Елена Михалёва
Рябиновая сказка для непокорной царевны

Царь Кресимир собрался женить своего наследника, царевича Ингвара, на старшей дочери царя Афрона. Но всяк знает, сколь тяжёл нрав у царевны Вельмиры. Не кроткая горлица, а гордая орлица. Да и капризами своими славится. Если дева на глупых сказках вырастает, жди беды. Придумала для царевича испытания. А что Ингвар? Смеётся над капризной невестой. Он-то знает, что не все сказки оканчиваются счастливо. Но куда царевичу деваться, если о свадьбе уж сговорились?

История происходит в том же мире, что и действия романа «Ярга. Сказ о Жар-птице, девице и Сером Волке», и представляет собой самостоятельный сюжет.

Глава 1. Царское дело

Холодный зелёный огонь расплескался по стылому небу причудливыми узорами. Его всполохи извилисто волновались над бескрайними снегами Каерского царства. Северяне верили, что это пляшут духи предков. Они глядели в студёные небеса с любовью, покуда дыхание замерзало в воздухе.

Царевна Вельмира их любви не разделяла. В её родной Благоде суровые зимы случались не столь часто, оттого мороз щипал её щёки без всякой жалости, как бы она ни куталась в меха. Вельмира впервые забралась столь далеко на север. Наверняка летом здесь славно, но сейчас всё раздражало царевну на землях, столь непохожих на её родину. И пожаловаться было некому.

Отец, брат и младшая сестра ехали впереди на других санях, а её, как требовали традиции, везли отдельно, словно особо почётную ношу, завёрнутую в соболя. Вельмиру нисколько то не огорчало. Напротив, ей не хотелось никого видеть. Особенно деспотичного отца и противную сестрицу, из-за которой всё и началось. Хорошо, что она едет отдельно. Иначе наговорила бы им такого, о чём наверняка после пожалела.

Выносливые, резвые кони мчались по широкой дороге, задорно звеня бубенцами. Мимо мелькали укрытые снежными шапками ёлки, сизо-голубые и пахнущие морозом.

Час не был поздним, но стемнело рано, оттого Вельмире и чудилось, что наступила глубокая ночь. Царевна не боялась ни разбойников, ни лесных чудищ, потому как знала: в здравом уме к ним никто не сунется.

Свиту царя Афрона сопровождали две дюжины лучших благодских воителей, а на границе Каерского царства их торжественно встретила дружина царевича Эгиля, младшего сына царя Кресимира. Так что ехали они с размахом, будто на войну шли. Бояться с такой ратью было ничего. Другое дело мороз и неизвестность. Будущее, которого царевна Вельмира страшилась пуще прочего.

В Скуру они прибыли затемно. Промчались по ярко освещённым улицам Каерского стольного града. Простой люд с любопытством высыпал из домов, чтобы первыми поглазеть на гостей. В окнах высоких, двухэтажных изб горел свет, из труб клубами поднимался дым и пахло вокруг чем-то чужим и незнакомым.

Всё в Скуре не понравилось царевне сразу: бревенчатые дома, одежда жителей, их говор и смех. Даже лившаяся с постоялых дворов музыка. Всё казалось таким чуждым, что хотел повернуть обратно немедля. Да отец бы не позволил. Потому он сам и поехал, чтобы дочь глупостей не натворила. Что ни говори, а купец свой товар знает всегда. Именно товаром Вельмира себя и ощущала.

Миновали распахнутые ворота царского дворца и въехали в просторный двор, освещённый жаровнями и факелами. На высоких ступенях их уже торжественно встречал царь Кресимир со старшим сыном и своими боярами и воеводами. Началась суета.

Вельмира окинула придирчивым взором царские хоромы и разочарованно подумала, что дворец вовсе не похож на дворец, а лишь на добротный терем из тяжёлых брёвен и серого камня. Ясное дело, терем этот даже в темноте выглядел громадным, раскидистым и многоэтажным, но до папенькиного дворца из красного камня в Благоде недотягивал. Северяне! Что с них взять с такими-то суровыми зимами? Всяко протопить деревянный сруб легче, чем сплошной хладный камень.

Подоспели слуги, а с ними и царевич Деян. Младший братец помог Вельмире выпутаться из мехов и встать с саней.

– Как ты? – шепнул Деян, шмыгая замёрзшим красным носом.

Вельмира ответила ему тяжёлым взглядом и не проронила ни слова.

Как раз в эту минуту с нею поравнялся отец, царь Афрон, облачённый в чёрную лисью шубу. За его плечом пряталась кроткая Забава, «любимая» сестрица и виновница всех бед.

Отец обратил острое лицо на старшую дочь и, едва разомкнув губы, сурово велел:

– Не привередничай. Молчи, чтоб ни звуку от тебя.

Вельмира возразить не успела, потому как отец тут же отвернулся, чтобы приветствием ответить на радушный приём царя Кресимира, которые уже шёл к ним со всей своею свитой.

– Добро пожаловать, дорогие гости! – голос каерского владыки звучал густо и зычно, под стать облику. – Хорошо ли добрались?

Царь Кресимир превосходил ростом её отца-батюшку, да и в плечах был шире. Настоящий северянин с окладистой бородой, некогда русой, а теперь уж совсем седой, и густыми волосами, заплетёнными у висков в косицы с серебряными зажимами, на которых красовались руны. Нос у него был орлиный, брови кустистые и нависающие, а глаза – острые, серые, но улыбка такая добрая, какую от царя мало кто ожидать станет. Тем более от того, кто прежде был прославленным витязем и даже теперь свою удаль почти не растерял.

Одет царь был по-северному: в меха, кожу и шерсть с чеканными украшениями. На пряжках, ножнах, наручах – сплошь Перуновы обереги. Хоть прямо сейчас на войну против нечисти или кочевников – всё едино. Только разве вместо шлема на челе – потемневший царский обруч.

Он окинул цепким взглядом гостей и на миг остановился на Вельмире – царевне в белых мехах и круглой шапке, из-под которой на грудь ниспадала толстая светло-русая коса.

