Кира Монро
Твоя поневоле

ОТ АВТОРА

Это произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, события, организации и места, упомянутые в книге, придуманы автором. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными компаниями, локациями или обстоятельствами – случайны.

Роман затрагивает сложные темы, включая насилие, психологические травмы, саморазрушение и моральные дилеммы. Эти сцены описаны исключительно в художественных целях и не должны рассматриваться как оправдание или пропаганда подобных действий в реальной жизни. Автор осуждает любое проявление насилия и призывает обращаться за помощью в случае эмоциональных или психологических трудностей.

ПРОЛОГ

Ezhel– «Geceler»

«Ненависть не может изгнать ненависть – это под силу только любви.»

– Мартин Лютер Кинг-младший, «Сила любить» (1963)

ЭМИР

«У Синана было много врагов, Рафие. Гораздо больше, чем ты или я можем себе представить. Теперь, когда он… мёртв, они будут мстить его семье – тебе и его единственному сыну. Эмир слишком молод, чтобы взять всё на себя: ему всего семнадцать. Другого выхода нет. Ты должна снова выйти замуж – за кого-то достаточно сильного, чтобы удержать бизнес, пока Эмир не будет готов».

Я уставилась на четыре шрама на своих руках, думая о том, не появится ли сегодня ещё один.

Слёзы подступили к глазам, когда я слушала гул голосов в гостиной – спор между родственниками и моей матерью. Пульс бился в шее, дыхание сбивалось, и я ловил воздух, будто задыхался им. Я ждал, когда мать заговорит, когда опровергнет их нелепые требования. Ждал, что она скажет им: мой отец незаменим.

В ответ раздалась только тишина, тяжёлая, как приговор.

Когда нежная рука Мелике переплелась с моей, я сжал её изо всех сил, словно цепляясь за последнюю нить, связывающую меня с жизнью. Я избегал встречаться с ней взглядом, не хотел видеть жалость в её глазах. Откинувшись на холодную стену гостевой комнаты, я зажмурился, остро ощущая её присутствие рядом. Несмотря ни на что, Мелике не презирает меня, хотя должна бы.

Я виноват в смерти её отца так же, как и в смерти своего. Для неё эта боль глубже: я лишил её и матери. Иногда мне кажется, что она ждёт своего часа, выжидает момент, чтобы отомстить. И если когда-нибудь она решит это сделать, я не стану защищаться. Я заслужил всё, что может со мной случиться.

Теперь она понимает меня, и это понимание лишь усиливает мою вину. Всё, что мне остаётся, – быть рядом, когда она нуждается во мне, и заботиться о её благополучии.

Она знала, чем я занимался последний месяц. Порезы, скрытые на ступнях, шрамы на руках и голове, следы уколов и ожогов под нижним бельём – всё это не успевало зажить, как я снова принимался за старое. Я стал изобретателен в том, как скрывать всё дерьмо, что творил, лишь бы притупить боль.

Мелике, хоть и была младше меня всего на несколько месяцев, обладала зрелой женской притягательностью и желаниями, которым трудно было противостоять. Обычно я пытался держаться, но в такие минуты это было невозможно. Она всегда была рядом: молча наблюдала, как я веду лезвием по коже, и ни разу не попыталась остановить.

Наверное, именно поэтому я так к ней привязался. Я никогда не просил её уйти, даже когда меня трясло от срывов. Между нами существовало негласное правило: не говорить о той ночи… о ночи аварии. Никогда.

Она не осуждала. А я днями молил Аллаха вмешаться, сделать хоть что-то, чтобы стереть мучительную боль, вину и воспоминания, разрушающие мой разум. Но постепенно, шаг за шагом, я начал отдаляться – от Ислама, от молитвы, от всего дозволенного к запретному.

И вскоре вина смылась, оставив после себя лишь пустоту. Я уже по горло погряз в омуте собственных грехов.

«Я глубоко уважаю своего покойного брата и сделаю всё, чтобы защитить его семью… нашу семью. Если она согласится, я хочу жениться на ней. Я возьму управление делами лишь до тех пор, пока Эмир не будет готов».

Я стиснул зубы, пытаясь удержаться на волнах предательства, пронзающих меня изнутри.

Проклятье!

Зал погрузился в гнетущую тишину. Младший брат моего отца только что предложил моей матери выйти за него замуж. Несмотря на то что он был моложе её на несколько лет, он так и не женился, хотя отец неустанно настаивал на этом. Теперь причина его нерешительности стала мне кристально ясна.

– Думаю, так будет лучше для всех, – сказала мать Хакана.

Лучше для всех? Чёрта с два!

С каждой минутой всё больше людей начинали высказывать свои мнения, а я закипал, как разъярённый бык. Всё, чего я хотел, – забыть боль.

Я выдернул руку из пальцев Мелике и направился к тумбочке в своей комнате, где лежало лезвие. Дыхание сбилось, и в голове оставалась лишь одна мысль: всё это из-за меня.

Я убил своего отца.

В моей боли виноват только я. Мелике знала, что не стоит ничего говорить, но я видел, как она замечает моё беспокойство. Я ещё немного смотрел на лезвие, вспоминая то, что Мелике сказала мне месяц назад: «Твоё тело способно чувствовать только одну боль за раз».

Это означало, что я мог выбрать, какую боль вынесу. Что я мог отвлечься на что-то физически более мучительное, ведь, по правде говоря, я мог перенести физическую боль, но не душевный крах.

Деревья поднимались над головой и окружали меня со всех сторон в тихой, тёмной комнате, освещённой лишь лунным светом, льющимся из окон. Я вдыхал сладкий аромат пальм, орхидей, лилий, фиалок и гибискусов – запах, напоминавший мне шкаф отца, где смешивались ароматы его костюмов и рубашек. Его воспоминания были повсюду, во всём, в каждой мелочи.

