Владимир Логинов
Господин Великий Новгород

Часть первая: ОТ БАЛТИКИ ДО БЕЛОГО МОРЯ

Глава 1. СЫНОВЬЯ ПОХЬЯЛЫ

Степан Колода, ладожский торговец пушной рухлядью, член Совета Старейшин в Великом Новгороде принимал в своём доме гостя, который приехал в Ладогу по торговым делам. Звали гостя Микко Пелто, происхождение он имел из народа емь, но род его давно, ещё с деда Юхана, прижился среди карелов, освоился среди них, да и пустил корни. Микко, или по-русски Михаил, занимался тем, что скупал у карельских охотников шкурки пушного зверья и оптом перепродавал пушнину Степану Колоде. Расплачивался с охотниками Микко чаще всего скобяными изделиями, дорогими луками и наконечниками для стрел, ножами, иногда топорами, льняными тканями, готовой одеждой, иногда сапогами, да много чем.

Карельские охотники заказывали Микко Пелто разные товары, которые он приобретал и в Ладоге, и в Великом Новгороде на деньги, полученные от оптовика Колоды. А уж, если привозил Микко три-четыре мешка ржаной муки, так за такой ценный товар карельские охотники выкладывали торговцу целую связку бобровых и норковых шкур. От таких торговых отношений всем было хорошо: и карельским охотникам, и Степану Колоде, который с большой прибылью сбывал дорогой меховой товар германским купцам Ганзейского Союза, ну и, конечно, было неплохо и самому Микко Пелто, который на комиссионные от этих торговых операций содержал свою семью.

Старинный торговый город Ладога, который появился здесь ещё до князя Рюрика, окружён крепостной стеной из дикого камня, где жили не только новгородские торговцы с семьями, но и кое-кто из ганзейских купцов. В Ладоге был гарнизон из пяти сотен местных дружинников, снаружи, за крепостными стенами, было понастроено немало домов людей посадских, рыбаков и охотников как из славян, так и из народа водь, ижора, карела. Жили в Ладоге и иноземные торговцы из немцев, датчан, шведов и норвежцев, да и из южан было немало торговых гостей, потому как Ладога это не простой город, а город-порт и сюда, через Неву, из стран Балтики, особенно из городов Ганзейского союза, свозились разнообразные товары, которые потом растекались по всем русским княжествам. Были и товары в диковинку – это книги в кожаных переплётах на бумаге, где описаны жития святых угодников, а также хроники времён Римской империи, покупали их русские монахи, владеющие латынью, переводили на славянский язык, переписывали и создавали в монастырях новые книги. А ещё привозили заморские гости цветные стёкла, которые пользовались большим спросом у богатых горожан и многие терема в Великом Новгороде посверкивали разноцветьем окон.

Дом у хозяйственного торговца Степана Колоды в Ладоге большой, заметный, стоял на берегу Волхова, недалеко от церкви Успения Богородицы и церкви Георгия Победоносца. В Ладоге было ещё пять церквей, но на десять тысяч населения, и семи храмов не хватало, особенно в церковные праздники. Городской совет постановил строить ещё два храма, но нужен был камень, который ещё надо наломать в Карельской земле, да привезти, потому всё делалось неспешно.

Дом Колоды в ряду других, соседских строений выделялся тем, что был выстроен на высоком фундаменте из дикого камня с огромным подвалом, в котором домочадцы Степана хранили разную всячину. Сам же дом был построен из морёной листвянки из брёвен в полтора обхвата с узкими окнами-бойницами, по моде того времени, а шатровая крыша из толстых сосновых жердей покрыта красной, заморской черепицей. Такой дом мог держать осаду несколько месяцев, тем более, что в углу обширного подвала был выкопан колодец с водой. Поджечь такой дом было просто невозможно: морёные лиственничные брёвна больше походили на камень, которые уже не брал топор. Сруб такого дома вымачивался в реке не менее пяти лет и он приобретал необычайную твёрдость, после чего собирался на каменном фундаменте, каждый бревенчатый ряд перекладывался мокрым мохом, который затвердевал вместе с брёвнами.

Построить такой неприступный дом мог только очень богатый человек – вот молодой Степан с отцом Иваном Колодой и сварганили себе, по сути, малую деревянную крепость, поджечь которую, как уже говорилось, было далеко непросто. Мало того, так отец с сыном окружили огромное своё подворье, с конюшней, коровником, птичником, солодовней и баней, тыном из заострённых поверху дубовых брёвен, да завели свору злющих собак, которые носились по обширному двору с огородом и признавали только своих.

Внутри дом состоял из четырёх больших комнат: люди сначала входили в огромную кухню с гигантской печью с прямоточной трубой, выведенной через крышу, смежная комната служила гостиной, третья комната была для трёх дочерей, а четвёртая, светлица – для жены Авдотьи, которая при частых отъездах мужа кое-как справлялась с огромным хозяйством. Степан, уезжая по торговым делам, оставлял жене сколько-то денег и та нанимала косарей на заготовку сена для четырёх коров и пяти лошадей, нанимала дровосеков для заготовки дров и это кроме трёх постоянных, наёмных работников в доме, которые жили в конюшне.

Хорошо, что дочери помогали матери с малолетства: доили коров, делали творог, сыр и масло, ставили тесто и пекли хлеб, да мало ли работы в таком хозяйстве. Кроме домового хозяйства у Степана, коли, он занимался крупными торговыми операциями, были ещё и две морские струги: одномачтовая лодья и даже одна морская кнарра шведской постройки. За кораблями у общего городского причала следил свой смотритель, ну, а уж в навигацию, с мая по сентябрь, Степан нанимал на каждый корабль по полтора десятка гребцов и кормчего, или шкипера по-европейски, оплату которым производил в конце навигации после прибыльной торговли за морем, или в Новгороде, смотря где лучше можно было сбыть товар.

У Степана с Авдотьей третьим, наконец, появился сын, которого назвали Петром в честь деда, который ещё молодым парнем служил в дружине самого Александра Ярославича Невского. Сын у Степана рос бойким, своенравным, на улице обидного слова своим сверстникам не прощал, чуть что – сразу в морду, дома на всё имел своё мнение, заимел привычку спорить, в том числе и со старшими. С одной стороны, отец Степан в душе поведение сына одобрял, время лихое, торговому человеку надо иметь очень даже крутой характер, да ещё хорошо владеть оружием и уж обязательно знать иностранные языки, хотя бы один, немецкий.

Степану нравился бойкий, независимый нрав Петра, которому в июне этого года стукнет семнадцать лет и ему уже подыскивали невесту, но с другой стороны ведь и послушание родителям никто не отменял, а сын к торговым делам проявлял полное равнодушие, зато с удовольствием бегал в городскую дружину, где отроков Ладоги с детства обучали владению копьём, мечом, моргенштерном, обучали стрельбе из лука, конской выездке. А ещё настоятель Георгиевской церкви Антоний обучал Петра русской грамоте, греческому и латинскому языкам, за что отец Степан от щедрот своих ежегодно выделял священнику по десять аршин чёрного сукна на рясу. Сам Степан, будучи с торговыми делами часто в германских и шведских городах, за двадцать лет освоил немецкий и шведский языки и зимами, когда за толстыми стенами дома выла вьюга, упорно вдалбливал приобретённые знания в голову своего наследника. Что удивительно: сын не отлынивал, учился прилежно, даже с охотой, а ведь освоение грамоты и заморских языков требовало большой усидчивости.

Всех подросших сыновей в русских семьях положено было отделять, чтобы строил свой дом, создавал свою, новую семью. Вот и Степан Колода, заручившись решением городской общины, где и сам числился, землю рядом со своим домом получил в вечное пользование, да и повелел сыну поставить под углы будущего дома шесть крупных камней и срубить первый венец, остальное сделают наёмные плотники. Хотя и готовился Пётр создавать свою семью, а невесту себе ещё не присмотрел, как-то не получалось, хотя на вечорки иногда ходил, время для этого находил, хороводы с молодёжью своего конца водил, да вот никто ему из местных девчат не приглянулся. Отец же, будучи постоянно в разъездах, тоже невесту ещё сыну не выбрал, а время неумолимо шло, сыну уже вот-вот семнадцать, а он всё ещё холостой.

В кухне большого дома Степана Колоды вдоль стен располагались широкие скамьи, застеленные коврами и на них спали, кому охота поближе к теплу печи. Микко Пелто, когда приезжал к Степану, любил выспаться и прогреть кости на горячей печи. Вот и в этот приезд намеревался понежиться, проведя ночь на огромной лежанке в доме своего торгового партнёра. А пока он со Степаном и сыном его Петром сидели за огромным столом и после ужина чаёвничали. Стол тяжёлый, неподъёмный, доски у столешницы толщиной в ладонь, ноги у стола, что медвежьи лапы. Хозяин, подливая гостю горячего китайского чая в фаянсовую германскую пиалу из большого, бронзового кумгана, выспрашивал у него что творится в землях племён емь, карелов, веспов и эстов. Микко охотно рассказывал, а Пётр, изредка прихлёбывая свой чай, внимательно прислушивался к новостям, молодому парню всё было в диковинку.

Издавна Карельский перешеек и обширные земли выше, богато насыщенные лесами и озёрами, кормил два основных здесь племени: восход солнца встречали карелы, а заход светила провожало племя емь, одни, кроме рыбного корма в своих озёрах, ловили рыбу и морского зверя ещё и в Белом море, а другие, кроме опять же своих озёр, добывали ту же рыбу в двух длинных заливах: в Финском и Ботническом.

Всё бы хорошо, да вот пушного зверя для торговли с новгородцами охотники с той и другой стороны добывали в лесах, где граница между племенами довольно зыбкая, а потому трения и споры между двумя народами возникали частенько. Заканчивались эти трения, как правило, миром, но вот пришли шведы с запада и уж постарались эти хитрые пришельцы из-за моря разжечь вражду между вождями и ярлами племён Похьялы на постоянной основе. Они часто выступали ловкими, изворотливыми арбитрами в спорах сторон за территории и охотничьи угодья, в свою пользу, конечно, собирая дань и штрафные виры как с той, так и с другой стороны. Но на этой, другой стороне, шведы столкнулись с экономическим интересом Господина Великого Новгорода.

Про несправедливую систему налогов, штрафов и разных вычетов, что установили шведские бароны в землях Похьялы и рассказал Степану и его сыну Петру гость с севера Микко Пелто.

–– Нечистая сила принесла этих шведов на ваши земли, Михаил! – в сердцах высказался Степан. – Мы же с вами, с соседями нашими, хорошо жили и будем жить.

–– Я тебе так скажу Теппана, – заговорил Микко, часто выговаривая русские имена на своём языке, – эти шведы те ещё хитрецы и ведут себя в наших землях как Лемминкяйнен.

–– А это ещё кто такой? – удивился Степан.

–– Лемминкяйнен – это богатырь, певец и весельчак, – тут же принялся за объяснения Микко, – но и хитрец, да ещё любитель женщин. Жил вот такой в древние времена.

–– Ты ведь из народа емь, Михаил, сколь нам ведомо? – заметил Степан, подливая в пиалу горячего напитка гостю.

–– Корни-то мои из народа емь, Теппана, – это верно, но родился и живу я среди карел, а делами торговыми связан с вами и пропитался уже русским духом. Крестился, живу в Православной вере, да и не только я один, многие из народа емь и карелов христиане. Шведы нам не родня, в том числе и по вере, ты же знаешь, что они католики и Швеция платит Папе Римскому десятину от собираемых налогов.

–– Дядя Микко! – вклинился в разговор Пётр. – Ты ведь много чего ведаешь, расскажи о народах полуночных.

–– Цыц, малец! – оборвал Степан сына.

–– Погоди, Теппана! – поднял ладонь руки Микко. – Парень у тебя любознательный – это хорошо, древние времена своего народа и соседей своих ведать каждому юноше надо, ум от того знанья только возрастает, уваженья к соседям прибавляет.

–– Ну ты уж прости, Михаил! – замялся Степан. – Я ведь это к тому, чтоб младой не лез в разговор старших.

Микко улыбчиво посмотрел на хозяина дома и повёл свой рассказ:

–– Вот, Пекка, – начал гость, взглянув на Петра, – в древние времена в стране Похьяла, её ещё карелы называют Калевала, а финны – Суоми, верховодила старая ведьма Лоухи. Люди жили бедно, потому что мало работали, и вот народились в стране Похьяла три могучих богатыря: Ильмаринен, Вяйнямейнен и этот Лемминкяйнен. Как-то кузнец Ильмаринен выковал чудесную волшебную мельницу Сампо, которая дала людям много благ, сделала их богатыми, но этой мельницей завладела злобная ведьма Лоухи.

–– Погоди, дядя Микко! – вклинился Пётр, – куда же люди-то глядели, а богатыри-то на что? Как могли мельницу проворонить?

–– Ты, Пекка, слушай, да мотай на ус, который как я смотрю начал у тебя расти, – усмехнулся Микко.

–– Как посмел перебивать старших, Петра! – нахмурил мохнатые брови отец Степан.

–– Ладно, Теппана, – успокоительно заговорил Микко. – Видишь, парень твой интерес поимел к старине сынов Похьялы. Ну так вот, Пекка! – повернулся он к Петру. – Богатырь Вяйнямейнен, по-видимому, понял главное: люди Похьялы, разбогатев, совсем перестали трудиться, золото и серебро, другие богатства, пошли им во зло, зато это очень уж нравилось вредной старухе Лоухи. А, может, и не нравилось, лет, веков-то, много с того времени прошло, кто знает, как оно на самом деле было. Богатырь Вяйнямейнен, поняв, что богатство только во зло людям, объяснил это своим друзьям и вот три богатыря пошли на лодке через море в страну Похьяла за этой самой мельницей Сампо. Лодку в море остановила большая щука, богатыри эту рыбу выловили и съели, а из её костей Вяйнямейнен изготовил кантеле, прекрасный музыкальный инструмент. Наконец, богатыри пришли в Калевалу или Похьялу и предложили ведьме Лоухи поделить волшебную мельницу Сампо.

–– Чего это? – удивился Пётр. – зачем же делить мельницу? Глупо как-то.

–– А вот также рассудила и старуха Лоухи, Пекка, – продолжил Микко. – она быстро собрала армию из людей Калевалы, но богатырь Вяйнямейнен заиграл на своём кантеле и усыпил чудесной музыкой всех людей Похьялы и, что удивительно, саму старуху Лоухи. Богатыри забрали волшебную мельницу, да и отправились в обратный путь за море. И ведь ушли бы богатыри с этой мельницей, да дурень Лемминкяйнен от избытка чувств запел и разбудил журавля, который в свою очередь поднял на ноги старую ведьму Лоухи.

