Михаил Метаков
Выбор сильного духом. По волнам памяти

Часть вторая. По волнам памяти

Времена не выбирают,

В них живут и умирают.

Большей пошлости на свете

Нет, чем клянчить и пенять.

Будто можно те на эти,

Как на рынке, поменять…

Александр Кушнер

От автора

Пожалуй, самое трудное занятие для человека, решившего опубликовать семейные мемуары (от фр. mémoires – воспоминания), это найти в себе мудрость и силу, чтобы чрезвычайно бережно и аккуратно положить на бумагу дорогие сердцу воспоминания о самых близких людях – своих родителях и созданной ими семье. А также вспомнить и свою собственную жизнь. Автору этой книги невероятно повезло: в его распоряжении оказался большой мемуарный рассказ любимой мамочки – Метаковой Антонины Платоновны (1916–2010), написанный ее собственной рукой в начале «нулевых». Я безмерно рад, что именно по моей инициативе в 1997-ом она пообещала подумать над сделанным ей предложением, а потом в течении пяти лет так увлеклась, как она говорила «памятной писаниной», что получился очень интересный и подробный документально-исторический рассказ, охвативший огромную полосу жизни не только нашей страны, но и этой удивительной женщины, честно прожившей 95 лет и подарившей жизнь мне, моим четверым братьям и сестре.

Название книги тоже выбрано не случайно. Оно ассоциируется с любимыми со студенческих времен песнями из легендарного музыкального альбома «По волнам моей памяти» композитора Давида Тухманова (кстати, создателя гениального песенного гимна «День победы»). Когда моя мама, будучи уже давно на пенсии, приезжала в декабре 1976 года ко мне, студенту, в гости в Ленинград, мы с ней вместе упивались волшебством потрясающего отечественного вокального модерна…

* * *

Чего было больше в маминых воспоминаниях – избавления от страхов молчания, копившихся всю жизнь при непростой сталинской и послесталинской власти или аффекта от горбачевской перестроечной «оттепели» – трудно сказать и нельзя уже спросить, но искренность и откровенность, с которыми писались мамой мемуарные воспоминания трогают до глубины души. Ни тени приукрасить или солгать – каждое слово на вес золота и их длинная цепочка как былинная Ариаднова нить выводила из лабиринтов житейского бытия и забытья, освещая укромные уголки нашей семейной жизни, являя свету даже то, что люди обычно обходят молчанием, стараясь не выносить сор из избы. И это глубинное, сакральное откровение есть самое главное, что подвигло меня совершить особенный поступок – предать публичной огласке сокровенные мысли моей матери как живого современника целой эпохи и огромной страны, совершившей прорыв в неизведанное «светлое будущее».

Рожденная в августе 1916-го, за год и два месяца до гибели Российской империи, почти ровесница Октябрьской революции 1917 года, моя мама вместе со всеми земляками и соотечественниками, принявшими Советскую власть, строила и созидала новое государство. Росла, училась, трудилась, любила, радовалась и страдала, пережила не только гражданскую, финскую и Великую Отечественную войны, но и мучительный распад Советского Союза в 1991 году. Потеряла двух мужей в финскую и Отечественную, получив похоронки на безвести пропавших героев-воинов. Словом, сполна хватила лиха и многое повидала на своем веку, но при этом никогда не жаловалась на то, что в СССР лишь отчасти было построено справедливое общество, – при любом раскладе, говорила она, всего, что было сделано хорошего в советской стране, с лихвой хватило, чтобы показать всему миру пример лучшей организации человеческой жизни.

Иногда по коже бегают мурашки от того, какие грандиозные события и перемены происходили при мамином соучастии и на ее глазах и какой силы духа это требовало от обычного человека. Без всякого сомнения, свой женский, гражданский и человеческий долг она выполнила по полной. Даже в конце жизни, рассказывая о собственной нелегкой судьбе, она неизменно излучала оптимизм и светлую веру в будущее, веру в добрых людей и во всех нас – своих родных и близких.

Наша мама была настоящей женщиной, женой и матерью, надежной хранительницей семейного очага. Об этом мало написано в её воспоминаниях, но я как средний сын могу клятвенно заверить каждого, что это истинная правда. Через какие только трудности семейной жизни ей и нам не пришлось пройти! – но при этом мы всегда знали, что мама рядом и поможет в любой момент: найдет теплое и верное материнское слово, подскажет что надо делать, поддержит каждого в житейских передрягах и неурядицах. Она стоически переносила горькие удары судьбы и потерю близких, её слезы на людях и при детях были редким исключением. Никогда не были забыты и обделены маминой заботой даже те из нас, кто по глупой нелепице попадал в тюремную неволю.

Невероятная нравственная и духовная сила, которая исходила от этой маленькой женщины, будила в наших сердцах и душах ответную любовь и стремление всегда поступать как она – честно и по справедливости. У нее был действительно какой-то божий дар сочувствия и сострадания, который создавал вокруг неё и, в первую очередь, в нашей семье атмосферу простого человеческого счастья независимо от внешних, не всегда благоприятных, обстоятельств, факторов и событий.

А еще мама была хорошим педагогом и учителем, несла знания детям во многих школах от архангельского до югорского Севера, где преподавала географию, биологию, химию и ботанику. К слову, все мы, её дети, не знали что такое детский сад, наше дошкольное воспитание было абсолютно домашним и главную роль в этом играла мама. Кроме того, она переняла у своей мамы, нашей любимой бабушки Поли (Пелагеи Андриановны) мастерство волшебной стряпни на домашней кухне, прядения шерсти и вязания нам зимних варежек и носков. Всегда рукодельничала, была неразлучна со своей помощницей швейной машинкой «Зингер», растила нас в чистоте и опрятности, приучала к домашнему уюту и труду. Любила литературу, читала нам сказки и детские книги, отменно пела, любила русские народные песни, стала моей первой наставницей в игре на семиструнной гитаре. Казалось, не было таких дел, которые не умела бы делать наша мама, успевая работать, быть достойной женой и хозяйкой, вести хлопотное домашнее хозяйство.

Кстати, будучи в молодости членом ОСОАВИАХИМа (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству СССР), мама вполне заслуженно имела нагрудный знак «Ворошиловский стрелок». Вспоминается, как много позже, переехав семьей из Архангельской в Тюменскую область, в поселке Назарово Кондинского района в Ханты-Мансийском (тогда еще национальном) округе, наш отец, в прошлом боевой офицер, фронтовой снайпер и профессиональный охотник, в День Советской армии и Военно-морского флота 23 февраля 1962 года решил устроить семейные соревнования по стрельбе из охотничьей «мелкашки» на таежной поселковой окраине. Мишенями на расстоянии 50 шагов были нарисованные сажей на четырех дощечках черные кружочки. Отец, я и мой младший брат Валера – из трех выстрелов попали только по два раза, а мама показала высший класс, поразив тремя выстрелами свою мишень почти в «десятку». Помню, это было незабываемое детское восхищение и еще один мамин триумф.

По сути, мамины мемуары это не просто автобиографическая исповедь человека, который жил и выживал в предлагаемых судьбой и высшими силами обстоятельствах. В первую очередь это свидетельство очевидца всего советского времени, прожитого и пережитого вместе со страной, это упрямые факты и доказательства, без фальши и показухи раскрывающие хронологию реальной жизни «на земле» одной конкретно взятой семьи со всеми удачами и неудачами житейского бытия. Конечно же, это далеко не «Будденброки» – история семьи, описанная в романе известного немецкого писателя Томаса Манна, однако мемуары моей матери тоже можно смело назвать поучительным уроком для каждого, кому интересна невыдуманная жизнь обычной советской многодетной семьи, жившей в скромном достатке, как говорится, от зарплаты до зарплаты…

* * *

Мой отец – Метаков Митрофан Георгиевич (1912–1985) был полной противоположностью мамы. И не потому, что он был мужчиной, а потому, что его жизнь никак не вписывалась в обычные рамки. Про таких в народе говорят – человек трудной судьбы. Рожденный в небогатой семье за пять лет до гибели Российской Империи в небольшом селении Кыллах Олёкминского уезда, расположенном на острове в среднем течении реки Лена на юго-западе Якутии, он начал свою трудовую жизнь преподавателем русского языка в якутских национальных школах.

В середине тридцатых годов переехал в Магадан, где в то время стремительно развивалась золотодобывающая индустрия, строился новый город и морской порт. Однако в октябре тридцать седьмого по ложному доносу был арестован и обвинен в контрреволюционной троцкистской деятельности, подготовке вооруженного восстания, разжигании националистической вражды, антисоветской агитации в пользу Японии. Через два года мучений в застенках магаданского НКВД, отца освободили в связи с прекращением дела за отсутствием состава преступления.

До 1942 года он работал по специальности – учил русскому языку будущих бойцов Красной армии, но после гибели брата добился снятия брони и ушел добровольцем на фронт. Война для него началась с разгрома фашистов и наступления советских войск под Москвой. Командовал стрелковой ротой в звании старшего лейтенанта, был командиром группы снайперов, награжден орденом Красной Звезды, медалью «За отвагу», благодарностями Верховного Главнокомандующего И.В.Сталина. Честно и достойно, несмотря на обиды и несправедливости, воевал за Родину мой отец. Прошел-пропехотил от Москвы до Берлина, победу встретил в берлинском пригороде, но в Якутию и на Колыму не вернулся.