Острое лезвие манило меня, но я открыл ящик стола и достал оттуда пачку сигарет. Разорвал упаковку, сунул сигарету в рот, поджёг кончик, протянул пачку Мелике, и она охотно взяла её.

Я затянулся, наполняя лёгкие сладкой горечью дыма, и, запрокинув голову, выпустил дым над собой. Я заставил себя почувствовать облегчение. Обычно это помогало, но не сегодня.

Моя мать скажет «нет».

Она должна была сказать. Но не произнесла ни слова, а значит, была готова выйти замуж за этого больного человека. Никто и никогда не смог бы заменить моего отца. Это решение ощущалось как болезненный удар по его памяти.

Моя мать и его брат, два человека, которых отец любил больше всего на свете, ради которых жил, не смогли выждать и месяца после его смерти, прежде чем снова вступить в брак.

Во мне поднялась волна воспоминаний. Образ безжизненного тела моего отца в моих руках мучил меня: яркий, неотступный. Если бы он был жив, ничего этого не случилось бы. Если бы только я мог отдать свою жизнь за его.

Я крепче зажмурил глаза, будто это могло стереть мучительные воспоминания. Сжал окурок между пальцами и почувствовал, как телефон во второй раз завибрировал в заднем кармане. Поднеся сигарету ко рту, сделал ещё одну затяжку.

Вибрация не утихала. Достав телефон, я увидел на экране имя Турана. Тёмная, садистская улыбка тронула мои губы.

Я точно знал, почему он звонит.

Туран был верным телохранителем моего отца. В ту ночь, когда произошла авария, он не был с нами, но поклялся найти пьяного водителя, виновного в смерти моего отца. Я заставил Турана пообещать, что он позвонит мне только тогда, когда найдёт этого ублюдка.

Счастье, которое я испытал после дней самоненависти и отчаяния, было почти блаженным. Наконец я мог выместить всё на ком-то, кто был так же виновен, как и я, в том проклятом дне.

– Алло, – произнёс я.

– Приезжай на старый склад. У меня для тебя подарок, парень, – хрипло сказал он.

Его голос прозвучал для меня как музыка в тот момент. Этого было достаточно, чтобы я сорвался с места и бросился к двери.

Как только я вошёл в холл, все разговоры стихли.

– Хакан! – крикнул я своему кузену, который стоял рядом со своей матерью и, очевидно, слышал весь разговор старших.

Я избегал смотреть на мать: если бы встретился с её взглядом, не смог бы скрыть ту ненависть, что кипела во мне в тот момент.

– Эмир, сынок, нам нужно поговорить! – услышал я голос матери. Хакан не сдвинулся с места, поэтому я закричал снова, полностью игнорируя её:

– Хакан, ты идёшь или нет?

Он обменялся растерянным взглядом со своей матерью и с моей, но я не стал ждать ответа – просто вышел из дома, громко хлопнув дверью. Голос матери постепенно стихал за спиной, пока я бежал к машине.

Мне нужен был Хакан, чтобы он повёз меня. Я не был готов сесть за руль сам: я не мог снова пережить тот день, по крайней мере не так скоро. К тому же у Хакана были права. К счастью, я услышал за собой его шаги.

– Куда мы едем? – спросил он.

– На склад, – ответил я.

Он не задавал вопросов, просто подчинился.

Спустя час я стоял перед мужчиной, сжавшимся в углу камеры на старом складе моего отца. Это место использовалось исключительно для грязных дел. Официально мой отец был инженером-строителем: возводил роскошные здания и отели для самых богатых людей города. Но на деле всё это было лишь прикрытием для мафиозных операций, которыми он в основном занимался.

Туран был немногословным человеком, но я знал: он внимательный наблюдатель, замечающий то, что ускользает от других. Главное – Туран был безусловно предан. Несмотря на то что он был старше меня на десять лет, между нами существовала особая, неописуемая связь.

Друг, старший брат, отец – я мог назвать его кем угодно. Я знал, что он без колебаний отдал бы жизнь за мою семью. Он видел, как я ломался день за днём после смерти отца.

Когда отец умер, Туран не пролил ни одной слезы, по крайней мере не при мне. Он почти не показывал своих чувств. Но я знал: как и я ждал этого момента, он тоже.

Мужчина, этот трус, стоявший передо мной, всё повторял одно и то же, снова и снова:

– Пожалуйста, не убивай меня. У меня есть семья. Пожалуйста. Их жизнь будет разрушена.

Это должно было вызвать во мне сочувствие, но я не мог заставить себя почувствовать даже тени жалости. Ублюдок убежал, спасая шкуру, сразу после того кошмара – не остановился, чтобы помочь. Даже едва живой отблеск той ночи заставляет мою руку дрожать от внезапного холода. Саркастический смешок сорвался с губ. Я смотрел на него и позволял всем чувствам вырваться наружу:

Гневу.

Стыду.

Страху.

Насилию.

Боли.

Печали.

Беспомощности.

Все эти чувства кружатся внутри, переплетаются так, что я уже не могу различить одно от другого. В отражении стекла я больше не вижу себя: мозг отключается, разум замирает, руки перестают дрожать. Я больше не человек – просто тело.

Остальные четверо в камере молчат – все всё понимают: он был первым на моём списке. Мне хотелось причинить ему такую боль, чтобы она оборвала его существование. Он принадлежал мне; мне надлежало судить и мучить его.

– Ты тоже должен был подумать о моей семье, – говорю я. – В тот день, когда ты бежал, оставив моего отца умирать, ты должен был подумать.

Его лицо исказилось, когда до него дошёл смысл моих слов.

– Я… прости…

– Пожалуйста, не убивай меня… прошу… – его мольбы лишь участились, когда я подошёл ближе.

Сердце колотилось, боль рвала изнутри. Мне нужна была разрядка.

Я схватил его за волосы и рывком поднял на ноги.

