Линь Вэй
Путь Принятия Тени. Том 2

Том 1. Краткое напоминание

Трое, чьи судьбы сплелись в один клубок – адепт Линь Юй, даос Хань Фэн и изгой Сюэ Лэн – начали свой путь как враги, оказавшиеся в одном теле. Пройдя через боль, недоверие и вынужденное сотрудничество, они не только научились слышать друг друга, но и совершили ритуал разделения, обретя отдельные тела.

Их хрупкий союз был скреплен магической Клятвой Дао-Сердца, превратившей их из соседей по несчастью в партнеров. Но эта победа имела свою цену. С уходом второй души Линь Юй, чье зрение было побочным эффектом их сосуществования, вновь погрузится во тьму.

Теперь трое изгоев, связанные обещаниями и выстраданной верностью, стоят на пороге новых испытаний, неся с собой бремя прошлого и нерешенную проблему – неотвратимую слепоту своего друга.

Арка 1. Дар и расплата

В первой главе: 

По Сеньке и шапка. Самый лучший выбор. Вьетнамские флешбеки.

Глава 1. Бремя выбора

Пока они шли по Лесу Теней, прошло еще несколько циклов его неестественного дыхания. Стало отчетливо видно, что волны духовной энергии расходились от одного центра – то, что подпитывало эту агонию, находилось впереди.

Они шли в полной тишине, приглушенные гнетущей атмосферой. Изредка под ногами со стеклянным хрустом ломались колючие черные кустарники, стелившиеся по земле. На мелкой сухой пыли, похожей на пепел, оставались их следы, медленно заполняемые густым молочным туманом. На своем пути они пересекли ручей, неподвижный и черный – ни малейшего блика света, только абсолютная, светопоглощающая чернота. От воды исходил легкий запах озона и остывшего металла.

Именно в такой обстановке они и нашли его.

Цзюнь Ухэн сидел в неглубоком гроте, скорчившись, словно стараясь занять как можно меньше места. Он был безучастен ко всему, живое воплощение истощения. Когда они приблизились, он медленно поднял голову. Его глаза были пустыми, в них не было ни страха, ни любопытства – лишь всепоглощающая, бездонная усталость. Его губы едва дрогнули, выдохнув шепот, больше похожий на предсмертный хрип:

– Убейте меня…

И в этот самый момент Лес Теней сделал свой «вдох».

Воздух сгустился до состояния жидкого стекла, его стало невозможно вдыхать. Свет померк, будто кто-то задул единственную свечу во вселенной. Тени налились свинцовой тяжестью и поползли по земле, живые и враждебные.

Цзюнь Ухэн вдруг судорожно выгнулся в неестественной, сокрушающей позе, будто невидимый великан наступил ему на грудь. Раздался глухой хруст – то ли костей, то ли самой реальности. Его глаза закатились, оставив лишь белые, невидящие щели. Из его горла вырвался не крик, а низкочастотный стон, от которого задрожала земля и заныли зубы.

И начался мучительный, неконтролируемый «выдох».

Это была не энергетическая волна – это было разрушение самого пространства.

Для Хань Фэна это ощущалось как внезапный, леденящий душу сквозняк пустоты, заставляющий инстинктивно рвануться к мечу Пылающий Судья, но рука двигалась мучительно медленно, словно сквозь плотный сироп.

Для Линь Юя мир на мгновение провалился в абсолютную тишину, а затем его накрыло чувство чудовищного, невыразимого одиночества и тоски, вывернувшей душу наизнанку. Он физически почувствовал, как меркнет его собственная энергия, словно ее высасывают через тысячи невидимых игл.

Для Сюэ Лэна это было похоже на удар током и ослепительную вспышку одновременно. Его темная природа встрепенулась от узнавания родственной, но чудовищно искаженной силы. Он почувствовал не страх, а жадный, животный азарт и жгучую зависть. Такая сила… и она пропадает зря!

От волны искаженной праны камень под их ногами покрылся паутиной трещин и рассыпался в мелкий песок. Сам воздух застыл, горький и металлический на вкус.

Они не успели ничего сделать. Они могли только ощутить на себе всю мощь этого выброса – слепой, безразличной и абсолютно разрушительной силы, которой был наделен несчастный человек в гроте. Это длилось вечность и мгновение одновременно. А когда волна прошла, они стояли среди еще более состаренного и разрушенного пейзажа, чем раньше, потрясенные до глубины души.

Цзюнь Ухэн лежал без сил, тихо рыдая в пыли.

Глядя на него, Линь Юй почувствовал боль этого несчастного, сломленного человека, как свою собственную. В попытке понять, какая рана исказила дар Цзюнь Ухэна, и хотя бы на миг облегчить его страдания, Линь Юй медленно подошел. Соблюдая дистанцию, он присел рядом и тихо, с бездонным участием, сказал:

– Я чувствую твою боль. Позволь мне попробовать ее унять.

Цзюнь Ухэн вздрогнул – он так давно не слышал доброго слова, и на секунду его глаза наполнились слезами и призрачной надеждой. Линь Юй, не обращая внимания ни на Хань Фэна, чья рука замерла на рукояти Пылающего Судьи, ни на язвительное, готовое взорваться любопытство Сюэ Лэна в глубине сознания, закрыл глаза. Он направил поток своей чистой, целительной энергии навстречу одиночеству Цзюнь Ухэна. Он не пытался сломить его дар, а лишь жаждал залатать клочок израненной души, даровав ей драгоценную передышку.

Но светлая прана Линь Юя, едва коснувшись океана горечи внутри Цзюнь Ухэна, не исцелила – она ошпарила. Эффект был точь-в-точь как если бы в чашу с концентрированной кислотой плеснули чистой воды. Боль и отчаяние, усиленные присутствием чужеродного света, рефлекторно, с яростью раненого зверя, выплеснулись наружу.

Раздался не стон, а короткий, горький выдох – будто у Цзюнь Ухэна вырвали клок души. Вокруг него на мгновение сгустился мрак, втянувший в себя последние проблески света, и воздух стал вязким, как деготь. Линь Юй побледнел и отшатнулся, словно от удара кинжалом в сердце, чувствуя, как черная боль жалит его изнутри.

Его попытка не просто не удалась – она усилила мучения Цзюнь Ухэна, грубо напомнив ему о том свете, которого он никогда не сможет коснуться. Линь Юй стоял, белый как снег, и беззвучно шептал одними губами, подводя горький итог:

– Я… я не могу. Его боль… она съедает все на своем пути. Она… живая.

Сюэ Лэн нетерпеливо оттеснил обессилевшего Линь Юя вглубь их общего сознания. С трудом сдерживая азартную дрожь, он мысленно бросил: «Хватит ерундой страдать! Дай-ка я посмотрю на этот уникальный механизм». Хань Фэн заметил, как глаза их общего тела вспыхнули холодным, хищным блеском, а Сюэ Лэн полностью погрузился в изучение феномена.

Его внутренний взор, отточенный годами манипуляций с духовной энергией живых и мертвых, впился в энергетическую структуру Цзюнь Ухэна. То, что предстало перед его духовным зрением, заставило его мысленно присвистнуть от изумления и восхищения.

Перед ним разверзлась картина, достойная безумного замысла самого Старейшины Илина – не просто аура, а инженерная катастрофа божественных масштабов.

Над Цзюнь Ухэном зияла исполинская воронка, невидимая для обычного глаза. Она работала как ненасытный насос, втягивая мутные потоки темной энергии со всех уголков леса, словно черпая саму суть несчастья из мироздания. Процесс был неукротим и пассивен, как дыхание спящего титана.

Внутри тела картина становилась еще более чужеродной. Вместо привычных меридианов раскинулась агрессивная сеть – словно корни ядовитого древа проросли сквозь энергетическую плоть, подменив ее собой. Черные, колючие каналы пульсировали, перегоняя густую, как смола, энергию скорби.

В самом центре, в области даньтяня, зияла не тьма, а ее источник – сгусток абсолютного поглощения. Не ядро, а нарыв. Он пульсировал в такт «дыханию» леса, и с каждой пульсацией по черным каналам пробегали новые трещины – признаки чудовищного внутреннего давления. И с каждым толчком пульс нарыва и пульс Леса Теней совпадали все точнее, входя в роковой резонанс, наращивая грядущий выброс, как струны лютни перед разрывом.

