Антон Абрамов
Код Isdal

«Главное оружие страха – его способность ослеплять. В его присутствии мы забываем, что есть и другие, о ком нужно думать, и вещи, которые нужно спасать, кроме самих себя»

Джонатан Кэрролл

Обращение автора

Проверь приём.

Громкость – на минимуме.

Тишина – на максимум.

Если слышишь собственный пульс – ты настроен.

Теперь – короткая настройка.

Есть дела, которые не заканчиваются датой. Они ждут, пока у кого-то хватит глупости или смелости повернуть ручку на одну деление вправо. Это – такое дело. Оно началось в ноябре 1970-го в долине, куда не ходят без компаса, и продолжится ровно здесь, на той странице, которую ты держишь пальцами.

Это не книжный трюк и не охота за «забытым шедевром расследования».

Это запись. Старый сигнал, который возвращается, потому что нашёл проводимость в твоём страхе.

Понимаю, ты хочешь знать «кто убил».

Но эта книга – не про убийцу. Она – про исполнителя.

Его зовут иначе: Память.

Он стреляет иначе: Паранойей.

Он действует чисто: мы делаем остальное сами.

В этой истории есть:

– тело, которое не хотело быть уликой;

– блокнот, в котором даты оказались частотами;

– голос, который ничего не говорит, но приказывает;

– и страна, которая узнаёт в шёпоте прошлого собственный командный тон.

Ты привык к честным правилам детектива: улика → логика → развязка.

Здесь улики будут спорить между собой, логика станет подозреваемой, а развязка придёт раньше вопросов. Потому что в мире, где тишина – самый громкий звук, порядок доказательства всегда путается с порядком страха.

Если захочешь защиты – её не будет.

Будет только одна техника безопасности: не влюбляйся в простые версии.

Простые версии – красивые предатели.

Они приходят первыми, уходят последними и всегда оставляют тебя виноватым.

Как работать с этим текстом:

– читай медленно, как протокол;

– смотри в щели между строками – там чаще всего лежит ключ;

– не ищи «правильной» стороны у прошлого: оно, как нож, режет тем ребром, которым взяли.

Если в какой-то момент тебе покажется, что «всё понятно», – отложи книгу на пять минут. Поверь, через пять минут тебе будет стыдно за эту уверенность.

Главный персонаж здесь – не она и не он.

Главный персонаж – рефлекс.

Фантом, который живёт в институтах и в нас, и которого можно включить одним знакомым шорохом. Его не вербуют, ему не платят – ему напоминают. И он делает остальное сам, потому что когда-то давно научился слушаться.

Эта история не о том, как Запад обманул Восток или как Восток переиграл самого себя.

Эта история о том, что у страха есть память о нашей памяти.

И если дать ей электричество, она загорается, как лампа накаливания – старая, тёплая, очень убедительная. В её свете всё кажется прежним, а значит – «настоящим». В этом и есть ловушка.

Я не прошу тебя верить мне.

Я прошу тебя не верить первым двум объяснениям, которые ты сам себе предложишь.

Сомнение – единственная честная валюта в этой книге.

Мы начнём с дома, где тишина легла неровной плёнкой.

Мы пройдём через архивы, где бумага шуршит как снег.

Мы послушаем голос, который ничего не значит – и поэтому значит всё.

И каждый раз, когда тебе захочется спросить «зачем?», помни: «зачем» – это пароль, на который паранойя всегда отвечает «потому что».

Если к концу ты поймаешь себя на мысли, что боишься не убийцы, а собственного решения – значит, мы договорились правильно.

Если тебе захочется выключить свет в комнате, хотя ты никогда этого не делал, – значит, мы подобрали к тебе код.

Добро пожаловать в «Код Isdal».

Иногда враг – это твой собственный страх.

Глава 1. Тело

Снег этой зимой ложился как будто не по своей воле: не метель и не кружево, а какое-то уставшее зерно, редкое, будто его перед уходом из страны долго уговаривали задержаться на одну ночь. Подмосковный посёлок «Сосны-2» распластался на холмистом берегу старого пруда, где запруда давно держала воду так же упрямо, как старуха держит язык, чтобы не сказать лишнего. Дачи стояли как расставленные в шахматном порядке привычки – каждая со своим характером: одна с облупленной жёлтой вагонкой, другая – с коротким крыльцом, третья – с забором, который зарос мхом и не стеснялся своей старости. Тут редко появлялись чужие, если только весной не завозили чёрный грунт для аккуратных клумб, а осенью – сухие венки для поминок.