– Ты разрушил мой мир! – закричал я, вжимая его голову в стену. Он вскрикнул от боли.

Я сжал его крепче и уставился в глаза – он задыхался, страх застыл на лице. Я позволил ему осознать, что будет дальше, и со всей силы ударил его головой о стену. Он закричал.

– Нет! Пожалуйста! – вопил он, захлёбываясь в крови, но остановить меня уже было невозможно.

Волна эйфории прокатилась по телу. Я не понимал, почему по щекам текли слёзы; мышцы были напряжены, и всё, чего я хотел, чтобы он умолк навсегда. Меня не волновало, что подумают остальные – никто не вмешался.

Я снова и снова вбивал его голову в бетон, пока кровь не забрызгала пол. Потом я поднял его; тело обмякло, кровь стекала по лицу. Ударил ещё раз сильнее, и он рухнул. Он кашлял, давился кровью, а я плакал.

И в тот момент я понял: тело способно чувствовать только одну боль одновременно. Раньше я калечил себя, чтобы заглушить страдания. Сегодня же я узнал нечто новое: причинять боль другим не менее эффективно.

ГЛАВА 1

CemAdrian– «Yalnızlık»

«Сердце создано для того, чтобы его разбивали.»

– Оскар Уайльд

АЙЛИН

День выдался удивительно прекрасным: небо сияло густой синевой, а воздух был тёплым и мягким, словно бархат. Над Босфором стоял прозрачный золотистый свет, от которого вода сверкала, будто рассыпанная бронза. Луна поднималась над холмами, заливая своим перламутровым сиянием старинные ялы – деревянные особняки с резными балконами, окнами в золотых рамах и террасами, утопающими в зелени. Их фасады отражались в воде, как будто город любовался собой.

В одном из этих домов, среди света хрустальных люстр и звона бокалов, звучала музыка. Смех и аплодисменты перекатывались по залу, где собралась стамбульская элита: отмечали помолвку дочери одного из самых влиятельных людей города.

Айлин Кара играла с детьми в жмурки в саду, утопающем в сиянии и роскоши. Фонари мягко освещали мраморные дорожки, в воздухе пахло жасмином и свежестью воды, доносившейся с Босфора. Кусты гортензий и роз отбрасывали причудливые тени. Всё вокруг казалось нереальным, словно этот сад сошёл со страниц старинной восточной сказки.

И всё же за лёгкостью и весельем внутри неё шевелилось нечто тёмное. Её не покидало ощущение тревоги, словно невидимая сила подтачивала изнутри хрупкое равновесие. Дело было не в нелюбви к праздникам: она просто знала, что не принадлежит этому миру.

Тётя, напротив, расцветала в лучах внимания, непринуждённо беседовала с влиятельными мужчинами, смеялась, ловила завистливые взгляды женщин. По её словам, приглашение на такой вечер было редкой удачей. Для Айлин же всё происходящее казалось почти театром, где её заставили играть чужую роль. Возражать было бесполезно: тётя была её опекуном и уже давно вплетала племянницу в свои тонкие, выверенные планы.

Кенан, единственный сын её тёти, воспылал к Айлин опасным чувством, и это сделало девушку предметом презрения в глазах опекунши. С того дня главной целью женщины стало одно – избавиться от племянницы. И потому охота за женихами началась всерьёз.

Лучшее, но в то же время самое отвратительное предложение исходило от богатого мужчины, вдвое старше Айлин. У него было двое детей и дурная слава: ходили слухи, что он жестоко обращался с бывшей женой.

– Кто ещё захочет жениться на такой посредственности, как ты? – раздражённо бросила тётя.

Эти слова уже не ранили Айлин – она привыкла к ним, словно к неизбежной части своей жизни. Настоящей загадкой для неё оставалось другое: почему Кенан, сын тёти, развил к ней такую болезненную одержимость? Это было чувство, природу которого она не могла постичь. Айлин не помнила, чтобы когда-либо позволяла себе что-то, что могло вызвать в нём подобное. И теперь, из-за его безрассудной привязанности, её надежды и мечты о будущем ускользали как песок сквозь пальцы.

Предложения богатого жениха, казалось бы, хватило бы тёте, но вскоре появилась мать одного известного мафиози – женщина из высшего общества. Она сделала ещё одно предложение. В обмен на этот брак тётя Айлин получала заветный пропуск в мир светских приёмов и встреч с богачами Стамбула. Будущее племянницы её не волновало: единственное, что имело значение, – возможность оказаться среди влиятельных людей, ближе к тем, кто вершил судьбы.

Эмир Джунейд Явуз – имя, которое Айлин не раз слышала в шёпотах по тёмным углам. Знаменитая и пугающая фигура, он был известен своей беспощадностью. Его репутация говорила сама за себя: безжалостный глава мафии, чудовище, способное на невообразимое. Люди Явуза контролировали все теневые сделки в городе, а его имя часто всплывало в связи с убийствами, похищениями и ограблениями.

Его называли «Лицом со шрамом» – и это было не просто прозвище, а символ власти. На светских приёмах он появлялся редко, но в тот вечер его ждали. Айлин слышала о нём достаточно, чтобы этого хватило на целую жизнь. Однако ни один слух не вызывал в ней такого ужаса, как у других жителей Стамбула. Скорее, она испытывала отвращение. Кто-то счёл бы её безрассудной за то, что она не боится его, но так уж было.

Для её тёти, напротив, Явуз представлялся идеальной партией. Он был неженат. У него не было детей. Он был баснословно богат.

А если бы наутро после свадьбы он решил лишить Айлин жизни? Какая разница? Главное, чтобы она была замужем. Всё остальное для тёти не имело значения.

В этот вечер Айлин должна была встретиться с печально известным мафиози, но тот всё ещё не появился. Зал гудел от шёпотов и предвкушения: одно лишь ожидание его прибытия заметно будоражило самых состоятельных жителей Стамбула – особенно молодых женщин, мечтавших поймать его взгляд. Прошло всего пятнадцать минут с начала бала, а Айлин уже успела наслушаться достаточно, чтобы захотеть бежать прочь как можно скорее.