Особое внимание Сюэ Лэна привлекли узлы в сети – примитивные предохранительные клапаны, где энергия закручивалась в смертоносные вихри. Они срабатывали при переполнении, порождая «выдохи», но были слепы и неуправляемы, как удар молнии.

– Идеальный шторм, – охрипшим голосом констатировал Сюэ Лэн. – Вход открыт настежь. Выход – только через аварийный сброс, который крушит все вокруг. Он не хозяин дара – его сосуд-носитель. Лечить это – все равно что вычерпывать ложкой океан, в который непрерывно льют новые воды. Бесполезно.

Но там, где Линь Юй видел трагедию, Сюэ Лэн увидел вызов.

– Гениально… и до безобразия расточительно, – прошептал он, и в его голосе звучал неподдельный восторг. – Он не использует силу… он просто по ней течет!

Увидев хищный блеск в глазах Сюэ Лэна, Хань Фэн молниеносно обнажил Пылающего Судью. Лезвие замерло в готовности парировать удар – неважно, от кого он последует: от несчастного в гроте или от одержимого в теле друга.

А в глубине их общего сознания Линь Юй замирал в растущем ужасе. Он всем существом ощущал бушующие эмоции Сюэ Лэна, чувствовал леденящую душу радость от увиденного кошмара, и это наполняло его холодным страхом и сострадательной болью за обоих – и за жертву, и за палача, не видящего границ.

Ум Сюэ Лэна уже лихорадочно проектировал решение. Он не собирался лечить душу – он намеревался перепрошить систему.

– Ладно, несчастный, давай попробуем по-взрослому, – Сюэ Лэн потер руки, словно собираясь за дело. – Сначала создадим искусственный сток. Перенаправим поток мимо этого ядра-нарыва, сбросим давление… Потом – заглушка на воронку, взять всасывание под контроль… А уж потом… – его глаза блеснули, – потом можно будет заставить этот насос качать целенаправленно.

Пальцы сложились в сложную мудру. На несколько мгновений показалось, что схема работает – искаженная аура Цзюнь Ухэна дрогнула и стала слабеть.

– Ну, что? Видели? – торжествующе бросил Сюэ Лэн, кинув взгляд на Хань Фэна. В его голосе звучало ликующие «я же говорил!».

Но система, бывшая плотью и духом человека, восприняла вторжение не как ремонт, а как атаку.

Раздался не хлопок, а оглушительный рвущий звук, будто лопнула сама ткань реальности. Из тьмы в груди Цзюнь Ухэна выстрелил сгусток искаженной, черно-лиловой энергии – не «выдох», а полноценный, яростный взрыв.

Хань Фэн, уже стоявший наготове, рывком бросился вперед. Пылающий Судья взвыл в его руке, описывая в воздухе ослепительную дугу. Меч встретил сгусток с оглушительным лязгом, и клинок на мгновение почернел, покрываясь патиной скверны. Отраженная вспышка врезалась в землю, оставив после себя дымящуюся воронку, от которой пахло серой и пеплом. Хань Фэн отшатнулся, его рука онемела от удара, а по лезвию Пылающего Судьи поползли дымящиеся черные прожилки. Он почувствовал, как леденящий яд пытается просочиться в его собственную духовную энергию.

Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, беззвучными рыданиями Цзюнь Ухэна.

– Я БЫЛ ПРАВ! – голос Хань Фэна прозвучал хрипло от сдерживаемой ярости. Он не сводил с Цзюнь Ухэна горящего взгляда. – Он – ходячая катастрофа! Ты это видел?!

– Я… я почти это сделал! – воскликнул Сюэ Лэн, но его голос, обычно такой уверенный, предательски сорвался. Он пытался стоять прямо, но его руки мелко дрожали.

– Он просто не выдержал мощности моего вмешательства! Слишком хрупкая система!

Но это была ложь, которую он отчаянно твердил самому себе. Глубоко внутри, под маской бравады, клубилась ледяная, тошная паника. Он не просто ошибся. Он едва не погубил их всех, и самое ужасное – он до конца не понимал, почему его безупречный план дал такой сокрушительный сбой.

– Я вижу единственный путь – заключить Цзюнь Ухэна в изолированной от духовной энергии пещере, вдали от людей, – холодно, с ледяной прямотой воина, привыкшего принимать тяжелые решения, заключил Хань Фэн.

Затем его взгляд упал на сгорбленную фигуру, и голос смягчился, в нем прорвалась та самая боль, которую он обычно хоронил за строгостью:

– Это единственный способ остановить истечение темной праны. Ты будешь жить. И больше никому не навредишь.

Цзюнь Ухэн медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни надежды, ни страха – лишь пустота абсолютной капитуляции. Он тихо выдохнул, и это прозвучало как приговор самому себе:

– Я согласен. Заприте меня. Я не хочу никого больше видеть. Я не хочу никому вредить.

Тяжелое молчание повисло в воздухе, густое, как смог. Казалось, решение принято. Но оно не принесло облегчения, а лишь усугубило гнетущую тяжесть.

И тут тихо, почти беззвучно, заговорил Линь Юй. Он не смотрел ни на кого, его взгляд блуждал по стенам грота, испещренным свежими, дымящимися шрамами от недавнего выброса.

– А его дар? – его голос был шепотом, полным щемящей жалости. – Он останется с ним. Он будет копиться в одиночестве… в тишине… без выхода. Что будет, когда эта чаша переполнится?

Он наконец перевел взгляд на Хань Фэна, и в его глазах стояла не упрек, а ужасающая ясность.

– Сегодня мы запрем его здесь… а через год, десять, пятьдесят лет… накопленная энергия не просто вырвется. Она снесет полгоры. Или того хуже – разорвет завесу между мирами. Мы просто отложим проблему, делая ее глобальной катастрофой.

Осознание этой горькой истины – что даже милосердное, на первый взгляд, решение ведет к гибели – повисло в воздухе. Они стояли на краю пропасти, и все мосты были сожжены.

Именно в эту звенящую пустоту безысходности и рухнули слова Сюэ Лэна, острые и беспощадные, как обломок стекла:

– Хватит мух ловить! Есть только два варианта. Мы его прикончим и положим конец его страданиям. Или его дар достается мне! Третьего не дано!

Прежде чем кто-либо успел отреагировать на этот шокирующий ультиматум, Сюэ Лэн резко развернулся к Цзюнь Ухэну:

– В этом теле, – он ткнул пальцем в свою грудь, – нас уже двое. Мне нужен сосуд. А твой дар… я с ним справлюсь. Я не позволю ему растекаться, как это делаешь ты.

Цзюнь Ухэн медленно поднял на него истощенное лицо. В его глазах не было надежды, лишь горькое, до дна испитое понимание.

– Вы думаете, я живу здесь, потому что меня изгнали? – его голос был тихим, как шелест сухих листьев. – Я пришел сюда сам. Это… справедливо. Каждый раз, когда я видел, как гибнет урожай, как болеют дети… я знал, что это я. Эта боль… она должна быть и моей. Здесь, в этом лесу, она всегда со мной. Это – мой приговор.

Он перевел взгляд на Сюэ Лэна, и в его пустых глазах вдруг вспыхнула последняя искра чего-то, похожего на интерес.

– Я хочу перестать причинять боль. Я соглашусь… если это даст гарантии. Железные. Что мой дар будет под контролем. Что он не поразит ни одного невинного. – он помолчал, собираясь с силами. – Клятва. Не на словах. На крови и душах. Чтобы нарушившего ждала участь хуже смерти.

– Сюэ Лэн! – голос Хань Фэна прозвучал как удар хлыста. Он шагнул вперед, его лицо было искажено яростью и отвращением. – Ты предлагаешь стать новым носителем этой чумы? Добровольно? Это безумие!

– А твой вариант лучше, праведник? – язвительно парировал Сюэ Лэн, но в его глазах читалась не шутка, а холодная решимость. – Убить его? Или запереть, чтобы через десять лет он взорвался и унес половину Поднебесной? Да, я предлагаю взять эту силу. И да, мне потребуется клятва. Не только ему, – его взгляд скользнул по Хань Фэну и Линь Юю, – но и вам. Вы будете моими смотрителями. А я… я буду инструментом. Опасным, но контролируемым. Это меньшее из зол, и ты прекрасно это понимаешь.

Все взгляды – и мысленный взгляд Сюэ Лэна из глубины сознания, и обычные взгляды Хань Фэна и Цзюнь Ухэна – обратились к Линь Юю. Он молчал, разрываясь между состраданием к Цзюнь Ухэну, жаждущему покоя, и леденящим ужасом перед перспективой передачи такой силы в руки Сюэ Лэна. Но в глубине души он знал: другого пути у них действительно не осталось.