Победная радость была омрачена трагедией, случившейся в его части. Отец и его бойцы, ошалевшие от победы и конца войны, обнаружили на ближайшей железнодорожной станции вагоны с бочками немецкого «шнапса». Все они, конечно же знали, что фашисты при отступлении специально оставляли отравленные продукты и алкоголь, однако понадеялись на вечный русский «авось». Попытались по-кустарному фильтровать спиртное, но крайне неудачно – остатками яда отравились более десяти человек. Отец не участвовал в этой «победной попойке», но так как он был командиром подразделения, ему первому предъявили обвинение, а дальше разжалование, военный трибунал и десять лет тюремного заключения. На этапе из Германии в Сибирь его эшелон неожиданно развернули на север Архангельской области и арестанты попали в гулаговские лагеря под городом Молотовском, ныне Северодвинском, на восстановление Беломоро-Балтийского канала.

Через год каторжных работ отец добился справедливого пересуда, освободился и решил остаться в Архангельской области. Как он потом рассказывал, стыдно было возвращаться на родину не героем войны, а вчерашним военным арестантом, пусть даже и невинно осужденным. Потом была встреча с нашей мамой, описанная в её мемуарном рассказе, у которой на руках уже было трое детей от двух погибших на фронте мужей – первый погиб в финскую, второй в сорок четвертом году. Появились на свет и мы – еще трое метаковских малышей. Послевоенная жизнь многодетной семьи, особенно в северной глубинке, была нелегкой, почти невыносимой.

В начале 60-х годов на всю страну прогремело Шаимское нефтяное месторождение на севере Тюменской области. Туда и отправился наш отец, поначалу поохотничав в Кондинском районе Ханты-Мансийского национального округа, а через год устроившись вышкомонтажником в Шаимскую нефтеразведочную экспедицию бригаду, где трудился первооткрыватель тюменской нефти знаменитый буровой мастер Семен Урусов. В 1961 году мы с мамой по вызову отца переехали из Архангельской области в поселок Назарово недалеко от Шаима и Урая, но через год там закрыли школу и отец завербовался на стройку в Усть-Балык Сургутского района, где начиналось освоение очередных новых нефтяных месторождений.

Пионерная (первоначальная) застройка поселка нефтеразведчиков Усть-Балык, ставшего в 1967 году городом Нефтеюганском, велась силами небольшого строительного участка, в дальнейшем реорганизованного в легендарное стройуправление №10 треста «Нефтеюганскгазстрой». Именно с него, крохотного стройучастка, началась новая страница жизни отца, а вместе с ним и всех нас – мамы и детей – на берегу Юганской Оби, левой протоки большой западно-сибирской реки Обь в Ханты-Мансийском автономном округе. С этим местом связана дальнейшая жизнь всей нашей семьи, начиная с осени 1962 года. В апреле 1985-го отца не стало, его похоронили на старом городском кладбище, а мама упокоилась в Воронежской области в 2010 году, куда была вынуждена переехать вместе с моей младшей сестрой Валентиной по состоянию здоровья.

* * *

На личном примере и авторитете отца держалось многое в нашей большой семье. Это было тяжелое послевоенное и послесталинское время, время дурных хрущевских реформ и отчаянных попыток огромной страны выкарабкаться из нищеты и разрухи. Старшие дети от погибших на войне отцов были для него по-настоящему родными и родительское отношение к ним было тоже настоящим. Когда он, с изуродованной войной и несправедливостью душой появился в моей жизни, – я помню примерно с пяти-шести своих лет. Помню себя маленького на его сильных руках и крепких плечах во время наших веселых прогулок по крутому берегу любимой реки Онеги в окрестностях родных архангельских сел Посад, Васильев Двор и Турчасово. Помню, как тонули в дырявом челне, пытаясь поймать маленькую рыбешку для наживки на продольник в надежде на крупную щуку. Помню, как спасались от стаи волков, которые поздним зимним вечером пытались настичь нас по дороге из соседней деревни, куда отец ездил по делам и взял меня с собой. Помню, как отец крепко выпорол меня за кражу из кармана его пальто зарплатной двадцатипятирублевки с целью купить в сельповском магазине любимых карамелек «подушечки».

А еще детская память сохранила отцовские увлечения охотой и рыбалкой, когда он, вернувшийся с войны почти целехоньким, собирал деревенских мальчишек-подростков для охоты и рыбалки, особенно когда они большой компанией ходили с берестяными котомками-пестерями за плечами за тридцать верст на дальние озера на несколько дней и приносили крупных окуней на домашний засол. Однажды мы с мальчишками так заигрались в «войну» с фашистами (а в другие игры в то время просто не играли), что я в роли красноармейца-пулеметчика, когда закончились патроны, вдруг инстинктивно вскочил из-за пулемета, сделанного старшими братьями из ребристой церковной балясины, и с отчаянным криком «смерть фашистам!» бросил себе и окружившим меня врагам под ноги деревяшку-гранату. Я не знал, что отец случайно наблюдал эту сцену из окна нашего дома: спустя час, обедая в семейном кругу, он оценил мой мужественный поступок словами – «молодец, ты настоящий солдат – дрался до конца!» и это на всю жизнь врезалось в мою память как высочайшая похвала бывалого фронтовика. Кстати, после этого он впервые дал мне реально «понюхать пороху», свозив на утиную охоту и позволив выстрелить из настоящего охотничьего ружья.

Также помню отца в минуты роковые, когда, простудившись на охоте, умер наш старший брат Алик и он в тусклом свете керосиновой лампы, отбрасывая мрачную тень на стены, сидел у гроба в холодной избе на окраине деревни, согнувшись от горя и повторяя «это я виноват», а я, принесший отцу по маминой просьбе поесть, стоял у порога в слезах и навечно запоминал эту жуткую картину в своей детской памяти.

Потом еще много было случаев, когда фронтовой, профессиональный и жизненный опыт отца помогал нам – его детям, независимо от возраста и родства – решать собственные проблемы, ориентируясь на отцовские дела и поступки. Сказать честно, были у нашего батяни и отчаянные «закидоны», когда он уходил временами в тяжкие запои, доставая маму и нас пьяными скандалами. Но эти дикие моменты не могли повлиять на нас каким-то решительным образом, ведь с нами рядом всегда была наша мама, а в свое время и бабушка Поля, которые каким-то непостижимым образом всегда успокаивали и утихомиривали разбушевавшегося главу семейства, а потом объясняли нам, что такое неадекватное поведение это прямое следствие ужасов войны и тяжелых испытаний, выпавших на его долю. А мы знали и верили, что так оно и было и никогда не держали зла на отца, тем более, что он всегда искренне винился и каялся перед семьей за свои пьяные срывы.

Однажды, уже будучи совсем взрослым и работая в областном центре Тюмени, я помогал отцу, срочно прилетевшему из Нефтеюганска, вылечить перелом поясничного позвонка, который случился при падении на скользкой лестнице. Одновременно в это же время у нас родилась младшенькая дочка Нина, а у супруги Зои в роддоме случилось воспаление молочных желез и вся наша семейная компания оказалась в цейтноте – отца и жену срочно положил в больницу, а я остался с дочкой-малышкой на руках, чередуя работу, постоянные «набеги» на молочную кухню и поездки в больницу к больным родственникам. Батя после выздоровления, посмотрев на мои и наши мучения, сказал при расставании, что он гордится своим сыном-первенцем и попросил у меня прощения за все свои грехи. Это был незабываемый «момент истины» от настоящего мужчины, отца и героического воина-фронтовика, который я не забуду никогда…

* * *

Понятное дело, о своих родителях и семье можно рассказывать бесконечно долго, и бесконечно трогательно. Однако будет вполне оправданно и справедливо, что на этом месте мой сыновний рассказ прервется и слово будет передано сначала мемуарным воспоминаниям моей мамы, а затем отдельному рассказу об отце, точнее, повествованию о нем третьих лиц, поскольку личных записей он никогда не вел, но история, тем не менее, сохранила память об этом родном человеке. По ходу публикуемых записей и источников мною будут делаться дополнительные авторские вставки, замечания и комментарии, что является совершенно оправданным и необходимым условием, чтобы книга в целом обрела стилистически законченный и литературный вид в жанре семейно-исторического романа.

Итак, повторимся, сначала слово будет предоставлено нашей маме, вторая глава книги будет посвящена жизни и судьбе нашего отца, а в третьей главе автор расскажет о себе и других близких по духу людях. Еще раз прошу читателей и моих родных не судить меня строго за эту смелую и даже несколько авантюрную попытку – она, на мой взгляд, вполне оправдана уже одним тем, что каждый раз, глядя на фотографии наших родителей, ловишь себя на мысли, что далеко не всё было сказано им при жизни и еще далеко не всё сделано, чтобы сохранить их дорогие сердцу образы в памяти потомков…

Глава первая. Личные мемуары нашей мамы

Рукописное начало мемуаров нашей мамы. Фото из личного архива автора.

Бабушка Тоня (наша мама) и внучка Нина, 1986 год. Фото из личного архива автора.

* * *

Родилась я на Севере европейской части СССР в Архангельской области, Плесецком районе, в деревне Окулиха (бывшая Кисляковская) 20 июля по старому стилю (по новому – 2 августа) 1916 года, за год до Великой Октябрьской революции.