Поймав момент, когда тётя и сестра отвлеклись, она выскользнула в сад. Но короткое чувство свободы оборвалось внезапно – свет погас, и поместье погрузилось во тьму. Вокруг неё стояли шестеро или семеро детей, один из которых был учеником местной школы, где она преподавала. Среди этого хаоса Айлин не могла отделаться от чувства, что за один вечер её жизнь начала стремительно выходить из-под контроля.

«Если бы только родители были живы», – подумала она, – «всё было бы иначе».

Тогда ей не пришлось бы чувствовать себя пешкой в руках судьбы. Её сестра, Суна, никогда не давала той поддержки, в которой она так нуждалась. Как бы Айлин ни старалась, пропасть между ними только росла. Порой ей казалось, что Суна скрывает неприязнь, слишком глубоко укоренившуюся, чтобы признать её даже самой себе. Она часто задавалась вопросом, где всё пошло не так. Суна оставалась её единственной семьёй, но, казалось, была куда ближе к тёте, чем к собственной сестре.

Суна с её золотистыми волосами и поразительно светлыми голубыми глазами считалась редкой красавицей. Она унаследовала черты матери – женщины ослепительной внешности и неиссякаемой грации. Айлин же пошла в отца. Не то чтобы он был некрасив, но на фоне почти неземной красоты матери его черты казались обыденными.

В свои чуть за двадцать, Айлин ждала своего «рыцаря в сияющих доспехах» – лишь затем, чтобы однажды понять: сказки не сбываются. Разочаровавшись, она закрыла дверь в мир брака и любви и предпочла довольствоваться ролью учительницы, обеспечивающей младшую сестру. Вскоре она убедилась: этого достаточно.

Хотя в глубине души у неё ещё теплилась тихая мечта о браке, теперь она мечтала об этом не для себя, а для Суны. Айлин хотела, чтобы сестра обрела ту любовь и ту радость, от которых сама отказалась, – даже если знала, что её собственная забота и преданность никогда не будут оценены по достоинству.

Словно желая переписать собственную жизнь, Айлин закрыла глаза и унеслась в воспоминания о том безмятежном вечере, когда всё казалось простым и лёгким. Ей почти мерещилось тёплое дыхание сада, и она слышала детский смех, прячась под капюшоном воображаемой игры.

– Где ты, Мурат? – позвала она лёгким, задорным голосом и вытянула руки вперёд, будто на ощупь ища девятилетнего мальчика; его звонкий смех выдавал, что он совсем рядом, всего в нескольких шагах. Уголки губ тронула озорная улыбка. Согнув руки, словно когти чудовища, она начала «бродить» по саду тяжёлой поступью, нарочно меняя голос на низкий, зловещий:

– Тебе не убежать от меня, Мурат. Я поймаю тебя!

– Ха! – восторженно выкрикнул он где-то справа. – Никогда не поймаешь меня, чудовище в капюшоне!

– Ещё как поймаю! – с нарочитой угрозой ответила Айлин и, резко повернувшись влево, вызвала взрыв хохота у детей, которые метались вокруг, прячась за скамейки и цветочные горшки.

Через несколько мгновений Айлин радостно вскрикнула:

– Попался! – и набросилась на визжащего от смеха ребёнка, крепко ухватив крошечное запястье. Задыхаясь после погони, она стянула с головы капюшон, открывая лицо пойманного «преступника».

– Ты поймала Мелис! – восторженно закричали дети. – Теперь Мелис – чудовище в капюшоне!

Пятилетняя девочка подняла на Айлин огромные, ореховые, испуганные глаза. Тонкие плечи дрожали, пальцы вцепились в её юбку.

– Пожалуйста, – прошептала она, – я не хочу надевать капюшон… Там темно… Мне страшно. Обязательно нужно?

Улыбка Айлин стала мягче. Она нежно убрала прядь волос с лица девочки.

– Нет, милая. Только если сама захочешь.

– Я боюсь темноты, – тихо призналась Мелис, опустив глаза, будто стыдясь своих слов.

Айлин подняла девочку на руки и крепко обняла.

– Все чего-то боятся, – сказала она мягко. – Например, я ужасно боюсь лягушек! – добавила она с лукавой улыбкой, заставив Мелис хихикнуть.

Эта безобидная ложь рассмешила девочку.

– Лягушки! – воскликнула она, сияя от восторга. – Они меня совсем не пугают!

– Вот видишь, – улыбнулась Айлин, аккуратно опуская её на землю, – ты гораздо смелее, чем я.

– У Айлин апи… фобия на лягушек! – с гордостью объявила Мелис остальным детям, и вокруг сразу поднялся радостный гомон.

– Нет, это не так! – начал было Мурат, готовый защитить Айлин, которая для всех детей была воплощением веселья и доброты. Но, встретив её умоляющий взгляд, он осёкся и промолчал.

– Я надену капюшон, – предложил он, глядя на Айлин снизу вверх с детским обожанием.

– Хорошо, пусть теперь будет очередь Мурата, – сказала она с тёплой улыбкой, протягивая ему капюшон.

Айлин наблюдала с нежностью, как дети разбегались по саду, спеша найти новые укрытия.

– Я – Явуз, и я иду за вами! – громогласно крикнул Мурат, нарочно утрируя «страшный» голос.

Айлин закатила глаза.

Прекрасно, теперь даже имя её жениха стало детским пугалом.

Мелис, стоявшая рядом, вздрогнула и прошептала со страхом:

– Нет! Только не он!

Девочка дёрнула Айлин за подол, стараясь привлечь внимание:

– А ты разве не боишься Явуза?

– Конечно, нет, – ответила Айлин с мягкой, уверяющей улыбкой, стараясь успокоить девочку.