– Это действительно меньшее зло, – произнес Линь Юй медленно, и в его голосе звучала не просто печаль, а тяжесть принятия неизбежного. – Изолировать Цзюнь Ухэна – значит обречь его на одиночество, которое все равно завершится мировой катастрофой. Стать его убийцами? Или… дать его душе шанс на чистый путь? Добровольная жертва не калечит душу, в отличие от насилия.

Пока он говорил, в глубине их общего сознания Сюэ Лэн замер, слушая его слова о «шансе». Эти слова странным эхом отозвались в его собственной, самой главной надежде, которую он не смел высказать вслух. Возможность видеть… Если я смогу поглощать несчастья… смогу ли я поглотить и его несчастье? Эта мысль стала для него не просто спасением, а навязчивой идеей, окончательно склонившей чашу весов.

Хань Фэн молчал, но внутри него бушевала буря: «Лучше эта сила будет у того, кого мы знаем и кто связан клятвой, чем она будет уничтожать деревни по всему свету. Я не доверяю Сюэ Лэну. Но я доверяю нашему договору… и своему мечу. И я должен обезопасить Линь Юя от дальнейшего слияния с ним любой ценой».

– Линь Юй, ты прав, – тихо сказал Хань Фэн, и в его голосе не было тепла, только холодная тяжесть принятой ответственности. – Мы не можем убить невинного. Единственный путь – принять его жертву. И взять на себя бремя контроля. Но только через клятву. Я становлюсь твоим смотрителем, Сюэ Лэн.

– Хань Фэн, я верю, что мы можем дать ему этот шанс. Я чувствую, что он сможет направить этот дар…

– Я согласен не потому, что доверяю тебе, – Хань Фэн перебил его, и его взгляд стал ледяным. – А потому, что доверить этот дар тебе – меньшее из зол. Но если ты хоть на йоту выйдешь из-под контроля… – Он не договорил, но его пальцы сжали рукоять Пылающего Судьи так, что костяшки побелели. Готовность исполнить угрозу была красноречивее любых слов.

Сюэ Лэн встретил его взгляд. Его ответ прозвучал с непривычной, почти пугающей искренностью, рожденной не только азартом, но и отчаянной, тайной надеждой:

– Я научусь это контролировать! Я сильнее него. Я не дам этой силе пропасть зря. Я обещаю. А свои обещания я всегда выполняю.

И в тот самый миг, когда эти слова повисли в воздухе, для Хань Фэна мир сузился до точки.

«…свои обещания я всегда выполняю…»

Голос Сюэ Лэна смешался с другим, навсегда врезавшимся в память – с тем самым, что холодно и четко произнес когда-то: «Я сказал, что убью – значит, убью. До последнего человека. А свои обещания я всегда выполняю».

Слова Сюэ Лэна прозвучали как взрыв. Перед его внутренним взором, будто живые, встали кровавые тени Монастыря Белых Снегов. В горле мгновенно пересохло, а в висках застучал молот. Он почувствовал привкус крови и пепла на языке – тот самый, что был в воздухе его монастыря в тот день.

Это длилось одно сердцебиение, одно мучительное, бесконечное мгновение. Стиснув зубы до хруста, Хань Фэн подавил в себе этот взрыв ярости и горя. Он не позволил ни единой мышце дрогнуть на своем новом, чужом лице. Но рука, сжимавшая рукоять Пылающего Судьи, задрожала от напряжения. Он кивнул, и это был не знак согласия, а акт невероятного волевого усилия.

– Тогда мы начинаем, – его голос прозвучал чужим и пустым. – Готовь клятву.

***

Во второй главе: 

Кто кого привязал? Клетка или защита? Коварный план для всеобщего блага. И конечно же: «поживем, увидим».

***

Глава 2. Цена нового начала

Из грота был виден лес. Зеленоватый свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, постепенно померк. Теперь единственным источником освещения стали гигантские бледные грибы, растущие у подножия деревьев. Их шляпки мерцали призрачным фосфоресцирующим светом.

Стены грота тоже были усыпаны гроздьями мелких грибов, которые отбрасывали мертвенный свет на трех людей, находящихся здесь.

Цзюнь Ухэн тихо, но уверенно озвучил свое главное и неизменное условие:

– Я добровольно передам свой дар только при условии, что мой дар никогда не должен причинять вред людям. Нарушившего должна ждать участь хуже смерти.

– Клятва? Легко. Я и не собирался тратить силу на кого попало. Ни один невиновный не пострадает. – легко отозвался Сюэ Лэн, слегка почеркнув слово «невиновный». – Если он не будет напрямую угрожать мне. И тем, кто рядом со мной.

Услышав уточнение про «невиновных» в разговор резко вступил Хань Фэн:

– Доверить тебе это – безумие! Твои понятия о «виновности» слишком широки. Клятва должна включать условие: мы, Линь Юй и я, становимся твоими Смотрителями. Наше слово – закон в вопросах применения силы против невинных. Наш приказ остановиться – обязателен.

Сюэ Лэн буквально физически ощутил, как в его душе закипает ликующий, черный восторг. Идеально. Они сами предложили надеть на себя поводок. Глупец-праведник, так жаждущий контроля, даже не понял, что это я его к этому подтолкнул.

Он резко вскинул голову, и на его лице – их лице – расцвела гримаса подлинного, некогда привычного бешенства.

– Чтобы вы на меня намордник надели? Ни за что!

После недолгого притворного раздумья он добавил:

– Хорошо, допустим. Но только при одном условии! Вы даете клятву – твердую клятву! – не бросать и не изгонять меня, пока мой дар не будет обуздан. Если вы отвернетесь от меня – разделите мою судьбу. И еще одно: вы не вмешиваетесь в мои методы выживания и борьбы с реальными угрозами. Таков мой ультиматум!

В глубине их общего сознания оценив хитрость Сюэ Лэна, Линь Юй едва заметно улыбнулся, и его улыбка осталась невидимой для Сюэ Лэна.

В обсуждение мягко вступил Линь Юй:

– Это разумно. Это даст тебе опору, Сюэ Лэн, а нам – уверенность. – и, чтобы сгладить острые углы возникшего напряжения, Линь Юй дополнил. – Но мы должны клясться не из страха, а из ответственности. Мы помогаем тебе нести это бремя, а ты позволяешь нам помочь. Это договор, а не тюремный надзор.

Линь Юй почувствовал, как по их общей связи от Сюэ Лэна донесся короткий, обжигающий импульс чего-то похожего на удовлетворение. А от Хань Фэна – волну тяжелой, но твердой решимости. Он стоял между ними, как живой мост, и впервые этот мост казался не хрупким канатом над пропастью, а каменной кладкой.

Линь Юй с твердой уверенностью обратился ко всем:

– Это не убийство и не вечное заточение. Это единственный шанс для души Цзюнь Ухэна обрести покой, не разбившись на осколки. Мы спасаем его душу.

Хань Фэн замер на мгновение, его взгляд был устремлен внутрь себя, будто взвешивая на невидимых весах душу Сюэ Лэна и свою готовность нести этот крест. Воздух сгустился.

– …Принимаю, – его голос прозвучал с той самой стальной простотой, что защищала справедливость и помогала укреплять стены Монастыря Белых Снегов. – Я стану твоим Смотрителем. Но знай: мой долг – не только контролировать. Он – и в том, чтобы остановить. Если ты сорвешься… я исполню его до конца.

– Пусть сам Лес Теней станет свидетелем нашей клятвы и скрепит ее. – тихо, но четко произнес Цзюнь Ухэн. Его собственный голос звучал как скрежет камня, освобожденного после векового заточения.

Воздух в гроте словно застыл, превратившись в густое желе. Давление Леса Теней стало почти осязаемым – казалось, древний дух этого места прильнул к стенам пещеры, жадно ловя каждое слово. Грибы, освещавшие пространство своим призрачным светом, внезапно погасли, погрузив все в почти абсолютную тьму. На мгновение время, казалось, остановилось, а затем тусклые огоньки вновь робко замерцали, будто не решаясь нарушить повисшее напряжение. Лес Теней словно затаил дыхание, ожидая дальнейшего развития событий.