– Сносно, – без подробностей молвил батюшка, который в шубе и шапке, отделанной багряной парчой более напоминал купца, нежели царя или тем паче воина. – Благодарим за приглашение, Кресимир. Давно не бывал в твоих краях.

Несмотря на то что Кресимир воевал, а Афрон, напротив, за меч едва ли брался в жизни, люди считали наиболее жестоким и суровым именно царя Большой Благоды.

Цари продолжили обмен любезностями, покуда вокруг них с фонарями и факелами собрались люди, чтоб осветить встречу. И чем больше они говорили, тем больше их беседа напоминала Вельмире простое деревенское навязывание, когда сватают невесту, а не наоборот.

Оттого царевна не выдержала и дёрнула плечом. Жест её от царя Афрона не укрылся, хоть тот даже головы не повернул. Отец мигом прервал поток пустословия и молвил:

– Познакомься: мой младший сын Деян, – он указал на стоящего по левую руку братца-отрока, быстроглазого и весёлого, без следов бороды на лице. – И дочки мои любимые: Вельмира и Забава.

Сестрица, обряженная в рыжий беличий мех, поклонилась царю Кресимиру со всем почтением, поскольку знала, что иначе у неё судьба не сложится так, как ей того хочется. Но Вельмира едва шевельнула подбородком, и будто бы даже ещё выше его задрала вместо поклона.

Но Каерский царь улыбался всем одинаково, а на выходку старшей царевны внимания не обратил.

– Как же, как же, – добродушно протянул он. – Знаем мы уж твою умницу Забавушку и готовы привечать её, как родную, любезный Афрон.

– Обождём с этим, – отец выразительно вскинул брови. Мол, не до того сейчас.

– Моего младшего сына Эгиля ты тоже уже знаешь, – Кресимир кивнул на царевича.

Тот был высоким, удалым и ещё не успевшим заматереть юным воителем с короткой гречишной бородой, которая более напоминала очень густую щетину, нежели полноценную бороду. Одевался юный царевич под стать своему батюшке, только ещё и кольчужную рубашку не позабыл. Его шапка чуть сползла на одно ухо, и волосы вихрами выбивались наружу. Пышущий здоровьем и жаждой ратных подвигов, улыбчивый и громкий, царевич Эгиль два месяца назад прибыл в Благоду с целой толпой сватов – самых родовитых и уважаемых мужей Скуры. На беду Вельмире. И на радость Забаве, которая насмотреться не могла в ярко-голубые льдинки Эгилевых глаз. Но самой Вельмире до него дела не было. Её куда больше заинтересовал тот, кто стоял по правую руку от каерского царя.

Этот витязь ростом превосходил Кресимира, но лицом походил на него. Русоволосый и голубоглазый, как Эгиль, но старше, да и с короткой бородою побогаче, посеребрённой инеем от дыхания. Шапку он не надел, несмотря на мороз. Ограничился плащом с мехом поверх княжеского одеяния – богатого по меркам северян (и более похожего на доспехи, по мнению Вельмиры). Держался он строго, поджав губы. И глядел острым, соколиным взглядом, будто никому не доверял. Или, быть может, просто волновался? Ежели подобным людям вообще знакомо волнение.

Едва Вельмира встретилась с ним глазами, как он тотчас отвернулся, будто она его не интересовала вовсе.

– А это мой старший сын и наследник, Ингвар, – царь Кресимир от души хлопнул витязя по плечу, но тот даже не пошатнулся. – И коли мы со знакомством покончили, прошу в мой дом. Отогреетесь с дороги, а там и поговорим. Сам-то я против того, чтобы дела с порога обсуждать, но, зная тебя, Афрон, лучше не тянуть.

Кресимир засмеялся раскатистым, грудным смехом, жестом приглашая отца следовать за ним. К удивлению Вельмиры, её родитель тоже усмехнулся.

– Твоя правда. Идём, – согласился он.

Цари пошли внутрь терема и слуги распахнули перед ними тяжёлые резные двери. На ходу Кресимир называл своих воевод и сотников, а те с почтением кланялись желанным гостям. За царями шли царевны и царевичи. Забава бросила было робкий взгляд на Эгиля, чтоб пойти с ним, но Вельмира опередила сестру и, взяв её под руку, последовала за отцом. Идти подле кого-то из отпрысков Кресимира ей вовсе не хотелось. Прочие члены их свиты потянулись за ними неторопливым хвостом. Все знали: спешить некуда, за царским столом всем места хватит.

В хоромах было тепло и светло, играла музыка, а едой пахло так вкусно, что невольно побежали слюнки. С мороза ужасно хотелось съесть что-нибудь погорячее.

Их провели через сени в небольшой зал, где слуги забрали верхнюю одежду, которую понесли в отведённые для гостей комнаты. Самих же благодцев пригласили в медовый зал – просторное длинное помещение в два этажа высотой.

Массивные резные колонны поддерживали купол крыши. С их поверхностей скалились диковинные звери: львы с рыбьими хвостами, медведи с оленьими рогами, волки с крыльями да птицы Ирия всех видов.

На полу – шкуры. На стенах – длинная вереница раскрашенных круглых щитов, все с эмблемами царских воинств и присягнувших родов. А вкруг помещения – столы, ломящиеся от яств. И в центре – длинный открытый очаг, дым от которого тянется к отверстию в крыше. Музыка звучит, а слуги снуют, стремясь рассадить дорогих гостей поскорее.

Тепло, уютно и сладостно находиться в таком месте не только озябшему путнику, но и любому человеку во всякое время года. Честь быть принятым у царя Скуры.

Вельмире отвели место за главным царским столом промеж её батюшки и брата. За Деяном усадили Забаву. Кресимир с сыновьями сел по другую руку от Афронова семейства. С ними устроились его племянники – сплошь могучие богатыри, шумные и приветливые. Но Вельмира и не подумала запомнить их имён, покуда Кресимир называл их.