– Говорят, – вмешался Мурат с восторгом, – у него шрам и он ростом с дерево!

– С дерево? – рассмеялась Айлин, решив разрядить обстановку. – Тогда ему, наверное, очень трудно пролезать в двери. Он бы и в класс не поместился!

Эта нелепая картинка сработала: дети разразились хохотом, как она и надеялась.

– А я слышал, – добавил Альп, притворно дрожа от ужаса, – он ломает стены голыми руками и пьёт кровь!

Айлин едва удержалась от смеха. Что же рассказывают этим детям их родители? Всё это начинало выходить из-под контроля.

– Фу! – воскликнула она, притворно морщась. – Если он и правда пьёт кровь, значит, у него ужасная изжога! Лучше мы накормим его вкусным обедом, когда он придёт к нам на праздник!

– А мой папа сказал, – вмешался другой мальчик, – что он ездит с великаном по имени Туран, у которого есть пистолет и топор. Он ловит непослушных детей! В прошлом году один мальчик, Озан, не слушался маму – и утром его уже никто не нашёл!

К этому времени дети перестали играть. Они тесным кружком окружили Айлин, наперебой рассказывая страшилки о Явузе. По спине девушки пробежал холодок. Пусть эти истории были всего лишь детскими пересказами преувеличенных слухов, но само представление о браке с этим человеком вызывало у неё настоящий ужас.

Нет. Она никогда не выйдет за него. Лучше принять любое другое предложение – только не это. Никогда.

– А что он делает с детьми? – спросила Мелис, распахнув глаза от тревоги и любопытства. – Не знаю, но я слышал… – начал один из мальчиков, нарочито понижая голос, будто собирался поведать страшную тайну.

Айлин поспешила вмешаться, придавая голосу лёгкость:

– А знаете, что я слышала? – сказала она с игривой улыбкой, подталкивая детей к лавочке. – Говорят, он такой старый, что щурится, чтобы хоть что-то разглядеть. Вот так!

Она скорчила забавную гримасу, изображая растерянного старика, щурящегося от слепоты, и дети дружно расхохотались.

– Нет! Это неправда! – воскликнул Мурат, убеждённо качая головой. – Я видел его вместе с папой. Он ужасный! У него огромный шрам на левой стороне лица…

– Наверное, ты видел кого-то другого, – мягко перебила Айлин, улыбнувшись, стараясь развеять нарастающее напряжение.

Она продолжала весело выдумывать всё новые нелепости, а дети с восторгом подхватывали игру, добавляя свои смешные подробности о «человеке со шрамом», стараясь сделать его образ всё более нелепым и комичным.

Но вдруг в воздухе что-то изменилось. Весёлое настроение будто растворилось. Небо стремительно потемнело: тяжёлые тучи стянулись над садом, и подул холодный, резкий ветер, взметая концы шёлкового платка на плечах Айлин. Казалось, сама природа откликнулась на упоминание чего-то зловещего.

Она уже открыла рот, чтобы отпустить ещё одну шутку про Явуза, как вдруг позади послышался сухой хруст ветки. Айлин застыла. Кто-то был рядом.

Она медленно поднялась, взглядом выискивая источник звука. У колонны, за скамьёй, стоял мужчина, небрежно прислонившись к ней.

– Прошу, не останавливайтесь из-за меня, – произнёс он с лёгкой насмешкой в голосе.

Лица его было не видно, но Айлин уловила в интонации едва сдерживаемый смех.

– Чем могу помочь? – спросила она, решив не поддаваться на провокацию. Любопытство пересилило страх.

К этому времени дети уже собрались вокруг, прижимаясь к ней, тревожно косясь на незнакомца. Мужчина чиркнул зажигалкой, и пламя на миг осветило его лицо, резко обозначив глубокий шрам, пересекавший левую щёку.

– Я его знаю! – выкрикнул Мурат. – Это друг Явуза!

Одно только упоминание имени вызвало панику. Дети закричали, жались к Айлин, некоторые дрожали от страха. Она оцепенела. Сердце бешено колотилось.

Сколько времени он стоял там? И сколько успел услышать?

Мужчина медленно затянулся сигаретой, выпуская дым в холодный воздух. Дети наблюдали за ним настороженно. Айлин почувствовала, как в груди поднимается раздражение.

– Не могли бы вы не делать этого при детях? – наконец сказала она. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

– О, простите! Я подумал, они привыкли – ведь их отцы тоже курят, – неуверенно произнёс он.

Айлин сжала губы, стараясь не вспылить, и молча наблюдала, как он небрежно бросает окурок на землю и давит его каблуком.

– Впрочем… – добавил он с нервной улыбкой, – если вы Айлин, я пришёл за вами. Меня зовут Хакан. Я друг Явуза. Его мать ищет вас.

Айлин глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Не говоря ни слова, она поманила детей и направилась к дому. Просить мужчину молчать о подслушанном не имело смысла. Когда за ней захлопнулась дверь, она ощутила облегчение. Свет вновь залил комнату.

Хорошо. Пусть он видел, как сильно она презирает этого так называемого «друга». Если расскажет Явузу, тем лучше. Это только сыграет ей на руку.

Ведь глава мафии, скорее всего, отвергнет её сразу, даже не встретившись с ней.

ГЛАВА 2

Cem Adrian, Mark Eliyahu – «Kül»

«Из чего бы ни были сотканы наши души – его и моя сделаны из одного и того же.»

– Эмили Бронте, Грозовой перевал

АЙЛИН

Высокие двери гостиной для приёма гостей возвышались перед ней, их замысловатая резьба поблёскивала в тёплом свете хрустальной люстры. Айлин на мгновение застыла, чувствуя, как пульс гулко отдаётся в ушах, пока изнутри доносились приглушённые голоса и смех. Она сжала пальцы в кулаки, ногти впились в ладони – отчаянная попытка удержать бурю, бушующую внутри.