Отец мой – Палкин Платон Степанович работал на отхожих заработках-промыслах. По рассказам матери отец работал, вернее, плавал на буксирных пароходах в городе Архангельске, один из них назывался «Семерка» (не раз, видимо, проплывал мимо или причаливал к Холмогорам, родине нашего великого земляка Михаила Васильевича Ломоносова. – прим. автора). Также плавал за границу, буксировал баржи с лесом: тогда наша страна вывозила лес в Англию и другие страны.

Отец, мама и я жили в Архангельске, а когда началась гражданская война мама уехала в деревню, где жили мы с бабушкой, матерью отца. Она умерла, когда мне было четыре года, поэтому я ее почти не помню. Затем отец переводится в город Онегу, где тоже плавал на буксирных пароходиках. Помню, один назывался «Ельма». Работа на воде подорвала его здоровье и он рано умер – в июне 1932 года в Онеге, где и похоронен.

У отца было было две сестры – Марина Степановна и Пелагия Степановна. Марина Степановна жила в деревне Верхний Двор, у нее было трое детей – Анна, Александра и Александр от первого брака со Слотиным. Вторично тетя Марина выходила замуж за Рядцина Федора, который как и первый муж умер рано. Прожила 78 лет, умерла 30 декабря 1958 года, похоронена в городе Кировск Мурманской области.

Анна вышла замуж за Дядькина Ивана Васильевича. В гражданскую войну он был красным партизаном и командиром, имя его упоминается в воспоминаниях однополчан. Это был грамотный, культурный, воспитанный человек. Не пил, не курил и был авторитетом на работе и в семье. После войны работал в городе Онеге в райисполкоме в сельхозотделе. Затем его перевели в сельхозотдел села Конево Приозерного района. В 1937 году в одном из колхозов был падеж скота и ему приписали это в вину. Обвинили во вредительстве и репрессировали по статье 58 на пять лет. По происшествии двух лет его реабилитировали, но на прежнюю работу не вернулся, а уехал в город Кировск, где работал на обогатительной фабрике мастером до пенсии. Умер 20 сентября 1966 года и похоронен на родине в деревне Турчасово Плесецкого (ныне Онежского) района.

У Дядькиных было семеро детей: Миша, погиб на фронте в Великую Отечественную войну; Женя, жил в Ленинграде, инвалид, ветеран ВОВ, умер 23 июня 1990 года; Рая, живет в городе Кировске; Нина, живет в городе Аппатиты; Ким, умер в феврале 1975 года; Борис, живет в Кировске; Оля, живет в Северодвинске. Анна Андреевна похоронена в Кировске.

Вторая сестра Анны – Александра – проживала в городе Аппатиты (2.04.1905–29.01.1993). Выходила замуж за Сафиулина Шакира в городе Онеге. Детей было много, пятеро, но все умирали маленькими, зажился только старший Юра, но и он погиб в аппатитских горах во время снежного обвала. Он тогда учился в 10 классе. Александра Андреевна жила в Аппатитах, была окружена вниманием племянников, друзей и государства. Умерла 29 января 1993 года.

Александр Андреевич окончил Ленинградский строительный институт, работал в Кировске, но потом уехал в Читинскую область и больше о нем ничего неизвестно. Умер 2 ноября 1966 года.

Вторая сестра отца – Пантелеева (Палкина) Пелагея Степановна проживала в деревне Подомариха недалеко от Турчасова, километра три ниже по течению реки Онеги. Муж ее – дядя Ваня – пришел с гражданской войны израненный, долго болел и скончался рано. Детей тоже было много и всех надо было поднимать одной тете Поладье. Старший сын Алексей, затем Женя, Аня, Тася, Лида и Володя. Женя утонул в Онеге, переезжая через реку к пароходу. Он тогда учился в средней школе в селе Чекуево. Был сильный шторм. Аня с мужем умерли от тифа. Володя умер – долго болел, а Лида и Тася жили в Липецке. Тася умерла 9 декабря 1992 года, а Лида скончалась 28 июня 2001 года.

* * *

Трагически погиб Алексей. Он был старший в семье и все заботы легли на его плечи. Жить с такой большой семьей в деревне без отца-кормильца, да когда работали в колхозе за «палочки-трудодни», было почти невозможно. И он всех вывез из деревни в Харьков. Сам Алексей до войны работал в городе Махачкале в органах КГБ. Работник он был добросовестный, принципиальный, да в органах государственной безопасности и должны были работать люди кристально чистые. В годы войны его переводят на работу в Якутскую АССР, в ее столицу город Якутск. Вместе с ним на персональном самолете летели жена, сын и племянник (сын сестры Анны), которого он воспитывал. Не долетая до Якутска, Алексей был выброшен из самолета, а жена с мальчиками были убиты в самолете. Этот переезд на новое место работы и диверсия против него были, видимо, устроены специально ненавидящими его людьми. Свидетельством этого преступления остались письмо и фотографии у сестры Лидии Ивановны. На фотографии запечатлены четыре гроба – в одном Алексей, в трех других остальные. Обо всем этом мне рассказала Лида, когда я была у нее в гостях летом 1987 года. У Лиды есть дочь Люда (22.09.1932) и внук Андрей (1970), который женился осенью 1988 года. Теперь он женат вторично.

Таисия (Тася) Ивановна Жукова (29.09.1910) жила с Лидой на их даче, которая расположена в деревне Пады в 50 километрах от Липецка. После продолжительной болезни скончалась 9 декабря 1992 года. Так я с ней и не встретилась, о чем очень сожалею…

Авторская вставка. После долгих поисков в интернете автору удалось обнаружить короткую информацию об Алексее Ивановиче Пантелееве, подтверждающую вышеприведенную версию нашей мамы о гибели её двоюродного брата А. И.Пантелеева (приводится дословно):

Пантелеев Алексей Иванович (1907-1941)

Пантелеев А.И. (1907, Архангельская губ. – 1941). Родился в семье крестьянина-бедняка. Русский. В КП с 03.32. Образование: 2 класса школы 2 ступени, с.Турчасово 1922.

Рабочий на Сухонских гос. бумажных ф-ках, пос.Печаткино 03.23–06.28; зав. лесным складом разъезда Колфонд Северной ж.д. 06.28–06.29.

В войсках ОГПУ: рядовой Волочисского погран. отряда ОГПУ 11.29–06.32.

В органах ОГПУ – НКВД: сотр. ГПУ УССР, Харьков 06.32–07.34; сотр. НКВД УССР, Киев 07.34–10.35; курсант Центр. школы НКВД СССР 10.35–07.37; опер. уполн. 11 отд-я 4 отд. ГУГБ НКВД СССР 01.08.37–28.03.38; опер. уполн. 11 отд-я 4 отд. 1 упр. НКВД СССР 28.03.38–29.09.38; опер. уполн. 11 отд-я 2 отд. ГУГБ НКВД СССР 29.09.38–07.01.39; нарком внутр. дел Дагестанской АССР 07.01.39–26.02.41; нарком ГБ Дагестанской АССР 26.02.41–31.07.41; нарком внутр. дел Якутской АССР 31.07.41–09.41.

Приказом НКВД СССР от 06.10.41 исключен из списков личного состава НКВД за смертью.

Звания: сержант ГБ; мл. лейтенант ГБ 05.11.37; капитан ГБ 07.01.39 (произведен из мл. лейтенанта ГБ); майор ГБ 30.04.39.

Награда: орден Красной Звезды 26.04.40.

(Из книги: Н.В.Петров, К.В.Скоркин. "Кто руководил НКВД. 1934–1941")

* * *

Мама моя – Пелагея Андриановна, урожденная Новикова, родилась в деревне Подомариха Онежского района Архангельской области 20 октября 1898 года. Отец ее – Новиков Андриан и мать Евдокия Михайловна Новикова жили в Подомарихе. Дедушка умер рано, а бабушка умерла в 30-е годы. Детей у них было много, но некоторые умерли маленькими. Дядя Саша умер уже взрослым, а дядя Коля, наверное, погиб на войне, так как он из деревни уехал в Архангельск и мы о нем больше ничего не знали, хотя мама разыскивала его, но безрезультатно.

Мама вышла замуж за отца в 16 лет. Отец был вдовцом, жена умерла, а за вдовца богатые невесты не шли. Мама была из бедной семьи и посватали ее. Раз отец, в основном, работал на отхожих заработках – бурлачил, как у нас говорили, то, чтобы хозяйство содержать да за матерью (моей бабушкой) присматривать нужна была молодая хозяйка.

Родители нашей мамы: папа – Палкин Платон Степанович, мама – Палкина (Новикова) Пелагея Андриановна. Фото из личного архива автора.

У мамы было четверо детей – я, Миша и Шура Палкины от первого брака и брат Коля Пономарев от второго. Хозяйство маме вести было, конечно, нелегко, так как нужно было обрабатывать землю, растить хлеб, ухаживать за скотом (лошадь, корова, овцы, куры), да нас растить. Мама первые годы не была хозяйкой в доме, так как живы были бабушка и тетки. Она была как работница. Расход вела бабушка, маме не доверяли. Когда у бабушки здоровье стало слабым, мама потребовала у отца, чтобы расход он доверил ей (отец, видимо, был слабохарактерным и перечить своей матери не мог). Только после этого мама стала хозяйкой и ей разрешалось сидеть за самоваром и наливать чай всем семейным – до этого она такого права не имела.