–– Ха-ха-ха! – развеселился хозяин дома. – Экая дурость!

–– Ну так вот, – не обращая внимания продолжил гость, – ведьма Лоухи, проснувшись и сообразив, что произошло, превратилась в хищную птицу и погналась за богатырями, да ещё спрятала солнце и луну. Догнала и темноте завязалась жестокая битва, ведьме Лоухи удалось схватить чудесную Сампо, но удержать мельницу у неё не хватило сил, Сампо упала на скалы возле моря и разбилась, а из осколков мельницы произошли все богатства моря и суши.

–– Ну вот, – проворчал Степан, – ни себе, ни людям.

–– Из мелких осколков разбившейся мельницы Сампо, – продолжил Микко, – богатырь Вяйнямейнен создал ещё более прекрасный инструмент, с помощью которого богатырь вернул от вредной ведьмы Лоухи солнце, луну и обогатил народ Похьялы. Хозяйка Севера ведьма Лоухи затаила злобу на всех.

–– Красиво, – мечтательно произнёс Пётр, – я, прям-таки, заслушался.

–– Эти предания, эти руны очень древние, Пекка, – заметил гость. – В этих рунах душа народа Похьялы, парень.

–– Расскажи ещё что-нибудь, дядя Микко.

Гость отхлебнул из пиалы горячего напитка, поставил её на стол. Взглянув на пытливого юношу, снова повёл свой рассказ:

–– Ну вот могу сказать, что богатырь Вяйнямейнен являлся сыном дочери Ветра, а вот тот же Ильмаринен, которому всё не везло с созданием семьи, наконец, взял, да и выковал себе жену из золота и серебра. Такой прекрасной жене люди стали завидовать и Вяйнямейнен посоветовал Ильмаринену бросить жену в огонь, чтобы уничтожить в мире зависть. По сути, Вяйнямейнен запрещал иметь людям золото и серебро как источник зла.

–– Но ведь здесь кроется противоречие, Михаил, – бросил реплику Степан. – Этот могучий Вяйнямейнен вроде бы желает народу Похьялы благоденствия, но запрещает быть богатыми.

–– Слушай дальше Теппана и ты Пекка, – продолжал Микко. – Кузнец Ильмаринен отправляется в народ и привозит сестру своей первой жены. Женится на ней, а семейная жизнь у них не складывается и тогда Ильмаринен превращает её в чайку.

–– Ну, что ж, – равнодушно заметил Степан, – так бывает в нашей жизни. Жаль только, что наши мужья не могут превратить своих жён, дур тех ещё, в чаек, этих надоедливых птиц, ха-ха, стало бы в разы больше.

–– А вот в одной из рун, – рассказывал Микко, – был такой богатырь Куллерво. Пребывал он в рабстве у каких-то там богатых хозяев, но восстал, убил своих хозяев, освободился, женился на прекрасной девушке, а потом узнал, что она его сестра, ну и совершил самоубийство.

–– Ну и дурак! – бросил Степан. – Натворил ведь грехов немеряно. Надо было сначала выяснить всю подноготную своей невесты. Хотя, – коротко подумав, заметил Степан, – и так тоже в жизни бывает. Похоже, Михаил, этот ваш Вяйнямейнен много чего напутал в жизни народа Похьялы.

–– Тут так получилось, Теппана, – разъяснил Микко, – В одной руне говорится, что некая Марьятта родила необыкновенного сына, который возмужав, сумел мудро прогнать из Похьялы богатыря Вяйнямейнена.

–– Чепуха какая-то! – раздражённо заявил Степан.

–– Так я ж вам и говорю, что это предания, легенды, седая древность.

–– Тогда сказители всё напутали! – стоял на своём Степан. – Может, и не так всё было.

–– Кстати, Теппана, – беспристрастно добавил гость. – Дева Севера полюбила кузнеца Ильмаринена и сподвигла его на создание чудесной мельницы Сампо. Не путайте прекрасную Деву Севера с Хозяйкой Севера, старой хрычовкой Лоухи, которая нагоняет на людей холод, снег и лёд.

–– По-моему, путаницы много в ваших рунах, – проворчал Степан.

Гость с севера проницательно посмотрел на своих слушателей, отхлебнул уже остывшего чая и поставил пиалку на стол.

–– Конечно, из меня плохой рассказчик, Теппана, – с определённой долей сожаления в голосе произнёс Микко, – но я знаю одно – местные рыбаки в море не выйдут, не поклонившись волнам, и, не выпросив удачи у Вяйнямейнена, а любой кузнец, перед тем как приступить к изготовлению простого наконечника для стрелы, просит прощения у Ильмаринена, ну, а уж любой парень обязательно обращается к Лемминкяйнену, чтобы помог оболтать понравившуюся ему девушку…

Степан при последних словах гостя от души рассмеялся.

–– Молодец, этот ваш Лемминкяйнен! – заметил он. – Вот видишь, пользу от него ваши парни имеют, учит герой древних рун, как девок обалтывать, ха-ха-ха. Ну, да ладно, пошли спать, завтра спозарань едем до Господина Великого Новгорода. Тебе Микко, товар скобяной закупать целый воз, а мне к «Золотым поясам», в Совет Старейшин, насчёт морского, торгового каравана выяснить: каков будет, какая охрана, вопросов много, а на дворе уж весна.

–– А мне, что повелишь, батюшка? – уставился на отца Пётр.

–– Со мной поедешь! – посуровел отец. – К настоящему делу привыкать надо! Нечего тут прохлаждаться…

*****

Утром Степан Колода поднялся рано и первым делом велел дворовым накормить и напоить лошадей для дальней дороги в Новгород, да, чтобы не забыли и лошадей гостя с севера. Дворовые приказ сурового хозяина исполнили, после чего в каждую бричку запрягли по паре накормленных коней. Сунули в каждую бричку по мешку овса для лошадок, а старшая дочь Степана, Анна положила в дорогу для путников мешок с пирогами, начинёнными сарацинским пшеном (рисом). Хозяин с гостем Микко и сыном Петром закусили просяной кашей, по случаю поста без мяса и масла, выпили по кружке чая, сели на передок первой брички, да и поехали по наезженной дороге вдоль Волхова на юг в сторону Великого Новгорода.

Утреннее, апрельское солнце чистым розовым блюдом как-то неохотно вылезало из-за синей полоски горизонта, но день обещался быть ясным. Стаявшие за последние две недели обильные снега наполнили Волхов так, что река местами выливалась на прибрежные луга, кусты верболозы в бело-жёлтых барашках цветов и одинокие берёзы, кроны которых уже накрыла бледно-зелёная кисея распускающихся листьев; некоторые деревья стояли в воде. По поверхности воды мутноватые речные струи несли пучки прошлогодней соломы, ветки сушняка, почерневшие берёзовые листья, изредка проплывали какие-то рваные тряпки, высохшие, но успевшие уже намокнуть, лепёшки коровьего навоза. Весь этот прошлогодний мусор река уносила в огромное Ладожское озеро.

Путники сидели на облучке передней брички, вторая же повозка катила сама по себе, кони её просто следовали за первой. Ездоки на первой повозке были одеты в дорожные армяки, на всех троих добротные сапоги, а у Степана под серым армяком поблескивала охристым цветом шёлковая рубаха до колен, подпоясанная широким парчовым поясом, с которого свешивался кошель с деньгами и внушительный, шведский кинжал-скрамасакс в серебряных ножнах. На всякий случай под облучком лежали два дротика с широкими стальными лезвиями. Степан и гость Микко, хоть и занимались торговыми делами, но были ещё и неплохими воинами, да и юноша Пётр уже отлично владел многими видами оружия.

Вообще-то дорожных грабителей здесь не встречалось, потому что дорога оживлённая: и туда, и обратно катили целые караваны, гружёных чем-нибудь, телег, шли гурты овец и коров на продажу, скакали одинокие и в группе всадники. Эта шумная дорога в Новгород затихала только к ночи, когда путники устраивались на ночёвку. Для этого почти на равных промежутках по пути было три гостевых приюта, каждый, особенно зимой, вмещал до пятидесяти путников. Но, надо сказать, что весной и летом многие проезжие ночевали и под открытым небом: вода, дрова рядом, разводи костёр, отпускай коней на пастьбу, да и ночуй возле огня.

Пустые брички Степана и Микко катили быстро, обгоняя торговые караваны своих и ганзейских купцов. Через каждые пятнадцать поприщ Степан давал лошадям короткий отдых, подкармливал овсом и давал немного воды. Лошади по ровной дороге почти постоянно бежали рысью и, при ясной, тёплой погоде с боковым ветерком, к вечеру прошли половину пути. Солнце уже коснулось своим нижним краем синей кромки горизонта, когда завиднелась гостевая изба, возле которой уже стояли чьи-то гружёные телеги и поодаль паслись кони.

Изба стояла на опушке небольшого, хвойно-лиственного леса, рядом протекал родник, который не замерзал даже и зимой, с лихвой снабжая чистой водой заезжих гостей и хозяина избы. Степан подогнал свои телеги ближе к роднику, где чернело, обложенное камнем костровище с железным таганом, распряг лошадей и пустил их щипать молодую, весеннюю травку. Пётр понял, что отец с Микко решили ночевать на поляне у костра и даже обрадовался; ночевать в духоте избы как-то и не хотелось.

Гостевая изба представляла собой длинный дом из толстых сосновых брёвен с двумя входами по торцам и двумя печками. С одной стороны, треть избы занимал смотритель с семьёй, а большая часть предназначалась для путников. Смотритель имел при избе большое подворье с коровником, конюшнями, клунями и баней, а за проезжей дорогой, вплоть до Волхова, распростёрлось широкое поле, на части которого смотритель сеял овёс, рожь и горох. Там же в поле паслись его коровы, кони и овцы.

Пётр привычно собрал в лесу добрую охапку валежника, развёл костёр и, набрав в роднике два походных котелка воды, подвесил их на железную, прокопчёную перекладину тагана. После чего ещё раз сходил в лес, нарвал там букетик брусничника и бросил его в один из котелков. В это время отец с Микко расстелили кошму возле костра и заварили пшённую кашу, и вовремя, – солнце зашло, но было ещё светло. Путники, при треске сучьев в костре, молча поели горячей каши с коровьим маслом, несмотря на пост, и принялись чаёвничать. Каждый зачерпывал берестяной кружкой лесной напиток из котелка и задумчиво кайфовал.

На позеленевшем, вечернем небе уже появились первые звёзды, но возле костра было тепло, стояла тишина и полное безветрие. И вот в этой тишине, вдруг, раздался недовольный, скрипучий голос:

–– Хоша бы угостили чаем-то старую женщину, олухи дорожные!

Путники тупо уставились на непрошенного гостя, держа в руках кружки с горячим чаем. Напротив них, за костерком с горкой раскалённых углей, сидела старуха в каких-то серых лохмотьях. Голова её была повязана такой же серой косынкой, седые космы волос из-под косынки небрежно рассыпались по сухоньким плечам, горбатый нос на морщинистом лице почти уткнулся в выступающий острый подбородок, из безгубого, словно синеватый шрам, рта торчал коричневый, будто ржавый гвоздь, кривой зуб, зато глаза – удивительно живые, весело поглядывали на обомлевшую троицу.

–– Ну, чего буркала-то свои вылупили, как козлы на новые ворота! – пренебрежительно бросила старуха.

Наконец, Пётр, как-то машинально протянул старухе свою кружку с чаем. Та костлявой рукой цепко ухватила берестяную кружку и сразу отхлебнула полкружки горячего напитка. Покрасневшими глазами она посверлила троицу и заговорила:

Сынок-то у тебя, Теппана, вежливый, не то, что ты.

По выговору видно было, что старуха к русским людям отношения не имеет, скорей всего она из скандинавок.

–– Тебе, Пекка, – старуха строго взглянула на Петра, – повоевать вскорости придётся! И немало – года три, а то и поболе.

Пётр обомлел от таких вестей и, не шелохнувшись, молча взирал, почему-то, на старухин зуб.

–– И вам, старым хрычам, – старуха перевела свой взгляд на Степана с Микко, – тоже войны хлебнуть придётся сполна.

–– Какие мы тебе хрычи? – неприязненно прошипел Степан.

–– Ну, не молоденькие же? – криво усмехнулась старуха. – С Пеккой вон не сравнишь. Ничего, повоюете и вы – это я вам говорю, Хозяйка Севера, а я зря своих слов на ветер не бросаю.

Троица молча и заворожённо смотрела на старуху, а та продолжала вещать:

–– Ты, Пекка, не бойся, – скрипела она, – живым из войны выйдешь, моя рука всегда будет выше, чем рука твоего недруга, мало того судьбой тебе предначертано, что женой тебе будет северная дева и имя ей будет Бланка. Запомни это, парень, с другими девами у тебя ничего не получится. Ладно, жарко тут у вас стало, надо перебираться в Лапландию.

Старуха замолчала, улыбнулась Петру и медленно растаяла в вечерних сумерках. Троица, обомлев, долго, словно застывшие истуканы, сидела и молча смотрела в пустоту, вернее, на место, где только что разыгралась странная мизансцена. Наконец, Пётр глухо спросил:

–– Кто это?

Первым очнулся Микко и, перекрестившись, деревянным голосом ответил:

–– Так, Лоухи! Хозяйка Севера!

–– Да не-ет, – глухо протянул Степан, – не могёт того быти, так, привиделось нам, морок то.

–– Да говорю же, ведьма Лоухи, – настаивал Микко.

–– Да откуда ей тут быть, Михаил? – опомнился Степан, тоже накладывая на себя крестное знаменье. – Здесь ведь не Похьяла, не страна Суоми, скорей, это тутошняя, местная ведьма.

–– Ты что, не слышал? – встрепенулся Микко. – Она же прямо заявила – Хозяйка Севера.

–– Так ведь по-русски говорила-то? – не сдавался Степан.

–– Тхе, да она на любом языке, аще это нужно, говорить может, – пояснил Микко. – На то она и Хозяйка Севера.

–– Здесь же не север.

–– Новгородская земля тоже север! – отпарировал Микко.

–– А яко поверить-то тому, что она тут наговорила? – вклинился Пётр.

Микко повернулся к Петру, участливо погладил плечо парня.

–– Судьбу простого человека, Пекка, – мягко заметил он, – она предсказать может, но и хитрость в её предсказании тоже может быть. Будь настороже, парень.

