиза схихикнули, словно мы совершали нечто запретное.

Одри взяла меня под руку. Пол был выложен клетчатой плиткой, по которой так и хотелось идти по диагонали.

– Что будешь, Лили?

– Шоколадный молочный коктейль, – заявила я. В детстве мне тоже не разрешали коктейли, но не из-за фигуры. Мама просто не могла их себе позволить. После смерти отца каждая копейка уходила на танцы – словно она вложила в мой успех всю свою жизнь.

– Банановый сплит, – простонала Хелен. – Обожаю его почти так же, как Лоуренса Оливье. Думаешь, мой жених рассердится, если узнает, что мне снилось, как я сбегаю с ним? – Она вздохнула, и мне пришлось улыбнуться.

Это было именно то, что мне было нужно. Впервые за месяцы я не думала о своих амбициях. Ни о Стелле, ни о той вечеринке.

– Я слышала, ты актриса, – сказала Одри, усаживаясь за столик. Она облизала ложку и подняла бровь.

– Нет. Пока нет, – призналась я.

– Но ты работаешь в студии, – в её голосе послышалась пренебрежительная нотка.

– Я швея.

Одри фыркнула. – Швея? То есть, костюмы чинишь? – Она сделала вид, что сочувствует. – Боже. И как ты с такой работой мужа найдёшь?

Я неловко заёрзала на виниловом сиденье, пока подружки хихикали.

– Я не ищу мужа.

Девушки переглянулись.

– Лили, я всегда подозревала, что тебе парни не так интересны, как нам, – прошептала Одри.

Щёки моши пылали, а аппетит к коктейлю бесследно исчез.

– Это не так…

Но что бы я ни говорила, их это только раззадоривало. Они ничем не отличались от школьных задир, которые смеялись над моей одержимостью танцами, словно мечтать о чём-то, кроме замужества и детей, было ненормально. Я никогда не впишусь в их круг. Не пойму их страсти к макияжу, модам или свиданиям с первым встречным. У меня не было на это ни времени, ни желания.

– Извините, – пробормотала я, поднимаясь, и направилась в уборную. О чём я думала? Притворяться обычной девчонкой в этом городе?

Когда я успокоилась и вышла, то чуть не столкнулась с кем-то.

– Прости, я тебя не заметила, – бросила я, поднимая глаза.

И застыла. Рыжие волосы, голубые глаза. Парень со съёмочной площадки. Улыбка сама расплылась по моему лицу.

– Джек! Что ты здесь делаешь?

В отличие от смеха Одри, его смех согрел меня, словно тёплое одеяло.

– Был третьим лишним на свидании у кузины, – он кивнул на столик, за которым ворковали парочка.

– Лили! Ты вернёшься? – донёсся голос Хелен.

– Сейчас! – крикнула я ему, а Джеку сказала: – Мне надо к ним.

– Не обязана, – тихо ответил он.

Одри высунулась из кабинки.

– А нас с подружкой не познакомишь? А я-то думала, ты замуж не собираешься!

Одного взгляда на Джека хватило, чтобы понять: я готова променять и «Любовные истории Кармен», и их общество на его компанию.

– Нет, Одри. Не вернусь.

С лёгким замиранием сердца я взяла Джека под руку, и мы выскочили на улицу, словно школьники. Отбежав на целый квартал, мы остановились.

– Не верю, что сделала это! Я даже не попробовала коктейль!

Джек ухмыльнулся.

– Я тебе куплю другой.

Он не был красавцем – с торчащими ушами и огненными волосами, – но его взгляд заставил меня затрепетать. Я не лгала Одри: я не искала ни мужа, ни парня. Слишком часто видела, как девушки в пансионате променивали мечты на скучную жизнь.

– Джек, прости. Я не готова к свиданиям.

На его лице ничего не отразилось, но в глазах мелькнула боль.

– Понятно. Я тебя оставлю.

Он повернулся уйти, и я схватила его за руку. Он был сильным, я чувствовала мускулы под пальцами.

– Нет, подожди. Дело не в тебе. Я… дала себе слово, что ничто не встанет на пути к славе. Никаких отношений, пока не добьюсь своего.

– А дружба не запрещена? – спросил он.

– Нет. Она бы мне очень пригодилась.

Он улыбнулся и протянул руку.