Царевна, облачённая в белое, голубое и красное старалась держаться чинно. С мороза щёки её пылали румянцем, а кожу щипало. Но Вельмира не показывала ни усталости, ни презрения к северным обычаям.

Она поглядывала на каерцев, занимавших почётные места за столами. Мужчин здесь собралось куда больше, чем женщин. Мало кто из них казался грузным или просто излишне толстым. Даже в дряхлых стариках с длинными косами серебряных бород угадывалась былая удаль. Не говоря уже о молодых дружинниках царя, подобных богатырям. Будто других мужей в Каерском царстве не водилось. Даже их праздничные кафтаны кроем и украшениями напомнили воинские одеяния. Даром что ни при ком не было оружия – не положено на пир являться с мечом или ножом, дабы не оскорбить хозяина.

Под стать им были и женщины – крепкие и выносливые. Даже самые пышные фигуры не казались обрюзгшими. Головы у всех замужних родовитых женщин были обёрнуты белыми платками, завязанными за шеей, а богатые венцы были украшены височными кольцами и ряснами из бусин. Незамужние девицы и женщины попроще носили косы, очелья поперёк лба и расшитые ленты. Платья из парчи и набивного сукна с расклешенными клиновидными рукавами были оторочены мехами, а из-под них выглядывали белоснежные рукава, облегающие холёные руки до самых кистей. Под музыку девицы и молодые женщины собрались в хоровод и потекли в танце по центру зала, вокруг пышущего очага. Они смеялись и пели, радуя глаз.

Слуги разливали мёд и подкладывали кушанья, стремясь угодить Афроновой свите. Но отец всё больше вёл беседы с Кресимиром, мало уделяя времени еде. Он с особым интересом расспрашивал, как ведут себя урдинские кочевники на границе, покуда лежит снег.

Зазвучали первые тосты. Пили за гостей, хозяев и богов. Пили за удачные союзы и процветание двух царств. По кругу. Вельмира тоже поднимала усыпанную рубинами чашу, но каждый раз лишь немного пригубляла. Не хватало ещё напиться в чертогах каерского царя.

– Я предлагал Южным Княжествам и Теверску объединиться и пойти на урдинских дикарей всем вместе, едва снега сойдут, но все сидят, поджав хвост, как псы, которые ждут, пока волки сожрут всех овец и уберутся восвояси, – насмешливо сетовал Кресимир.

– Хан Джахсаар теперь наверняка ожидает нападения. А с заключением союза промеж нами эти дикари ждать станут втройне. И подготовятся, помяни моё слово, – проворчал отец. – Вдоль границ отправят соглядатаев. Наладят заставы и гуляй-города. Но в степь не пустят.

– А кто сказал, что мы пойдём степью? – Кресимир хитро улыбнулся в усы.

Царь Афрон опустил кубок и повернулся к нему.

– Морем хочешь?

– И не просто морем, а через Алтын Улус.

– А кораблей столько где возьмём? Надо быстро подойти и войска переправить. Наших судов не хватит. У Доволи большой флот, но разве ж они продадут его за дёшево?

– Зачем же надеяться на одни только чужие суда, если можем построить собственные? – Кресимир прищурился, отчего в уголках его глаз пролегли гусиные лапки глубоких, тёплых морщин. – Быстроходные ладьи – вот что нам нужно.

Отец неспешно пригладил бороду. В его очах Вельмира приметила недобрый огонёк, знакомый с детства.

– Излагай, – коротко промолвил он на полтона тише.

Кресимир подался к нему:

– С меня верфи и лес, Афрон, а с тебя – золото.

Они погрузились в беседу, соприкасаясь плечами. То и дело вскидывали кубки, чтоб снова выпить. Потом закусывали жирным, горячим мясом. Разговор промеж ними так и закипел.

Деян, быстро объевшись, зевал в кулак. Забава всё краснела да бросала украдкой взгляды на царевича Эгиля, который отвечал ей тем же, позабыв о всяких приличиях. Даже улыбался ей одной без стеснения. В беседе он участия почти не принимал. Зато в разговор отцов включился царевич Ингвар, которого политика, кажется, занимала куда более остального.

Вельмира же быстро согрелась, наелась душистых пирогов и теперь жалела, что не может уйти спать. Она не находила себе места от скуки. А ещё её ужасно раздражало то, как заглядывались на неё мужчины. Она ловила на себе их долгие взгляды, замечала улыбки и перешёптывания.

Её обсуждали, будто кобылу на ярмарочном торге. Рассматривали благодское платье, чересчур лёгкое для северного края, и голые руки в полупрозрачных рукавах, собранных фонариком к широким расшитым манжетам. Из такой же воздушной ткани было и покрывало на голове Вельмиры, которое удерживал тонкий золотой венец с бриллиантами. Ей покрыли чело сразу, как сняли шапку, но всё равно лежащую на груди косу видели все. Так сделали специально, дабы не оставить сомнений: царевна Вельмира без изъянов, не крива, не горбата и не плешива, никакими недугами не страдает, морозов не боится. Женщины шептались и обсуждали её богатый, необычный наряд, а мужчины – её саму.

Впрочем, стоило Вельмире пересечься взорами с кем-либо, будь то старец, витязь или иная женщина, ей тотчас отвечали почтительным наклоном головы. Словно бы старшая царевна из Большой Благоды интересовала всех каерцев, кроме царевича Ингвара. Тот к её присутствию за столом оставался столь же равнодушен, как и она к нему. А ведь видел её впервые. Мог хотя бы притвориться, что девица ему понравилась. Жених ещё! Грубиян. Какой из него жених?

За грохотом посуды, смехом, голосами и музыкой Вельмира потеряла нить царской беседы. Вдобавок голову морочил сон. Царевна рассеянно подумала, что хорошо бы поскорее удалиться в опочивальню, а все вопросы обсудить поутру, чтоб по-людски вышло, а не как батюшка любит – в лоб и с ходу. Ежели казнить, то на месте. Ежели награждать, то тем, что под рукою.