По жесту Сюэ Лэна, он, в одном теле с Линь Юем, Хань Фэн и Цзюнь Ухэн – провели лезвием по ладони. Капли крови, густые и почти черные в этом свете, упали на каменный пол грота, и капля крови Линь Юя, едва коснувшись камня, раздвоилась – словно отражая две души, делящие один сосуд. Одна из них был подобен капле лавы, а вторая – как чистый свет.

Кровь не растекалась, а собралась в четыре темных зеркала, отражающих призрачное свечение грибов.

Сюэ Лэн начал первым, его голос был резким, как удар стали о камень. Он говорил свои условия, и с каждым словом его кровь на камне начинала подергиваться инеем: «…силу не на невинных… слушаться Смотрителей…».  На этих словах Сюэ Лэн мысленно усмехнулся:  «А потом объясню, что был прав именно я».

Морозный узор, словно ледяная паутина, медленно расползался по одной из двух капель крови – той самой, что образовалась из сущности Линь Юя и хранила в себе след души Сюэ Лэна. Ледяные кристаллы оплетали каплю замысловатой сетью, сковывая ее движение, но не в силах погасить внутренний огонь. Сквозь прозрачную, застывшую пленку морозного плена продолжала пульсировать багровым светом заключенная в ней энергия – яркая, живая, неукротимая, словно сердце, бьющееся под защитой ребер.

В сознании Сюэ Лэна слова клятвы впечатались как ледяные руны. Он чувствовал, как привычный, яростный огонь его души сжимается в кулак, обретая четкую, сдерживаемую форму. Это было мучительно и… интересно. Новая головоломка.

Хань Фэн вступил следом. Его клятва быть Смотрителем прозвучала как приговор, который он вынес сам себе. – «…контролировать… остановить… мой долг…»

Капля крови претерпела другую метаморфозу – она трансформировалась в крохотный, но неимоверно тяжелый булыжник. С глухим стуком он вдавился в камень, и от места удара во все стороны побежали тонкие трещины, словно паутина на стекле.

Хань Фэн ощутил, как внутри него бушуют привычные эмоции – яростный поток силы и стремительность движений, всегда готовые вырваться наружу. Но теперь они натыкались на нечто твердое, словно гранитная стена. Это была не клетка, ограничивающая свободу, а мощная плотина – неуклюжая, неудобная, но способная направить неукротимую энергию в определенное русло, придавая ей новую, неожиданную силу.

В этом странном препятствии таилась скрытая мощь, способная не только сдерживать, но и умножать его силу, превращая необузданную ярость в целенаправленный напор.

Линь Юй заговорил последним, его голос был тих, но заполнил всю пещеру. Он клялся в поддержке и ответственности. – «…нести бремя вместе… не отвернемся…»

Капля крови Линь Юя коснулась камня, и в тот же миг из нее выстрелили тонкие, почти невидимые нити – словно золотые корни древнего древа. Они стремительно оплетали ледяной узор Сюэ Лэна и каменную структуру Хань Фэна, не разрушая их формы, а искусно вплетая в единый, совершенный узор.

Линь Юй ощутил, как в самой глубине его души что-то пробуждается, прорастает, словно первый весенний росток. Хрупкие, но удивительно цепкие духовные корни потянулись к двум другим сердцам, ища с ними связь, стремясь удержать, оберегать. Это было подобно зарождению новой жизни – болезненное, тревожное, но полное надежды.

В его душе рождалось нечто особенное – то, что могло однажды прорасти в могучее древо взаимопонимания и поддержки, способное выдержать любые испытания. Было больно и тревожно, как при рождении.

В тот миг, когда три клятвы сплелись воедино, Лес Теней ответил.

Стены грота зашевелились. Тени, гуще ночи, сползли со сводов и мягко обвили их запястья – не холодные оковы, а прохладное, живое касание свидетеля. Мертвенный свет грибов, до этого едва теплившийся в темноте, вспыхнул ослепительно-белым, выхватывая из тьмы лица троих людей, запечатлевая этот миг.

Затем на мгновение свет погас, и тьма стала абсолютной. Но в этой кромешной тьме родился новый ритм – медленный, размеренный пульс, исходящий из самого сердца древнего Леса Теней.

– Теперь… принимай, – прошептал Цзюнь Ухэн.

Сюэ Лэн мысленно обернулся к светящемуся ядру Линь Юя – тому самому, что он когда-то стремился осквернить, а теперь… теперь он стал его единственным пристанищем.

Душа Сюэ Лэна, подобно багровой туманности, состоящей из огня и ярости, мягко, почти нежно, обняла сияющую душу Линь Юя. Это не было поглощением. Это было прощанием. На мгновение их сущности смешались: ледяные руны клятвы на багровом огне и золотистые корни, вплетенные в самый его жар. Линь Юй почувствовал не боль, а горькую благодарность и щемящую тоску по тому странному единству, что их связывало. А Сюэ Лэн – оглушительную тишину и покой, которых он никогда не знал.

Но долго оставаться в этом объятии было нельзя. Сюэ Лэн с силой, которая была одновременно отчаянием и жадным ожиданием, оторвался. Его душа, уплотненная и сконцентрированная, как раскаленный уголь, устремилась прочь из тела Линь Юя.

В тот же миг душа Цзюнь Ухэна, на которой ржавчина клятвы доела последние оковы, вздохнула с невероятным облегчением. Она не устремилась вверх, а просто… растворилась. Как пар под утренним солнцем. Ее тяжелая, искалеченная форма распалась на миллионы светящихся частиц, которые мягко поднялись в воздух грота, осветив его на прощание чистым, серебристым светом. Это был не полет, а исчезновение, возвращение в круговорот праны мира – наконец-то свободное.

Душа Сюэ Лэна вонзилась в тело Цзюнь Ухэна. Сюэ Лэн вскрикнул – не от боли, а от шока переполнения. Дар Цзюнь Ухэна напоминал сплетение колючих, обугленных корней. Эти черные корни впились в энергетическое тело Сюэ Лэна, вплетаясь в его собственную тьму. Процесс был мучительным, но контролируемым – сдерживаемый тройной клятвой. А сам сосуд ощущался как ледяной, безжизненный склеп, в котором не осталось ничего, кроме эха чужой боли. Но именно этот холод стал идеальной основой для его багрового огня и колючей силы дара. Он с жутким, восхитительным предвкушением начал заполнять собой эту пустоту, ощущая, как его новая, страшная сила обретает форму.

На камне, где упали их капли, кровь Цзюнь Ухэна исчезла без следа, как и его душа. Осталось три слившихся пятна: огонь под защитой льда, камень и золотистые корни, навеки сплетенные вместе. А вокруг – темный ореол свидетельства Леса Теней. Это было самое начало их общей, новой ноши.

Когда последняя частица души Сюэ Лэна оторвалась от него, мир для Линь Юя не просто померк – он исчез. Ожидаемо, но от этого не менее болезненно, перед его глазами рухнула абсолютная, беспросветная тьма. Тело Линь Юя, покинутое второй душой, на мгновение осиротело. Он стоял, чувствуя непривычную легкость и пустоту. В его сознании не осталось ледяных рун – лишь золотистые корни, тянущиеся в никуда. Он снова был один в своей коже, остался лишь тонкий канал связи. И это одиночество было горькой ценой за их спасение.

Ритуал завершился. В гроте теперь стояли трое: Линь Юй в своем теле, Хань Фэн рядом с ним и Сюэ Лэн в новом, холодном обличье, с новым, ужасающим даром внутри.

Сюэ Лэн сделал первый глубокий вдох в новом теле. Воздух, насыщенный темной энергией Леса Теней, показался ему нектаром. Он ощущал каждый ток энергии, каждую вибрацию силы внутри себя. Он чувствовал себя богом –  внутри него дремлет сила, способная поглощать несчастья мира.

Он повернулся к Линь Юю, чтобы разделить триумф, и увидел, что тот стоит, не двигаясь. Его лицо было спокойно, но… пусто. Рука Линь Юя медленно поднялась и коснулась его собственных век, как бы проверяя их наличие.

И тут молотом обрушилось то, что Сюэ Лэн знал, но яростно вытеснил в самый дальний угол сознания, одержимый целью.

– Линь Юй… – его новый голос, еще непривычный, сорвался. Внезапная, ледяная пустота разверзлась у него в груди, затмевая всю радость от обретенной силы. – Ты… не видишь.

В наступившей гробовой тишине его новый голос, еще хриплый и чуждый, прозвучал с натянутой, горькой насмешкой:

– Ничего… поживешь – увидишь.