– Я тоже. Так что начнём сначала. Друзья?

Я вложила ладонь в его.

– Друзья.

Джек купил мне коктейль в другом месте, которое, как он утверждал, было лучшим в штате. Он рассказывал о жизни в Калифорнии, о том, как переехал к дяде-плотнику. Время летело незаметно. С ним было легко. Когда коктейль был допит, а я не хотела прощаться, он предложил прогуляться.

Мы шли мимо ресторана, откуда доносилась песня Сары Воан.

– Мне нравится эта музыка, – сказала я, кружась на носках.

– Покажи, – мягко подбодрил Джек.

Я застеснялась, но музыка звала. Я закружилась снова, затем раскинула руки и отдалась её ритму, смешивая балетные пируэты и джазовые па. Я не заметила, как собралась толпа, пока музыка не смолкла. Люди аплодировали. Я покраснела и сделала реверанс.

– Это было невероятно! – воскликнул Джек.

– Пустяки, – отмахнулась я.

– Пустяки? Ты заставила замерть целый квартал! А угодить здешней публике ой как непросто.

Я взяла его за руку, сияя. Я и забыла, каково это – танцевать просто так, для души.

– Простите, мисс! – раздался голос позади нас.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Кэролин

Август, настоящее время

На следующее утро меня разбудили сообщения от Тома. Вернее, три сообщения подряд.

*Какого чёрта ты не сказала, что Эмили перестала ходить к психотерапевту?*

*У нас была договорённость. Она должна ходить каждую неделю.*

*Я стараюсь быть терпеливым, но не собираюсь стоять в стороне, пока ты нарушаешь все наши правила. Передай ей, чтобы позвонила. Я сделаю всё для своей дочери.*

Я швырнула телефон на матрас и перевернулась на бок, мечтая о нескольких минутах покоя. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, режа воспалённые глаза. Я снова не выспалась.

Том сопротивлялся изо всех сил, когда я впервые предложила терапию для Эм. Теперь же он с радостью использовал это против меня.

Хотя… нет, это несправедливо. Какими бы ни были наши разногласия, он любил Эм и желал ей только добра, даже если ему потребовалось время, чтобы это осознать. Я сползла с кровати и небрежно собрала волосы в пучок. Откладывать больше было нельзя. Том не бросал слов на ветер. Мне предстоял тяжёлый разговор.

Эм, как я и ожидала, была не в бассейне. Я нашла её в гостиной, окружённой грудой конвертов.

– Что это?

– Письма от фанатов, – она протянула мне один из конвертов. – Нашла в серванте.

Я перевернула пожелтевший конверт с выцветшим адресом студии Apex. Внутри лежало письмо, написанное на линованной бумаге, будто вырванной из школьной тетради.

*Дорогая мисс Адамс,*

*Спасибо за фотографию с автографом, которую вы прислали в прошлом месяце. Мой старший брат Фред говорил, что такие звёзды, как вы, не станут отвечать ребёнку, но он ошибался! Он притворялся, что не завидует, но это была ложь – уже через несколько дней фотография пропала. Я обыскала его комнату и нашла её под подушкой. Сначала я очень разозлилась, но мама успокоила меня и помогла понять: он, наверное, просто расстроился, что не написал вам сам. Ему четырнадцать, и он ведёт себя так, будто писать письма – это слишком сложно, хотя сам худой как щепка. Поэтому вместо того, чтобы забирать фотографию, я решила написать вам снова и попросить: не могли бы вы прислать ещё одну, но уже для Фреда Уилкинса?*

*С любовью,*

*Полин Уилкинс*

*P.S. «Деньги мистера Мёрфи» – мой любимый фильм.*

Я аккуратно вложила письмо обратно, не сомневаясь, что бабушка выполнила просьбу девочки.

Эм тем временем открыла нижний ящик комода, показав десятки пачек писем, перевязанных потрёпанными резинками.

– Их так много. Не верится, что она всё сохранила.

– Это лишь малая часть. Она как-то рассказывала, что в студии у неё был помощник, который занимался только письмами от поклонников. Каждый месяц приходили тысячи.

Эм широко раскрыла глаза.

– Тысячи? Это безумие.