–– Тако, дядя Микко, почему она упомянула имя Бланка? – засомневался грамотный Пётр. – Ведь известно же, что Бланка Намюрская есть жена Эрика Магнуссона, герцога Сёдерманландского.

–– Ну, что на Бланке Намюрской свет клином сошёлся, Пекка? – возразил Микко. – Для тебя жена герцога старовата будет, видно, ведьма Лоухи про другую Бланку речь вела, про молодую деву, и, пожалуй, старухе можно верить, уж, если она напророчила, то сбудется. Думаю, понравился ты старухе Лоухи, а потому знаю одно, Пекка, аще кто по нраву пришёлся северной ведьме, то помогать будет.

–– Да, что у нас, у русских, дев мало? – воспротивился Пётр.

–– Думаю, что только юная дочь Похьялы, или кто-то из шведок, придётся тебе по нраву, Пекка, – медленно заговорил Микко. – Имя Бланка и там, и там встречается. Советую тебе, парень, не перечить старухе Лоухи, она над тобой длань свою распростёрла, не один вражеский меч не обрушится на твою голову, говорю же понравился ты ей, а уж почему, про то не ведаю.

–– Да я ж христианин! – возразил Пётр. – Что мне эти старухи? Мало ли чего они там наболтают.

–– Я тоже христианин, Пекка, – рассуждал, умудрённый жизнью, Микко, – но старуха Лоухи относится к высшим силам, прислушиваться тоже надо, хоша бы и краем уха, где тут грех, или не грех, попробуй разбери.

Пётр подкинул на красные угли костра несколько крупных веток валежника и огонь весело заплясал на сушняке, осветив потемневшую поляну. Весеннее небо над головой из бирюзового превратилось с тёмно-синее и звёзд на нём прибавилось значительно, где-то в лесу проухала сова, ищущая себе пару, тишину позднего вечера нарушали только иногда пофыркивающие поодаль кони. В это время к костру подошёл высокий человек в небрежно накинутом на плечи зипуне.

–– Я до ветру вышел, – заговорил он с небольшим акцентом, – слышу вроде голос знакомый. Ну, буди здрав, Микко Пелтонен!

Микко обернулся и, увидев освещённое костром лицо подошедшего, воскликнул по-русски:

–– Юхан! Ты ли это? Давно ведь не видались, года три уж! Ну подсаживайся к нам. Вот, Теппана, – обратился к Степану Колоде Микко, – ты ведь тоже знавал Юхана из рода Тойво?

–– Да я уж и тако гляжу, что рожа-то знакомая, – пробубнил Степан. – Садись, Юхан, да выпей вот горячего чаю. И то верно, давно не видались.

Вновьприбывшему зачерпнули из котелка лесного напитка и, пока он не отхлебнул несколько глотков, помалкивали. Наконец, Степан задал вполне законный вопрос:

–– Ты чего тут оказался-то, Юхан? До нас слухи дошли, что ты торговлю пушниной забросил, ко двору короля Магнуса прилабунился, в Сигтуне сейчас живёшь, – и, усмехнувшись, добавил, – небось, король тебе уже землю дал и титул графа присвоил.

–– Ага, сейчас! – встрепенулся гость. – Как же дождёшься от него. Он ведь до того скуп, мужики, что даже церковную десятину в Рим перестал высылать, себе присвоил, а Папа Римский ему за то отлучением от церкви грозит. А еду я, парни, с делегацией в Великий Новгород, к архиепископу вашему Василию, к «Золотым поясам». Вон и повозки наши и кони.

–– Ну-ка, ну-ка! – подстегнул, оживившись и посуровев, Степан. – Что за делегация, зачем? Аль секрет? Ты ведь знаешь, Юхан, что я сам из «Золотых поясов» и еду вот на сход Совета Старейшин, он у нас каждую весну.

–– Да какой там секрет, Теппана! – начал выкладывать гость. – Ты же знаешь, что толмачу я по-русски не хуже вот Микко. Везу вот по приказу короля двух пасторов, да специального королевского посланника с пятёркой охранников. Вон в избе все дрыхнут.

–– Посланник-то ладно, на Совете Старейшин он скажет зачем приехал, а пресвитеры-то католически чего у нас забыли?

–– Едут по приказу короля для диспута с вашими епископами! – отчеканил Юхан. – Чья, стало быть, вера лучше.

–– Тьфу ты! – рассердился Степан. – Делать, что ли им нечего? Только диспутов нам и не хватало, чего зря болтать?

–– Моё дело толмачить, Теппана, – отрубил Юхан, – остальное меня не касается. Королевский посланник Ульрик грамотку везёт, что в ней я пока не ведаю, королевской печатью она закрыта, запечатана – вот на Совете я её вам и прочитаю. Король Магнус флот свой пригнал к Берёзовому острову, с наёмниками, чего-то, думаю, затевает, пока не знаю, но вот, на Совете у вас всё и прояснится.

–– Флот, говоришь, пригнал, – задумчиво бросил Степан. – К чему-то готовятся твои хозяева, Юхан. Сколько кораблей-то?

–– Да не менее четырёх десятков, Теппана, – беспечно выложил Юхан. – Пять двухмачтовых галеасов на девяносто вёсел, Пять трёхмачтовых шнек, остальные одномачтовые кнарры и когги, но вместительные, до ста человек пехоты могут взять на борт. На галеасах полсотни строевых коней, на шнеках, кроме пехоты тоже кони есть. Наёмников много – датчан, немцев, их привёл с собой граф Герман Голштинский.

–– Не к добру это, видать, не зря тут старуха, намедни, про войну языком своим непутёвым чесала.

Степан многозначительно посмотрел на Петра, на Микко.

–– Какая ещё старуха? О чём ты, Теппана? – насторожился Юхан.

–– Да только что тут была ведьма одна, вот тут сидела, всё войной пугала, – зло бросил Степан. – Чего доброго, и в сам деле накаркала старая кочерыжка, накликала войну, сволочь трухлявая, всё настроение испортила, Господи прости мою душу грешную! – взвыл он. – А ты, Юхан, вот взял и выложил секрет воинский посторонним людям, совесть тебя не гложет?

–– А чего она меня будет глодать, Теппана? – тут же с вызовом бросил Юхан. – Вы мне люди давно знакомые, тем более, что ты сам из «Золотых поясов» и член Совета Старейшин. А что касаемо шведов, так я королю Магнусу на верность не присягал. Я ведь из народа емь, сын Похьялы, плевать мне на шведскую корону. Моё дело перевод с русского на шведский и наоборот. Рагнар Ульф, королевский казначей, заплатил, мне от щедрот королевских, яко нищему пять крон серебром, с тебя, говорит, хватит и этого, невелика работа истолмачить русским то, что, мол, скажет королевский посланник «Золотым поясам» в Великом Новгороде. Так что никому я ничем не обязан, Теппана.

–– Перетолмачить с одного языка на другой, Юхан, – это дело ответственное, – назидательно заговорил Степан. – А ну, да в пользу противной стороны переведёшь, тут ведь точность нужна.

–– Нужна! – тут же подхватил гость. – Но и ты меня пойми, Теппана, – честь сына Похьялы уронить, для меня страшней любой клятвы. Речь иноземную толмачу я честно. Я хоть и христианин, но великий Вяйнямейнен незримо и глубоко сидит у меня в душе. Да и учти, Теппана, исказить перевод, да ещё в пользу противника – это добровольно надеть на свою шею верёвку.

–– Ну ладно, ладно, понимаю, Юхан, а как ты вообще попал в толмачи? – поинтересовался Степан. – Торговля пушниной, по-моему, гораздо прибыльней.

Юхан смочил пересохшее горло чаем, пояснил слушателям:

–– Ещё три года назад привёз я пушной товар на рынок Стокгольма. Торговцев иноземных там оказалось тогда немало, были и ваши, новгородцы, торговали бухтами верёвок, дёгтем, бочками с тележной мазью. Ну, а я, видно, громко орал по-русски, по-шведски. По рынку тогда проходил любимец короля Магнуса молодой повеса Беннет Альготссон, ну, услышал меня, подошёл, поговорили, он тогда приобрёл партию меховой рухляди у меня, заплатил щедро, золотом. Он уже тогда был герцогом страны Суоми, то-есть номинально моим владыкой – вот и взял меня в свою свиту на должность толмача, ослушаться я не мог, пришлось торговое дело бросить. Правда герцог платил хорошо, грех жаловаться. Ну, а в этом случае королевский казначей Рагнар Ульф меня обидел, посчитал, что моя работа толмача плёвая, ничего, якобы, не стоит.

–– Ульф, – это по-русски будет волк, – усмехнулся Степан, – ну, а от волка, что можно получить? Он сам смотрит, где бы что ухватить.

–– Шведы, Теппана, – подхватил Юхан, – издавна на мою страну стараются свою загребущую лапу наложить, сынов Похьялы закабалить, да наших ярлов меж собой стравить. Шведы и так ведут себя на моей родине как хозяева, так за что мне их любить?

–– Ага, а я люблю! – ядовито заметил Степан. – В Швеции рудники, железная руда богатая, но короли шведские, Юхан, уж шибко капризные: одни разрешают нам руду закупать, другие запрещают, хотя товары наши: тележную мазь, к примеру, канаты и парусину для своих кораблей охотно берут. А соль?! Соль-то наша шведам и норвежцам, да и другим заморским фрягам ой как нужна. Вот дед нынешнего Магнуса король Ладулос Фолькунг не препятствовал поставкам железной руды в Новгород Великий, а внук Магнус запретил. У нас, конечно, и своя руда имеется, но она болотная, бедная, а шведская из каменной руды, а потому богаче по содержанию железа. Не зря же шведское оружие высоко ценится в мире, но и наше оружие не хуже шведского, а, может, даже и лучше. Крепость оружия ведь от мастера, от кузнеца, зависит, как умело сработает.

–– Согласен с тобой, Теппана! – охотно поддержал Юхан. – То-то, король Магнус недоволен, что вы, новгородцы, продаёте оружие сыновьям Похьялы, но ведь кто к народам емь и карелам ближе? Ясно ведь – опять же новгородцы, шведы-то за морем, а вы тут, рядом. Люди Похьялы никогда не воевали с вами – только торговали, всем было и есть хорошо, а шведам завидно, потому и недовольны, злобствуют.

–– Ладно, парни, давайте спать, – закончил беседу Степан, – ночь уже, утром вместе поедем до Великого Новгорода…

*****

Глава 2. ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД, УПСАЛА

Утром все: и гости дипломатические, и гости торговые, растянувшись в колонну, отправились по Волховской дороге вместе и с короткими остановками по пути к вечеру прибыли в Великий Новгород. Несмотря на вечер город встретил прибывших несмолкаемым и привычным шумом: звонким перестуком кузнечных молотков, который тонул в блеянии овечьих стад, возвращавшихся с поля, в рёве коров, которые искали своё подворье и призывали хозяек, а ещё гоготали гусиные стада, идущие с Волхова домой, да мало ли какая скотина крякала, гоготала и ревела в городе, когда наступает вечер, и люди, и скот, и домашняя птица торопятся закончить свои дневные дела до темноты.

Солнце уже скрылось за синей полоской горизонта на недружественном западе, но оставило роскошную красную зарю на позеленевшем небе, что предвещало ветреную погоду на утро, но тёплый и ясный день. Переводчик Юхан повёз своих подопечных в гостевой дом, а у Степана в Новгороде был ещё один дом, поменьше, чем в Ладоге, но вместительный, с подворьем и огородом.

Следила за этим домом двоюродная сестра Степана, тётка Дора. Женщина степенная и хозяйственная, она держала на подворье двух коров, гурт овец и в лето не менее четырёх подсвинков, не считая кур и гусей, а огород у неё был засажен капустой. Жила тётка Дора торговлей на городском рынке: продавала квашенную капусту, сало, свинину, яйца куриные, творог, масло коровье, из овечьей шерсти она предлагала покупателям вязанные носки и варежки. На сено для коров и разный фураж для скотины, да на дрова в зиму, брат Степан давал Доре деньги, или сам закупал, когда случался наездом в Новгороде.

У тётки Доры была дочь, долговязая Елизавета, она и помогала матери по хозяйству. В кого уродилась девка соседям было непонятно, но женихи прозвали девушку оглоблей за рост чуть ли не в косую сажень, брезговали такой невестой, угловатой, плоскогрудой и замуж не брали, хотя на лицо, так девушка была красавицей с косой из светлых волос. Из городских невест Елизавета числилась перестарком, двадцать лет – это уж перебор, а потому дочь тётки Доры давно уж махнула рукой на своё замужество, смирилась и всю заботу и нерастраченное чувство перенесла на дворовую животину, на собаку, на домашний быт, а ещё на песни. Пела девушка красиво, проникновенно, но песни её часто были не очень-то весёлые.

Степан с Микко и сыном на подворье тётки Доры приехали поздновато. Степан и Микко сразу прошли в дом, а Пётр, распряг коней, напоил их из дворовой колоды, завёл усталых лошадок в конюшню, засыпал в кормушки овса, после чего тоже прошёл в дом. Пока не совсем стемнело, Дора с дочерью поторопились накормить гостей ужином: кашей и рыбным пирогом, творожными ватрушками с чаем. Пётр, попивая чай, всё посматривал на хлопотливую Елизавету. Глаза у девушки на странно детском лице были очень уж красивые: большие, выразительные, серые с загадочными полутенями, они завораживали, но вот рост, видно, останавливал потенциальных женихов, потому как они в большинстве своём были вровень с невестой а то и на полголовы ниже, а кому ж охота быть ниже жены. Степан, жалостливо поглядывая на племянницу, и, зная о её проблеме с замужеством, грубовато успокоил:

–– Ничего, Лизавета, найдётся и на твою шею какой-нибудь дурак.

–– Тхы, – вздёрнула головой племянница, убирая со стола пустую посуду, – зачем мне дурак-то, дядя Степан?

–– Ну, как же? – густым басом заговорил Степан. – Знамо дело: дурак женится – умному дорогу кажет.

–– Дурак-то, дядя Степан, – заметила племянница, – всё наше хозяйство промотает, на дым пустит.