В этих словах не было злорадства. Была лишь сломанная, уродливая попытка вымолить прощение, которую он тут же прятал за маской цинизма. Он смотрел на неподвижную фигуру Линь Юя, и его новое, сильное тело вдруг стало холодным и тяжелым, как камень. Он знал. О, да, он прекрасно знал. И от этого было в тысячу раз больнее.

Хань Фэн, увидев, что ритуал завершен без катастрофы, на мгновение расслабил плечи. Но тут услышал чудовищную шутку Сюэ Лэна, его взгляд упал на Линь Юя, и сердце его сжалось от запоздалого прозрения и ярости. Он был так занят контролем над угрозой, что упустил из виду самое главное – благополучие друга.

Напряжение вокруг постепенно спадало, словно Лес Теней наконец-то смог выдохнуть с облегчением. Он возвращался к своему привычному, пусть и мрачному ритму. Эпицентр беды был устранен.

Линь Юй стоял неподвижно, вслушиваясь в это затихающее эхо. Он не видел, как свет грибов стабилизируется, но чувствовал это кожей – будто гигантская, стонущая рана на теле мира начала медленно затягиваться. Его собственный мир сузился до тьмы и звуков: собственное дыхание, шаги Сюэ Лэна и гулкая тишина от Хань Фэна.

Сюэ Лэн подошел к нему ближе. Даже не видя, Линь Юй почувствовал его приближение – по сгущению воздуха, по знакомому, но теперь исходящему из другого источника, давлению энергии.

– Чувствуешь, Лесу Теней лучше… – произнес Сюэ Лэн, и его новый голос прозвучал приглушенно, будто он прислушивался не только к Линь Юю, но и к чему-то внутри себя.

Хань Фэн, не сводивший с них взгляда, заметил это изменение. Его рука непроизвольно сжала рукоять Пылающего Судьи. Он видел, как плечи Сюэ Лэна напряглись, а взгляд, скользнув по Линь Юю, ушел куда-то вглубь, в пульсирующую синеву мха на черном дереве. Он был настороже, готовый в любой миг встать между другом и любой угрозой, даже если эта угроза исходила от их собственного союзника.

Сюэ Лэн был очарован Лесом Теней. Он начинал чувствовать, как с каждым мгновением здесь его новый дар входит в резонанс. И он подумал, наконец чувствуя себя свободным, уверенным, что его мысли никто не подслушает: «Я чувствую, если этот дар выйдет из-под контроля, то резонанс с этим местом разорвет меня на куски. Я не смогу контролировать это. Я стану таким же рабом своих выбросов, как и он».

Он постоял рядом с Линь Юем, намеренно закрыв ему путь вперед, готовый поймать и направить при малейшей потере равновесия. Его пальцы непроизвольно сжались. «Прощай, родной, – прошептал он мысленно, и в этих словах была непривычная для него нежность. – Я не могу остаться. Ты меня съешь, а я… я еще не готов сгореть. Но я вернусь. Обязательно вернусь. Ты будешь моим самым большим секретом и моей самой опасной игрой».

Вдруг Линь Юй тихо сказал, не поворачивая головы:

– Ты дрожишь.

Это была не просьба о объяснении, а просто констатация. Он чувствовал вибрацию энергии Сюэ Лэна, его внутреннюю бурю, которую тот так старательно скрывал.

И тут Сюэ Лэн почувствовал приближение вдоха – того самого, что предвещало новый выброс, но теперь исходящего не от Цзюнь Ухэна, а от него самого и Леса вместе.

– Уходим, пока я могу это сдержать! – его голос сорвался, теряя натянутую браваду. Он резко развернулся к Хань Фэну, и в его глазах читалась холодная, стремительная расчетливость.

– Мы с Лесом скоро войдем в резонанс. Это будет невыносимо для вас обоих.

Хань Фэн, не говоря ни слова, шагнул к Линь Юю и взял его под локоть, готовый поддержать. Его лицо было каменным, но в этом жесте была не только осторожность, но и молчаливое согласие с решением Сюэ Лэна. Он видел реальную угрозу.

Сюэ Лэн одним движением активировал талисманы перемещения. Энергия загудела, искажая пространство. В последнее мгновение перед исчезновением его взгляд встретился с пустым, невидящим взором Линь Юя. И тогда они втроем исчезли, оставив Лес Теней наконец дышать полной грудью.

***

В третьей главе: 

Немного быта. Кто с кем спит. Все помнят про потайной рукав. Чаепитие в лесу. Эхолокация. 

***

Арка 2. Своя стая

Глава 3. Первая ночь

Давление Леса Теней сменилось привычным током духовной энергии спокойного места. После перемещения тишина оказалась оглушительной. Линь Юй стоял, невидящим взглядом уставившись в пустоту, но ум его был ясен, как отполированный горный хрусталь. К нему пришло осознание, непреложное и тяжелое: Цзюнь Ухэн не просто страдал. Он избрал страдание. Он отыскал точку, где его личная боль резонировала со стоном всего мира, и устроил в ней тюрьму собственного изготовления. И самое ужасное заключалось в том, что Линь Юй почти понимал этот выбор…

– Знаешь, в чем была его главная ошибка? – резко, будто рубя тишину ножом, прозвучал голос Сюэ Лэна. Он не смотрел ни на кого, вслушиваясь в новые, странные ощущения в чужом теле. – Он решил, что заслуживает быть наказанным. А из наказания никогда не рождается сила. Рождается только труп. Мне… такой исход не подходит.

Хань Фэн промолчал, сжав зубы до боли. Судьба Цзюнь Ухэна, доведшего долг до самоуничтожения, болезненным эхом отзывалась в его собственной душе, сплетаясь с неизбывной виной за Монастырь Белых Снегов. Эти воспоминания ворошили рану, причиняя почти физическую тошноту. В словах Сюэ Лэна, отточенных и ядовитых, как лезвие с ядом, звучала горькая правда. Ее неприкрытый цинизм вызывал у Хань Фэна глухое отвращение, но он, как честный человек, не мог не признать: логика была безупречной. И от этого осознания внутри него словно медленно поворачивался тяжелый булыжник.

После перемещения их выбросило на окраину озерного края. Пахло влажным ветром и илом, а где-то совсем близко угадывалась граница владений Ордена Цветущего Лотоса.

– Пахнет болотом и бедой, – тут же процедил Сюэ Лэн. – Давайте проваливать, пока нас не вынюхали. Линь Юй, ножи тебе без надобности. Я забираю.

Они не стали спорить. Целый день ушел на то, чтобы углубиться в дикие, ничейные земли. Местность пошла холмистая, поросшая густым кустарником. Для лагеря они выбрали вершину одного из взгорий. Оттуда открывалась панорама, от которой перехватывало дух: цепь холмов, уходящая к горизонту, словно волны застывшего моря. Внизу, словно серебряная лента, извивалась спокойная река, рисуя на земле замысловатые узоры и петли. Там, где течение реки морщил ветер, на поверхности воды играли солнечные блики.

Хань Фэн, глядя на это, почувствовал, как в горле встает ком. Эта красота была еще одним немым укором – он видел ее за двоих.

Внезапную тишину разрезал голос Сюэ Лэна, обращенный к Линь Юю.

– Слышь, ты не видишь, но не расстраивайся. Я тебе все как есть расскажу. Сидим мы на макушке мира… а вокруг эти холмы – будто короткой шерстью покрыты. Но зеленой. Аж глаза режет.

Сердце Хань Фэна сжалось от ярости. Эта шутовская болтовня показалась ему святотатством. Он уже готов был резко одернуть Сюэ Лэна, но взгляд его упал на Линь Юя. И он замер.

На губах слепого даоса таилась легчайшая тень улыбки. Не горькой и не прощающей, а… понимающей. Словно он слышал за грубыми словами не насмешку, а неуклюжую, отчаянную попытку подарить ему этот недоступный вид.

Пальцы Сюэ Лэна, грубые и неловкие в этой новой коже, развязали пространственный мешочек, который висел на поясе Линь Юя. Оттуда он извлек знакомую белую полоску ткани. Еще одну. И еще. Аккуратно, будто священные реликвии, они лежали в его ладони. И тогда Хань Фэн, наблюдавший за тем, как эта повязка ложится на глаза Линь Юя, впервые задумался: а он, случайно, не хранил их все эти годы? На всякий случай. На тот случай, который он, Сюэ Лэн, собирался создать ценою всего и всех.