– Наверное, поэтому ей и нужна была помощь, – я пожала плечами. Трудно было представить мою сдержанную бабушку в центре такого обожания, но я знала: она искренне дорожила фанатами и старалась ответить каждому.

– Интересно, как она решала, какие письма оставить?

– Не знаю.

Меня беспокоила её одержимость мрачной историей Стеллы Лейн, но возможность увидеть бабушку глазами её поклонников была слишком ценной. Мы провели следующий час, разбирая стопки писем. Большинство были милыми, некоторые – забавными. Но ни одно не проливало свет на тёмные секреты Лили.

Пока я перебирала конверты, один привлёк моё внимание. Бумага была плотной, с водяными знаками в виде лилий, а адресован он был на домашний адрес Лили, не на студию. Обратного адреса не было.

*Вчера я снова посмотрела «Деньги мистера Мёрфи». В нашем кинотеатре месяцами крутят одно и то же. Наверное, мне следует быть благодарной, что они вообще что-то показывают. Обычно мне скучно смотреть фильм больше одного раза, но на тебя я могу смотреть бесконечно. В прошлом году полгода шло «Окно во двор». Хичкок чудовищно переоценён. Сплошной стиль без содержания. Он не даёт своим актрисам никакой глубины, хотя, признаю, Грейс Келли идеально подходит на роль холодной красавицы.*

*Раз уж я в настроении исповедоваться, признаюсь: я симпатизирую персонажу Джимми. Человеку, который становится одержим чужой жизнью, подглядывая из окна. Кажется, я и сама не лучше. Ты – куда более достойный объект для одержимости, чем Джимми Стюарт или Грейс Келли. Я никогда не устану смотреть на тебя на экране, хотя думать об этом больно… Ты – настоящая звезда этого фильма, что бы ни говорили критики. Я с первого взгляда поняла, что тебя ждёт великое будущее. Любой, кто считал тебя просто танцовщицей, – глупец. У тебя было всё, даже тогда.*

*Ты скучаешь по этому? Не хотела бы ты попробовать снова?*

*Твоя подруга,*

*Эдит*

– Посмотри на дату, – Эм ткнула пальцем в угол.

25 ноября 1967 года. К тому времени Лили не снималась уже больше пятнадцати лет. По спине пробежали мурашки.

– Вот ещё, – Эм протянула мне другой листок. – Из 1976 года.

*Дорогая Лили,*

*Прости, что не писала так долго. Я не хотела пропадать. Просто не знала, что сказать. Я слишком зацикливаюсь на глупых вопросах. Что она хотела бы узнать? Что помогло бы ей понять, что я сделала? Никак не могу найти правильные слова. Как ты живёшь со всеми этими секретами и ложью? Они не съедают тебя изнутри?*

*Должна сказать, я снова переехала. На этот раз, кажется, нашла место, которое могу назвать домом. Да, я знаю, что говорила это и в прошлый раз. Но сейчас – всё иначе. Жильё моё скромное. Ничего уютного, как твой дом, но зато вид на океан открывается прекрасный. Пожалуйста, напиши как можно скорее. Мне одиноко, и я отчаянно жду вестей.*

*Твоя подруга,*

*Эдит*

Я опустилась на диван рядом с дочерью и провела рукой по лбу. Упоминание о секретах и лжи смутило меня. Это было не письмо фаната. Это было нечто совсем иное.

– Жутковато, – прошептала Эм.

Я сунула письмо обратно в конверт. Моя бабушка всегда была со мной честна. По крайней мере, я так думала. Какая тайна могла быть настолько страшной, что она унесла её с собой? Я откашлялась, решив сменить тему.

– Твой отец снова написал.

– И что?

– Он говорит, что ты ему не звонишь. А вы договорились о еженедельных звонках.

Она поджала ноги, отдаляясь от меня.

– Мы в отпуске.

Я вцепилась пальцами в край дивана. Ткань была гладкой от десятилетий использования.

– Это не отпуск. Но даже если бы и так, это не повод его игнорировать. Я знаю, ты на него злишься, но он тебя любит.

– А почему мне нельзя злиться? Я так и чувствую.

Её простой вопрос оставил во мне чувство пустоты. У меня не было ответа. Ни одного, который я была готова озвучить. Я сама злилась на Тома за то, как он перевернул нашу жизнь и всё ещё ожидал покорности. Но я не могла сказать этого Эм. Какими бы ни были мои чувства к бывшему мужу, я знала: для неё важно сохранить отношения с отцом.