Вельмира уже собиралась подговорить братца Деяна, чтоб тот попросил отца отпустить их отдыхать, как вдруг до неё донёсся обрывок разговора.

– Значит, завтра их и оженим, – заявил царь Афрон, и всякий сон тотчас схлынул. – Что тянуть? Я тороплюсь вернуться, пока дороги не замело окончательно. В Благоде нынче мой старший сын Бреслав заправляет. Он умён, но молод ещё. Горяч. Да и негоже царю слишком долго на своей земле отсутствовать.

Царевна обомлела от родительских речей так, что не могла слова вымолвить. Ей не верилось, что батюшка настолько спешит домой, что готов скинуть чужим людям родное дитя, едва приехав. Хорошо, маменька этого не слышала. Уж она бы возмутилась.

Но Вельмира перечить отцу прилюдно не посмела. Лишь шумно вздохнула в надежде привлечь отцовское внимание.

Царь Афрон повернул к ней голову, но едва удостоил взглядом. Его больше обеспокоила Забава, которая продолжала строить глазки царевичу Эгилю, разомлевшему от её внимания.

– А ну, прекратили! – сердито цыкнул он, хмуря тёмные брови. – Ваша очередь по весне, как три месяца пройдут. Не селяне всё же, чтоб скопом жениться. Ведите себя благопристойно.

Кресимир раскатисто засмеялся. Улыбнулись и царевичи, а Эгиль положил руку на сердце и склонил вихрастую голову, прося прощения у Афрона.

– Виноват, батюшка. Не серчай, – вымолвил он с покорностью, чем несколько умерил Афронов гнев. Тот только отмахнулся.

Забава спрятала лицо в ладошках и уткнулась в плечо брата, не зная, куда деваться от смущения. Деян весело улыбнулся и приобнял сестрицу, словно бы от сурового родителя и докучливого жениха разом прятал.

Цари ударили по рукам. Сговор закрепили. Своё царское дело сделали. Снова подняли тост, на сей раз за жениха Ингвара и невесту его.

Но Вельмира восседала горделивым изваянием, накрепко стиснув челюсти. Она не проронила ни звука. Не ела более и не пила. На ненавистного наследника Скуры не глядела (как и он на неё). В мыслях Вельмира проклинала дела государственные, кочевников, северян, сестрицу Забаву с её Эгилем, лютую зиму и особенно – нелюбого Ингвара, который нравился ей всё меньше с каждой минутой.

Знала ведь с самого начала, что это не смотрины и не сватовство. Что всё решено уж пару месяцев как. Но отчего-то на душе сделалось тоскливо и страшно. Не думала Вельмира, что её свадьба случится так скоро. Но деваться некуда. Пусть и не о том мечтала с малых лет, пока няньки да мамки рассказывали ей сказки. В них говорилось о любви, которая всё преодолевает, и ни слова не было о свадьбе по сговору.

Хорошо хоть не в день свадьбы их друг другу показали. И на том спасибо.

Глава 2. С пылу, с жару, с банного пожару

Баню для невесты до венца натопили жарко и рано. На улице расплескался непроглядный синий сумрак, оттого Вельмире чудилось, что с заручин миновало всего несколько часов.

Она едва сомкнула глаза и забылась беспокойным сном на чужом ложе в отведённой для них с сестрой комнате, как их уже пришли будить. Под обрядовые песни Вельмиру подняли с постели и повели в баню по хрустящему снегу через промёрзший внутренний двор. Царевна не противилась, но и говорить ни с кем не желала. Оставалась сонлива и безучастна.

Вокруг сновали жрицы, чернавки и девушки из её собственной свиты, но Вельмира краем глаза следила лишь за Забавой. Сестрица держалась неподалёку, будто страшилась бросить её одну в столь важный день.

В бане было душно и так влажно, что волосы немедля прилипли ко лбу, а на коже выступил пот. Душистые, кучерявые клубы пара терпко пахли травами и мёдом.

Невесту раздели и провели под белы рученьки, чтобы усадить на застеленную чистым полотном скамью, где уже дожидались новый берёзовый веник и душистое мыло – подарки жениха, на которые Вельмира едва взглянула.

Одна из жриц, дряхлая и сухая, но, судя по всему, самая уважаемая в Скуре старица, склонилась к её уху, чтобы нашептать благословение. Она сулила Вельмире долгую жизнь, счастье в супружестве, верность мужа и обязательную плодовитость, покуда остальные девицы распевали обрядовые песни, суетясь вокруг. В них подруги прощались с царевной, которая сегодня умирала для девичьих радостей и становилась солидной мужней женой с иными обязанностями – в другую жизнь переходила. Будет ей не до прежнего беззаботного веселья.

Кто-то плакал. Кто-то радостно смеялся. Но Вельмира лишь вскользь подумала о том, что не чувствовала ничего, даже малейшего трепета. Не было того волнительного предвкушения перед пышной царской свадьбой, которая ей столько грезилась.

В бане стоял стойкий запах сырости, горьких замоченных трав и мыла. Только и всего. Какое уж тут торжественное волнение?

Царевну парили, омывали, намыливали, омывали и снова парили без счёту, сколько раз. Бережно промыли и расчесали длинные волосы – всё с заговорённой водой и особым гребнем. Вельмира послушно сносила всё, высматривая знакомые лица вокруг, которые то выплывали из клубов пара, то растворялись в нём.

Она разомлела и смирилась со своей участью, как ей чудилось. Но когда затянули очередную песнь о любви до гроба, на глаза навернулись слёзы, и царевна поджала дрожащие губы. Наверное, виной тому стал чужой плач – на свадьбах всегда кто-то плачет так, будто невесту взаправду хоронят, а не отдают в чужой дом. Неведомо зачем так убиваться. Оттого Вельмире сделалось горько. Жениха своего она не знала, потому ни проблеска счастья не испытывала. А ведь так грезила о прекрасном богатыре, так мечтала выйти замуж по большой любви, как в сказках.