Мысль ударила не в голову, а под дых, застыв в легких. Внезапно, с леденящей ясностью, обрывки памяти сложились в чудовищную картину. Годы. Долгие, мучительные годы, пока его собственное тело было темницей, а воля – пленницей, Сюэ Лэн не останавливался ни на миг. Он, как одержимый, рылся в древних свитках, ставил кощунственные опыты, искал ключ к воскрешению любой ценой. Эта безумная, всепоглощающая одержимость… она была тем чудовищем, что перемололо в пыль целый город, чтобы из этой пыли слепить призрачный шанс. Каждый житель Города Туманов, каждый мужчина, женщина, ребенок… их смерть была не просто жестокостью. Она была побочным продуктом, строительным материалом для этой невозможной мечты. И сейчас, глядя на эту белую повязку – символ слепоты и прощения, – Хань Фэн видел за ней горы трупов, на которых вырос их новый, уродливый шанс.

Теперь Хань Фэн понимал. Понимал до дрожи в коленях, до горького привкуса желчи во рту. Он измерил всю бездну этой одержимости, и ее масштабы заставляли сердце сжиматься от леденящего ужаса. Эта сила не отступит. Она будет цепляться за Линь Юя с упорством стихийного бедствия, сметая на своем пути все – знакомых, незнакомцев, целые города – лишь бы не потерять свой единственный свет.

И перед ним, как единственный возможный путь, встал чудовищный, немыслимый вывод. Он не может уничтожить эту одержимость, не уничтожив их обоих. Значит… значит, ему предстоит самое сложное в его жизни. Он должен попытаться стать тем, кто направит эту разрушительную реку в иное русло. Не дать ей смыть Линь Юя, а заставить ее… питать его жизнь. Если, – и Хань Фэн с горечью осознавал тщетность этого «если», – если такое вообще возможно.

Линь Юй сидел на мягком мху, ощущая его податливую упругость под коленями. Лес вокруг него жил своей тихой жизнью, но сейчас в эту музыку природы вплетались новые звуки – отчетливый треск ломающихся веток, который постепенно перерастал в уютное потрескивание костра.

Теплый воздух, пропитанный запахом дыма, ласково коснулся его лица, и слепой даос невольно улыбнулся. После леденящего хаоса Леса Теней это тепло казалось почти чудом. Где-то рядом, совсем близко, Сюэ Лэн возился с костром, и Линь Юй мог почти видеть, как пляшут в воздухе искры, уносимые вечерним ветерком. Он поймал себя на мысли, что слушает эти звуки с жадным облегчением.

Под руками ощущалась бархатистая поверхность мха, а пальцы ног чувствовали прохладу земли. От разгоревшегося костра разливалось тепло, такое родное и уютное. Духовная энергия этого леса струилась вокруг спокойными, здоровыми потоками, и каждая его частица пела тихую песнь жизни. Разительно непохожую на пронзительный, искаженный стон Леса Теней, который резал душу, как стекло.

И все же… сейчас, в безопасности и покое, Линь Юй мог позволить себе страшную мысль. Он понял, почему Сюэ Лэн чувствовал себя там почти как дома. Для него, чья душа сама была вечной грозой, тот Лес был не тюрьмой, а отражением. Он не слышал боли – он слышал родной хаос, мощь, которая не просила разрешения на существование. И в этом было одиночество, более страшное, чем любая тьма.

По новым, незнакомым меридианам Сюэ Лэна все еще бежала сладковатая, пьянящая пульсация – словно в жилах вместо крови текла темная роса Леса Теней. Все пространство вокруг по-прежнему дышало его отголосками, обещая мощь, которая пока что превосходила самые смелые его расчеты. «Я вернусь, – пообещал он самому себе с жадной уверенностью. – И не раз».

Старая, светлая прана теперь казалась ему блеклой и безвкусной. Его новое ядро жаждало другой пищи. И мир щедро предоставлял ее: он чувствовал терпкую горечь старого дерева, изъеденного болезнью; ощущал соленый привкус темной энергии, поднимающейся из земли там, где червь пожирал корень.

А вон тот праведник… от него так и прет восхитительной, сконцентрированной досадой! И чего он опять насупился? Эх, взять бы крошечную каплю… пропустить через себя… и…

На кончиках его пальцев, с легким шипением, вспыхнул зеленоватый огонек. Он стряхнул огонек  в сухую ветку у костра – и та вспыхнула мгновенно, с яростным хлопком.

– Линь Юй, смотри! Видел? – его голос сорвался на ликующей ноте, и он сам повернулся к слепому другу, прежде чем мозг успел догнать язык. И тут же осекся, будто столкнулся со стеной.

Хань Фэн резко подался вперед, но замер, услышав спокойный ответ:

– Да, Сюэ Лэн. Я видел. Духовным зрением.

– Я сделаю так, что ты снова сможешь видеть, – слова сорвались с губ Сюэ Лэна тихо и отрешенно, будто он ловил ускользающую мысль. А затем его голос стал жестким и бескомпромиссным. – Ты жив. А глаза… глаза дело наживное. Я свои обещания выполняю.

Лицо Хань Фэна застыло, словно высеченное из камня. Губы его плотно сжались, сдерживая готовый сорваться вопрос: «Какой ценой?». Он чувствовал, как тяжелый груз ответственности ложится на его плечи. Теперь его долг – быть смотрителем и судьей.

И в это натянутое, как тетива лука, молчание, мягко вплелся тихий, но твердый голос Линь Юя.

– Хань Фэн.

Одного слова, одного лишь обращения по имени оказалось достаточно. В нем не было ни упрека, ни одобрения. Было лишь напоминание. Напоминание о том, что они – трое. Что Хань Фэн не один несет этот груз.

Хань Фэн перевел взгляд на друга. Он увидел не белую повязку, закрывающую глаза, а невероятное, бездонное спокойствие. И его собственная ярость отступила, уступив место холодной, кристальной ясности.

«Да. Каждый выбор должен быть взвешен. Но я не один. Я не имею права на ошибку, но я имею право… на совет. Эта грань… мы будем искать ее вместе. Все трое».

Он не произнес этого вслух. Но его плечи, бывшие напряженными до боли, чуть расслабились. По давней привычке он кивнул Линь Юю – почти невидимый для постороннего глаза жест понимания. А затем его взгляд снова уперся в Сюэ Лэна, но теперь в нем была не только суровость судьи, но и тяжелая решимость стратега.

Пещера, которая служила убежищем, была разительной противоположностью тому подземному кошмару. Вместо давящих тесных тоннелей – просторный грот с высоким сводом. Линь Юй слышал, как их шаги возвращались мягким, гулким эхом – звуком безопасности.

Воздух был свежим и влажным, пахнущим мхом и сырым камнем. Слева от входа, заставляя воздух вибрировать, бил родник. Линь Юй следил за его музыкой: капля, отрыв, удар о камень – размеренный, умиротворяющий ритм. Под ногами мягко хрустел песок, и этот шорох, как шепот земли, успокаивал.

Он услышал, как Хань Фэн подошел к роднику. А затем увидел – своим духовным зрением. В кромешной тьме, в области сердца друга, вспыхнуло теплое, голубое сияние. Оно было чистым и ясным, как вода в высокогорном озере. Энергия потекла от Хань Фэна вперед, и на мгновение в черноте проступил призрачный образ самого родника – не форма, а сама его суть, источник жизни.

– Вода чистая. Можно пить, – голос Хань Фэна вернул его к реальности, подтвердив увиденное.

Со стороны входа доносились звуки активности Сюэ Лэна: резкий звенящий звук натягиваемой металлической нити, сухое потрескивание ломаемых веток для маскировки, его сконцентрированное, чуть хриплое дыхание. А затем духовное зрение Линь Юя зафиксировало вспышки – не свет, а ощущение багрово-черных клыков, впивающихся в ткань реальности вокруг пещеры. Сюэ Лэн «метил» территорию, вплетая свой новый дар в привычные защиты.

– Эй, праведник! – донесся его голос, нарочито бодрый. ( «Все никак не перестанет дразнить», – с легкой грустью подумал Линь Юй). – Не боишься новых открытий? Давай-ка сплетем наши чары. Твоя святость да моя грязь – глядишь, и получится шедевр. Хочу посмотреть, что выйдет.