– Не обязательно сегодня, но скоро, хорошо?

Она кивнула, скорее из вежливости, чем согласия.

Я оставила её и принялась за работу. Сколько бы я ни разбирала и ни чистила, прогресс казался ничтожным. Беспорядок лишь множился на глазах. Я думала, что знаю бабушку. Она была самым важным человеком в моей жизни до рождения Эм. Почему же она не вернулась в кино? Даже спустя десятилетия её звёздная сила была такова, что любой продюсер распахнул бы перед ней двери. Но она сама отказалась от того, что любила. В детстве я наивно полагала, что всё это – ради меня. Что она хотела дать мне стабильную, тихую жизнь вдали от софитов. Так же, как я когда-то отказалась от танца ради Эм.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лили

Август 1947

Джек отвёз меня на прослушивание. У меня не было времени шить новое платье, поэтому я рискнула: поздней ночью пробралась в костюмерную с ключом Элси и взяла наряд из старого фильма-нуар. Пришлось подкалывать его на талии, но в нашем деле без риска не обойтись. Красный бархат и чёрное кружево – дерзче, чем я когда-либо решалась, – заставили Джека потерять дар речи. Я надеялась на тот же эффект у продюсеров. Завила волосы в пучок, губы подчеркнула алой помадой. На шею надела ожерелье Стеллы – талисман, притягивающий крупицу её удачи.

Прослушивание было в кордебалет для мюзикла о бессердечном бизнесмене, который после смерти пытается обманом попасть в рай. Подробностей не знала – ни сценария, ни хореографии.

– Волнуешься? – спросил Джек, подъезжая к студии. Он одолжил машину у дяди, настаивая: я должна прибыть как звезда.

– Нет, – ответила я, теребя подвеску-русалку. В основном это была правда. Я не рассказывала Джеку о прошлых разочарованиях. Но сейчас всё было иначе. Это чувствовалось.

– Ты будешь великолепна. Я это знаю.

Его уверенность согрела меня. Мне хотелось взять его с собой в зал. Он обещал ждать в машине с потрёпанным «Незнакомцем» Камю.

У здания толпились девушки. Одни поправляли макияж в зеркальцах, другие сидели, опустив головы. Все – прекрасные. Но на этот раз Гарри сказал: им нужна девушка в моём типе. Моя внешность наконец стала козырем. А когда они увидят мой талант, всё станет на свои места.

Час я провела, наблюдая, как группы по двенадцать человек уходят со слезами. Бетонная площадка раскалилась, бархат лип к коже. Я вытирала пот со лба, стараясь не размазать пудру. Наконец ассистентка провела нас внутрь.

В животе заныло, словно я проглотила свинец.

– Встаньте у стены, – бросила она, не глядя. – Не поправлять волосы и платья. Не выделяться. Если понравитесь – вас позовут снова.

Я едва поспевала за её быстрым шагом.

– А что мы будем исполнять?

– Покажут, – буркнула она, не скрывая раздражения.

Мы вошли в серую комнату. За столом сидели двое мужчин. Пола среди них не было, и я выдохнула с облегчением. Но у стены, скрестив руки, стоял он.

Макс Паскаль.

Величайший танцор поколения.

– Слишком высокая, – сказал один из мужчин, указывая на девушку в первом ряду. Я узнала Дона Уинтерса – хореографа, известного своим скверным характером. В прошлом году он ставил мюзикл о флэпперах, сведший нас с Элси с ума от переделок.

Дон прошёл вдоль шеренги, тыча пальцем в наши изъяны.

– Слишком полная, слишком долговязая. А у этой, боже правый, кривые колени!

Я затаила дыхание, когда его палец замер напротив меня. Его губы сжались.

– Мне нужны женщины, а не девочки. Уведите их. Следующую группу!

– Нет! – вырвалось у меня. – Вы даже не дали мне шанса!

– Я всё увидел, – отрезал Дон.

– Бывают и другие шансы, – мягко сказал Макс.

Ассистентка взяла меня под локоть, но я вырвалась.

– Нет! Не для меня!

Макс удивлённо поднял брови.

– Простите?