Под кожей кипела злость: горячая, беспощадная. Как тётя могла так поступить? Из всех мужчин на свете она выбрала именно его, человека, о котором шептались с опаской, чьё имя само по себе вызывало дрожь даже у самых могущественных. Мужчину с лицом, изуродованным шрамами, и глазами, в которых застыла холодная решимость – взгляд солдата, а не гостя на приёме. И всё же под гневом, где-то глубоко, шевельнулось тревожное чувство.

А что, если он уже здесь? Наблюдает? Ждёт?

Она прерывисто выдохнула, подняла подбородок и шагнула внутрь. Воздух был пропитан ароматом уда, роз и вина. Сквозь витражи струился тёплый свет, золотя мраморные колонны и гладкие зеркальные вставки на стенах. Где-то за аркой звенел смех: женщины в роскошных вечерних нарядах скользили по паркету, их драгоценности мерцали, отражаясь в позолоте и звоне бокалов. Из открытых окон доносился тихий шум Босфора; свежий ветер смешивался с благоуханием ладана и пряностей. Всё это ослепительное великолепие – отблески золота, зеркала, блеск стекла – вдруг показалось ей душным. Напряжение в груди не отпускало, будто вместе с ароматами воздуха в зал проникла невидимая тяжесть.

Айлин с тревогой осматривала зал, вглядываясь в лица, свет, зеркала и отражения. Узнает ли она его с первого взгляда? Или просто почувствует тяжесть, то едва ощутимое напряжение воздуха, которое всегда сопровождает мужчин вроде него, чьё присутствие ощутимо, как вторая кожа?

Голос тёти прозвучал слишком радостно, прорезая её панические мысли:

– Ах, вот же она! Иди сюда, дорогая, кое-кто очень хочет с тобой познакомиться!

У Айлин перехватило дыхание. Сердце колотилось о рёбра, пока она заставляла себя идти вперёд, чувствуя, как каждый шаг даётся всё труднее.

Как она могла так со мной поступить?

Она не знала, дрожат ли её руки от ярости или от страха.

Айлин всегда догадывалась, что тётя не питает к ней особой нежности, но только теперь, стоя посреди ослепительного великолепия особняка у Босфора, среди мерцания хрусталя и блеска золота, она поняла, насколько искусно та умела прятать своё презрение. С улыбкой, тёплой настолько, что могла бы обмануть любого, тётя взяла её за руку и повела вперёд. Хватка была чуть крепче, чем следовало, а голос приторно мягким, словно пропитанным сиропом светской любезности.

– Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить, дорогая, – произнесла она, и в её глазах сверкнуло нечто, чего Айлин не смогла распознать.

Затем, изящно взмахнув рукой с тонким золотым браслетом, тётя подвела её к женщине, стоявшей неподалёку, женщине, в которой не было ни капли скрытого презрения, столь свойственного её родственнице.

Женщина была высокой и эффектной, с уверенной осанкой, но без намёка на угрозу. Тёмно-зелёная шаль мягко спадала с её плеч, золотая вышивка мерцала под светом хрустальных люстр. У неё было доброе лицо, а тёплые тёмные глаза излучали неподдельное участие. Когда она улыбалась, эта улыбка озаряла всё её лицо.

– О, машаАллах, ты ещё красивее, чем я представляла, – воскликнула женщина, обхватывая ладони Айлин своими. – Я столько о тебе слышала, джаным (дорогая моя). Я – мать Эмира.

Айлин почувствовала, как что-то холодное осело у неё в желудке.

Эмир.

Одно лишь это имя вызвало неприятный озноб, пробежавший по позвоночнику. На мгновение она могла только смотреть на женщину, на эту мать, казавшуюся такой мягкой, доброй, полной тепла.

Как человек вроде него мог быть сыном такой женщины?

Айлин натянуто улыбнулась, вежливо кивнув, пока старшая женщина продолжала говорить, и в её голосе звучала та особая радость, какую способна испытать лишь мать, встречая девушку, предназначенную её сыну.

– Эмир среди гостей, он будет здесь с минуты на минуту, – сказала она. Её глаза блестели, когда она обводила взглядом зал, будто надеялась разглядеть сына среди толпы. – Он так хотел познакомиться с тобой, – добавила она с теплом.

У Айлин перехватило дыхание. Волна тревоги прокатилась по венам, но она сохранила спокойное выражение лица, хотя сердце колотилось о рёбра с болезненной силой.

Тётя довольно хмыкнула:

– Видишь, Айлин? Всё встаёт на свои места.

Встаёт на свои места. Как капкан, захлопывающийся вокруг.

Она едва осознавала, о чём идёт светская беседа, почти не замечала, как мать Эмира время от времени сжимала её руки, довольная, полная надежды. Айлин знала, что должна что-то сказать, улыбнуться шире, сыграть роль послушной, скромной невесты… или, напротив, открыть женщине правду о настоящих мотивах тёти.

Но всё, о чём она могла думать, – это тяжесть имени, нависшего над ней, словно тень.

И вдруг, прежде чем она успела собраться с мыслями, лицо матери Эмира озарилось, когда та посмотрела куда-то за спину Айлин. В её голосе прозвучало неподдельное волнение:

– Эмир!

Айлин обернулась: пульс сбился, дыхание перехватило. Она ждала, боялась того мгновения, когда их взгляды пересекутся. Но этого не произошло.

Мужчина, стоявший перед ней, излучал власть, уверенность и неоспоримое притяжение. Его черты словно высекли из камня: резкие скулы, сильная челюсть, пронизывающие глаза, в которых горел тот самый огонь, способный поджечь весь мир. Тёмные волосы были уложены безупречно, придавая ему загадочности, а аккуратно подстриженная борода подчёркивала суровую мужественность его лица.