Старшая дочка царя Афрона сквозь сливочный пар отыскала глазами сестру. Та сидела на лавке с другими девушками и пела, розовая лицом и счастливо сверкающая очами, будто это её выдавали замуж. От досады сердце Вельмиры ёкнуло. Ещё бы Забаве не радоваться! Их с Эгилем черёд будущей весной. Отцы и о них уже заручились. Только у них любовь, а у Вельмиры… одна горечь.

На её влажное тело натянули широкую новую рубаху, которая тотчас прилипла к коже. Рубаха та была мужской и такой огромной, что царевна не сразу вспомнила про северный обычай и только нахмурилась, а старая жрица, заметив недовольное выражение лица, нашептала ей ласково:

– Эту рубаху, твоим девичьим потом напитанную, на следующий день должно исподним надеть мужу, чтоб любовь ваша с Ингваром сделалась крепче.

Любовь. Какая такая любовь?

Да и чужую потную тряпицу на себя вздевать – невелика радость.

Вельмира только скрипнула зубами, да голову склонила, но ничего не сказала. Не хватало ещё перед чужими людьми оскандалиться.

Пропели песню. Рубаху сняли и унесли, а её саму облачили во всё чистое, завернули в меха и бегом повели через двор завтракать в жарко натопленный чертог, где в украшенной лентами и гроздями рябины комнате уже накрыли стол с пирогами и пивом для всей её свиты.

На улице морозец защипал щёки. Вельмира вскинула голову, закутанную в пуховые платки и шали и приметила розовое солнце, позолотившее своим светом снег во дворе. Полюбоваться ей не дали, чтоб не застудилась. Повлекли в терем. А там уж с новыми песнями – к столу.

Кусок едва лез в горло. На заговорённые коврижки не хотелось глядеть, а пиво будто отдавало кислым. Она едва пригубила всё, что ей дали, лишь бы удержать внутри незамысловатую еду, да не обидеть жриц, что были к ней добры.

После трапезы Вельмиру начали готовить к венчанию. Жениху полагалось забрать невесту из отчего дома, но покуда они уже прибыли под его крышу, решено было ограничиться тем, что царевич с отцом и братом торжественно явятся в гостевые комнаты.

Наряжали царевну жрицы и замужние тётушки Ингвара. Одна из них казалась совсем молодой, но глядела на Вельмиру столь пристально, будто насквозь все её сомнения видела. Словно читала в ней болезненное разочарование, но ничего никому не говорила. Из разговоров Вельмира поняла, что та женщина была женой одного из племянников царя – воеводы с птичьим именем, которого царевна не запомнила. Она бережно заплела невесте красивую косу на благодский манер и надела ей на шею бусы из ягод рябины, а потом вкрадчиво прошептала на ухо:

– Защити, рябина-матушка, как мать родная защитит. Преумножи род, как рябина свои ягодки множит. И в мороз красна. И в жару сильна. И в нужде изобильна. Защити, не подведи.

Вельмира вскинула голову и оглянулась, но женщина уже отошла, уступая место следующей, которая подошла со своими пожеланиями и молитвой. Но царевна будто не слышала, настолько смутили её слова жениховой тётушки. То были не простые пожелания или обрядовая песня, а настоящий заговор, пусть и от чистого сердца сказанный. Колдовство, которое в Каерском царстве всячески порицалось. Всё, что не было от богов и жрецов – осуждалось северянами. Но вряд ли ту женщину это сильно волновало.

Уже на пороге она оглянулась через плечо, чтобы вскользь улыбнуться невесте, и выйти прочь из комнаты.

Этот жест лишил Вельмиру хрупкого покоя. Лёгкое непослушание, которое заставило сомнения в душе заполыхать втройне.

Она едва дотерпела, пока её нарядили в красивое благодское одеяние с киноварной нижней юбкой, лазурным верхним платьем и белой пеной кружевных рукавов и вышивок. Лёгкое, не по погоде летнее, но именно такое, в каком все благодские царевны выходили замуж.

Стук в двери заставил пение стихнуть, и женщины расступились, кланяясь царю Афрону.

Батюшка явился один. В руках он нёс усыпанный бриллиантами венец и алую, как кровь, накидку на меху.

– Оставьте нас. Я отцовское напутствие дать намереваюсь, – сухим, скрипучим голосом повелел он, и все участницы предсвадебного действа, включая почтенных жриц, послушно потекли прочь.

Вышла и Забава, мазнув по сестре растерянным взглядом. Наверняка тоже хотела что-то ей сказать напоследок, да возможности не представилось. А Вельмира и слушать её не желала.

Афрон бросил красную накидку на раскрытый сундук с прочими вещами и подошёл к старшей дочери с венцом в руках. Нарядно одетый, в начищенных до блеска яловых сапогах и со сдержанной улыбкой на устах, он показался Вельмире невероятно счастливым в эту минуту.

– Ну, готова? – голос, вопреки облику, прозвучал недовольно.

– А ты оставил мне выбор, батюшка? – царевна вскинула изящные брови. – Женихово семейство уже вено за меня выплатило? А приданое моё они внимательно пересчитали?

– Не твоего ума дело, – Афрон скривился. – Будь покорна и благодарна, что тебя вообще взяли, с твоим-то характером.

– Вся в тебя, батюшка.

– Вся в меня. Увы.

Он потянулся к дочери и надел на её чело венец, а следующим раздражённым жестом снял с шеи рябиновые бусы, которые никак не вязались с царским нарядом, и уронил багряную нитку под стол.

Тут Вельмира и вцепилась в отцовскую руку, повиснув мёртвой хваткой.

– Ты чего это, дурёха? В бане перегрелась? – Царь Афрон тряхнул локтем.

– Батюшка, смилуйся, – горячо зашептала ему в лицо Вельмира, безумно сверкая очами. – Не отдавай меня, умоляю!

Афрон оттолкнул дочь. Его бледные щёки тотчас пошли красными пятнами.