–– Я его сам на дым пущу, девонька! – пригрозил, ядовито усмехнувшись, Степан. – А потом, Лизавета, ты не кручинься, не горюнься, я за тобой такое приданое дам, что к тебе не дурак, а рассудительный, умный мужик явится и не посмотрит, что ты дылда. Видать ты в деда Ивана пошла, он ведь тоже долговязый был, руки длинные, а с мечом тако ещё длинней, не зря же его князь Александр Ярославич в бою в первый ряд ставил. Он ведь как таран был, от него, долгорукого, да с мечом противник с воем, говорят, разбегался. А потом, Лизавета на рожу-то ты ведь красивенькая, баская. Да вот погоди, завтрева на сходе боярском, я этак, вскользь, специально пущу слух, что даю за племянницей дом на реке Мсте, да землицы к нему двести десятин, да коней, да коров, да овец со свиньями. Сейчас там у меня арендаторы вкалывают, догляд добрый, хозяйский нужон, а у меня на всё времени не хватает. И-и… Вот клянусь тебе Крестом Святым, что через неделю от сватов у вас тут отбою не будет.

–– Я уж старая, дядя Степан, – зарделась девушка, даже в сумерках стало видно, – кому я нужна.

–– Ничего, вот умному, да хозяйственному и понадобишься, – заключил Степан. – Дураков нам в роду не надобно.

–– Я по любви хочу, – вырвалось у девушки.

–– Э-э-э, милая моя, – рассудил Степан, – без моей помощи так в девках и сгинешь, а я же чую – семью свою хочешь, о семье мечтаешь.

–– Да я уж к своему незамужнему положению притерпелась, дядя Степан, – печально улыбнулась Елизавета.

–– Надо было мне раньше судьбу твою устроить, – проворчал Степан. – Всё дела, да дела, разъезды торговые, всё богатства наживаем а о душе, о родне и подумать некогда. А любовь, Лизавета, дело наживное, коли, мужик придёт добрый, да хозяйственный, тако и полюбишь. Известно ведь, вы бабы вечно на красивеньких, да наглых дураков падки, а потом слёзы проливаете. Дурак он ведь наперёд не думает, ответственности мужеской у него отродясь не бывает, а вы же на рожу его наглую западаете, на ухажи его притворные. Так-то милая. Всё, решено, будет у тебя муж добрый – это я тебе говорю, Степан Колода. Тако что шей, да украшай рубаху жениху, да не какую-нибудь, а из шёлка китайского, красного.

Степан взглянул на молчащих Микко и Петра, подмигнул им и тут же распорядился:

–– Петра! Иди-ка на двор, да принеси там из брички свёрток в рогожке.

Парень мигом сносился на двор и принёс свёрток. Степан развернул рогожку, там оказалась штука голубого шёлка с диковинными цветами по полю аршин на двадцать и две шкурки норки.

–– Вот, Лизавета, сходишь завтра в Торговую сторону, на Готский двор к греку Никосу Леонидису, там у него мастерская возле собора Святого Олафа, небось, ведаешь?

–– Ведаю, дядя, – коротко ответила племянница.

–– Скажешь ему, что от меня, ну и закажешь у него себе платье новое с меховой оторочкой, да, чтоб красно сладил. Леонидис меня хорошо знает – вот и разнесёт по всему городу, что, мол, племянница Степана Колоды платья дорогие заказывает, женихи-то в городе сразу уши свои навострят. Вот тебе деньга.

С этими словами Степан вынул из кошеля серебряную, шведскую крону и положил на стол.

–– Тут тебе, девонька, хватит и на платье, и на ленты, и на нитки, и на всё прочее, и Леонидис доволен будет. За такую деньгу он уже через день другой тебе платье сладит.

–– Спаси тя Христос, дядя Степан! – смутилась девушка и низко склонилась перед родственником.

–– Та-ак, Степан, – вставила слово тётка Дора, до того молча слушавшая обнадёживающие речи брата, – а яко ж я? Племянницу замуж отдашь, а я как тут одна с хозяйством твоим?

Степан на сестру взглянул и быстро нашёл выход:

–– Не тужи раньше времени, Дора, – весело усмехнулся он. – Я тебе младшенькую свою, Ксюшу, привезу – вот и приучай её по дому хозяйствовать.

Все девушки любят наряды, обрадовалась и Елизавета, но, главное, в душе её зажглись какие-то тайные надежды, какие-то смутные ожидания. Оптимистичный и богатый дядя энергично взялся осуществить её мечты и ведь добьётся своего, Елизавета хорошо знала жёсткий характер своего родственника.

Утром вся родня вместе с гостем Микко сходили к заутрене в ближайшую церковь Богоявления, после чего Микко со своей телегой отправился закупать наконечники для стрел, а это несколько сотен, а ещё нужна льняная ткань на рубахи карельским охотникам, кожаные мокроступы, бухта тонкой верёвки на полсотни саженей и бухта скотских жил, специально выделанных для силков на мелкого зверя в лесу.

–– Пойдёшь с Михаилом, Петра! – распорядился Степан. – поможешь ему с закупками. Ну, а я пошёл на сход «Золотых поясов» в городскую управу.

*****

Город Великий Новгород уже в первой половине четырнадцатого века занимал в плане четыреста гектаров земель и делился на две неравные половины рекой Волхов. Одна сторона называлась Софийской и там действительно располагался огромный собор Святой Софии, видный издалека и отовсюду, была вечевая площадь, детинец с резиденциями наёмного князя и избранного посадника, казармами дружинников, конюшнями, кузнями и другими необходимыми службами. На этой же стороне была и большая съезжая изба для заседаний городского совета. Кроме храма Святой Софии на этой, да и на другой стороне высилось не менее десятка церквей поменьше, стояли двухэтажные терема богатых новгородских торговцев и бояр, дома простых горожан, ремесленников, семей дружинников. На Софийской стороне было три основных конца: Загородский, Неревский и Людин, а на Торговой стороне располагалось ещё два конца: Славянский и Плотницкий; все эти концы имели ещё и переулки с ремесленным людом.

Вечевая площадь с большим колоколом для созыва собраний не могла вместить всё население города, да и не было в том нужды. Вече собиралось только по очень важным, чрезвычайным случаям, например, в случае военного положения и тяжёлому, басовитому голосу вечевого колокола на площадь бежали, бросив все дела, делегаты от городских концов. У каждого конца было ещё несколько концов-переулков, например, в Плотницком конце были тележный, бондарный, корабельный или лодочный и так далее, а в Славянском конце были свои подконцы и вечевые делегаты от текстильщиков, канатчиков и парусных дел, а, скажем, в Загородском конце были свои подконцы и делегаты от них: гончарный, кузнечный и так далее. Так что на Вечевую площадь являлись делегаты от разных концов и собиралось их более двух сотен.

В городской Совет Старейшин выбирались граждане именитые, часто богатые, так называемые «Золотые пояса», но были среди них и делегаты от концов, особенно оружейные кузнецы, которые и сами были богаче многих новгородских бояр и торговцев, так что в городском собрании были представлены все социальные слои городского самоуправления, потому что Господин Великий Новгород, как и многие города Европы, был республикой и князя с дружиной мог пригласить для обороны своей территории, а мог и послать, если надоел, куда подале. Кстати, рядом с огромной по территории Новгородской республики, к западу, на реке Великой, была ещё одна средневековая республика – Псковская, которая только и занималась тем, что почти постоянно отражала набеги немецких и датских рыцарей Ливонского и Тевтонского орденов, а ещё разбойничьи набеги литовских князей, но всё же успевала и торговать с тем же Западом.

Надо сказать, что на Руси во времена Раннего Средневековья было немало городов имевших республиканское самоуправление и удельным князьям приходилось считаться с волей народа. Вообще, огромную Восточно-Европейскую равнину, вплоть до Уральских гор, заселённую различными славянскими и угорскими племенами можно рассматривать как конфедерацию славянских государств. И над всеми ими распростёрла свою объединяющую всех руку Православная вера церкви византийского толка и власть московских великих князей.

Широкий мост через Волхов, по которому могли вполне разъехаться две, гружёные большой шапкой сена, повозки, держался на двух мощных, из морёной лиственницы, быках. Эти быки, заострённые с одного конца, и, встречавшие весенний ледоход, уже не одну весну спокойно кололи наползавший на них лёд, на котором, к тому же, по приказу тысяцкого городские стражники ближе к весне делали с десяток лунок. Мост соединял Торговую и Софийскую стороны, по нему ежедневно, с утра до вечера шли по своим делам горожане, катили пустые и гружёные товаром телеги. Очень уж важное сооружение для города этот Волховский мост.

Население в городе постоянно колебалось: иногда проживало тридцать тысяч, а то доходило и до семидесяти тысяч, но постоянно проживающих славян в Новгороде было меньше половины, большая часть населения состояла из людей ближних племён води, ижоры и иноземных торговцев с семьями и наёмной челядью с Запада и не меньше было торговцев с юга. Торговцы из городов Ганзейского союза понастроили себе в Новгороде дома с подворьями, получилась целая улица и не одна. Вместе с торговцами с острова Готланд этих купцов, постоянно проживающих в городе, было уже более двухсот, а ещё надо прибавить сюда их семейства. Кроме этих северных торговцев, которые со временем образовали в Новгороде Готский и Немецкий дворы с лавками, разными службами, своими католическими храмами: Святого Олафа у одних и Святого Петра у других, в городе временно или постоянно находилось огромное количество торговцев с юга, у которых тоже были свои дома и свои семьи.

Это, в первую очередь, греки со своими товарами и валютой: фолла, милиариссиями и золотыми византиями, это и восточные торговцы со своими товарами, и тоже со своими деньгами: дирхемами, курушами, пиастрами. Одним словом, в большом северном городе собрались торговцы со всего света, потому что товары, словно реки текли с севера на юг, и наоборот, и с востока на запад. Новгород стоял на перекрестье мировых торговых путей и только за год товарооборот приносил в казну города неимоверный доход. А, если прикинуть с девятого века, со времён Рюрика и князя Олега Вещего? А уж сколько оседало денег в мошнах бояр и новгородских торговцев одному Богу известно. Богатый город всем зарубежным соседям застил глаза, потому и назывался устно и в документах – Господин Великий Новгород…

*****

После заутрени в храме Святой Софии архиепископ Новгородский и Ладожский Василий Калика, собирался уже снять с себя парчовую, разукрашенную золотыми нитями, ризу, как в дверь кельи осторожно, но настойчиво постучали. Калика не успел что-либо сказать как в келью вошёл рассыльный из городского совета. Перекрестившись и поклонившись высокому духовному лицу, парень тут же и выложил срочные вести:

–– Владыко, ты уж прости, но дело неотложное.

–– Говори, Варяжко, что случилось? – насторожился архиепископ.

Василий Калика, широкоплечий, осанистый мужчина пятидесяти лет, суховатого телосложения, роста был высокого, а потому, затемнив собой единственное маленькое оконце в келье, выглядел тёмным монументом по сравнению с хлипким рассыльным.

–– Тако посол свейский в Совет явился, – заговорил парень, – да не один а с двумя пасторами католическими и толмач Юхан с ними.

Архиепископ клобук с головы снял, седые пряди волос разметались по широким плечам, в белой бороде скрывалась усмешка.

–– Ну и чего этим послам надобно?

–– Посадник Феодор Данилович и боярин, воевода Онцифер Лукинич, без тебя, владыко, посланника короля Магнуса слушать не захотели, да и члены Совета его поддержали. Тако что тебя ждут. Грамота у посланника от короля свейского Магнуса имеется, оглашать её без тебя Совет не решился.

–– Ладно, иди, Варяжко, скажи там, что скоро буду. Видать, Бог опять нам испытание шлёт с небес и это его воля.

Рассыльный ушёл, а архиепископ не торопился с выходом, раздумывал. Будучи главой Православной церкви в огромном северном крае, Василий Калика держал в своей мощной руке не только духовную, но и светскую власть, его уважали и даже побаивались все живущие в Новгородской и Псковской республиках. В городском суде слово архиепископа было решающим, не выбранный Советом посадник, не тысяцкий, смотрящий за порядком в городе принять решение самостоятельно не могли, не посоветовавшись с ним. Да что там! Ворона в ближайшем лесу каркнуть не смела, собака взлаять на чьём-либо подворье не могла без ведома Василия Калики – всех в узде держал, но волю народа новгородского архиепископ всё же уважал и к голосу его прислушивался. Авторитет архиепископа на Северо-Западе был очень высок.

Теперь вот, оставшись один, размышлял: двадцать пять лет минуло после подписания Ореховского мира между Новгородской республикой и Швецией. И новгородцы неукоснительно соблюдали все параграфы мирного договора, старались не давать повода воинственным соседям зацепиться хоть за какое-нибудь малое нарушение. В голову архиепископа пришла мысль, что король Магнус Эрикссон, видно, придумал повод всё-таки нарушить условия Ореховского договора. Не давала шведам покоя богатая Новгородская республика, её свободная торговля через Балтику с городами Ганзейского союза. Известно ведь, шведские короли издавна считали Балтику своим озером и, якобы, все должны платить шведской короне торговую пошлину. Ну, вот и прислал король своего посла, но католические священники-то зачем? Что-то в этом кроется. Ладно, узнаем.

Золочёную ризу Василий Калика с помощью послушника всё-таки снял, для представительства и приёма иноземных гостей в тереме Совета он облачился в чёрную схиму с крестами из серебряной нити, и чёрный клобук, посох взял простой, но с серебряным крестом в навершии, в таком виде и явился в здание Совета.

Когда архиепископ Калика явился на сход, то в приёмном зале терема было уже многолюдно, но из трёх сотен «Золотых поясов» в Совет Старейшин входило их не больше двух десятков, а так были ещё выборные из пяти городских концов, два оружейных кузнеца и московский посадник Фёдор Данилович с новгородским тысяцким Авраамом. Здесь же был и воевода Кузьма Твердиславич. Отдельной кучкой сгруппировались посланники короля Магнуса, стояли в углу зала, ожидая открытия схода. Калика прошёл в Красный угол, осенил собравшихся крестным знаменьем и деловито уселся в председательское кресло и, хоть владел латинским и немецким языками, заговорил всё же по-русски:

–– Мы, Господин Великий Новгород, желаем соседу нашему, королю Шведского государства Магнусу Эрикссону и семье его здравия на долгие годы. С чем прислал вас, господа послы, король ваш?

Из толпы иноземных гостей выступил осанистый мужчина с длинными усами, но с бритым подбородком. Был он в коротком, до колен, зелёном камзоле с серебряными пуговицами, в красных чулках и кожаных полусапожках с серебряными же пряжками. Сняв с головы чёрную шляпу, тоже с серебряной пряжкой на тулье, он, полусогнувшись, витиевато с поклоном помахал ей перед собой, выказывая этим своё почтение архиепископу и остальным новгородцам. После церемониальных приветствий посол представился:

–– Я Ульрик из рода Хеннингов, послан королём моим великим Магнусом Эрикссоном, чтобы вручить Господину Великому Новгороду вот это послание.