В годы гражданской войны маму гоняли на фронт, который проходил повсеместно на поморском Севере – по реке Онеге и по линии железной дороги на Мурманск и Архангельск. Деревни наши занимались то красными, то белыми. Особенно тяжелые бои были в окрестностях деревни Турчасово, там еще долго потом сохранялись окопы и проволочные заграждения. Много было потоплено антантовского оружия и боеприпасов под деревней Подомарихой. Когда белые отступили – от деревни Чекуево до станции Обозерской – мама по мобилизации ездила так далеко. Мужчины воевали, а женщины возили раненых. Так было несколько раз, а я все это время жила с бабушкой Феодосией, матерью отца.

В 1920 году родился брат Миша, а в 1924 году сестра Шура. Мама еще долго была под контролем сестер отца и тетки Табаренки – это, видимо, сестра матери отца, звали ее Евдокия. Она жила одна и иногда приходила к маме, все командовала. Однажды мама мыла пол, а тетка пришла к нам и стала чего-то требовать. Мама выгнала ее ухватом, кончилось терпение.

* * *

Когда отец приезжал осенью после навигации домой, то это был великий праздник. Он был очень аккуратный, экономный, хозяйственный. Привозил деньги, разные подарки, особенно много отрезов ткани. Даже маме однажды привез мандолину, на которой она иногда играла, а мы с удовольствием слушали. Когда он приезжал, то тут как воронье слетались его сестрицы. Платоша был должен с ними чем-нибудь поделиться, а они готовы были все забрать. Мама, конечно, переживала, но против таких властных, как тетка Марина, она не могла воспротивиться. Ведь у ней тоже семья, всех надо было обуть и одеть, а впереди зима и лето, то есть почти целый год. Приходилось со всем мириться, такова была жизнь.

В 30-е годы мама в числе первых вступила в колхоз и, будучи застрельщиком в этом деле, помогала организовать коллективное хозяйство – вступали-то не все. Женщина она была активная и ее избрали бригадиром колхозников, проживающих в деревнях Окулиха и Малая Шаркова. Работа была не из легких, а в 30-е годы и людей в деревне становилось все меньше и меньше. Целыми семьями уезжали в города – в Онегу, Архангельск, Ленинград.

Потом мама была принята в члены ВКП(б). Так как в нашей местности была развита лесная промышленность, были организованы леспромхозы и план заготовки леса надо было выполнять любыми средствами – на лесозаготовки гоняли и женщин. Случалось, что мама не могла никого направить из бригады и ей приходилось ехать самой. Непосильный, неженский, тяжелый труд, скудное питание изнуряли людей. Мама в лесу заболела и выехала домой. За что была наказана – исключена из партии.

Годы жизни в колхозе были очень тяжелыми. Работали за палочки-трудодни, отца уже не было, непосильные налоги доводили людей до отчаяния. Молока надо было сдать государству 500 литров, сдавали яйца, шерсть, масло (его своего не было, так покупали и все равно сдавали). Жили только тем, что выращивали на огороде – капуста, брюква, лук, картофель. Сеяли рожь и ячмень, из которых потом делали муку и крупу. Летом на каникулах я ежедневно ходила за три километра, носила на приемку по пять литров молока в большом тяжелом медном чайнике, а обратно несла молочные отходы – обрат, из которого мама на ужин варила «мучёнку», то есть жидкий молочный суп из муки. Масла, яиц нам тоже не доставалось.

* * *

Когда умер Колин отец – дядя Ефим Пономарев – мама жила одна, потом со мной, затем с Николаем. Вечная труженица! – сколько она вынесла за свою жизнь, даже пенсии не получала за погибшего на Отечественной войне сына Михаила. Какая несправедливость! Умерла мама 25 декабря 1960 года и похоронена на кладбище, расположенном между деревнями Копыловкой и Катышихой недалеко от своей родины Подомарихи.

Моя младшая сестренка Шура умерла в девять лет от дифтерии. Заболела, наевшись снегу, идя домой из школы, так как в школе не могла пробиться к бачку, чтобы попить водички. Медицина (фельдшер) в деревне не смогла оказать ей помощь. Она была девочка скромная, ласковая. Даже в школу пойдет, то обязательно с улицы постучится в окошко, чтобы проститься с дорогой мамочкой. Пока болела, кот Мурка не отходил от нее, они очень были привязаны друг к другу. Шура говорила: «Вот, мурушка, заболела Шурочка, не поймает тебе теперь широчек» (это были бычки-подкаменщики, которых мы ловили для кошек вилками). Или: «Нету у нас фотокарточки, так и не узнает какая я моя креснинька» (это она про меня так говорила, я в то время училась в Вологде).

Когда мама поняла, что Шура безнадежна, то спросила у нее: «Что Шура ты накажешь нам?»; она всех перебрала по отдельности и пожелала: «Пусть живут хорошо». Тогда мама спросила: «А что Шуре Дружинину (мальчику-соседу) накажешь?». Она ответила: «А ну его, Шурка-башурка, он только бугорки наши ломал, да дрался». В последние сутки спросила у мамы: «Мама, скоро ли семь часов?». И так не один раз спрашивала: «Мама, все еще не семь?». Как будто знала – предсказала время своей кончины. В семь часов утра и скончалась. Так не стало моей маленькой сестренки. Вечная ей память!

* * *

Брат Миша родился в ноябре 1920 года. Все его детство тоже прошло в деревне. В школу он пошел очень маленьким, ему не было и семи лет. С первого по третий класс он ходил в деревне Юхновка, это в двух километрах от нашей деревни, в четвертый класс ходил в деревне Прошкова, в пятом классе учился в Онеге, где жили отец и я училась, шестой и седьмой классы заканчивал в деревне Турчасово, это в десяти километрах от дома. Мища рос спокойным, дисциплинированным мальчиком. Был трудолюбив, скромен. Всегда помогал маме: ловил дрова на реке, пилил их, ловил рыбу, помогал по хозяйству. После окончания семилетки поступил в Вологодский ветеринарный техникум.

Годы учебы были очень трудными. Жили на одну стипендию, так как мама почти совсем не могла нам помогать. Я теперь даже представить не могу, как мы учились! Придет Миша ко мне в гости, проведать, а мне и угостить его нечем. Принесу свои двести грамм от обеда или ужина, да приготовлю стакан киселя (из сухого киселя-экстракта) – вот и было все угощение.

После окончания техникума Миша был направлен на работу в Грязовецкий район, откуда и призван затем в армию. Первые годы в армии совпали с окончанием войны с Финляндией, поэтому какой-то период ему и его товарищам пришлось очищать поля боев от трупов лошадей. Затем служил в Белорусии в городе Лепеле Витебской области. В 1941 году от него пришло письмо, в котором он написал такие слова, которые я никогда не забуду: «Едем в западном направлении – зачем? – сами догадывайтесь».

Мой родной дядя, мамин брат – Палкин Михаил Платонович (1920-1941). Фото из личного архива автора.

Письмо я получила 21 июня, а 22-го началась война. Они, вернее, его часть, приняли первые бои. Так и погибли бедные двадцатилетние парни, не успевшие еще пожить. Больше от Миши не было ни одной весточки. Где он похоронен мы и не знаем, в похоронке только и было написано «пропал без вести». Так не стало у меня и брата. Только осталось его имя, которое с честью и заслуженно носит мой сын Михаил.

* * *

Где я родилась – уже писала. Детство мое прошло в деревне Окулиха. Местность наша красивая, живописная – открытая река, на которой стояла наша деревня, называется Онега. Берег ее пологий, каменистый. Около воды всегда рос кустарник из ивы, листья которой летом мы всегда заготовляли на корм овцам для зимы. Теперь тальника нет, он не растет, так как во времена ледоходов на реке вся растительность льдом срезалась.

Во время ледохода уровень воды в реке Онеге сильно поднимался и на нашем низменном берегу всегда нагромождались горы льда. Лежали они до тех пор, пока их не расстопляли весенние солнечные лучи. Река во время половодья так разливалась, что в школу ездили на лодках прямо от нашего дома.

Онега-река всегда была любимой и необходимой в жизни крестьян. В реке ловили рыбу: мы, дети – мешковиной, взрослые – сетями и неводами, на острогу, уромным деревом, на продольник, на дорожку и удочкой. Рыбы было много и разной – плотва, туржа, щука, сиг, окунь, пескарь, лещ, семга. А теперь, когда почти всё русло реки забито топляками (утонувшим во время молевого сплава лесом), рыбы почти нет – нет условий жизни для нее. Да и моторные лодки, катера, «ракеты» снуют круглосуточно. А какая вода в реке грязная, даже для питья-то малопригодная. Весной луга посыпают минеральными удобрениями, а во время дождей все эти нитраты стекают в ручьи, а из них в реки. От построенных «ёлочек», где производится летом дойка коров, весь навоз тоже стекает в ручьи и реки. В общем экология нашего края тоже нарушена как и везде повсеместно.