– Я лучшая танцовщица, которую вы видели! Если не дадите мне это доказать – упустите шанс всей жизни!

Я ждала, что меня вышвырнут за дерзость. Не верила, что осмелилась так говорить с Максом Паскалем.

– Хорошо, – сказал он, и в его глазах мелькнуло любопытство. – Покажи, на что способна.

Он сделал несколько быстрых шагов с поворотом и прыжком. Я с лёгкостью повторила, уперев руки в бока.

– Слишком просто.

Макс одобрительно кивнул и выдал сложную комбинацию из «Второго заката». Движения были отточенными, но схема – адски сложной. Я заставила себя не пялиться на него и запомнить последовательность. Он закончил скольжением на коленях, словно бетон был шёлком, и жестом предложил мне повторить.

Меня подставляли. Никто не мог запомнить это с первого раза. Но я не была «никем». Я – дочь Элоди Олденкамп. Она готовила меня к этому моменту. Я вложила в танец всю душу, повторяя движения, будто они были у меня в крови. Для этого я и родилась.

Я закончила на коленях, чувствуя, как кружево на платье рвётся, и устремила взгляд на Макса. Только его мнение имело значение. И, встретив его глаза, я поняла: он это видел.

Я – особенная.

– Восхитительно, – сказал Макс.

Во мне вспыхнула надежда.

– Нам достаточно, – холодно добавил Дон.

Улыбка Макса стала сочувственной, и я почувствовала, как мечты рассыпаются в прах. Ассистентка повела меня к выходу. Возвращаться к Джеку, который так верил в меня, было невыносимо.

Он сидел на капоте, углублённый в книгу. Увидев меня, спрыгнул, и его улыбка была столь искренней, что не оставляла сомнений.

– Ну как?

– Ужасно, – выдохнула я. – Я танцевала лучше всех, но их интересовали только мои дурацкие щёчки!

Он взял моё лицо в ладони.

– Они – слепцы. А твои щёчки… они прекрасны.

У меня перехватило дыхание. Джек не был красавцем или богачом, как Макс, но он смотрел на меня так, как никто до него. В тот миг я пожалела, что отказалась от отношений.

Мне захотелось, чтобы он поцеловал меня.

– Мисс Олденкамп!

Мы обернулись. К нам бежала ассистентка, размахивая руками.

– Вам нужно вернуться! Они хотят видеть вас снова!

Я посмотрела на Джека. Его лицо стало серьёзным.

– Идите. Покажите им.

Я последовала за ней, и через час моя жизнь перевернулась.

***

Джек привёз меня в то же кафе, где мы были неделю назад. Не верилось, что за такое короткое время столько всего изменилось. Всё шло как по маслу.

Проработав на Apex Studios, я знала: за кадром далеко не всё сияет. Но я верила, что по эту сторону – иначе. Теперь я была частью труппы. Однако через несколько недель съёмок я поняла: в костюмерной со мной обращались лучше.

У кордебалета не было своей гримёрки. Мы дрались за место у зеркала. Часы были долгими, репетиции – изматывающими. Зато я получила уникальный шанс наблюдать за одним из величайших танцоров.

Макс Паскаль умел всё. Его тело парило, и я готова была поклясться, что его ноги не касались пола. Съёмочная площадка поражала размахом. Гигантская сцена, тросы, поднимающие нас, «ангелов», в воздух. Танцевальные номера были ослепительными, с такой феерией, что зрители не будут знать, куда смотреть. Макс владел пространством, не смущаясь смены декораций и костюмов. Я старалась не отставать.

Роль у меня была крошечная, но я выкладывалась в каждом кадре. Следила, чтобы улыбка сияла, крылья расправлены, а ноги работали безупречно. А в перерывах изучала Макса и других звёзд – их манеру, подачу, умение чувствовать камеру. Всё, что могло сделать меня звездой.

И, если честно, всё, что могло снова привлечь внимание Макса.

С начала съёмок он не смотрел в мою сторону, но я думала только о нём. Я не была влюблена – скорее, очарована. На площадке я видела не только экранный образ, но и морщинки у глаз, седину в волосах, пот, пропитывающий костюмы. Это лишь усиливало моё восхищение.