Он вынул из-за широкого зарукавья небольшой свиток и передал его переводчику Юхану. Тот, сделав несколько шагов к архиепископу, с поклоном вручил его Калике. Архиепископ вскрыл свиток, быстро пробежал его глазами и, передав его шведскому переводчику обратно, сказал:

–– Юхан, мы тебя знаем, ты уже не раз за последние три года бывал у нас с торговыми делегациями. Прочти письмо короля по-русски, чтобы все слышали, о чём он там пишет.

Толмач, развернув свиток, перевёл на русский язык длинное, витиеватое приветствие отцам Новгорода пожелание здравия и благополучия и, наконец, дошёл до сути:

–– Предлагаем вам учинить религиозный диспут – чья вера лучше. С нашей стороны выступят монашествующие братья Хелги и Расмус.

Из толпы шведской делегации выступили вперёд два католических монаха в серых, длинных столах, подпоясанных грубыми верёвками, в знак приверженности к истинной вере Христа. Откинув с голов башлыки, монахи поклонились, сверкнув бритыми тонзурами на темени.

Василий Калика замешкался с ответом, в голове пронеслась мысль: «Черти принесли сюда этих монахов, Господи прости, зачем? Чего задумал этот проклятый Магнус?» Но надо что-то отвечать и Калика не придумал ничего лучшего как просто сразу «отбрить» послов привычным ответом:

–– К нам приезжали уже не раз посланцы Папы Римского, склоняли в свою веру. Сто лет назад был тут Антоний Римлянин и был в бытность ещё князя Александра Ярославича Невского монах Плано Карпини и другие, и всем им был ответ один, и я его повторю: аще хотите знать, чья вера лучше, ваша или наша, пошлите послов к патриарху в Константинополь, а мы приняли веру от греков и изменять ей не намерены.

Это же самое архиепископ повторил по-латыни и по-русски добавил:

–– Эй, писец, запиши мой ответ королю Магнусу, я подпишу.

Главе шведской делегации Ульрику архиепископ сообщил:

–– Предлагаю вам отдохнуть, отобедать у нас, письменный ответ получите на днях. Юхан проводи гостей в трапезную при храме Святой Софии и гостевую избу, там вас примут с честью.

Делегация ушла и в это время служка при Совете доложил, что в сенях ждут приёма ижорские гонцы из крепости Ореховец. Калика приказал гонцов позвать. В зал вошли два окольчуженных парня и по знаку Калики доложили, что флот короля Магнуса в количестве сорока кораблей ошвартовался возле острова Берёзового, а это почти на границе новгородских земель. Гонцов отпустили, а архиепископ, насупив мохнатые брови, изучающе посверлил глазами посадника, тысяцкого и других членов Совета.

–– Ну, что скажете, господа Совет? Всё ведь слышали.

–– Действия короля Магнуса нам понятны, владыко, – заговорил один из депутатов, оружейный кузнец Александр Сила. – Шведы уж не в первый раз пытаются закрыть нам выход в Балтику, захватить Неву, Карелу, земли Води, Ижорскую землю. Богатство Великого Новгорода застит глаза шведским королям. Захватив наши земли и проход в Балтику, они хотят обложить наши товары, что идут через Неву, торговыми пошлинами – это ж ежу понятно. Но учтите, господа Совет, тогда мы будем полностью зависеть от воли шведской стороны, они задушат нашу торговлю своими поборами и вообще, прощай наша свобода и наше благосостояние, и не только наше, но всех русских земель, что через Великий Новгород везут свои товары в западную сторону, в германские и франкские города…

С пристенной лавки поднялся, поклонившись архиепископу, Степан Колода. По сравнению с депутатами, новгородскими боярами в парчовых опашнях, он был одет просто: коричневый из шерсти армяк до колен, подпоясанный красным кушаком, жёлтые сапоги без украшений, но все собравшиеся здесь знали, что такому палец в рот не клади – откусит и даже не поморщится, да и золота у него столько, что любому рот заткнёт.

–– Разреши, владыко! – начал он.

–– Говори, Степан! – коротко бросил архиепископ. – Небось, Ладога ведает больше, чем мы тут.

–– Я ещё по дороге сюда, – заговорил Степан, – узнал, что король шведский Магнус пригнал к нашей границе свой военный флот и у него, кроме моряков и гребцов, две или три тысячи войска, из которых конных рыцарей будет около сотни, да наёмников, немцев и датчан, в помощь шведам привёл граф Генрих Голштинский.

–– Сорока тебе на хвосте принесла, да, Степан? – язвительно процедил один из бояр.

Степан презрительно посмотрел на язву, но ответил в том же духе:

–– Не сорока, боярин Борис, а Хозяйка Севера, старуха Лоухи.

–– Ишь ты, – ядовито продолжил боярин. – Понаслушался всяких старух, сплетен бабьих, а здесь, всё-таки, Совет.

–– Человек верный сообщил, но имя его я вам не скажу, – отчеканил Степан. – Он с той стороны и за разглашение воинской тайны ему грозит верёвка на шею, так что сведения точные, да и вот гонцы ижорские подтвердили. Думаю, владыко, надо нам рать свою сбирать спешно.

–– Мало у нас ратников, Степан, – ответил архиепископ. – Здесь воины нужны, а не сброд, якой ни то.

–– Владыко! – поднялся, кланяясь, боярин Григорий Кот. – Давайте гонцов скореича пошлём к великому князю Симеону Гордому на Москву. Он ведь великий князь Всея Руси, и над Великим Новгородом такожде руку свою распростёр, мы на Москву выплаты ежегодные даём и немалые, пущай войско шлёт, пущай нас в беде такой не оставляет, а к тому же товар московский тоже ведь идёт в Балтику через Волхов, Ладогу и Неву.

–– Послать-то можно, – в раздумье заговорил архиепископ.

Боярин Борис Зерно поднялся со своего места, в ажиотаже замахал рукой на боярина Кота, заговорил протестующе:

–– Толку не будет, боярин Кот! Гонец-от на конях за трое суток, может, и доберётся до Москвы, а там пока сберутся, да сюда придут, недели три уйдёт, а за это время король Магнус все наши северные земли перешерстит, крепости наши порушит. Соображай, Кот!

–– Погодите вы, бояре! – прервал спор кузнец Александр. – Владыко! – обратился он к архиепископу. – К соседям нашим надо гонца слать, в Псков! Через неделю их дружина здесь будет – вот с Божьей помощью и опрокинем шведа.

–– Гонцов-то мы пошлём, – вклинился Степан, – и туда, и туда, но сами ведь знаете – на Бога надейся, а сам-то не плошай. Псков в этом годе по Болотовскому договору отделился от нас, теперь своего посадника выбирает, а ну, да псковские откажутся помогать нам.

–– Не откажутся! – стоял на своём Александр. – Они же понимают, что, коли, швед до нас пришёл, то и до них дойдёт.

–– Надо своих ратников собрать, – предложил Степан Колода. – Ты-то чего молчишь, Фёдор Данилович? Ты ж посадник в Новеграде Великом, от великого князя московского Симеона Гордого тута поставлен.

–– В городе всего двести опытных ратников вместе с воеводой Кузьмой Твердиславичем, – сообщил посадник Данилович. – Да вот у тысяцкого Авраама полторы сотни стражников – это всё, что мы имеем на сегодняшний день. Ведь двадцать пять лет мирно жили после заключения Ореховского договора. Мы даже московскую дружину на постоянное служение и кормление в Великий Новгород не приглашали, зачем кормить обузу воинскую. Но великий князь Симеон Гордый обязан войско дать, потому как вы Москве дань платите.

Архиепископ слушал, делал выводы, наконец, подал голос:

–– Где будем сбирать ратников?

–– У нас, в Ладоге! – тут же отреагировал Степан Колода.

–– А сколько в Ладоге своих ратников?

–– Молодшая дружина, в двести человек и сотня конников, ну и ижорцев сотни три будет, итого шесть сотен обученных ратников, – пояснил Степан.

–– Ну, у нас здесь ещё и владычная дружина имеется и ветераны, что оружье в руках ещё держать способны, а всех вместе будет тысяча, даже полторы тысячи ратников, – деловито заговорил архиепископ. – Сбирайте всех, кто в силах копьё в руках держать, да мечом махать.

–– Мечом, владыко, тоже надо умеючи махать, – заметил кузнец, – а то ведь сдуру-то и ногу себе отхватить можно.

–– У нас тут все ратники пеши, – озаботился Василий Калика, – надо бы конников, хоша бы с сотню.

–– Я же говорю сотня конников есть у нас в Ладоге, – снова заговорил Степан Колода. – Старшим у них Егорий Полуночник, зело добрый воин, но староват, на покой просится.

–– Маловато, конечно, всадников, но, может, мы тут сколотим сотенку конных, – заметил Калика. – Одно могу сказать, господа Совет: нынешней навигации, в лето тыща триста сорок восьмого года от рождества Христова, нам не видать. Король Магнус никого не выпустит, в том числе и ганзейских купцов. И неизвестно, что ещё будет летом следующего года. Так что о коммерции своей забудьте, ратными делами займитесь. Всё, расходитесь по делам неотложным, времена грозные наступили. Нам ратоборство с силой вражьей не внове, вспомните яко князь Александр Ярославич Невский восемьдесят лет тому назад, к тому же ещё и зимой, в январску стужу, проутюжил всю западную сторону страны Суоми вплоть до Заполярья, пожёг крепости баронов шведских, выручил из кабалы народ Похьялы. А было у князя всего полторы тысячи ратников, правда все на конях, да и ветер с моря, с Ботнического залива, сдувал снег с побережья в леса. А ведь дело, говорю, зимой было, морозы трескучие, снега по пояс, – это яку силу духа надо иметь? А? Тако что же мы? Аль оскудели духом? Неужто хуже стали? Нет, братья! Подвиг Александра Ярославича нам в пример! Тако не посрамим памяти дедов наших…

*****

Ещё в марте этого года король Магнус Эриксон призадумался: вроде бы воевать не с кем, никто шведов все эти годы не задирал, да и герцог Альбрехт Мекленбургский в спорах городов с королевской властью всегда держал его, Магнуса, сторону. Теперь вот король сидел у себя в кабинете дворца в городе Упсала и размышлял. Снизу, из большого зала дворца доносилась музыка, там, как обычно в конце недели шёл бал, на который приглашались рыцари и крупные шведские дворяне с жёнами и взрослыми дочерьми, там же веселился его любимчик, молодой придворный Беннет Альготссон. «Вот ведь людей много, а посоветоваться не с кем, – раздражённо подумал Магнус» Его невесёлые размышления прервал ординарец Кнут, сообщив, что аудиенции просит Святая Бригитта, глава женского монашеского ордена. Послать бы её ко всем чертям и троллям, да отказать весьма уважаемой в народе монахине ну никак нельзя. Пришлось сказать, чтобы позвал.

В кабинет вошла, завернутая в чёрную столу немолодая уже монахиня. Король учтиво встал, поцеловал морщинистую руку женщины, предложил присесть на стул с резной, украшенной серебряными инкрустациями, высокой спинкой. Женщина медленно присела, откинула башлык своего монашеского одеяния, седые пряди волос рассыпались по сухоньким плечам. Магнус, пока женщина сверлила его своими голубыми, выцветшими глазами, отметил про себя, что старуха Бригитта в молодости была просто писанной красавицей и до своего монашества разбила немало мужских сердец. Магнус уселся в кресло напротив и, не зная с чего начать, помалкивал. Зато женщина не намерена была молчать:

–– Что же ты, сын мой, – грубовато заговорила она, – сидишь тут, в Упсале, как гусыня на яйцах, и ничего не делаешь?

Мужчине в расцвете сил не понравилось сравнение с гусыней, но виду не подал.

–– А что я по-твоему должен делать, мать моя? – вопросом на вопрос отделался Магнус.

–– Как это что? – построжела монахиня. – Кругом еретиков полно, а он успокоился, балы еженедельно закатывает. Пост ведь строгий, до большого христианского праздника Священной Пасхи ещё далеко.

–– Светскую жизнь, матушка, я не могу запретить, – буркнул король.

–– Пусть бы веселились где-нибудь в другом месте, – назидательно выговаривала Бригитта. – А то ведь получается, что король, проводник образцовой светской, а, главное, духовной жизни, вместо молитвенных бдений подаёт открытый пример бесовского времяпрепровождения для остальных граждан государства.

–– Хорошо, матушка, я запрещу балы до главного христианского праздника, – согласился Магнус.

–– Да уж по крайней мере до начала навигации, а там и Пасха. Ты бы, Магнус, обратил своё монаршее внимание на поведение некоторых дев, взрослых дочерей наших доблестных рыцарей.

–– А что такое?

–– Высоконравственные девушки должны вести себя скромно, больше уделять времени молитве, а они вместо этого, словно в них вселился чёрт, занимаются скачками на лошадях, единоборствами с оружием и без него. Какая после всего этого из девы будет мать? У женщины в нашем обществе три главных занятия в жизни: кухня, церковь и дети.

–– Это всё рассуждения, факты нужны, – отмахнулся Магнус.

–– Факты!? Да пожалуйста, сын мой! На днях смотрю дочка рыцаря Ларса Свенссона скачет на коне и, что совсем уж омерзительно, одета в мужские штаны и куртку.

–– Ха-ха-ха! – развеселился Магнус. – Молодые же, матушка! Что же им целыми днями с житиями святых угодников сидеть?

–– Пусть не целыми днями, но скромнее надо быть, – ворчала монахиня, – и не показывать на людях свою бесовскую прыть.

–– А причем тут навигация, мать моя? – удивился король, меняя тему скользкого разговора.

–– А притом, сын мой, – возвысила голос Бригитта, – что главные еретики у тебя, можно сказать, под боком, на востоке.

–– Новгородцы?! – поднял брови король, догадываясь на что намекает монахиня. – Да ты что, мать моя?

–– А что?! – вскинула тонкие брови Бригитта, – Они там жируют, мимо нас ходят, торгуют, а живут в ереси. – Если вы забыли, так я напомню – где, по-твоему, Священные алтарные ворота из храма Святого Олафа, что был в Сигтуне? И отвечу – в Новгороде, в храме Святой Софии. И твоя прямая обязанность, как христианина нашей Благочестивой церкви вернуть ворота обратно. Не в Упсалу, а теперь уж в Стокгольм, в новый храм Святого Олафа, который построен недавно взамен сожжённого новгородскими еретиками в Сигтуне.