Рыбу ловят еще на озерах – Мешкозеро, Уровское, Низкое, Васильевское, Кенозеро, Шардозеро и др. На дальние озера рыбаки ходили пешком за 30–40 километров, чтобы наловить рыбы побыстрее и крупной. Озера были богаты рыбой, даже сказочно богаты. По реке ездили и за грибами на лодке или за Меньшачиху (деревня на противоположном берегу), или за речку Игрему. Река Игрема течет из лесных болот и озер за деревней Хлупоногой, которой теперь нет и в помине. Люди все выехали из этой, так называемой «неперспективной» деревни, и теперь осталось пустое место, да в памяти старожилов одно название. В этой деревне жили прекрасные труженики, растили хлеб, скот, кормили семьи, строились, рожали детей, пожилые умирали, парни женились, девушки выходили замуж. И не знали никогда о том, чтобы хлеб покупать в магазиге, а тем более ввозить его из-за границы. Это были настоящие хозяева своей земли. Теперь об этой деревне напоминают лишь фамилии людей, которые носят одноименное название с деревней – Хлупоновские.

За деревней Меньшачиха, домов три или четыре, протекал ручей, который назывался Копанец. Или люди его искусственно раскопали, или природные воды, текущие также из болот и озер, но он проложил себе дорогу до реки Онеги. На этом ручье, полноводном весной и осенью, была построена водяная мельница, которая обслуживала население Городка. Это был наш сельский совет (сельсовет), включающий все деревни по обе стороны реки Онеги в радиусе десяти километров.

Кстати, напомню, какие были деревни в Городковском сельсовете. На левом берегу реки были следующие: Хлупонога, Окулиха, Малая Шаркова, Юхновка, Тепягина, Заручьевье, Таборы. На правом берегу – Матвеевка, Меньшачиха, Подлесье, Прошкова, Заозерье, Глухова, Рослая Гора, Большая Шаркова, Филипповка, Острый Конец. Всего семнадцать деревень. Проживали в них до коллективизации тысячи людей, а теперь во всем Городке живут только несколько десятков семей. Страшный парадокс!

* * *

Река Онега – единственный путь, связывающий деревни между собой. По реке на лодках ездили в магазины в Ярнему и Турчасово, на почту в деревню Прошково. Весной и осенью в половодье ходили от деревни Порог до Ярнемы пароходы. На моей памяти плавал пароход «Онега» – такой маломощный пароходик-трудяга. Он много лет служил для народа: перевозил пассажиров, груз, почту. Он от деревни Порог до деревни Ярнема плыл 15 часов, а теперь ходит «Заря», она это расстояние преодолевает за два-три часа. Пароход «Онегу» сменил пароход «Лев Толстой». Ну а если вода спадала, особенно когда лето бывало жаркое, недождливое, то на пароходе ходили до деревни Фёхтальма или до деревни Прилуки. Это от нас – я имею в виду деревню Окулиху – километрах в 18–24. Тогда к пароходу добирались или на лодках с веслами, или на лошадях (вначале на дровнях, а потом, когда уже появились телеги, то на телегах).

К пароходу всегда ехали вечером. Ночевали в деревне, так как на пароход не пускали. В половине четвертого утра пароходный гудок звал пассажиров на посадку. Затем следовал гудок в 3 часа 45 минут, а 4-х часовой – это уже отчаливали и пассажиров ожидал долгий утомительный путь до деревни Порог. А оттуда или в город Онегу на берегу Белого моря, или в Архангельск, Мурманск или Плесецк (где в начале семидесятых был построен Плесецкий космодром).

Теперь на родину можно приехать через железнодорожную станцию Вонгуда, здесь же в деревне Порог сесть на «Зарю». Или из Архангельска самолетом АН-2, который летит по маршруту Архангельск-Ярнема-Каргополь. И еще от станции Плесецк ходят два автобуса по маршрутам Плесецкая-Улитино или Плесецкая-Ковкула (через Савинское, Ярнему, Городок, Турчасово). Самолеты, правда, теперь не летают.

Мы жили в лесной зоне и лес, который окружал нас, был тоже вечным и надежным кормильцем. Из леса строили дома, бани, амбары, мосты. Делали всю домашнюю утварь, дровни, телеги, дуги, санки, топорища, прялки, заготавливали веники, метлы, веточный корм. Долбили челна, делали лодки, весла к ним. Городили из жердей и кольев изгороди, остожья, прясла. Плели корзины. В нашем заулке стояло приспособление для гнутья полозьев для дровней.

* * *

А какой лес! Стройные сосны, ели, лиственницы, береза, ольха, осина, черемуха, рябина, калина и т.д. А сколько черной и красной смородины, шиповника, малины, можжевельника. Ягоды собирали уже в августе – чернику, голубику, бруснику, малину, морошку, клюкву, землянику. Лес был богат дикими животными и пернатыми. Водились лисы, рыси, куницы, белки, горностаи, волки, медведи, лоси, глухари, тетеревы-косачи, рябчики, куропатки и т.д. А сколько было грибов, рыбы в лесных озерах и речках! Теперь как будто все вымерло – лес вырубили, стоят одни пеньки и валяется оставленный лесорубами мусор…

Мне даже во сне снятся все тропинки и дорожки, по которым мы ходили в лес по грибы и ягоды, на покосы, в навины убирать урожай хлебов. Как сейчас помню, чтобы попасть на наш «билет» (это расчищенная территория в лесу, вспаханная и огороженная изгородью; его еще называли по фамилии владельца – Палкинский, Дружинински и т.д. билет), надо было из деревни пройти по улице через «павну». Улица была отгорожена изгородью справа и слева, чтобы скот не попал на покосы и поля. Павна – это старое русло реки Онеги, текла она давным-давно по этому месту. Потом она – эта старица – заболотилась, поросла травой-осокой: для скота сено из этой травы было неаппетитным, но все же его скармливали, так как зимой «на безрыбье и рак рыба».

Чтобы попасть в лес или навины, еще первые жители здешних мест – крестьяне – сделали дороги. Летом ездили по этой улице, а зимой дорога шла через павну по зимнику, который устанавливался лишь после больших морозов, потому что в павне были зыбуны, в которые могли провалиться или коровы, или лошади и даже человек. Через полкилометра местность возвышается, поскольку это бывший левый берег старого русла, да и местность у нас вообще холмистая.

При подъеме начинаются навины. Справа – Басолей, слева Маленькая Навинка, дальше Большая Навина, Пусты. Здесь росстань, т.е. дороги идут в трех направлениях. Направо – в Наволок, куда гоняли стадо коров на пастбище по лесной дороге и можно было попасть в любую из перечисленных деревень по левому берегу реки. Прямо – дорога шла на Пысому (пять километров) и далее на Шомокшу (12 км). Налево – дорога в направлении к нашему «билету» мимо Дюжаковщиных, Уйды и др.

«Билет» наш находился далеко, около клюквенных болот, так как отец его разрабатывал уже, наверное, в последнюю очередь. Дорога шла сначала по полям, местность была открытая, веселая: везде колосились хлебные нивы ячменя, ржи, овса, гороха. А потом – лесом. Мне всегда было жутковато идти по этому отрезку пути – тёмному, даже угрюмому, лесу. Но когда лес кончался, то мы, перемахнув по маленькому мостику через ручей, выходили на полянку.

Сколько было радости и удовольствия, что мы у цели! Первым делом мы всегда пили водичку из ручья, который вытекал из болота. Вода прохладная, утоляла жажду, а цвет ее был как чай, но очень вкусная. На «билете» у нас был покос небольшой – косили траву и заготавливали сено для скота. А также здесь была пашня, где сеяли рожь, ячмень и овес. От леса «билет» был отгорожен изгородью от потравы скотом посевов. За изгородью было болото без конца и края, где росло много клюквы и морошки.

* * *

Наша деревня, где раньше было девять дворов, а теперь осталось шесть, еще сохранилась, но в ней живут только летом, а зимой даже нет дороги, да и некому ее поддерживать. Нет лошадей, пожилые люди не в состоянии торить ее, а молодежь вся выехала в те населенные пункты, где есть магазины, школы, почта и самое главное – работа. В нашей местности на пятидесяти километрах было 15 колхозов, а теперь их всех объединили в один совхоз животноводческого направления. Теперь вот и скот весь уничтожили.

Что меня поразило – я приезжала на родину в 1990 году – это то, что все посевные площади заброшены и превращены в пастбища. На такой, прежде плодоносной земле, не сеют ни одной злаковой культуры. А ведь какой был богатый край! Каждый хозяин держал скот, косил сено, имел огород и пашни. Все обеспечивали свои семьи хлебом и овощами, заготавливали грибы и ягоды. Хлеб никогда не покупали в магазинах, а тем более не надеялись на заграницу, свой продавали (это до колхозов) и жили справно. До тех пор, пока не появились колхозы, которые разорили деревни и людей. Какие получились результаты от коллективизации я уже писала, да вы и так все прекрасно знаете…

А какие люди жили в нашей деревне! Котов Александр Харлампьевич с сыновьями Иваном, Матвеем и Павлом. Дружинины – Григорий Михайлович, Федор Михайлович, Андрей Михайлович, Иосиф Дмитриевич. Талецкая Мария Сергеевна. Мой отец – Палкин Платон Степанович. Мужчины и женщины были очень дружные, уважали друг друга, не ссорились. Многих уже нет в живых, остались лишь их дети и внуки, которые покинули свои гнезда или продали свои дома. Если и остались которые, то они как память о том, что здесь когда-то жили прекрасные люди-труженики…

* * *

Немного о себе и своей семье. В первый класс я пошла в 1924 году в деревне Таборы, которая от нашей деревни находилась в трех-четырех километрах. Ежедневно такие маленькие человечки утром шли в школу, а вечером обратно. Учил нас учитель-мужчина, конечно точного имени и отчества его я уже не помню, кажется Иван Васильевич. Во второй класс пошла в школу, которая находилась от нас в двух километрах в деревне Юхновка. Школа была в большом двухэтажном, наверно бывшем купеческом богатом доме. Там же я училась и в третьем классе. В четвертый класс я пошла уже в школу, которая была за рекой в километре от дома в деревне Прошково. Школа была двухкомплектная. Тут и прошло мое детство. Зимой – школа, а летом нянчилась с братом и сестрой. Здесь я вступила в пионеры, была активной участницей художественной самодеятельности.