Словно от пощечины, Хань Фэн резко обернулся к Сюэ Лэну. Его лицо застыло маской ледяного презрения, мышцы окаменели в попытке сдержать истинные чувства. Несколько мгновений он хранил молчание, сжимая и разжимая кулаки. Сплетать свою духовную энергию с этой скверной? Мысль была омерзительна.

«…Но он эффективен. Если нас найдут, одной силы моего меча в этом теле будет недостаточно. Нужен любой инструмент, чтобы защитить Линь Юя».

Взгляд Хань Фэна невольно метнулся к Линь Юю. Спокойное, ожидающее лицо друга говорило красноречивее любых слов и стало главным аргументом.

«…А если.. действительно направить эту мощь и обуздать ее структурой светлого плетения… что из этого выйдет?»

Хань Фэн собрано, как перед тренировкой с мечом, сделал шаг вперед.

– Не прикасайся к моим узлам, вплетай внутри. – отрезал он, поднимая руку. Пальцы сложились в мудру, и в воздухе замерло простое, но безупречное плетение из его праны— прозрачное и прочное, как лед, но с ажурными пустотами в самой своей структуре.

– Скучно! – фыркнул Сюэ Лэн, и его багровая духовная энергия яростно впилась снаружи в световую сеть. Раздалось шипение, и оба плетения рассыпались в прах.

 И тут Хань Фэна осенило: «Не сопротивляться, а направлять. Не строить плотину, а проложить русло». Вторую попытку он начал иначе –  выстроил не стену, а ажурный каркас.

Сюэ Лэн, увидев это, хмыкнул с одобрением. Его энергия не стала атаковать, а заполнила предложенные пустоты, обвивая светлый каркас, как плющ. Зазвучал новый, незнакомый гул – мощный и цельный. Возникло гибридное плетение, где светлые линии сияли, а темные пульсировали, создавая единый, прочный и невероятно сложный узор.

– Вот это да, – прошептал Сюэ Лэн, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление.

Хань Фэн молчал, глядя на созданное ими плетение. Чтобы снять его, потребуется двое. Всегда. Линь Юй, наблюдая духовным зрением за гармонией двух ци, светло улыбнулся. Они нашли свой первый общий ритм.

Когда сумерки окончательно сгустились, окрасив вход в пещеру в глубокие синие тона, наступило время готовиться ко сну. И в этой тишине повисло неловкое, тягучее молчание.

Первым, без тени сомнения, поднялся Сюэ Лэн. Без единого слова он отошел к самому входу, встал спиной к каменному косяку и скользнул вниз, заняв позицию, с которой открывался вид и на спящих, и на пространство снаружи. Его движения были лишены всяких сомнений – так садится на ночной дозор прирожденный боец.

Хань Фэн промолчал, но его челюсть напряглась. Он бросил короткий взгляд на Сюэ Лэна, затем на Линь Юя, удобно устроившегося у дальней стены. Медленно, будто делая нечто против воли, он разостлал свой плащ на земле ровно посередине – создав живой барьер между слепым даосом и тем, кто вызвался быть их стражем. Он лег, повернувшись спиной к Сюэ Лэну, но Линь Юй чувствовал, как каждая мышца его тела натянута, как струна, готовая в любой миг сорваться в защитный бросок.

Линь Юй лежал, воспринимая мир через другие чувства: он слышал прерывистое дыхание Хань Фэна, чувствовал холодное, бдительное присутствие Сюэ Лэна у выхода и видел духовным зрением гибридное плетение, защищавшее их от внешнего мира. Они легли треугольником, стороны которого были выстроены не из доверия, а из необходимости и невысказанных страхов. И все же в этой немой договоренности была своя, уродливая надежда.

***

Утром, как только они проснулись, Сюэ Лэн сразу же подошел к Линь Юю, с досадой отметив еще немного неловкие движения нового тела.

– Эй, пора бы снять это мое старье. Дай-ка сюда.

Линь Юй мысленно улыбнулся. Он понимал истинную причину: Сюэ Лэну нужен был доступ к тайнику в рукаве. Но тот факт, что он не вырвал ханьфу силой еще вчера, а просит сейчас, говорил о многом. Маленький, но важный шаг. Возможно, он начинал учитывать их реакцию.

– Конечно. Оно и правда уже порядком поизносилось.

– В белом-то ты куда как приличнее выглядел. Как символ чистоты и непорочности, – сказал он со знакомой язвительностью, но с оттенком усталой насмешки над самим собой.

Хань Фэн заметил, как взгляд Сюэ Лэна на секунду задержался на рукаве ханьфу. «Не признается, конечно», – с проходящей досадой подумал он. Но главным было то, что Линь Юй снова будет в своей привычной одежде.

Линь Юй снял с пояса пространственный мешочек и задержал его в руке.

– И это тоже твое. Кажется, тебе он сейчас нужнее.

Сюэ Лэн быстрым движением, почти выхватывая, забрал мешочек. Его пальцы судорожно сжались вокруг знакомой ткани. Но тут же его лицо вновь исказила привычная маска. Проворным движением он прикрепил мешочек к своему поясу.

– А, точно. Небось, надеялся, что я без него как без рук? Напрасно. Я и зубами горло перегрызу.

Хань Фэн заметил все: и мгновенное облегчение Сюэ Лэна, и жест доверия Линь Юя. Это был шаг. Крошечный, но шаг.

Сюэ Лэн достал из своего мешочка белое ханьфу и протянул его, забирая темное. Пальцы Сюэ Лэна, быстрые и ловкие, привычно проверили потайной пространственный рукав. Легкое движение – и доступ к скрытому карману был открыт. Он даже не смотрел на свои руки, делая это на ощупь. Теперь его арсенал был при нем.

Хань Фэн молча наблюдал, разрываясь между подозрительностью и странной надеждой. Эта забота выражалась неуклюже, порой пугающе – точь-в-точь как у дикого зверя, которого приручили. Он мог, желая защитить, нечаянно оцарапать одной лишь силой своего порыва.

Они расположились на завтрак, достав из пространственного мешочка щедрый запас провизии, полученный в благодарность от деревни.

– Слишком тихо, – нарушил тишину Сюэ Лэн. – Или они сменили тактику, или у Цзинь Яо в планах нечто, требующее всех его ресурсов. Надо быть начеку.

Хань Фэн молча, почти не глядя, вложил чашку с чаем в руки Линь Юя. Затем, с той же безразличной точностью, поставил вторую чашку на землю перед Сюэ Лэном. Жест был лишен какого-либо тепла – лишь чистая функциональность.

Горькая, ядовитая мысль пронзила Сюэ Лэна: «Договор. Всего лишь договор. Фальшивая любезность по принуждению». Он резко отвернулся, маскируя вспышку боли под брезгливость. Но через мгновение его пальцы все же сомкнулись вокруг чашки, забрав ее с собой в его одинокий угол.

А вся ирония заключалось в том, что Клятва Дао-Сердца ни словом не упоминала о чаепитии. Она запрещала ранить и предписывала слушаться в бою. Но она не могла заставить одного человека молча подать чашку другому.

Этот жест лежал за гранью любых магических договоров. И Хань Фэн, и Линь Юй отдавали себе в этом отчет. Лишь Сюэ Лэн, запертый в собственной крепости из подозрений, продолжал верить, что каждый шаг соседа продиктован не выбором, а пунктом несуществующего контракта. Он был пленником выдуманных правил, которые оказались строже любых магических клятв.

Сюэ Лэн ощущал себя вырванным с корнем. Отрезанным. Чужим. За этим костром. И в тишине собственных мыслей. Ему, к собственному ужасу, отчаянно не хватало того приторного, сладкого тепла, что источали мысли Линь Юя, когда они были одним целым. Они просачивались в его сознание медленно, как самый изощренный яд, к которому он успел привыкнуть. А теперь – ломка.

И вдруг – щелчок. Озарение, острое как лезвие бритвы, разрезало тоску. «Духовное зрение… Оно выжимает из него все соки. А у меня… – его внутренний взгляд упал на бушующую внутри него бездну дара, – у меня этой силы на десятерых хватит. Это же не дыра… Это источник! И его можно использовать».

– Эй, Линь Юй, это твое духовное зрение… Оно же тебя выматывает, да? – Сюэ Лэн скривился, будто пробуя на вкус свою догадку. – Как будто таскаешь на спине мешок с камнями. Без передышки.

Линь Юй кивнул:

– Оно требует постоянного расхода ци.