–– У нас же с новгородцами Ореховский мирный договор, – вставил реплику, ошарашенный напором женщины, король, – заключённый двадцать пять лет назад и новгородцы не давали повода нарушить хоть один пункт этого договора. В юности я был неплохим учеником у своих учителей и знаю, что именно новгородцы в тысяча сто восемьдесят седьмом году пересекли Ботнический залив, нагло напали на древнюю столицу Швеции Сигтуну, сожгли город и храм Святого Олафа, украли и увезли с собой алтарные ворота из чистого серебра в триста фунтов весом. Лет прошло много, чего ворошить давно потухший костёр, согласись, мать моя, что это не причина нападать на их потомков, у меня нет повода нарушить мирный договор.

–– У нас в Швеции уж и лесов-то добрых не осталось, сын мой, – ворчала Бригитта, – а эти проклятые новгородцы идут себе на своих корабликах в города Ганзейского союза, тащат за собой целые плоты из отличных брёвен и продают втридорога немцам и даже нашим кораблестроителям. Это как, по-твоему?

–– Наши леса, особенно на равнине и побережье, вырубили ещё наши предки викинги на свои драккары, на которых они ходили по морям, матушка, и завоевали всю Европу, – пояснил король. – А теперь мы строим большие корабли – галеасы, шнеки и когги. Леса требуется много, но в горах его ещё предостаточно. Не зря же ярл Карл Биргер, сто лет назад заложил на месте сгоревшей Сигтуны город Стокгольм из своего леса.

–– Ну, хорошо, – упорствовала Бригитта, – дело, в конце концов, не в лесе, а в том, что новгородцы, да и ганзейские купцы ходят мимо нас со своими товарами беспошлинно, а зацепка простая, сын мой, – гнула старуха. – Там на востоке еретики, да и алтарные ворота надо вернуть. Объявляй Крестовый поход как только начнётся навигация.

Не думал Магнус, что какая-то старуха, пусть и из монахинь, доведёт его до белого каления, и он взорвался:

–– Та-ак, ты бы, мать моя, занималась делами церковными у себя в монастыре, – не сдержался раздражённый Магнус. – И не лезла бы в дела мирские, светские.

Монахиня сурово взглянула на Магнуса и, поджав губы, жёстко заговорила:

–– А я и поставлена сюда Святой Конгрегацией в Риме, сын мой, чтобы блюсти не только дела церковные, но и дела светские! До меня дошли слухи, что ты перестал выплачивать Риму церковную десятину и Папа Клемент грозит тебе отлучением. Это как?

–– Я строю большой военный флот, матушка, – остывая заговорил Магнус. – Денег на всё не хватает.

–– Так возьми у еретиков на востоке, сын мой! – отрубила Бригитта.

–– Ладно, я подумаю! – бросил Магнус, вставая из кресла, и, показывая этим, что аудиенция закончена.

Монахиня, перекрестив короля, ушла, а Магнус, посидев с минуту, и, подумав о словах монахини, послал за своим любимцем, герцогом Беннетом Альготссоном.

*****

Внизу, в большом зале королевского дворца, под музыку дворцового оркестра танцевали приглашённые гости. Сам Магнус этими приглашениями и не занимался, то была прерогатива королевы, Ингеборги Норвежской, которая по субботам устраивала балы. Танцевальный зал, он же в будние дни служил и приёмным, был высоким, стены из отёсанного песчаника при свечном освещении отливали тёмно-серой охрой, пол, выложенный в шахматном порядке из серого и красного железистого сланца, был подметён ещё с утра, по этому полу вдоль стен бегали жирные, величиной с доброго кота, крысы, красные глаза которых источали ненависть к танцующим парам. Кавалеры в бархатных камзолах разных расцветок поддерживали за руку дам в широких шёлковых платьях с высокими, сложными причёсками на головах. Дамы, которым, в общем-то, было абсолютно наплевать на этих крыс, завидев противное животное, притворно взвизгивали и валились, также притворно, на руки своих кавалеров, всем своим видом показывая, что они полностью принадлежат им, делай, что хочешь.

Молодой повеса Беннет Альготссон, которому на днях исполнилось двадцать пять лет танцевал на пару с дочерью рыцаря Ульфа Андерссона миловидной и стройной Ульрикой. Девушка на крыс внимания не обращала и, даже, если краем глаза замечала нахальных животин, то по примеру других дам, на руки своему кавалеру и не думала падать, много чести. Она часто, в очередном, танцевальном сближении, старалась заглянуть своему партнёру в глаза и увидеть в них что-то обещающее. Беннет же, будучи неженатым повесой, раздвоился и даже растроился, поглядывая то на Ульрику, то на Урсулу, танцующую в другой паре, то на Алисию, которая тоже танцевала неподалёку. Он никак не мог определиться, с которой из троих девушек завести роман. Посматривая, то на ту, то на другую, улыбался всем троим, и начал уж злиться на самого себя за это раздвоение, на ум пришли мусульмане: мужчине было проще – взял, да и женился сразу на всех трёх, и, главное, отцы девушек совсем непротив, вера-то позволяет, а вот его христианская вера разрешает иметь только одну жену и это казалось Беннету несправедливым, он уже стал завидовать мусульманину, а это грех. Совсем запутался парень, идиотские мысли молодого развратника, и, само собой, танец, прервал денщик короля, у которого прав было, пожалуй, больше, чем у иных вельмож.

–– Чего тебе, Хуго? – недовольно бросил Беннет.

–– Его Величество зовут.

–– Не видишь что ли, я в танце.

–– Какие там танцы, герцог? Велено немедля.

–– Хорошо, приду! Иди, иди, Хуго.

–– Не иди, а пошли вместе! – настаивал наглый денщик. – Велено привести и всё тут.

–– Ну, пошли, пошли! – раздражённо заявил Беннет. – Извини, Ульрика! К королю вызывают.

Расстроенная девушка отошла в угол зала, где толпились разные зрители, а недовольный Беннет потопал вслед за денщиком. В кабинете короля парень увидел сумрачного патрона, который, взглянув на вошедшего любимчика, кивнул на стул, где до Беннета сидела старая карга Бригитта. За мутными, цветными стёклами большого, кабинетного окна, чернела ночь, горожане давно уж спали и только стражники с горящими факелами медленно прогуливались по пустынным ночным улицам.

–– Флот у нас пополнился новыми, крепкими кораблями, – медленно начал рассуждать Магнус, поглядывая на сидящего Беннета, – и это хорошо, но вот казна пуста и что-то надо предпринять для её пополнения.

–– Так увеличь налоги, Магнус! – вырвалось у Беннета.

–– Интересно на кого бы ты взвалил дополнительное бремя налогов? – улыбнулся из-под усов король.

–– Торговцы пусть потрясут свою мошну, – не думая, бросил Беннет.

–– Ишь ты, какой шустрый! Да они вообще перестанут ехать со своими товарами в Швецию. Им милей Господин Великий Новгород, где налоги, говорят, одни из самых низких.

–– А, если запереть Неву нашими кораблями? – выдал мысль парень. – И собирать пошлину с ганзейских купцов.

–– Вот потому мне приятно с тобой советоваться, Беннет, – не торопясь, заговорил Магнус, – что ты не скрываешь, как мои советники, своих мыслей. Что на уме, то и на языке. С одной стороны – это хорошо, но с другой стороны – это опасно, не зря же говорится – язык мой, враг мой. Советники боятся лишнего слова вымолвить, а ты вот не боишься.

–– Я ведь не числюсь официальным, государственным советником, – обронил Беннет, улыбаясь и подкручивая пальцами в дорогих перстнях щегольский ус.

Магнус снисходительно посмотрел на Беннета. Хорошо быть фаворитом короля, можно без стеснения говорить всё, что захочешь, не боясь подставить свою голову под монарший топор, а королю было легче разговаривать с неофициальным лицом, которому не надо платить за его болтовню.

–– Легкомысленно рассуждаешь, мой друг, – заговорил Магнус. – Ну запрём мы Неву, думаешь, торговцы не найдут другой, окольный путь в Новгород? Да они через земли эстов пройдут, только торговая пошлина достанется не нам, а Тевтонскому ордену, который там расположился. А, если торговцы пойдут выше Невы, то народу емь они совсем платить не будут. Запомни главное, Беннет, торговцев обременять налогами, прижимать, применять силу – себе дороже, торговля – это такая скользкая штука, что, если её прижимать, то она просто исчезнет, учти, торговля – это кровь экономики любого государства, без неё государство просто сдохнет, всё держится на торговле, друг мой, её, наоборот, всячески поддерживать надо, не пугать дубиной власти, а лелеять как любимую девушку.

–– Ну, хорошо, Магнус, я согласен с тобой, – попытался поправиться Беннет, – тогда не проще ли захватить не только Неву, но и территории по обе стороны от реки и тогда торговцы будут вынуждены платить торговую пошлину нам.

–– Эх, светлая твоя голова. Если бы это было так просто? Для того, чтобы захватить часть территории, принадлежащей другому государству, нужен веский повод, друг мой, – пояснил король. – У нас с Новгородом Ореховский мирный договор, заключённый ещё моим отцом Эриком Ледулосом Фолькунгом четверть века назад, точнее в тысяча триста двадцать третьем году. Без веской причины нарушить мирный договор я не могу, иначе Швеция сразу потеряет своё лицо.

Беннет на минуту задумался, но вот что-то пришло ему в голову.

–– Так, – встрепенулся он, – а, если навязать новгородцам религиозный диспут на тему: чья вера лучше. Отвертеться ведь они не смогут.

–– Они наверняка откажутся от диспута, – снисходительно усмехнулся король.

–– Вот тогда и возникнет повод: мол, вы нашу веру не уважаете, а она истинная и мы пришли, чтобы приобщить вас к истинной и благочестивой церкви Рима.

–– Всё это как-то коряво и неубедительно, Беннет, – покривился король. –

–– Сэ вие пакем пара беллум! – заговорил на латыни Беннет. – Хочешь мира, готовься к войне, мой король.

–– Врач, чтобы наверняка вылечить больного, – назидательно заговорил Магнус, наклонясь к фавориту, – должен досконально изучить его организм, иначе ничего не получится и налицо будет врачебная ошибка. Так и государь, который несёт на себе ответственность перед своим народом, перед тем как начинать военные действия должен хорошо изучить экономический и военный потенциал своего противника. Так то, парень, а мы даже не знаем какими силами располагают новгородцы.

–– Ну, почему же? – быстро отреагировал Беннет. – Я часто бываю на рынке, общаюсь с торговцами, наши купцы говорили мне, что новгородцы давно уж не нанимали князя с дружиной, а своей дружины у них нет. Новгородцы могут собрать только ополчение из неотёсанных мужиков, да и то много ли соберёшь, надо ведь, чтобы этот мужик умел меч в руке держать. Ну, какие из бондарей и гончаров воины?

Магнус посмотрел на своего любимчика, в голове пронеслась мысль: «Пожалуй, этот парень прав, а с другой стороны, мало ли что он там наболтает, ответственности перед государством и обществом он ведь не несёт, хотя и имеет высокий сан вице-короля Скании».

–– Хм, стоит подумать, – нахмурился король. – Может, объявить ледунг, народное ополчение?

–– Не стоит, Магнус, – легкомысленно заявил Беннет. – Проще пригласить в поход графа Генриха Голштинского, пообещать ему часть военной добычи, он приведёт в наше войско наёмников, немцев и датчан.

–– Возможно, возможно, – задумчиво бросил король. – Но ведь это война, мой друг, люди будут гибнуть, не жалко? Божьи, всё-таки, твари.

–– Бэллум эст бэллум! – беспечно бросил Беннет. – Война есть война. Ну, а потом у нас своих рыцарей, Магнус, не менее полусотни, а со своими кнехтами это уже победоносная армия.

–– А ты пойдёшь? – коротко бросил король и испытующе посмотрел на фаворита.

–– Конечно! – воодушевлённо заявил Беннет. – С тобой хоть на край света, мой король. И людей своих возьму, а это более сотни человек, уже целый отряд.

Магнус задумался, казна пуста, но флот построен – всё говорило о том, что поход на восток неизбежен.

–– Хорошо! – решился он. – Завтра соберём рыцарей и других достойных лиц королевства. Надо выяснить мнение уважаемых людей, Беннет…

Глава 3. УЛЬТИМАТУМ ШВЕДОВ, КНЯЗЬ СИМЕОН ГОРДЫЙ

Небольшой, королевский парк раскинулся позади замка и дворца, примыкая к реке Фьюрисон, берег которой со стороны парка был обложен плоскими, светло-серыми чашками камней из известнякового сланца с неровными краями. Такими же, почти белыми чашками были выложены дорожки в парке, в котором росли липы, реликтовые ели, мягкие мохнатые лапы которых свисали с деревьев, словно тёмно-зелёные ленты с длинными иглами хвои. Аккуратно подстриженные королевским садовником кусты барбариса давно уж надели на себя зелёный наряд. А ещё в парке росли раскидистые клёны, между которыми красно-лиловыми пятнами выделялись цветочные рабатки с петуниями, обложенные по периметру бело-мраморным бордюром.

Заканчивался апрель и пасхальная семидневка, утро выдалось солнечным, с чистым небом и полным безветрием. В кронах позеленевших деревьев парка звонко пересвистывались синички-зинзиверы, воздух был напоен ароматами весны. Здесь, в парке, в отличие от городской суеты и шума царила тишина и жизнь совсем другого мира.

Две женские, стройные фигуры в тёмных столах медленно прогуливались по центральной дорожке парка. Впереди женщин бежала пара сизых голубей, наконец, им надоело бежать, они взлетели и скрылись в густой уже листве кроны ближайшего клёна. В конце прогулочной дорожки, в глубине парка, виднелась небольшая ротонда из шести тонких, деревянных колонн по кругу, накрытых сверху от дождя лёгкой крышей из деревянной чешуи. Внутри этой летней беседки, также по кругу располагались дощатые, окрашенные голубой краской, удобные, сидения. Прогуливающиеся дошли до беседки, и устроились в ней. Это оказались две подруги: одну из них звали Ульрика, и она была дочерью рыцаря Нильса Андерссона, другую звали Бланка, она была дочерью рыцаря Ларса Свенссона.

–– Неужели ты всё ещё не теряешь надежды, Ульрика? – заговорила Бланка, участливо накрыв руку подруги своей тёплой ладонью.

–– Он же такой улыбчивый, красивенький, – оживилась подруга. – У него такой мягкий голос.

–– Вот, вот, на это мы, девушки, и ловимся—рассудительно заявила Бланка, – а потом ведь отцы наши выдают нас замуж по своему смотрению, ты же знаешь.