В те годы шла волна борьбы с религией, нам не разрешали ходить в церковь, даже выходной день был в четверг. Церковь, такую красивую, закрыли и в ней вначале был устроен склад, а потом превратили в конюшню. Такое было страшное время. И теперь еще стоит эта церковь, но от нее осталось одно название – вконец обшарпанное здание, посеревшее, разграбленное. Теперь старушки, да и молодые помолились бы, но восстановить церковь нет средств, а жители-прихожане рады бы помочь, да нечем.

Окончив в 1928 году четвертый класс, я должна была учиться в пятом классе, но учиться надо было в деревне Клещево, это в тридцати километрах от нашей деревни. Меня не приняли, так наше хозяйство считалось середняцким, а не бедняцким. И начались мои скитания по миру…

* * *

В августе, собрав короб с пожитками, мама отвезла меня в деревню Фёхтольму, посадила на пароход «Онега» и поехала я к отцу грызть гранит науки в городе Онеге. Целый день пароход плыл до деревни Порог, а вечером с попутчиками я поехала в этот город, до которого было 25 километров. Отец жил в общежитии, а меня на квартиру устроил его знакомый.

В Онеге я окончила семь классов, последний год училась без отца, он умер летом, когда я закончила шестой класс. Жила то на квартире, то в интернате, где жили дети коммунаров-колхозников. Тот год был очень трудный. Хлеб давали по карточкам, мне полагалось 200 грамм. В интернате меня не кормили, так как я была не из коммуны. Мне только разрешалось утром, днем и вечером брать лишь стакан чая с солью. В большую перемену в школе было организовано чаепитие, давали один стакан чая и 200 грамм хлеба – вот и вся радость.

А кушать-то все равно хочется. Тогда, отнеся сумки с учебниками в интернат, подружки – спасибо им за это – забирали меня и мы шли в столовую, где работали их старшие сестры или знакомые. Из жалости к нам, рискуя поплатиться работой, они выносили нам по тарелке супа. Это был для нас праздник, но завтра опять кушать надо. В такой день я хлеб не выкупала, копила до 400 грамм. Иногда после школы бежали обратно в школу на разведку – не осталось ли хлебушка от чаепития. Технички-уборщицы были люди честные, оставляли хлеб и мы имели таким образом возможность дополнительно раздобыть еду.

Вот так – тяжело и трудно – проходил тот учебный год. Но мы, дети, не унывали, активно участвовали в пионерской и тимуровской работе, обучали неграмотных. В школе была «Живая газета» и мы в интернате организовали свою. Весь монтаж нам готовил культработник Коммуны Саша Сажин. Мы готовились, репетировали, сочиняли частушки на «злобу дня», критиковали недостатки в Коммуне и ехали за восемь километров выступать. Нас очень ждали и мы с удовольствием демонстрировали свои таланты. Нам аплодировали и кормили обедом. Руководителя у нас не было, мы все делали сами по своей неугомонной инициативе.

Однажды мы были приглашены в деревню Вордогоры – это на на крутом берегу Белого моря. Ездили туда зимой на лошадях за 30 километров, лошадей выделяла Коммуна. Взрослых с нами не было. Вот такие были самостоятельные и одержимые. Вся наша программа состояла из нескольких номеров:

1. Парад-антрэ со словами, движениями, гимнастическими упражнениями и декламацией.

2. Тематический, всегда новый номер, к 1 мая и 7 ноября. Или «Весенняя путина», так как там жили в основном рыбаки.

3. Шуточная постановка, лубки, стихи, песни и самый коронный номер – частушки. Тут мы восхваляли самых лучших тружеников и критиковали лодырей.

4. И, наконец, финальная «концовка»: «Конец, конец, конец сегодняшней программе! И мы благодарим за внимание вас! Все, что знали, мы вам показали, а теперь пора и по домам!..»

В пригородном поселке, где мы жили и учились, а поселок назывался Поньга или Лесозавод № 34, мы не выступали, так как там была школьная живая газета и заводская – «Синеблузники». Проходили у нас отрядные сборы, дружины, военные игры. Участвовали в демонстрациях в честь Первомая и 7 ноября. В майские праздники ходили в лес на «маевки». Брали с собой самовар, грели его, пили чай со взятыми с собой угощениями, пели песни, играли в игры. Интернатчики меня всегда брали с собой.

* * *

Окончив в 1933 году семь классов, я должна была сделать серьезный выбор в жизни – приобрести профессию. Папа хотел, чтобы я стала продавцом, классный руководитель Полина Петровна Ежова рекомендовала мне ехать учиться в медучилище. Но кто меня будет содержать? Отца нет, мама работает в колхозе за палочки. Выход один – идти работать. Переехала я к Дядькиным, они жили в городе за рекой, меня устроили в детсад воспитателем. Лето я проработала в детском садике, заработала 78 рублей и с Марией Касьяновой поехали на пароходе «Кириллов» в Вологду через Архангельск по Белому морю. Во время плавания была такая буря-качка, что мы не находили себе места – ни в каюте, ни на палубе. Люди все измучились от этой качки, еле добрались живыми до цели.

Из Архангельска поехали на поезде в город Вологду. Приехали на вокзал в чужой город, оттуда добрались до Пединститута, при котором был рабфак (факультет для рабочей молодежи), куда мы и собирались поступать. У меня было всего десять рублей, пять из них я заплатила извозчику, а с оставшейся пятирублевкой начались мои вступительные экзамены и учеба на рабфаке. Поступала на рабфак сразу на третий курс в надежде на то, что если не поступлю на третий, то на второй-то уж примут. Так мне посоветовали мои друзья и знакомые, уже имевшие в этом опыт. В итоге провалила экзамен по физике по программе 8–9 классов, у меня же было семилетнее образование. Но была все-таки зачислена студенткой второго курса рабфака при Вологодском педагогическом институте.

Поселили меня в общежитие на улице Советской. В комнате жило человек двенадцать студенток. Возраст и образование были разношерстными: кто-то уже учительствовал, но не имел образования; кто поступил с образованием всего два класса и т.д. Я была самая молодая и самая необеспеченная. Стипендия была 56 рублей в месяц. На эти деньги я могла выкупить продуктовую карточку на месяц, которой пользовалась при посещении столовой утром, в обед и вечером. Это уже было надежно, что каждый день позавтракаем, пообедаем и поужинаем. Остаток стипендии у нас высчитывали за общежитие.

Так я проучилась два года и, сдав экзамены за третий курс рабфака, была зачислена на первый курс пединститута, вернее, учительского двухгодичного института на химико-биологическое отделение. Пединститут я не могла рассчитывать окончить, так как помогать учиться так долго мне было некому. Два года учебы прошли в муках материальных и душевных, но студенческая пора была прекрасной, хотя и трудной. Помимо учебы я посещала хоровой кружок, гимнастическую секцию, руководила которой Нина Козлова. Училась играть на пианино и хотела учиться танцевать западно-европейские танцы, но за это нужно было платить деньги, которых у меня не было. Пыталась создать любимую живую газету, но тоже ничего не вышло. К тому же студенты были взрослые и главнее для них была учеба и другие интересы.

* * *

А жизнь продолжалась. Это были 1933–1937 годы. Наш институт всегда принимал участие в первомайских праздниках и праздниках Великого Октября. Студенты участвовали в парадах, тщательно к этому готовились, сдавали нормы на значки ГТО, ГСО, ПВХО (готов к труду и обороне; готов к санитарной обороне; готов к противохимической обороне) и ВС (ворошиловский стрелок). Значки эти мы с гордостью носили, готовы были защищать свое Отечество от внешнего врага. За эти годы было и много радостей беззаботной студенческой жизни: в праздники танцевали целыми днями в физзале, выступали в клубе железнодорожников с гимнастическими упражнениями, вечерами пели хором у общежития песни под гитару. Посещали культпоходами кинотеатры, театры, концерты настоящих артистов в институте. В каникулы ездили домой к своим родителям. Наблюдали солнечное затмение. Посещали исторический музей, который находился недалеко от института в Кремле и т.д.

В эти годы происходили и такие события, которые остались в памяти навсегда. Первого декабря 1934 года был зверски убит С.М.Киров, это событие тогда потрясло нас страшно. Вскоре не стало В.В.Куйбышева. Не стало моей сестренки Шурочки, умер дядя Ефим из-за болезни от полученной травмы. Оказался жертвой сталинского режима ученый Вавилов. Запрещали читать стихи Сергея Есенина, которые мы все же читали, прячась в кабинетах.