– А ну, прекрати, пока за дверьми не услышали, – сердито процедил он и пошёл на неё, заставляя пятиться. – Слушай меня внимательно, Вельмира. Ты прикусишь дерзкий язык и будешь молчать. Станешь покорной женой царевичу, любящей невесткой Кресимиру и мудрой царицей-матушкой северянам, как твой срок придёт. А вздумаешь меня опозорить и не покоришься, отдам тебя хану Джахсаару взамен сестры твоей примирения ради. Но учти: коли не покоришься, ты мертва для меня тогда.

Вельмира прижала ладони к губам, чтоб не разрыдаться. Гордость не позволяла ни слезинки уронить перед деспотичным отцом. Она знала – рыдания его не проймут, а разозлят только, поэтому лишь прошептала:

– Батюшка, за что же это всё мне?

Афрон отошёл к столу, чтобы плеснуть себе пива в пустой кубок и залпом осушить его. Движения его были остры и сердиты.

– А за всё, – ворчал он. – За мать твою, которая вместо того, чтоб, как нормальная царица при муже находиться в столице, предпочла жить у беспокойного моря в Русе. За то, что она вас всех испортила своими ядовитыми речами. За то, что я вам позволял от неё не вылезать, оттого и отпустил по глупости сестру твою к ней прошлой весной. Потому она к урдинским дикарям в руки и попала.

Нрав у царя Афрона был непростой. Невыносимый порою. Оттого матушка не всегда с ним мирилась, а с годами всё больше времени проводила на северном побережье в городе Руса, где стоял её терем. Там было тихо, благолепно и славно. Вельмира матушку любила и гостила у неё с удовольствием, но Забава – та вообще души в маменькином жилище не чаяла. Оттого и ездила к ней без конца. И попала в беду во время последней своей поездки в минувшем году.

– Не моя вина, что так вышло, – всхлипнула Вельмира. – И что на отряд кочевники напали. И что мужчин всех убили, а женщин угнали.

Афрон стукнул кубком о стол так, что вся посуда со звоном подскочила, а царевна вздрогнула и умолкла.

– Цыц! – отец свирепо сверкнул глазами.

Видать, вспомнил, как перепугался, когда ему доложили о случившемся.

Младшую кроткую Забавушку он любил пуще всех детей. Баловал и холил. Ни в чём ей не отказывал. Оттого чуть умом не повредился, как узнал, что драгоценная дочь попала в плен к урдинцам. Кто же мог вообразить, что кочевники обнаглеют и совершат налёт, да заберутся столь далеко от границ?

– Счастье, что Эгилева дружина в разведку пошла и на тот отряд наткнулась, когда кочевники в степь воротились, – понизив голосом, зашипел он. – Счастье, что никто твою сестру обидеть не успел, а вздумали Джахсаару царевну подарить. И счастье, что Забава оказалась мудрее тебя, дура ты избалованная!

Вельмира зажмурилась, как от удара. Гнев и отчаяние клокотали в душе, пока отец молвил без всякой жалости.

Царевич Эгиль, как в сказке, спас кроткую козочку Забаву и увёз в Скуру, где они провели с месяц друг подле друга, пока отцы обменивались новостями, а царевна приходила в себя. Да так удачно пришла, что они с Эгилем влюбились без памяти. Пожениться захотели. Эгиль её руки просил. Умолял прям-таки. Царь Кресимир дал добро. Да вот беда: вперёд старшего брата и наследника жениться Эгилю нельзя. Но и тут хитрая и сладкоречивая Забавушка нашлась, что ответить. Это она, негодяйка, предложила сосватать Ингвара и Вельмиру. Якобы всё ради крепкого союза Каерского царства и Большой Благоды против кочевников Баш Урды. И отцы согласились. А саму Вельмиру спросить никто и не подумал.

– Забава, – начала было невеста, но Афрон перебил её.

– Забава хотела, как лучше, чтобы сестру царицей сделать, а та, неблагодарная, и без того всех женихов отвадила своим мерзким норовом, – изрёк он с нажимом.

– Вся в папеньку, – огрызнулась Вельмира.

– Поговори у меня, – фыркнул отец, гневно зыркнув в её сторону, а затем холодно добавил: – Или под венец с Ингваром, или к хану в гарем, чтоб новой войны с кочевниками по весне не было. Выбирай.

Никто ей выбора не оставил. Тут и говорить нечего.

Поэтому багряную свадебную накидку она надела сама, не дожидаясь отцовской милости. Говорить с ним Вельмире более не хотелось, равно как и просить о чём-то. В эту минуту она отчётливо поняла матушку, не желающую жить подле Афрона настолько сильно, что в своей изобретательности царица придумывала сотни благовидных предлогов, чтобы подольше оставаться в Русе, в тихом и светлом тереме на другом конце Большой Благоды.

Под ногой смялось что-то мягкое, раздавленное неосторожным шагом. Это рябиновые бусы лопнули под сапогом яркими яхонтовыми брызгами.

Вельмира не обратила внимания. Она вытерла подошву о ковёр в тот момент, когда в дверь снова постучали.

Братец Деян явился расцеловать сестру, а заодно сообщить, что жених уже идёт за невестой. К свадьбе всё готово.

Царь Афрон пересилил себя и подошёл. Он подвинул сына плечом и запечатлел быстрый поцелуй на лбу старшей дочери.

– Вот тебе моё благословение, Вельмира, – речь родителя звучала по-прежнему сурово, но без прежнего раздражения, что вполне полагалось принять за Афронову ласку. – Научись мудрости и терпению, а тогда и счастлива будешь, потому как ты более не под моей крышей. В новом доме твои капризы сносить никто не станет. Особенно муж твой не обязан терпеть жену, которая его жизнь отравляет. Помни о долге, как царевна Благоды пред своим народом, который ты защищаешь этим браком. И о долге, как будущая царица Скуры, пред родом мужа, коему даёшь кровь свою и детей. Моих внуков, что сядут на трон Кресимиров однажды.

– Обнадёживают твои слова, батюшка, – сердито прошептала царевна, но под его гневным взглядом поджала губы и более ничего не сказала.