– А что, если… я стану твоим носильщиком? – Сюэ Лэн усмехнулся своему сравнению. – У меня тут сил завались. Я могу… быть твоими глазами. Не видеть за тебя, а… подпитывать твое видение. Показывать тебе форму вещей. Без твоих затрат.

Хань Фэн нахмурился, сразу почувствовав подвох, но Линь Юй, подумав, мягко сказал:

– Это было бы милостью. Но выдержу ли я поток твоего дара?

– А я выдержу, чтобы его контролировать? – парировал Сюэ Лэн, и привычная бравада в его голосе дала трещину, обнажив непривычную, почти испуганную неуверенность.

– Попробуем?

Повисло короткое молчание, густое и значимое.

– Попробуем, – тихо согласился Линь Юй.

И они попробовали.

Когда Сюэ Лэн направил на камень сгусток искаженной праны темно-багрового цвета, Линь Юй замер от неожиданности. Темная энергия, достигнув своей цели, окутала камень со всех сторон, словно живое существо. На мгновение контур камня засиял, словно очерченный тонкими багровыми нитями, создавая завораживающее, почти прекрасное зрелище.

Следующая попытка заставила его вспомнить об истинной природе энергии Сюэ Лэна. Линь Юй словно проник в самое сердце дерева – он не просто увидел его. В его сознании отчетливо проступила надломленная ветром ветвь, а где-то в толще коры копошились крошечные жучки, неутомимо прогрызающие себе путь.

– Ему больно, – слегка сведя брови сказал Линь Юй.

Когда Сюэ Лэн попытался высвободить волну праны не точечным импульсом, а широким кругом вокруг себя, Линь Юй внезапно увидел окружающий мир в виде пульсирующих темно-багровых очертаний. Зрелище могло бы показаться завораживающим, если бы не боль, исходившая от всех живых существ, попавших в радиус действия этой волны.

Ци Сюэ Лэна, словно увеличительное стекло, обнажила потаенные страдания каждого существа. Она не создавала боль – лишь высвечивала то, что было скрыто глубоко внутри. Страх, гнев, мучения – все это обрушилось на Линь Юя одновременно. Не успев осознать происходящее, он инстинктивно сжался, свернувшись в клубок.

Сюэ Лэн рывком кинулся к нему, схватил за плечи, но тут же замер, не зная, что делать дальше. Его пальцы дрожали.

– Прекрати! – голос Хань Фэна прозвучал хрипло от сдерживаемой ярости. – Ты калечишь его!

– Я и сам вижу! – рявкнул Сюэ Лэн, отскакивая от Линь Юя, будто обжегшись. – Не слепой! Дай же я исправлю!

Не дожидаясь вмешательства Хань Фэна, Сюэ Лэн стиснул зубы до хруста. Он чувствовал, как его собственная темная природа яростно сопротивляется, словно живая, не желая меняться. Это было похоже на попытку вывернуть собственную душу наизнанку. Он собрал всю свою волю, весь свой страх и ярость – и вложил их в одно: фильтрацию. И когда внутренним зрением он увидел, как багровая жижа превращается в кристально чистый поток, он выпустил его и рухнул на колени, выдохшийся до последней капли.

Линь Юй ахнул. После давящей багровой боли мир предстал перед его внутренним взором в виде сияющих, чистых контуров. Это видение было таким же ясным, но совершенно иным – легким, целительным, прекрасным.

– Я видел. Это возможно. – прошептал он, и в его голосе звучало благоговение. – И это прекрасно. – добавил он, поворачиваясь в сторону Сюэ Лэна.

Хань Фэн мягко, но неумолимо отстранил Сюэ Лэна и присел рядом с Линь Юем, полностью игнорируя любые возражения. Все его внимание было приковано к другу. Он не раздумывая, направил другу целительную, успокаивающую ци.

– Хань Фэн, все в порядке. Я действительно видел нечто удивительное… – поспешил сказать Линь Юй, чувствуя напряжение.

Не слушая и убедившись, что другу ничто не угрожает, Хань Фэн резко повернулся к изможденному Сюэ Лэну и протянул руку, чтобы передать немного энергии. Сюэ Лэн резко рванулся назад, как от прикосновения к раскаленному металлу.

– Руки прочь!

Хань Фэн медленно опустил руку. Его взгляд стал тяжелым и пустым.

– Ты видел? – его голос был тихим и страшным. – Ты видел, что твоя "мощь" с ним сделала? Твои эксперименты закончены. Любое использование твоего дара только с моего разрешения. Это не предложение. Это – закон.

Слова стали последней каплей. Сюэ Лэн медленно поднялся на ноги, его истощенное тело дрожало от непосильного напряжения. Когда он заговорил, это был не шип, а низкий, сдавленный голос, полный такой ледяной ненависти, что воздух, казалось, покрылся инеем.

– С твоего разрешения?.. Ты… ты слеп. Я душу свою наизнанку вывернул, пытаясь сделать эту проклятую силу чище для него! А ты видишь только угрозу. Ты и есть тюремщик, Хань Фэн. Знаешь что? Можешь оставить себе своего праведника. Мне надоело.

Горло сжалось так, что стало нечем дышать. Словно пепел от их взглядов забил ему легкие. Да, это был знакомый вкус – вкус отвержения, который он глотал всю свою жизнь, но сейчас он жег в тысячу раз сильнее.

Он шагнул к выходу. Линь Юй медленно встал.

– Сюэ Лэн. Ты прав. Хань Фэн боится за меня. А ты… ты сейчас не злишься. Ты – боишься. Ты испугался, когда увидел, что мне больно. И сейчас ты хочешь убежать от этого страха. Это твой самый прочный капкан. А еще ты увидел, что твой дар может быть не только разрушением. Это напугало тебя сильнее любой битвы. Это и есть твоя слабость – твой страх перед той малостью добра, что в тебе есть.

Сюэ Лэн рухнул на землю, не в силах ни уйти, ни говорить. Хань Фэн понял, что его ультиматум был ошибкой.

– Я отменяю свой запрет. Но я буду контролировать твои тренировки.

Сюэ Лэн издал короткий, хриплый звук, в котором не было ни капли веселья. Его голос, всегда такой острый и язвительный, теперь был пустым и надломленным.

– И кто же будет моим наставником, о праведник? Ты, кто трепещет от одного прикосновения моей энергии?

***

В четвертой главе: 

Хрупкое равновесие. Как правильно разжигать костер. Разные эксперименты. Из мечты рождается намерение. Приход грозы.

***

Глава 4. Уроки выживания

Сердце Линь Юя болело от разлада в их только зарождающемся сотрудничестве – казалось, они в очередной раз нашли хрупкое равновесие. И снова споткнулись. Некоторое время они провели в напряженном молчании, потом Сюэ Лэн занялся обычными походными делами. Но напряжение никуда не делось и так и осталось разлито в воздухе.

Не став выжидать подходящего момента Линь Юй с несвойственной ему твердостью обратился к своим спутникам:

– Это не может так продолжаться. Хань Фэн, – он повернул незрячее лицо к другу, – Твой запрет рождает бунт.

– Сюэ Лэн, – обратился Линь Юй в сторону, откуда доносилось шуршание мокрой ткани. Духовным зрением он с теплой признательностью уловил, что тот стирает не только свое дорожное ханьфу, но и его, Линь Юя, испачканную повязку. – Твой побег – не решение.

– Мы связаны клятвой, но это не оковы. Это мост, соединяющий наши берега. Давайте попробуем построить правила для этого моста. Не правила надзора, а правила совместного движения. Я предлагаю… «тренировки» не как уроки контроля от старшего к младшему, а как совместные поиски. Мы все трое – ученики в этой новой ситуации.

Плеск воды затих, а Хань Фэн строго спросил:

– А если он снова навредит тебе?

– В этот раз вреда не было. Но в любом случае мы имеем полное право остановить его. Но не запретом до начала, а действием. В процессе, если все пойдет не так.

– Сюэ Лэн, доверишь ли ты мне присутствовать на твоих тренировках? – спросил Линь Юй, выделив голосом слово”мне”.

Наступила пауза, такая густая, что стал слышен треск догорающих углей. Сюэ Лэн не поднимал головы, его пальцы сжали мокрую ткань так, что костяшки побелели.

– Тебе? – наконец он выдавил сквозь зубы. Голос его был низким и густым, как смола. – А ты уверен, что хочешь это видеть? Ты, который от одного моего прикосновения чуть не ослеп по-настоящему?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.