Анализируя время учебы в институте, я много думала о том, а откуда же брались силы, желание к учебе, целеустремленность, наконец, в то время, когда я – деревенская девчонка без надежной материальной помощи, не одетая в сравнении с другими – все же училась. Все время ощущала ущербность, унижения, а самое главное, материальную недостаточность. Мне так казалось, хотя по молодости я это не чувствовала, живя среди коллектива, подруг и друзей, за что я им всем благодарна. Благодарна в первую очередь моей маме, которая при такой трудной жизни всегда поддерживала меня. Благодарна своим двоюродным сестрам Анне Андреевне Дядькиной и Александре Андреевне Сафиулиной.

* * *

После окончания института меня направили на работу в Архангельскую область в село Федово Приозерного района учителем биологии и химии. Проработала четыре года, в последний год была уже завучем. Там же я вышла замуж за учителя истории Усачева Николая Алексеевича. У меня от него родились два сына – Альберт и Анатолий. Муж происходил из крестьян деревни Забивкино Приозерного района Архангельского сельсовета Архангельской области. Его отец Усачев Алексей Никифорович работал председателем колхоза, мать Екатерина Петровна была домозяйкой, неграмотная женщина. В семье было пятеро детей – Павел (работал в органах МВД, после выхода на пенсию жил в поселке Няндома Каргопольского района), Вениамин и Анатолий (погибли в Великую Отечественную войну), Альберт (умер от тяжелой болезни).

Их пятый сын и мой муж Николай, когда началась Финская война, добровольцем ушел на фронт вместе с директором школы Суворовым Константином Константиновичем и другими односельчанами. Воевали они в Финляндии на Ухтинском направлении – это был 1939 год. Особый лыжный батальон по причине предательства командира попал в окружение, был обстрелян с воздуха в момент перехода через замерзшее озеро и весь утонул. Была такая война, о которой не рапространялись долгое время и до сих пор точно гибель этих патриотов Родины нам не известна. Никто об этом не говорит, так как здесь скрывается какая-то тайна.

Авторская вставка. Советско-финская война (зимняя война) – вооружённый конфликт между СССР и Финляндией в период с 30 ноября 1939 года по 12 марта 1940 года. Причинами войны стали территориальные разногласия между СССР и Финляндией. После того, как фашистская Германия напала на Польшу 1 сентября 1939 года, советское руководство хотело отодвинуть финскую границу от Ленинграда (сегодня Санкт-Петербург) с целью укрепления безопасности северо-западных границ страны.

Поводом к началу войны послужил так называемый Майнильский инцидент: 26 ноября 1939 года финская артиллерия обстреляла позиции советских войск в районе населенного пункта Майнилы, из-за чего погибли несколько военнослужащих.

12 марта 1940 года в Москве был подписан мирный договор, по которому к СССР отошёл весь Карельский перешеек с Выборгом, часть полуостровов Рыбачий и Средний на Севере и был сдан на 30 лет в аренду полуостров Ханко. В соответствии с договором, граница на Карельском перешейке была отодвинута от Ленинграда на 120–130 километров и Финляндия обязалась не участвовать во враждебных СССР коалициях. 13 марта боевые действия прекратились. – (Из энциклопедических источников).

Муж Николай погиб в 1940 году и второй сын Толя уже родился, когда отец погиб, вернее, пропал без вести, о чем мне сообщил Военкомат. Оставшись одна с двумя детьми, я решила уехать в свою деревню, растерявшись в жизни. Думала, буду работать в деревне всю свою неудавшуюся жизнь. Но жизнь распорядилась по иному. В августе 1942 года меня переводят в райцентр Плесецк завучем в среднюю школу, заявив, что учило меня государство не для начальной школы. Так как у меня был окончен не пединститут, а только учительский, я побоялась взять на себя такую ответственность и попросила перевод в восьмилетнюю школу. Меня назначили учителем биологии и химии в Пуксоозерскую восьмилетнюю школу при заводе Главсульфитцеллюлёза, считавшимся тогда военным заводом.

* * *

Это было уже в сентябре 1942 года. В этой школе я проработала учителем и звучем до октября 1946 года. В ноябре этого же года мы – четыре безумные женщины – по вызову мужа одной из них уехали в Грозненскую область в село Шали. Там я недолго работала заведующей начальной школой, но в апреле 1947 года, поняв, что совершила большую ошибку, вернулась на родину. Уехала на деньги, полученные за второго погибшего мужа, отца третьего сына Володи.

С отцом Володи я познакомилась в Пуксоозере в 1943 году. Широков Леонид Алексеевич покорил меня своей интеллигентностью, интеллектуальностью, добротой, скромностью. Его сила воли, выдержка, культура и любовь спасли меня от одиночества, а ведь у меня на руках уже было двое детей. Я очень нуждалась в духовной, моральной и материальной поддержке. Но счастье мое продлилось недолго. Его – варщика – переводят в село Волошку Няндомского района на такой же завод. Затем отправляют на фронт и он погибает в 1944 году, когда родился мой третий сын Володя. С фронта я получила только два письма, а потом снова страшное сообщение – пропал без вести в боях за Родину…

* * *

Наконец, весной 1947 года мои чеченские приключения закончились и я по приезду в родные места назначаюсь учителем биологии и химии в Турчасовскую восьмилетнюю школу (это в десяти километрах от моей родной деревни), где проработала десять лет. В село Турчасово я приехала из Бережной Дубравы, где по возвращению из Чечни работала воспитателем в детдоме. В конце учебного года свободных мест в школах по моей специальности не было. В детдоме контигент детей был неоднозначный. Девочки очень нуждались в материнской ласке, очень тянулись ко мне, а мальчики были всякие. Одни – младшие – находились под влиянием старших.

Кормили детей хорошо, даже воспитатели в день дежурств могли пообедать. Мальчишкам свойственны всегда проказы. Они, например, всегда пытались попасть во флигель, где жили девочки и был подвал с картошкой. Добыть этот картофель и вечером испечь в печке было их желанной целью. Однажды, проверяя домашние задания, я заметила, что мимо окна продвигается очередь мальчишек. Один из них вдруг ударил по стеклу и разбил его. Так они хотели проникнуть во флигель, но, увидев меня, разбежались. Подозреваемых вызвали к директору, но никто не сознался, хотя виновника мы знали. Именно он так грубо ответил: «Глаза-то поморозило, вот и говоришь, что попало!». Это он про меня говорил. И так несколько раз. Он вообще имел много замечаний и за свои проступки впоследствии был прилечен к ответственности.

Жили мы в Дубраве – я, мама, младший брат Коля и сын Толя – в отдельном маленьком домике. Год 1947 был очень тяжелым. Во-первых, это было послевоенное время, а во-вторых, вокруг была засуха. Карточки на хлеб давали только работающим – мне и маме, которая работала няней. У нас вообще не было ничего и то, чем мы могли покормиться, это суп из столовой принесенный, который был сварен из соленых грибов с картофелем и все. У колхозников изредка могла купить картофель или редьку, которую мои дети ели сырую с солью.

В апреле 1947 года мне пришел вызов из Плесецкого районного отдела народного образования (РайОНО) и мы поехали в Турчасово. Ехали на дровнях, на лошади. То, что пришлось пережить, невозможно описать и как мы выстояли тогда знают только я, дети и мама…

* * *

В том же году к нам в школу был назначен учителем истории Метаков Митрофан Георгиевич, 1912 года рождения, уроженец Якутии. Работали мы в одной школе и он сделал мне предложение. Через пять месяцев знакомства, в феврале 1948 года мы поженились. В турчасовской школе, как я уже писала, проработала десять лет. За это время у меня родились трое детей: Миша родился 13 января 1949 года, Валера – 14 сентября 1950 года, Валя – 28 апреля 1952 года.

Отец моих троих детей Метаков Митрофан Георгиевич родился во времена Российской Империи в Олёкминском комиссарстве Якутского уезда в среднем течении реки Лена, в деревне на одноименном острове Кыллах. Населения там было мало, люди всегда переселялись в более обжитые места. Помню, Митрофан Георгиевич рассказывал, что они жили в городе Якутске, дети были уже взрослые и их отец был женат второй раз. У отца были два брата, один из них погиб во время ВОВ. У второго брата были дети Спартак, Светлана и Галина. Спартака уже нет в живых, а его жена Дуся живет в Олёкминске, у них было двое детей. Дуся одно время работала кондуктором автобуса, который курсировал ежедневно от Олёкминска до поселка, где жила Галя и где, между прочим, жила наша архангельская и турчасовская землячка Граня Валявкина из Верхнего Двора.

В 1972 году после двадцати пяти лет супружеской жизни я имела удовольствие отправиться в «свадебное путешествие» из Нефтеюганска в Якутию, где и познакомилась с родственниками мужа. Прилетели мы на самолете в город Олёкминск из Новосибирска. Встретили нас Спартак и Дуся. Прожили у них несколько дней и Дуся предложила поездку на автобусе по знакомым местам, родным для Митрофана Георгиевича. Побывали у племянницы Светы, которая жила в селе Юнкюр и работала бухгалтером в колхозе. Жила она с сыном, с мужем жизнь не ладилась, так как он любил выпить. Света всегда поздравляла Митрофана Гергиевича с праздниками, особенно с Днем Победы.

Потом побывали еще у одних родственников, где я запомнила старенькую бабушку, которая даже не знала сколько ей лет (наверное, около ста или больше). Однако здоровьем была крепка, собаку и корову выходила кормить в платьице и ситцевом платочке. Я тоже по наивности выскакивала во двор раздетая и подцепила грипп. Несколько дней болела. А зима была самая настоящая, сибирская зима, мороз под сорок-пятьдесят градусов! Ветра нет и дым столбом устремлялся в небо. Очаровательная картина. Бабушка курила трубочку.