Шрам у глаза – неровная, бледная полоса на фоне безупречной кожи – напоминал след давнего сражения, немой шёпот опасности, таящейся в его взгляде. Он тянулся от самой брови, пересекал висок и спускался к скуле; по его неровной линии можно было догадаться, что эта рана из прошлого, быть может, глубокая и жестокая. Этот шрам не портил его внешность, напротив, делал её ещё выразительнее, добавляя ореол тайны и угрозы к его и без того внушительному облику.

Этот шрам – не просто след от раны. Это подпись, вечное напоминание о мраке, прячущемся под безупречно сдержанной внешностью. Из-за него его называют «Лицом со шрамом», прозвищем, от которого веет страхом. Его произносят шёпотом, с опаской, словно само слово способно притянуть беду. Так говорят те, кто достаточно умен, чтобы держаться от него подальше.

Шрам делал его не просто красивым, он возвышал его над остальными, делал недосягаемым. Одного его присутствия хватало, чтобы по спине любого пробежал холодок, стоило лишь задержать взгляд на нём чуть дольше.

На нём был идеально сшитый костюм-тройка из чёрной ткани, сидевший так, будто создан исключительно для него. Он двигался с той уверенной грацией, что присуща людям, не требующим внимания, – оно само ему принадлежало. Плотная ткань подчёркивала широкие плечи и узкую талию, выгодно очерчивая фигуру. Кипенно-белая рубашка и узкий чёрный галстук завершали образ, придавая ему ещё больше строгости и силы. Часы на запястье поблёскивали в мягком свете свечей, знаком его утончённого вкуса и внимания к деталям. И тот шрам, единственный изъян, лишь подчёркивал его совершенство.

Эмир вошёл в комнату и казалось, гостиная замерла: даже стены словно узнали вес его присутствия. Но он не удостоил её взглядом. Его острый взгляд был прикован к матери, лицо оставалось мрачным, а челюсть – напряжённой от сдерживаемой злости.

Мать не дрогнула. Она встретила его взгляд с тихой мольбой в глазах, немым разговором, смысл которого Айлин не могла постичь.

Зал словно сжался, воздух стал плотнее, тяжелее, когда он сделал шаг вперёд. Большинство гостей наблюдали за ним с плохо скрытым восхищением или затаённым страхом. Некоторые женщины, особенно молодые, не могли отвести от него взгляда. Айлин пару раз уловила перешёптывания, их восторг был слишком очевиден. Но сам он оставался безразличен к вниманию, словно вовсе его не замечал.

И вдруг за его спиной она заметила ещё одну фигуру – Хакана, того самого мужчину, что сопровождал её несколько минут назад. Она даже не поняла, когда он исчез, но теперь была уверена: он уже успел рассказать Эмиру, как она насмехалась над его внешностью.

В уголках губ Хакана мелькнула едва заметная ухмылка. Его пронзительный взгляд был устремлён прямо на неё, словно он знал нечто, чего не знала она, будто ждал именно этого мгновения. Он шёл на пару шагов позади Эмира, походка оставалась расслабленной, но выражение самодовольства на лице заставило живот Айлин болезненно сжаться.

Почему он ухмылялся?

Контраст между мужчинами был разителен. Хакан явно получал удовольствие от происходящего, тогда как Эмир оставался мрачным и раздражённым.

Когда он наконец подошёл, не произнёс ни слова. Его взгляд задержался на матери чуть дольше, чем следовало, прежде чем он резко выдохнул, словно заставляя себя примириться с происходящим. Затем, с выученной холодной вежливостью, перевёл внимание на тётю Айлин и коротко кивнул – знак признания, лишённый тепла.

И только после этого он посмотрел на неё. В тот миг, когда их взгляды встретились, Айлин захлестнула волна нервного напряжения, сжавшая горло, словно невидимая петля. Она слышала о нём задолго до этой встречи, шёпотом, в котором дрожал страх, в рассказах, пропитанных кровью и жестокостью. Говорили о его безжалостности, о холодной остроте взгляда, о шраме – метке той тьмы, что он носил в себе. Она ненавидела его ещё до того, как увидела, взрастив в воображении монстра в человеческом обличье. И теперь, стоя перед ним, поняла: она не ошиблась.

И всё же… почему перехватило дыхание?

Ненависть всё ещё горела в ней, свернувшись внутри тугим, неугасимым клубком. И всё же она не смогла отвести взгляд. Глаза сами жадно ловили каждую черту его лица. Он был невыносимо красив, почти несправедливо. Резкие, будто высеченные из камня линии, словно созданные чем-то недосягаемым. Шрам, который должен был придавать ему угрозу, лишь подчёркивал его тёмное, опасное обаяние, превращая его в живое воплощение кошмара.

Она хотела его ненавидеть. Должна была. Но сердце предало её своим неровным ритмом, а пальцы непроизвольно дрогнули, будто желая коснуться того самого шрама, сделавшего его знаменитым.

Глупая. Что ты вообще себе нафантазировала?

Она сжала кулаки, заставляя себя вспомнить, кто он есть на самом деле и кем является.

Но когда его пронзительный взгляд впился в неё, не мигая, не отпуская, она с ужасающей ясностью поняла: как бы сильно она его ни ненавидела… игнорировать его она не сможет никогда.

Его лицо оставалось непроницаемым, выражение – безэмоциональным. Но глаза… они удерживали её на месте: тёмные, пронзающие, лишающие всякой показной выдержки, которую она тщетно пыталась сохранить.

В них не было ни интереса, ни любопытства, ни даже того нетерпения, о котором говорила его мать.

Ничего.

Та же гнетущая тишина заставила её кожу покрыться мурашками, и Айлин поняла: она не имела ни малейшего представления, во что только что ввязалась. Эмир оказался полной противоположностью тому, каким она его себе представляла.

Она ожидала увидеть пугающего человека с лицом, изуродованным преступлениями, ожесточённого ужасами своей репутации. Мужчину с жестоким взглядом и давящим присутствием, монстра, который выглядел бы как монстр. Но он не выглядел как чудовище. Если уж на то пошло, он был опасно красив.