–– Ну, а если Беннет пришлёт сватов? – с надеждой в голосе заявила Ульрика.

–– Не пришлёт! – жёстко отрубила Бланка.

–– Как ты можешь знать наверняка? – округлила глаза Ульрика.

–– Я его характер раскусила, – уверенно ответила подруга.

–– Когда успела-то? – искренне удивилась Ульрика.

–– Ты ведь знаешь, что я посещаю школу мастера рукопашного боя Хельге Карлссона – вот там иногда бывает и Беннет, – с усмешкой пояснила Бланка, – а потом мы встречались на конских скачках и он после скачек в своей учтивой манере делал мне грязные предложения, но я сразу дала ему понять, что на меня он может не рассчитывать и пусть поищет дурочку в другом обществе.

–– Как это твой отец, уважаемый Ларс Свенссон, – поинтересовалась Ульрика, – разрешил тебе заниматься воинским ремеслом, да ещё конной выездкой, Бланка? Всё-таки, это не женское дело.

–– А что? – Бланка остановилась. – Сыновей ему Бог не дал, мачеха Керстин родила ему опять девчонку, а в рыцарскую школу к мастеру Хельге он меня не посылал, я сама.

–– Говорят ты заняла второе место по стрельбе из лука?

–– Ну и что? Это было несложно, – равнодушно ответила Бланка.

–– А теперь ты уезжаешь с отцом на войну, – сказала и обняла подругу Ульрика.

–– Я воевать вовсе не собираюсь, Ульрика, хотя у меня есть кольчуга и латы, меч и арбалет со стрелами. Я просто еду навестить свою тётку по матери, она живёт в Ладоге.

–– Надо же, я и не знала, что у тебя есть тётя.

–– Она давно живёт в Ладоге, ещё с замужества, её зовут Эльза Карлссон, но местные называют её просто, Карловной. Муж у неё погиб в каком-то сражении и она теперь заправляет всеми торгово-хозяйственными делами мужа. Он, кстати, продавал нам, шведам, корабельный лес. Тётка нанимает лесорубов из народа емь, они всю зиму валят лес, чистят брёвна от коры, связывают в плоты, а по весне тёткины приказчики на кнаррах, парусно-гребных судах, тащат эти плоты через Ботнический залив прямо на верфи Стокгольма.

–– Надо же! Да женское ли это дело? – удивлялась Ульрика.

–– Ничего, тётка моя энергичная женщина.

–– А чего ты раньше к ней не ездила, Бланка? – поинтересовалась подруга. – Можно ведь было добраться в Ладогу с торговцами?

–– Маленькая была, отец не отпускал, боялся за меня – вот потому я и в школу дядюшки Хельги пошла, чтобы показать отцу, что никого и ничего не боюсь. Ну, а сейчас я с ним поеду, да ещё отец ко мне наставника Кнута Юханссона приставил. Уж и не ведаю зачем, видно, для охраны, Кнут ведь был его денщиком, опытный, старый ветеран, был у новгородцев в плену, порядки ихние знает.

–– Неужели не боишься? Далеко же, да по морю, да ещё с мужиками.

–– Нет, не боюсь, Ульрика! – отрубила Бланка. – Чего бояться-то?

–– Ну, как чего? Война ведь, а потом там, в землях восточных, новгородских, говорят, одни еретики и язычники. Ладно хоть тётка твоя католичка.

–– Тётка в Православной вере венчалась, – пояснила Бланка.

–– Как же ты с ней, с еретичкой-то? – удивилась Ульрика.

–– А, ерунда, подруга! – беспечно отмахнулась ладошкой Бланка. – Все мы одного Бога славим, разница только в некоторых обрядах. Это уж пусть церковные иерархи спорят, а мы люди простые.

Ульрику вообще удивило и расстроило решение подруги.

–– Как можно ехать чёрт-те куда даже не зная языка той страны? – заключила она.

–– Ну, почему же не зная? – ответила Бланка. – Знаю, может, не очень хорошо, но знаю. Дядька Кнут Юханссон, которого отец приставил ко мне ещё восемь лет назад, научил многому, и русскому языку тоже. Я же тебе говорила, что Кнут десять лет был в плену у новгородцев, пока его не обменяли в тысяча триста сороковом году по условиям обмена пленными…

*****

Ранним утром конца апреля к кремлёвским воротам из дубовых плах, окованных толстыми полосами железа, подъехал на взмыленной лошади всадник и постучал плетью в одну из мощных сворок. Из узкого окошечка воротной башни выглянул стражник и, увидев на всаднике шапку с красным верхом, понял, что это гонец, но всё же задал привычный вопрос:

–– Кого там черти принесли спозарань?

–– Сам ты чёрт неумытый! – раздражённо ответил прибывший. – Протри буркала-то, козёл! Не признал что ли, гонца? Для чего шапка-то на мне красная? А ну открывай!

–– Откуда ты?

–– Откуда, откуда! – злился всадник. – Меня прислал Господин Великий Новгород. Открывай, говорю!

–– Так бы и сказал, – проворчал стражник, отворяя тяжёлую сворку ворот, Чего сразу лаяться-то?

–– Чему вас только тысяцкий учит, обормотов? – кинул гонец, проезжая мимо обомлевшего стражника.

Возле княжеского терема он, устало спрыгнув с седла, отдал коня подошедшему конюху со словами:

–– Не пои коня сразу-то, запалится, шибко бодро ехал, торопился.

–– Да вижу уж, загнал скотину, дурень.

В сенях гонца остановил дежурный гридень.

–– Куда прёшь? Остынь, паря!

–– Вести срочные, доложи князю, братан! Издаля я, с Великого Новгорода!

–– А по мне, хоть с Орды! – отрубил гридень. – Государь почивают ещё.

–– Да что же вы тут все сонные-то? – заныл гонец. – Беда у нас, швед идёт, король Магнус с флотом воинским припёрся.

–– Ладно посиди тут на лавке, попей вот квасу. Пойду доложу, шею мне князь намылит из-за тебя, рано ведь. Как хоша кличут-то тебя, мил человек?

Иван Кочерга я, – ответил гонец.

–– Посиди тута, Иване, остынь с дороги.

–– Иди, милый, иди, – ныл гонец. – Богом заклинаю! Я трое суток скакал без роздыху, коня вон загнал, покуда вы тут раскачаетесь, швед полземли пройдёт.

–– Да иду, иду! – бросил гридень.

Симеон Иванович лежал на кровати у себя в светёлке с открытыми глазами. Он проснулся ещё затемно, масляный светильник не горел, князь ночное освещение у себя в спальне запретил, он любил приход утра в его естественном виде, когда ночная мгла постепенно рассеивается и мерцающая утренняя синева проникает в светёлку через окошко тихо, вкрадчиво, постепенно заполняя комнату божественным светом нового дня.

Он лежал на спине, закинув руки за голову, и думал, вспоминал годы, проведённые в хлопотах, в заботах, в ратоборствах с удельными князьями. Будучи старшим сыном у князя Ивана Калиты, он и воспитан был отцом в духе собирания русских земель в одном, московском кулаке. По примеру прадеда Александра Ярославича, прозванного Невским ещё при жизни за победу над шведами на реке Неве, князь Симеон не лизоблюдничая и «не ломая шапки» перед Ордой, всё же сумел получить ярлык на великое княжение в русских землях, а всё потому, что не скупился на дорогие подарки хану Узбеку и его жёнам, честно говорил хану о состоянии дел на Руси.

Всплыл в голове и великий князь литовский Гедимин и противостояние с ним, покуда он, Симеон Гордый не взял замуж дочь его, прекрасную Айгусту, которая нарожала ему четырёх детей, да только Бог прибрал их ещё малолетних, а заодним забрал и саму красавицу-литовку. И как быть? Наследника-то надо непременно, женился на Евпраксии Фёдоровне, прожил с ней год, а толку никакого, пришлось развестись, её взял замуж каширский князь Василий и ведь как в насмешку родила Евпраксия этому Василию аж четырёх сыновей. Ну, а уж ему Симеону, пришлось жениться в третий раз на Марии Александровне Тверской, ну вроде бы ничего – дети пошли.

Гордым Симеона прозвали не за то, что он нос задирал, да на людей поплёвывал свысока, а за то, что суров был, обмана и ханжества не терпел, изворотливости всякой. Присоединил к московским и владимирским землям Юрьев-Польское княжество, Можайск и Коломну, с других княжеств дань для Орды собирал, от хана Узбека грамота была у него, в которой прямо было написано: «Вси княжества Русские под руце его даны». Часть от этой дани Симеон, конечно, себе оставлял, на что войско-то содержать? Но, главное, продолжая дело отца, князя Ивана Калиты, по сколачиванию земель русских в единый кулак, добился того, что почти все удельные княжества под Москву согнулись, все положенные выплаты в московскую казну шли, а уж из неё Симеон Орде платил, но не более десятины, себе оставалось больше, потому и крепла год от году Москва и рать московская стала могучей, никто из удельных поперёк и пикнуть не смел. Авторитет его, великого князя московского, был очень велик, а вместе с ним и Москва возвысилась, даже строптивый Господин Великий Новгород признал верховенство Москвы и исправно платил свою десятину ему, князю Симеону.

А сейчас, подумать и даже предположить не мог великий князь московский, что через шесть с половиной веков его именем потомки далёкие, в государстве Российском, назовут атомный подводный крейсер, «Симеон Гордый» с ядерными ракетами на борту, залп которых за один раз может уничтожить Скандинавию, Данию и Великобританию. Не в силах был знать Симеон, что племянник его, который ещё только родится через два года, вырастет и через тридцать лет разгромит Орду с ханом Мамаем на Куликовом поле, а потомки, построят ещё много подводных боевых крейсеров и один из них, память храня, будет носить гордое имя «Дмитрий Донской».

Пока же мысли у московского князя были о прошедших годах. Хан Джанибек, сменивший хана Узбека в Орде, обращался к московскому князю Симеону Гордому не как-нибудь, а в посланиях своих называл его «Брат мой…», чего не было раньше. Вот тестя Гедимина уж нет на этом свете, а сыновья его, Ольгерд и младший Кориат решили, было, пободаться с Москвой, пригнали свою рать к Можайску, да вышел у них из этого похода полный конфуз, ушли домой, в Литву, побитые. Князь Ольгерд, то ли, чтобы насолить Симеону, то ли, наоборот, породниться захотел, а только прислал сватов к князю Александру Тверскому, дочь его Ульяну сватать и дело ведь к свадьбе идёт. Получается, что противник литовский, князь Ольгерд, будет Симеону свояком. Ну, да ладно, может, это и на пользу обоим.

Вспомнилась и боярская смута, случившаяся в сороковом году, когда Симеон венчался на великое княжение в Успенском соборе города Владимира, где на него водрузили Шапку Мономаха. Он тогда только приехал из Владимира в Москву, а там боярская грызня за пост тысяцкого: одна партия за Василия Вельяминова, другая партия за сына рязанского боярина, что переметнулся на Москву, за Алексея Хвоста Босоволкова. Пришлось бунт боярский утихомиривать, суд устраивать, который решил пост тысяцкого присудить Василию Вельяминову.

В это время, прервав размышления князя, кто-то робко поскрёбся в дверь, Симеон буркнул: «Ну!» и в дверную щель просунулась голова дежурного гридня.

–– Прости, княже, – глухо заговорил гридень, аще не спишь, тако гонец с Нова-города Великого прибыл, говорит вести срочные.

–– Ладно, Фёдор, – ответил Симеон, – встаю. Пока оденусь, да в нашу теремную церковку схожу, тако ты покличь ко мне тысяцкого Василия Вельяминова, да брата моего Ивана Красного. Гонца там покорми чем-нибудь.

–– Будет сполнено, княже, – тихо ответил гридень и ушёл.

При упоминании Великого Новгорода Симеону вспомнился тысяча триста тридцать третий год. Тяжёлый был год, отец приехал с Орды, где поиздержался изрядно, а на Москве каменный храм Спаса на Бору строился, деньги нужны были срочно. Отец тогда потребовал с Великого Новгорода дополнительную плату, а новгородцы заартачились, боярина Никиту послали на три буквы. Отец тогда послал московскую дружину, захватил новгородские вотчины Торжок и Бежецк, бояр тамошних под арест, к тому же смута в этих городках началась, народ от излишних поборов заволновался. А тут ещё приехал митрополит Феогност и Москва заключила с литовским князем Гедемином мирный договор, да посватала дочь его Айгусту за молодого Симеона. Новгородцы всерьёз начали опасаться литовского набега, да и шведы ведь под боком, хорошо хоть мудрый архиепископ новгородский Василий Калика приехал с делегацией, всё уладили миром. Калика тогда все выплаты сделал, власть московского князя над Новгородом Великим подтвердил, в силу того печать бронзовую от отца, Ивана Калиты, получил. С того бурного времени вот уж пятнадцать лет прошло, теперь вот опять в Новгороде Великом что-то случилось.

Пока суть, да дело, пока все собрались в горнице терема, солнце взошло, утро в разгаре, гонец новгородский измаялся в ожиданиях. Наконец гонца позвали и он выложил собравшимся всё, что велено было передать.

–– Сколько кораблей у Магнуса? – деловито спросил Симеон.

–– Сорок вымпелов, княже! – отчеканил гонец.

–– Многовато, однако! – заметил тысяцкий Вельяминов.

–– Это, что же шведы решили Ореховский мирный договор нарушить? – заговорил князь Иван Красной, младший брат князя Симеона. – Ну, а вы, новгородцы, что порешили?

–– Рать воинску сбираем, на вас вот надежду имеем, что своих ратников пришлёте.

–– Ну, что порешим, братья? – подал голос Симеон.

–– Надо бы помочь Великому Новгороду, Симеон Иванович! – заметил тысяцкий. – Мы ведь с Ганзейским союзом тоже торговлю ведём, а я понимаю, что король Магнус решил выходы нам в Балтику перекрыть, торговлишку нашу под себя взять, пошлину торговую на нас взвалить, чтоб платили ему все: и мы, и новгородцы, и купцы ганзейские, да и иные тож. Ишь ты хорошо придумал швед: ижорские земли, карельские, реку Неву под себя взять и всех торговцев, что в Балтику и обратно с товарами идут, грабить.

–– Забыли, видно, шведы, – задумчиво заговорил Симеон, – яко их на той же Неве наш прадед Александр Ярославич бил-колотил. Надо напомнить.

–– Напомнить-то можно, брат, – подал голос Иван, только вот я опаску имею, а ну да мы рать свою к Нову-граду Великому двинем, а Ольгерд-от литовский тут как тут, а?