В середине января воскресенье пришло без колокола и без новостей. Туман с утра держался над замёрзшей гладью пруда; он не рассеивался даже к полудню, только чуть темнел к верхушкам сосен. В таком свете всё казалось слегка больше и тяжелее, чем есть: дом – как будто на размер, как будто на выдох. На узкой улице, где бок о бок стояли пять однотипных участков, на окраине ряда – тот самый дом, который никогда не заканчивал себя. Его строили в разные годы разными руками: пристроенная веранда выглядела как довесок к памяти, сарай опирался на кирпичную подушку, не проседающую со временем, а крышу недавно латали битумной лентой, оставив на чёрном шве отпечатки ладоней. Рядом со второй створкой ворот валялся одинокий кирпич, который кто-то использовал, чтобы подпирать калитку на время выгрузки – он так и остался стражем, бессменным и никому не нужным.

Соседи привыкли, что зимой тут тихо. Семья, которой дом принадлежал, появлялась редко: летом подросток гонял мяч, пожилой мужчина курил на крыльце, женщина поливала из зелёной лейки розы и ругалась на муравьёв. Зимой окна становились ровными прямоугольниками льда, и дом делался прозрачным, словно изнутри его вытряхнули. В эту зиму люди на участке не появлялись вовсе – разве что пару раз видели, как белый «пикап» подруливал к воротам, стоял минут десять, потом уезжал, оставляя полосу из двух гладких змей на свежем снегу.

Первым заметил дым дворник посёлка – высокий, сухой мужчина по имени Левон, работавший здесь третий сезон. Он приехал с утра к пруду, чтобы расчистить лопатой переправу для рыбаков, и заметил, что от дома на углу идёт тонкая белая струя, не похожая на печной пар. Он стоял с лопатой, щурился, различая, откуда «идёт», и не верил глазам: белая нитка поднималась не из трубы – а где-то из-за веранды, у самого окна.

– Замёрзло, что ли, – буркнул он, решив, что трубу прихватило морозом, насупился и поехал ближе на своём старом «уазике».

Дверь веранды была приоткрыта. Он взялся за ручку и ощутил липкость тонкого скотча, в который вплавились песчинки, похожие на янтарные осколки. Внутри пахло странно: запах не густой, не удушливый, не тот, что заставляет кашлять, а тонкий, неприятно сладковатый, похожий на то, как пахнут дешёвые свечи, если их поджечь и тут же задуть; и ещё – что-то от машинного масла. Левон тихо позвал: «Кто есть? Эй». Никто не ответил. Он шагнул внутрь, согнул спину, чтобы не зацепить бьющийся о стекло засохший плющ. И остановился.

В комнате, которая когда-то была столовой, а потом стала «проходной», на полу у стены лежала тёмная, почти чёрная лужа неправильно круглой формы. По краям её шёл градиент: от плотного чёрного – через серое – к тонкой корочке, как у лужи, которую прихватил краткий мороз. В этой корке застыл рисунок – морщины, пупырышки, маленькие островки, похожие на стеклянные пуговки. Над лужей воздух был ощутимо теплее, но не жаркий, нет, скорей, как над лампой, которую только что выключили. В нескольких местах от пола шли тонкие неровные струйки пара; и, казалось, что воздух выдыхает.

Левон не сразу понял, что видит. Сначала он отметил лампу без плафона, лежащую на боку; потом – опрокинутый стул, ножки которого цеплялись за коврик; потом – на столе под окном старый приёмник, тяжёлый, с металлической решёткой и шкалой, где зелёная стрелочка застыла между непонятными делениями. На столе валялись какие-то обломки пластика, спичечный коробок – та самая старая «Балтийская серия»: с синей фигуркой женщины в платке на белом фоне, и рядом – маленький, улыбающийся, как ребёнок, стеклянный шарик, в котором вместо снежинки была пыль.

Ещё через секунду Левон увидел то, чего не хотел видеть. Тёмная лужа была не просто лужей, и корочка по краям её скрывала обугленную, слипшуюся массу, напоминающую оплавившуюся ткань – и не только ткань. Вдоль плинтуса мелькнуло тёмное, как обгоревшая косточка, – фаланга? и он резко отступил, ударился закоченевшей лопатой о косяк, выругался на армянском и, не оглядываясь, выскочил в снег, где воздух резанул лёгкие так, что начало тошнить.