Той красотой, от которой люди задерживают взгляд чуть дольше, чем следует, забывают, о чём говорили, и теряют нить разговора. Красотой, которая заставляет женщин сбиваться с мыслей.

И даже когда в его лице проскользнула тень гнева, делая челюсть резче, а взгляд мрачнее, это не лишило его привлекательности. Наоборот, придало ему ещё большей силы, глубины и притягательности.

Это осознание выбило её из равновесия, потому что об этом никто не предупреждал. Её предупреждали о его безжалостности, о шёпоте его имени, произносимом как проклятие теми, кто его боялся, о его власти, о тьме, которая следовала за ним повсюду. Но никто не сказал ей, что сам дьявол может быть таким красивым. Стоя перед ним, Айлин почувствовала себя полной дурой.

Контраст между ними был почти смешон. Он словно принадлежал к другому миру – миру силы и совершенства. Его присутствие излучало спокойную уверенность, костюм сидел безупречно, будто ткань создана, чтобы подчеркивать линии его тела.

А она… она казалась девушкой, в которой спокойная скромность сочеталась с тревожной неуверенностью, стоящей в тени этого мрачного мужчины. На ней был светлый свитер с мягким воротом, подчёркивающий хрупкость ключиц, и тёмная атласная юбка. На голове – лёгкий шёлковый платок нейтрального оттенка, аккуратно завязанный на затылке. Лаконичные золотые серьги ловили свет, добавляя образу простого изящества. Всё в ней говорило не о роскоши, а о воспитанности и внутренней собранности.

Не то чтобы она стремилась, чтобы их можно было назвать гармоничной парой. Нет. И речи об этом быть не могло.

Но всё же разница между ними давила на неё, словно знакомое тяжёлое чувство, которое возвращалось вновь и вновь. Она никогда не была тщеславной; скорее, скромной. Однако сейчас не могла не замечать, насколько они были несоизмеримы.

Её одежда была простой и современной, без вычурности, но в каждом штрихе чувствовался вкус, по мнению окружающих. В ней не было ничего вызывающего или демонстративного: всё выглядело уместно, чисто и естественно. Она умела одеваться так, что внимание привлекала не одежда, а она сама, спокойная и собранная. И всё же, как бы идеально всё ни выглядело, она не могла заставить себя восхищаться собственным отражением.

Она была высокой, и никогда не любила это в себе. Не настолько высокой, чтобы казаться статной, но достаточно, чтобы выделяться, и это её раздражало. Она не была ни худой, ни пышной, что-то между, как будто всегда за пределами того хрупкого идеала, которому поклонялось общество.

Её черты всегда были для неё самой источником противоречий. У неё были большие тёмные выразительные глаза: люди часто восхищались ими, но она считала их слишком крупными, слишком открытыми, будто они выдавали всё, что она пыталась скрыть. Губы – полные, мягкие – имели естественную припухлость, которую она находила неуместной, слишком заметной, хотя другие называли их красивыми. А нос… она всегда считала его немного неправильным, слегка вздёрнутым, словно он не совсем вписывался в гармонию лица, хотя никто с ней не соглашался.

Светлая кожа, лёгкая россыпь веснушек, мягкие линии скул и прямые каштановые волосы, скрытые под платком, придавали ей хрупкость и что-то от старинных портретов – холодную, безмятежную красоту, в которой чувствовалась внутренняя тревога. На фоне города, где лица чаще отличались теплом смуглых тонов и выразительными чертами, она казалась иной – будто случайно сошла с другой картины, из мира, где цвета приглушённее.

Иногда ей казалось, что именно эта непохожесть мешала ей быть принятой всерьёз. В школе, где она преподавала, её мягкие губы и тонкие черты нередко создавали впечатление легкомысленности. Но стоило ей заговорить, и голос, спокойный и уверенный, расставлял всё по местам. Тогда становилось ясно: за этой внешней мягкостью скрывалась твёрдость, которую далеко не сразу можно было разглядеть.

Но сейчас, стоя под тяжестью непроницаемого взгляда Эмира, всё это не имело значения.

Потому что дело было не во внешности. Речь шла о том, что её втянули во что-то гораздо большее, чем она сама: в бурю, частью которой она не хотела быть; в жизнь мужчины, чей мир был построен на страхе и власти. И в этот момент она поняла: между ними ничего не может быть.

Мать Эмира с гордостью повернулась к Айлин, улыбаясь так, что едва сдерживала волнение:

– Айлин, это мой сын Эмир, – сказала она, и голос её дрожал от радости.

Собравшись, Айлин слабо, но вежливо улыбнулась и тихо произнесла:

– Здравствуй.

Просто элементарная вежливость.

Она ждала. И ждала.

Но Эмир ничего не сказал.

Он просто смотрел на неё, лицо оставалось непроницаемым, холодным, как зимний ветер.

Мать, растерявшись, мягко тронула его за руку:

– Эмир, хотя бы ответь, – попросила она, в её голосе смешались смущение и предостережение.

Но он молчал.

Тёмные глаза неотрывно изучали Айлин, взгляд был таким пристальным, что ей стало неловко. Пальцы сами собой сжались в кулаки, а тишина становилась всё тяжелее. И когда она уже почти решилась отвести взгляд, он заговорил. Но не с ней.

Не отрывая взгляда, Эмир обратился к матери низким, спокойным голосом:

– Подойдёт.

Эти слова обрушились на Айлин, как пощёчина. Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, прежде чем она сама успела осознать услышанное, Эмир развернулся и ушёл.

Вот так просто.

– Эмир, подожди… – позвала мать, голос её звенел тревогой.

Но он не остановился, не обернулся. Просто шёл прочь, словно всё это было не встречей, а формальностью, давно решённым делом.

А

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.