Все были к нам приветливы, но разговаривали с Митрофаном Герогиевичем по-якутски. Я конечно из их разговоров ничего не понимала. Здесь мы ночевали две или три ночи и поехали к Галине. Мужа Галины звали Михаил, у них было семеро детей. Дом был большой, дети трудолюбивые. Семья держала корову и лошадь. Хлев холодный, называется «хатон». Приспособленные к такому континентальному климату коровы ночевали только в хатоне, а весь зимний день гуляли на дворе, а на водопой их гоняли на речку или на озеро. Жили они материально хорошо, дети учились, но Михаил рано умер, видимо, болел.

Галя много рассказывала про Митрофана Георгиевича. О том, каким строгим учителем он был, как она в детстве жила у него в няньках, нянчила его ребенка от первого брака. Как учился в Якутске в педучилище и останавливался у них во время поездки домой и на обратной дороге. Митрофан Гергиевич окончил Якутское педучилище с правом преподавания русского языка в якутских национальных школах. Затем работал инспектором в РайОНО по национальным школам. Приходилось много ездить на лошадях в морозную погоду с целью проверки школ. Позднее, когда умер ребенок, он развелся с женой, уехал в Магадан и работал по специальности.

* * *

Когда началась война, Митрофан Георгиевич был мобилизован на фронт и воевал до конца войны, дошел от Москвы до Берлина. Служил адъютантом командира 971-го стрелкового полка 273-й стрелковой Бежицкой дивизии в звании лейтенанта. Был ранен, находился на излечении в эвакуационном госпитале номер 2839 с седьмого августа по двадцатое сентября 1943 года по поводу сквозного пулевого ранения правой кисти с повреждением кости.

За овладение городом-крепостью Модлин (Новогеоргиевск) старшему лейтенанту Метакову Митрофану Георгиевичу приказом Верховного Главнокомандующего товарища Сталина от 18 января 1945 года за отличные боевые действия была объявлена благодарность. С июня 1942 года по май 1945 года Митрофан Георгиевич воевал в составе 136-й Краснознаменной стрелковой ордена Богдана Хмельницкого гвардейской дивизии 2-го Белорусского фронта, в 342-ом стрелковом полку в должности командира стрелковой роты. Был дважды ранен.

* * *

Жизнь Митрофана Георгиевича не была легкой, все началось еще в детские и юношеские годы. Мать умерла рано, а отец работал в торговле и любил выпить, чем причинял неприятности семье. В период запоев мать иногда была вынуждена прибегать даже к физической силе. Потратив все силы на уговоры, брала его пьяного, перепоясав крепкими ремнями, в охапку и подвешивала на крюк к матице – балке потолочного перекрытия. Удовольствие висеть в таком виде и положении было не из приятных. Начинались мольбы о прощении. Мать, конечно, прощала его из жалости, снимала с крюка, но в следующий запой повторялось все снова…

После смерти матери отец женился вторично. От второго брака было две дочери – Шура и Валя. Шура жила потом отдельно, а Валя была любимицей брата, который постоянно заботился о ней, помогал материально во время учебы. Митрофан Георгиевич рассказывал, что Валя была красивой девушкой с длинными косами. Окончив пединститут в Якутске, она какое-то время работала по специальности. Потом вышла замуж за актера республиканского драмтеатра Георгия Алексеева, у которого была дочь Варя от первого брака. Валя болела туберкулезом и умерла в 1950-х годах…

Это печальное известие мы получили в день похорон моего старшего сына Альберта. Митрофан Георгиевич очень переживал, потеряв сестру. Потом Георгий выслал нам свое фото с дочкой, а фотографии Вали так и не было у нас. На обратной стороне своей фотографии Георгий написал монолог Жиронта из пьесы Мольера «Проделки Скапена», исполненный им на сцене театра:

«…Деньги? Деньги всегда во всяком возрасте пригодны!
Но юноша в них ищет слуг проворных
И не жалея шлет туда, сюда.
Старик же видит в них друзей надежных
И бережет их как зеницу ока…»

Под этим поэтическим автографом была надпись: «Гоша. 24 декабря 1950 года, город Якутск, улица Ломоносова, дом 83, квартира 3». Митрофан Георгиевич помогал Вале даже с фронта – посылал посылки, переводил деньги. Со смертью сестры, казалось, оборвалась последняя связь с родиной…

* * *

Познакомилась я с Митрофаном Георгиевичем впервые на учительской конференции в Плесецке, куда он приехал уже после войны и отбытия годового срока заключения. Приключилась с ним страшная история в самом конце войны. В победные дни он находился в командировке по своим военным делам, когда узнал, что война закончилась и Германия капитулировала. Радостный возвратился в часть, чтобы со своими однополчанами отпраздновать Победу. Но радость была омрачена трагедией в их части. Солдаты, узнав о победе, начали искать хоть какой-нибудь горячительный напиток. Недалеко обнаружили цистерну с отравленным немцами спиртом. Не испугались наши солдатики, стали его фильтровать кустарными способами с помощью своих армейских медиков. Но яд до конца не был нейтрализован и в результате десять бойцов отравились насмерть.

Так как Митрофан Метаков был командиром этого подразделения, его и обвинили в случившемся. Лишили воинского звания и должны были арестовать. Он заперся в своей командирской комнате и не выходил несколько дней. На требования выйти – отказывался, стрелял в дверь из наградного трофейного парабеллума. Очень тяжело переживал это незаконное обвинение. Но увы! Был арестован и осужден военным трибуналом на десять лет. Этапом был отправлен из Германии в Сибирь. Но на одной из станций произошло расформирование эшелона и их этап направили в Архангельскую область в лагеря под городом Молотовском на строительство Беломоро-Балтийского канала (Беломорканала). Теперь этот город называется Северодвинск.

Зная, что осужден незаконно, Митрофан Георгиевич подал заявление на пересуд. Дело было пересмотрено и он после года лагерей вышел на свободу. Выдали ему немного денег, на которые можно было купить лишь буханку хлеба, она стоила 86 рублей. На свою родину он не поехал, а пошел в Архангельске в областной отдел народного образования (ОблОНО). К счастью, заведующий ОблОНО оказался однополчанином и был на суде, где все знали, что обвинение было напрасным.

Митрофана Георгиевича направляют в Савинскую школу Плесецкого района историком. Но там историк уже был и его отправили в Турчасовскую семилетнюю школу, где мы уже лучше познакомились. Спустя какое-то время он делает мне предложение выйти за него замуж. Я долго колебалась, так как человек он был не из русских, да и особой надежды я не испытывала. Но настойчивые ухаживания и обещания помочь поднять детей все же склонили меня к тому, что я дала согласие. Еще помогла в этом учительская семья Перуновых – устроили специально вечер знакомства, вернее, устроили сватовство. Жизнь наша была неоднозначной. Было немало хорошего и плохого, но все же прожили мы с Митрофаном Георгиевичем тридцать семь лет…

* * *

Из песни слова не выкинешь – в селе Турчасово началась моя вторая жизнь. Получив направление учителем биологии и химии в Турчасовскую семилетнюю школу, я с детьми ехала из Бережной Дубравы до Плесецка на попутной машине, а от Плесецка до Турчасово добирались уже на лошадях. Мама с братом Колей приехали позднее. Так, наконец-то, в апреле 1947 года я попала в родные края. Турчасово – место нашей встречи и женитьбы с Митрофаном Георгиевичем. Поженились мы в феврале 1948 года, в этом же старинном селе (Посаде) родились трое наших детей. Митрофан Георгиевич сначала работал учителем истории и физкультуры, затем заведующим интернатом и, наконец, поедседателем Турчасовского СельПО (сельская потребительская кооперация).

В 1954 году приезжает мой старший сын Альберт, живший все это время с бабушкой и дедушкой Усачевыми в Приозерном районе Архангельской области. Проучился он со своим младшим братом Толей год в одном классе и по итогам учебного года не имел ни одной положительной оценки. Внешне был как будто здоров, но к учебе у него не было никакого интереса. Видимо, сказалось обучение в начальной школе в деревне Погост Приозерного района, где он жил в годы войны у бабушки с дедушкой.

Его первая учительница, да простит меня Бог, была с физическими недостатками – горбатенькая. И как-то на колхозном собрании свекор Алексей Никифорович Усачев, который с ней по каким-то причинам конфликтовал, публично обозвал ее «горбулей». Она смертельно обиделась и решила свою обиду выместить на моем маленьком сыне. Алик в школу ходил, но она не обращала на него никакого внимания. Не спрашивала уроки, не проверяла домашние задания, делала вид будто его вообще не существует. Придя домой, сын делал домашние задания с помощью дяди, которого тоже звали Альбертом, то есть учился самостоятельно. Когда я приехала за ним, меня поразило такое наплевательское отношение к ученику. Проплакала не один день. Толя, он был со мной, спрашивал: «Мама, почему Алик говорит "свецка", "пецка"»? Таким был местный просторечный говор. Я тогда оставила его у дедушки и бабушки. Побоялась, что увези я его и отдай в новую для него школу, он станет посмешищем среди одноклассников и это станет большой психологической трамвой для ребенка…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.