Через месяц моя настойчивость начала приносить плоды. Мы снимали сложный номер: ангелы бежали по кругу вокруг Макса, создавая калейдоскопический эффект. Движения были простыми, но крылья за спиной – шестифутовые и пернатые – постоянно цеплялись за ватные «облака», превращая танец в хаос.

– Это действительно необходимо? – спросил Макс Дона после очередного провального дубля.

– Конечно! – лицо Дона побагровело. – Это ключевая сцена! Момент, когда Ричарда принимают в рай!

– Было бы лучше, если бы зрители видели мои ноги! Не хочу, чтобы критики решили, будто мне нужны спецэффекты, чтобы скрыть увядающий талант!

Я поморщилась. Именно так его последний фильм и оценили. Ему было всего тридцать семь, но в Голливуде этого достаточно, чтобы говорить о закате карьеры.

– Чёрт возьми, Макс! Речь о фильме, а не о твоём эго!

На площадке повисла тишина. Напряжение между ними тлело давно, но сейчас оно грозило взорваться.

Макс смотрел на Дона с такой яростью, что казалось, сейчас бросится на него. Кто-то из команды присвистнул. И тут заговорила я.

Не будь вокруг гробовой тишины, мои слова прозвучали бы шепотом. Но Дон обернулся, ткнув в меня пальцем.

– Что ты сказала?

Я выпрямилась, стараясь сохранить достоинство под тяжестью крыльев.

– Весь фильм – о том, что роскошь не принесла герою счастья. Разве уместно, чтобы финальный номер был таким помпезным?

Дон замер, не в силах решить, задуматься или прикрикнуть. После паузы он процедил:

– А что ты предлагаешь?

– Интимность, – прозвучал баритон Макса. – Сцена должна быть интимной.

Дон усмехнулся.

– Всё ради лишней минуты в кадре?

– Я её заслужу, – твёрдо сказала я.

Мы отрепетировали новый вариант. Макс и я – в центре, остальные – на втором плане. Танец был диалогом: нежность, лёгкость, тихая радость. Я парила, забыв о крыльях, о камерах, обо всём.

Не помню, аплодировали ли нам. Помню только улыбку Макса – такую, будто я и впрямь была его ангелом. Будто моё место было здесь, рядом с ним.

***

– Это было невероятно. Жаль, ты не видел, – сказала я, запрокинув голову к звёздному небу. Мы сидели на капоте машины после съёмок.

– Мне не нужно видеть, чтобы знать, – Джек толкнул меня в плечо.

Я улыбнулась.

– Кажется, впервые в меня поверил кто-то, кроме тебя и мамы. – Сегодня я не могла усидеть дома и позвонила ему. Он предложил прокатиться.

– Я всегда буду в тебя верить.

– Думаю, Макс тоже. Он выбрал меня из всего кордебалета. Дон был в шоке. Кажется, этот номер войдёт в фильм. По крайней мере, Макс так считает. – Я мечтательно вздохнула, и имя само сорвалось с губ.

Джек резко выпрямился, я едва удержалась.

– Что такое?

Он покачал головой, сжимая руки. Мышцы на его предплечьях напряглись, словно он пытался сдержать эмоции.

Я положила ладонь на его руку.

– Расскажи.

– Мне не нравится этот парень, – выдохнул он.

– Кто? – я не поняла, но тут до меня дошло. – Макс? Почему? Он же гений!

– Не знаю. Он ведёт себя, будто все ему должны.

– Джек, это образ! На самом деле он добрый, весёлый… – мой голос ослаб. Мои слова лишь сильнее ранили его.

Ревность. Джек ревновал. Я хотела сказать, что ему не о чем беспокоиться, но не могла. Мы были всего лишь друзьями. Я не могла позволить чувствам вмешаться – не сейчас, когда карьера наконец сдвинулась с мёртвой точки.

– Я всё время говорю о себе. А ты? Почему хотел сегодня встретиться?

Его улыбка вернулась, прорезав ямочки на щеках.

– Я сдал экзамен. Получил квалификацию.

– Что? Почему молчал?

– Говорю сейчас.

– Это чудесно! – я обняла его, уткнувшись лицом в грудь. Он притянул меня ближе, и я утонула в запахе мыла и дерева. Задержалась в его объятиях дольше, чем следовало.

– Останешься работать на дядю?

– Пока да. Но у меня тоже есть мечты. Однажды я открою свою компанию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.