Да и не успела бы, потому как в дверь робко постучали в очередной раз. Вошла Забава. Милая, кроткая и всеми любимая Забавушка, очаровавшая Эгиля, его венценосного отца и всех, кого встречала на пути, своим ласковым нравом, добрым сердцем и острым умом. Именно такие девицы в сказах всегда получали лучшего жениха, влиятельных покровителей и богатое приданое… и более всего раздражали Вельмиру.

– Папенька, все уж собрались, – медовым голоском сообщила Забава. – Звать?

– Зови, – повелел Афрон, становясь подле старшей дочери.

Младшая царевна распахнула двери, приглашая войти сначала отцовых людей. Те прошествовали в комнату, набившись порядком. Отцовские бояре, кмети, жрицы, слуги, воеводы и сам царь Афрон с детьми – все заняли половину помещения строго по чину. Тогда пригласили войти жениха.

Но первым на правах дружки объявился Эгиль. Царевич, разодетый в калиновый кафтан, расшитый золотом и украшенный меховым воротником, поприветствовал невесту и её родителя низким поклоном и снял шапку со всем почтением.

– Всё ли готово к свадьбе? – вопрошал он с улыбкой, а сам скосил глаза на зардевшуюся Забаву.

– Готово, – ответил царь Афрон.

– А невеста готова? – не унимался Эгиль.

– Готова.

– А место, где молодые почивать будут, готово? – Вельмире почудилось, что несносный царевич подмигнул ей.

– Готово, – тон отца оставался бесстрастным, словно он сам хотел поскорее завершить эту часть свадьбы.

– Тогда и жених наш готов, – возвестил Эгиль, отступая в сторону.

Где-то в коридорах торжественно прогудел рог, будто на битву созывал.

Грянули тяжёлые шаги, от которых терем сотрясся, как от грома. Зазвенел металл в одеяниях северян. И в конце коридора показался старший царевич в сопровождении отца, сватов и празднично разодетой дружины. Все высокие, статные и блистающие, они прогрохотали уверенной поступью прямо в комнату невесты.

В помещении стало совсем уж тесно от обилия народу. Шорох тканей и мехов, металлический звон и перешёптывания наполнили чертог взволнованным, тревожным шуршанием, от которого по спине побежали мурашки.

Царевич Ингвар выступил вперёд. Поклонился царю Афрону и своей невесте и будто впервые обратил на неё взор.

Час, проведённый в бане, давно миновал, но Вельмире почудилось, что её кожа по-прежнему пылала. Высокий и широкоплечий Ингвар в сверкающих северных доспехах и кумачовом плаще с густым мехом на плечах выглядел суровым витязем. Лицо, напряжённое и серьёзное, показалось Вельмире ужасно хмурым, но голубые глаза глядели без неприязни, а будто бы даже, напротив, теплее, чем накануне.

– Здрав будь, царь Афрон, – этим густым, властным голосом можно было отправлять войска в бой.

– И тебе не хворать, царевич, – сдержанно ответил батюшка, а сам взял Вельмиру за руку.

Ладонь отца была сухой и тёплой, не в пример похолодевшим пальцам дочери.

– Отдаёшь за меня царевну Вельмиру, как условились? – вопрошал Ингвар, а сам шагнул ближе и протянул раскрытую пятерню.

Сердце несчастной невесты забилось в груди напуганной пташкой, когда она в немом отчаянии царапнула отцовскую ладонь ногтями, но не посмела проронить ни звука.

В повисшей тишине царь Афрон ответил одно слово:

– Отдаю.

И без колебаний вложил руку дочери в ладонь наследника Каерского царства.

Глава 3. Веселым пирком, да и за свадебку

Остро пахло морозом. В воздухе сахарной дымкой таяло дыхание. А над каерским стольным градом к бескрайней промёрзшей синеве из труб тут и там вился душистый дым. И в капищах хрустальным перезвоном перекликались колокола. Народ уже с утра праздновал свадьбу наследника так щедро и громко, будто это в каждом доме гуляли собственные свадьбы.

Жених с невестой рука об руку возглавляли шествие. Народ высыпал на улицы, чтобы полюбоваться на них. Дети бежали следом, размахивая зажатыми в руках леденцами на палочках – красные и золотистые петушки блестели на солнце. Девушки пели. Парни от души клали земные поклоны. Под громкие пожелания счастья их то и дело осыпали зерном всю дорогу, и Вельмиру радовало лишь одно – Ингвар знал, куда идти.

Царевич шёл с гордо поднятой головой, лучезарно улыбаясь жителям. Он двигался не слишком медленно, но и не быстро, чтобы невеста не утомилась.

Вельмиру закутали в меха так, что едва можно было разглядеть лицо, чтоб она не замёрзла по дороге. Но скорее бы царевна вспотела, потому что идти пришлось далеко. Улицу для шествия расчистили, но всё равно её сапожки то и дело увязали или поскальзывались. Если бы не Ингвар с его твёрдой рукой, она бы наверняка давно растянулась где-нибудь по пути. Но Вельмира упрямо не глядела на него вовсе. Её волновало лишь, далеко ли идти, и озябнут ли ноги вперёд взмокшей спины.

Обряды, связанные с водой, в Скуре особенно почитали. Оттого свадебная процессия под ритуальные песнопения направлялась в священную рощу за городские стены.

Там среди благословенных древ и каменных руин заброшенных святилищ белым оком лежало озеро, скованное толстой ледяной коркой. По его берегам росли стройные рябины. Они роняли кумачовые ягоды на искрящийся снег, торжественно, празднично и немного пугающе.

Жениха и невесту вывели на лёд, к маленькой проруби у берега под особо раскидистой рябиной. Прорубь по краю обложили белыми полотнами, на которых алым были вышиты руны, а возле неё уже ожидала жрица Лады – сухощавая немолодая женщина с седыми, как иней, волосами, облачённая в калиновые одеяния.

Все прочие жрецы и гости цепочкой растянулись по берегу озера под неусыпными взглядами вооружённой царской дружины, которая даже в праздник бдительно следила за порядком.