Он не был трусом. Он работал на мясокомбинате и видел, как режут туши, и мыл руки в воде с жиром и кровью. Но это было другое. Это не было похоже на пожар – нет вулканического совпадения огня и хаоса, нет того, что остаётся после огня: осевшей на волосы копоти, запаха сырых досок, крошек гипса. Здесь был чужой, искусственный порядок. Как если бы кто-то в этой комнате хотел получить не «огонь», а результат – быстро и без свидетелей, и чтоб огонь ничего лишнего не тронул.

Левон стоял у ворот, держал телефон и никак не мог нажать зелёную кнопку. Он вдруг почувствовал, что у него стучат зубы. И в этой дрожи было не то, что замёрз – было ощущение, будто сейчас позвонит – и что-то уже началось, придёт, надвинется. Нажал. Сказал куда. Сказал тише, чем обычно: «Похоже… Человек. Сожжённый. Не знаю».

Пока они ехали, соседка из дома через два – Александра Фёдоровна, сухая, как кофейное зерно, женщина с внимательными глазами, – вытащила из укромного места термос и кастрюлю: «на всякий случай, всегда должно быть под рукой». И вдруг она услышала из дома странный звук – будто в огонь бросили мокрое полено, и оно зашипело, выпуская пар. Александра выглянула во двор: у ворот стоял Левон, держа телефон обеими руками.

– Господи, только не опять, – сказала она. В её памяти был один пожар – пять лет назад, летом, когда горел дом у дороги, – и она не могла забыть звук, с которым падает скат крыши и ломается под собственным весом.

Первым приехал участковый – молодой, с русым хвостиком под шапкой, в машине с мигалками, но без лишнего шума. Увидел Левона, увидел приоткрытую калитку. Спросил только: «Вы заходили внутрь? Что-нибудь трогали?» – и не дождался, отошёл к веранде, сделал вдох и вошёл.

Пахло не так, как на улице: сладковатая нота давала крошечную тошноту. На столе у окна он, как и Левон, мгновенно увидел приёмник. Опытным глазом отметил: кнопки не нажаты, тумблеры в нейтральных положениях. Шкала пыльная. На подоконнике – след от кружки, тёмный круг с рваными краями. На полу – сухие, белёсые крупинки, как если бы кто-то просеял щепотку соли. Несколько крупинок поблёскивали радужными очками, если сдвинуться на полшага и поймать свет.

У плинтуса лежал огрызок пластикового кожуха – он заметил его не сразу, потому что тот сливался с тенью. Пластик оплавился по краю и застыл, как слеза, которая не успела упасть. У окна – на рамe – тонкая вялая капля прозрачной массы, затвердевшей в форме серпа.

Участковый медленно подошёл к тёмному пятну, попытался обмануть глаза: как всегда, мозг ищет в хаосе знакомую фигуру – простыню, валенок, коврик. Но это было тело. Тело, от которого осталась тяжёлая, обвязнувшая у самой земли тьма, и в этой тьме – угадывалась поза: едва согнутые, близкие к себе ноги, один плечевой «выступ», где кожа превратилась в коричневую кожу без человека под ней, и один неловкий изгиб, похожий на упавшую рамку. Он вцепился пальцами в блокнот, который лежал на краю стола. Тонкий, с тиснёной крышкой, какой бывает в сельских библиотеках, из тех, где подписывают «Декада чтения». Листы пожелтели, по краю – слегка съеденный мышью уголок.

Он не хотел открывать его. Служебная осторожность и личное, тонкокожее: «Не надо. Всё равно сейчас приедут те, кто знает лучше тебя». Но рука сама перевернула обложку. На первой странице – ничего: колоночный штамп «Субъект» и «Дата». На второй – строки, в которых чужая рука записывала аккуратно, как урок каллиграфии: «4972 – 21:35 Z – 51», «5250 – 06:10 Z – 43», «4385 – 20:10 Z – 09». И короткие слова на полях: «жен. голос», «шум низкий», «вода». Он не понимал, что это значит. Он не был радиолюбителем, и «Z» для него было только буквой, не временем; и «51» ничего не говорило. Он только ощутил, как от этих цифр, от их правильности, от этой школьной аккуратности, у него по коже побежали мурашки, пробирая до костей. В такие моменты вспоминается какая-то ни к селу ни к городу фраза: «чужой порядок страшнее чужого беспорядка»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.