Здесь у освящённой воды под изгоняющей всякое зло рябиной их и обвенчали.

Здесь жрица прочла заговоры и умыла молодых ледяной водой из поруби.

Здесь напоила из одного кубка горячим отваром.

Здесь выслушала их клятвы друг другу, покуда они стояли лицом к лицу, взявшись за руки.

Здесь они обменялись толстыми золотыми кольцами с обережными знаками, покуда с дерева в студёную воду падали красные ягоды.

Здесь и поцеловались в первый раз на глазах у всех собравшихся под последнее благословение во имя Лады, богини любви и домашнего очага.

Ингвар медленно склонился к Вельмире с лицом серьёзным и донельзя сосредоточенным. Царевна подняла на него широко распахнутые глаза, будто впервые увидела. Словно бы только теперь осознала, что всё – свершилось – пути домой более для неё нет.

Она приметила капли холодной воды, блестящие в его короткой светлой бороде, покрасневшую кожу высоких скул и ледяную, северную синеву очей.

Вероятно, царевич прочёл в глазах Вельмиры испуг, потому как в последний миг нахмурил густые брови.

А потом Ингвар поцеловал её, застывшую, точно ледяное изваяние. Его обветренные губы были жестки и прохладны, но поцеловал Вельмиру он очень осторожно. Прижался к устам долго и бережно, а после отстранился. И обнял. Заключил в кольцо рук без всякой к тому надобности, покуда толпа ликовала.

Вельмира очутилась не просто в объятиях: на несколько ударов сердца царевич укрыл её от всех своим тёплым плащом и незаметно стёр с её покрасневших, горящих на морозе щёк остатки умывальной воды мягкой перчаткой. Будто бы она сама бы не догадалась исподтишка сделать этого, чтобы не мёрзнуть по дороге назад.

На обратном пути, к счастью, их ожидали сани, укрытые мехами и запряжённые белоснежными лошадьми. Ингвар усадил в них Вельмиру и сел сам. Ещё несколько других саней, стоявших вереницей следом, предназначались для царей, их детей и ближайшего окружения. Прочие возвращались на царский свадебный пир пешком или же на собственных лошадях.

Заржали кони. Зазвенели бубенцы. И под скрип полозьев о снег и радостные песни свадебная процессия двинулась в обратный путь.

Вельмира подняла пылающее лицо к пронзительно-синим небесам и прикрыла глаза. Сквозь трепещущие ресницы рвалось солнце и билось призрачной радугой. После студёной воды и пылких переживаний кожу щипало. Дыхание стеснило грудь до боли так, что ей не хотелось даже глядеть на своего постылого мужа.

А вокруг расплескалась вся возможная краса ликующего северного города. Сверкали на солнце маковки куполов и разноцветные витражи окон, вспыхивали яркие коньки крыш, и колокольному перезвону вторило пение на улицах, покуда молодых встречала вся Скура. Но Вельмира будто не замечала ничего, кроме собственной досады.

Когда муж снимал её с саней у ступеней царского дворца, царевна едва взглянула на него. Кажется, это показное безразличие от души позабавило Ингвара. Он отчётливо усмехнулся, а когда Вельмира стрельнула негодующим взглядом, тотчас придал лицу нарочито серьёзное выражение.

Царевна сердито повела плечами, но ничего не сказала. Её бы воля, она бы, кроме свадебных клятв, этому человеку в жизни ни словечка бы не вымолвила. А как на ступенях Ингвар подхватил её на руки, чтобы перенести через порог, так вообще дара речи лишилась. Каждое прикосновение мужа к ней вызывало странное оцепенение, граничащее с испугом.

Свадебный пир накрыли втрое пышнее, чем для встречи гостей накануне. Выставленные вкруг медового зала столы ломились от угощений, челядь сновала с новыми блюдами и пузатыми кувшинами с вином и пивом, а на открытом огне в центре чертога запекался молодой бычок. Тушу поворачивали на вертеле, и душистый жир с шипением капал на угли. Пахло свежей сдобой, сырами, соленьями, сладкой брагой, печёным луком и жареным мясом. И всюду блестели красные грозди рябины, которыми украсили чертог.

Музыканты уже вовсю старались развлекать гостей развесёлыми песнями. Но с появлением молодых всякая музыка стихла, и к ним вышел царь Кресимир собственной персоной. Он специально поехал короткой дорогой верхом, чтоб успеть наперёд сына с женой, и выглядел при этом счастливым не по годам. Царь встретил их хлебом и отцовским благословением.

– Добро пожаловать, дети мои. Пусть дом ваш будет полной чашей, а любовь не ведает конца, – завершил свою торжественную речь Кресимир.

Он расцеловал сына и новоиспечённую дочь. Подал им чашу с мёдом и хлеб.

Подоспели свахи из числа замужних родственниц Ингвара. Замельтешили развесёлые, смеющиеся лица. Молодых разделили на несколько шагов, но только лишь, чтобы снять с них верхнюю одежду, а невестин венец убрать и покрыть её голову кружевным платком, а сверху надеть другой венец – богатый, тяжёлый и по-северному украшенный рубинами и изумрудами, вплетёнными в сложную вязь рунических узоров. Головной убор замужней женщины. С бусами-ряснами из багряных яхонтов и жемчуга, которые сбегали от висков до плеч тяжёлыми, звенящими нитями.

Вельмира мечтала, чтоб обряд повивания совершала её собственная матушка. Чтоб это она сменила её ажурный девичий убор на замужний. Да только мама ни за что бы с отцом в такую даль не поехала, и винить её за то Вельмира не смела. Знала, тогда бы без скандала точно не обошлось. И досталось бы именно матушке. Так что уж пускай лучше так, чужими руками да в чужой дом отдана.

От этих мыслей в носу защипало, но плакать царевна себе не позволила. Она Афронова дочка, а не безродная селянка. Потому ни слезинки не проронила. Вместо этого поблагодарила суетящихся вокруг женщин и сама подала руку свёкру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.