Симеон помолчал, прикидывая в уме, что предпринять, наконец, высказал всем своё решение:

–– За Ольгердом мы тут присмотрим, он, вроде как, женихаться собрался, тверскую княжну Ульяну решил за себя взять, а ты Иване, – обернулся он к брату, – бери полк Прокопия Ртищева, да конный полк Степана Лешего, да и с Богом, отправляйтесь не мешкая. Завтра же, а за сегодня обоз собрать, фураж для коней, прокорм для ратников, лекаря с помощниками, кузнеца походного не забудь, попов дорожных митрополит Феогност из своей братии выделит. Поспешай, время горячее, сам должон понимать…

*****

А тем временем в Новгороде Великом начались военные сборы: из опытных, побывавших уже не в одной боевой стычке, матёрых воинов было только четыреста человек, зато охочих сражаться со шведом, особенно из молодых парней, набралось не меньше тысячи, но все они в ратном деле бестолочи и воевода новгородский Кузьма Твердиславич распорядился, пока суть, да дело, опытным ратникам обучать молодых воинскому искусству. А ещё надо было вооружить новобранцев и оружие для них нашлось и все знали, что стоит оно немалых денег.

Пока на поле за городом шли учебные баталии, новгородцы занимались привычным делом, – начиналась посевная кампания. Люди хорошо помнили завет своих предков: «Придут хазары или не придут, а ты паши, да сей». Торговец Микко Пелто закупил у оружейников два мешка железных наконечников для стрел, да мешок наконечников для копий, да две бухты верёвок, да бухту воловьих жил. Всё это охотничье, или военное, добро он увязал в своей бричке, да на следующий день и уехал к себе в Карелию.

Торговец Степан Колода жаловался сыну:

–– Проклятый Магнус всю навигацию мне испортил, Петра. Я ведь ожидал партию бумаги из Ганзы, мне монахи наши заказали для переписки книг своих богословских, а теперь неизвестно что, да когда.

–– Бумага! – А что это такое? – недоумевал Пётр.

–– Ну, это вроде пергамента, на котором пишут, только тоньше, да в разы дешевле, – разъяснял Степан.

–– А яко её делают-то? – полюбопытствовал Пётр.

–– Да, возни-то с ней, с этой бумагой, много, но сырьё для её изготовления совсем бросовое. В дело идут старые хлопчатые тряпки, опилки, стружка древесные, считай мусор.

–– Интересно, а как это из мусора-то бумага та получается? – не унимался парень.

–– Был я два года назад в Любеке, – начал рассказывать Степан, – знаю там одного мастера Йогана Лысого. Ну вот и посмотрел как он со своими помощниками бумагу ту делает. Они этот мусор, что я тебе перечислил, отбеливают с известью, сушат, мел добавляют, мелют на жерновах до состояния пыли, а потом эту пыль сгребают, да высыпают в лохани с водой, где она мокнет сутками, потом процеживают, получается такой отстой, навроде киселя. Вот этот кисель они на ситах-сетках сушат, потом пластину эту клеевым раствором обрызгают, да под пресс винтовой – вот и получается бумага, белая, плотная, на ней писать можно чернилами на чернильных орешках настоянных.

–– Тако ведь греховная та бумага-то, отец! – удивился Пётр. – Мало ли чьи то тряпки, может, в поганых местах где таскались, а ведь на бумаге той слово Божье начертано будет.

–– Да освятят монахи ту бумагу, Петра, и опишут на ней жития святых угодников, тебе-то до этого дела нет, твоё дело мирское, торговое, строительное, аль ратное.

Шла уже вторая неделя пребывания Степана Колоды с сыном Петром в Новгороде Великом. Наступил день, который для Елизаветы был особенным: мастер Леонидис назначил его для примерки заказанного наряда. Девушка обулась в немецкие туфли, подаренные дядей Степаном, с утра проводив коров с овцами в стадо, и, с приподнятым настроением, побежала к мастеру Леонидису примерять новое платье. Мастер нисколько не удивился раннему приходу клиентки, понимал – девушки в этом вопросе нетерпеливы. Елизавета за ширмой сарафан свой старый скинула, новый наряд надела, а, когда вышла из-за ширмы, мастер удовлетворённо и оценивающе осмотрел свою работу.

–– Так, девонька! – улыбнулся грек. – Полный порядок, фигура у тебя как у Афродиты, платье как влитое, все бы заказчицы были такие, а то ведь приходят иной раз такие раскоряки, что не знаешь с какой стороны к ним с меркой подступиться. Иди, милая, передай дома мои пожелания доброго здоровья твоему дядьке Степану.

Елизавета старую одежду в рогожную кошёлку кинула, мастеру благодарно поклонилась и выскользнула из мастерской. Вместо того, чтобы бежать домой, ноги понесли её к реке, почему-то захотелось посмотреть на своё отражение в спокойной воде Волхова. Роскошное, розово-голубое небо огромным шатром раскинувшееся над городом и рекой, обещало погожий день. На берегу среди молодой зелени травы девушке как-то уж очень жизнерадостно подмигивали розовыми звёздочками полевые гвоздики.

Девушке в эту весну, а уже наступил весенний месяц цветень, исполнилось двадцать лет и она давно уже считалась перестарком. Она подошла к самой воде, а ранним утром, как правило, река всегда спокойна, ветра нет и вода будто ещё спит. Елизавета слегка наклонилась к водной глади и сама себя не узнала: из спокойного зеркала речной воды на неё глянула синеокая красавица с пышной светлой косой и гибким станом.

Девушка сорвала ровно девять гвоздик и положила цветы к подножью старого дуба, который издавна рос в этом месте и считался у молодёжи города священным. Дубу этому было не менее восьми веков и он считался священным ещё у язычников Славгорода при князе Буривом. Давно ещё Елизавете старая карга, ворожея Агриппина, рассказывала, что девятка означает устойчивость мироздания в девяти небесных сферах и цифра эта священна. По древним, ещё языческим поверьям, полевые гвоздики считаются у славян символом чистоты помыслов любой девушки и именно эти цветы, а ещё синие васильки вплетает в свой венок богиня Лада. Несмотря на то, что мать Елизаветы Дора христианка, но всё ж каждую пятницу кладёт на специальную полочку в коровнике девять ромашек для покровителя скота бога Велеса, приговаривая при этом: «Прости, Господи, мою душу грешную…».

Елизавета, особенно в ясную погоду, проводив коров в стадо, часто приходила сюда, к старому дубу, встречать рассвет. Вот и сейчас она смотрела на спокойную воду реки, слегка подёрнутую утренним туманом, на тёмную гребёнку хвойных лесов за рекой. И теперь вот в своём новом платье она смотрела на порозовевшее небо, где с восточной стороны, в охристо-пепельной дымке над тёмно-синей полоской горизонта медленно всходило розовое, будто только что умытое речной водой, круглое блюдо солнца. Елизавета, как родному, поклонилась дневному светилу и мысленно пожелала ему доброго утра. А, всплывшее над синим горизонтом солнышко, тем временем, как-то незаметно смахнуло с речной поверхности розовато-белые ленты тумана и зеркало воды чётко отразило пронзительно-чистую синеву неба. У девушки дух захватило от такой звонкой чистоты цвета. Елизавета видела такую картину раннего утра не впервые, но всякий раз её поражала эта непередаваемо-дикая краса природы. Душу девушки переполнило радостное чувство единения с величием такого необъятного неба, с рекой и солнцем, а старый дуб, казалось, что-то ласково нашёптывал ей…

*****

Как и предвидел, умудрённый жизнью, прозорливый Степан Колода, но пущенный им специально слух о богатом приданом для своей племянницы, возымел действие: уже через полторы недели после собрания в Совете в дом к Доре к обеду явились на смотрины сваты, и даже с женихом. И сваты оказались непростые: сам боярин Григорий Кот с супругой Аксиньей, да свояченицей Марфой, и даже сына Фёдора, почему-то, прихватил, хотя обычно на смотрины родители сына-жениха не берут.

В руке боярина Григория был деревянный посох, обвитый красной лентой, которым он постучал в створку ворот хотя калитка было полуоткрыта. Степан Колода с сыном Петром как раз пришли на обед и умывались во дворе, поливая друг другу воду из бронзового кумгана. Увидев процессию возле ворот, Степан, поспешно вытер руки и лицо рушником, перебросил его на плечо сыну и деловито скомандовал:

–– Петра! Иди, встречай гостей, а я, пока они тебе заздравные псалмы петь будут, хоть рубаху чистую надену, да Дору с Лизаветой предупрежу, чтоб оделись прилично.

Пётр пошёл к воротам и действительно, пока гости степенно вошли во двор, да пока Пётр с гостями многократно раскланивались, да пока друг другу здравия желали, перебирая всех родственников. Сторожевой пёс растерянно смотрел то на гостей, то на Петра, не зная, то ли гавкать на пришедших, то ли приветствовать по-собачьи. Картина для пса сложилась очень уж необычная: гости празднично разряженные в парчу и красные рубахи, распевают здравицы, да и хозяин приветлив к пришедшим, тоже чего-то нараспев им говорит, да кланяется, значит надо помалкивать, да хвостом вилять.

В доме же творилась суета: стол в горнице мигом накрыли белой скатертью, понаставили чашек с гречневой кашей, блюдо с кусками жареной свинины, кувшин с медовухой и кружки и всё это украшение стола сопровождалось спешным переодеванием в чистую и даже праздничную одежду. В другое время без суеты эта процедура заняла бы час, а то и более, но в данном случае, всё собирание стола и одевание хозяев заняло две минуты. Гости в дом вошли и начались опять раскланивания, здравицы и разные пожелания. После чего боярин Григорий запел привычную присказку:

–– У нас есть купец, а у вас, говорят, хороший товар, надо бы посмотреть, да прицениться.

–– Садитесь за стол, гости дорогие, – заговорил Степан, – обеими руками указывая на пристенные лавки, накрытые коврами ручной работы с юга. – Закусите, чем Бог послал, поговорим, поторгуемся.

–– Ты, Степан, нам зубы не заговаривай, – приговаривал Григорий, улыбаясь в поседевшие усы и бороду, а, усевшись за стол, добавил, – товар давай, показывай.

–– Наш товар долго не залежится, – добродушно гудел Степан, разливая медовуху по кружкам и расставляя их перед каждым гостем.

–– Люди говорят, что товар свой ты, Степан, уж шибко долго в сундуке держал, может, его уже моль побила, – шутливо съёрничал боярин.

Но Степан Колода калач тёртый, его просто так, без хрена, не укусишь.

–– Ты ведь, Григорий, мужик опытный, матёрый, – заговорил он, хитро улыбаясь, – и должон знать, что добрый товар выдержки требует, чтобы цена на него поднялась, а спрос повысился. Аль не ведаешь?

В это время Дора вышла в другую комнату и вывела оттуда дочь в нарядном платье из голубого шёлка с цветами и меховой оторочкой по рукавам и воротнику. Стройная красавица с завораживающими глазами и пышной светлой косой явно поразила гостей. Они с некоторой оторопью уставились на синеокую деву и потеряли на какое-то время дар речи.

Наконец, Фёдор, сын боярина и кандидат в женихи, поднялся и на деревянных ногах шагнул к красавице, встал рядом и родня залюбовалась красивой парой. Пётр, взглянув на жениха с невестой, удивился тому, что высокая, как ему всегда казалось сестра Елизавета, выглядела в этом случае даже чуть ниже длинного и мосластого Фёдора.

–– Хороши! – выдала реплику свояченица Марфа. – Ей Богу хороши!

–– Лизавета у нас и хозяйство домашнее вести умеет, – подхватил Степан, – и стряпуха, и рукодельница знатная, а уж как песни поёт, тако петухи дворовые и те замолкают.

–– Торговцы, знамо дело, всегда свой товар восхваляют, – бросил Григорий. – Надо ещё твой товар, Степан, в работе посмотреть.

–– Ну, что она тебе, Григорий, – отбрёхивался Степан, – вот прямо сейчас тесто будет заводить? Ну и сиди тут, покуда это тесто подойдёт, да покуда девка пироги тебе испечёт, сутки просидишь истуканом. У моей дорогой племянницы всё есть: и постели с подушками, и посуда кухонная, и скотина, и дом в Люблино с дворовыми постройками, и двести десятин земли при нём, хозяйствуй – не хочу.

Степан хорошо знал, что у Григория Кота четверо сыновей, да пять дочек и всех пристроить надо для жизни самостоятельной, а силы финансовые у боярина уже на исходе.

–– Примаком-то, Степан, моему сыну несподручно у тебя быть, – затянул, было, Григорий.

–– Не примаком, а хозяином твой Фёдор будет! – оборвал боярина Степан Колода. – Люблино на реке Мсте и поместье, что я за Лизаветой даю, от Нова-города в сорока верстах – вот пущай Фёдор там и хозяйствует. Я в его дела лезть не сбираюсь, у меня, сам ведаешь, дел в Ладоге выше крыши, да здесь, в Нове-городе у меня торговая лавка с приказчиком. Торговлишка у меня с заграницей, с ганзейскими купцами, партии товара большие, я ведь мелочью не торгую, у меня торговля оптовая, я на Балтику, в земли германские, кажную навигацию по пятнадцать-двадцать лодий гоню. Так-то вот, сват! И ещё добавлю: время наступило грозное, давай смотрины эти и сватовство совместим. Некогда мне тут торчать, вот московские полки дождёмся и я прямиком в Ладогу уеду, а там как Бог даст, ему видней. Так что давай, порешим со свадьбой сразу. Предлагаю свадьбу с венчанием на Рождество, может к зиме-то шведа выгоним.

–– Дай-то Бог! Да я согласен, сват Степан, – начал, было, Григорий, но осёкся, взглянув на жениха с невестой.

Степан, перехватив взгляд Григория, догадался, что он хочет что-то сказать, но при молодых нельзя.

–– Ребятки, Фёдор, Лизавета, – заговорил он просяще, – выйдите во двор, поговорите там недолго.

Жених с невестой послушно вышли, а Степан, повернувшись к боярину, предложил:

–– Говори, сват, без стеснения, я всё пойму.

Боярину было неудобно рассказывать торговцу, который в социальном смысле был всё-таки рангом ниже его, что устраивая в жизни своих повзрослевших детей, он изрядно поиздержался, но говорить всё же надо.

–– Понимаешь, Степан, – начал он, – мы с тобой знакомы давно, вот и в Совете заседаем…

–– Да говори, чего уж там, – подстегнул торговец.

–– Я дочек троих замуж отдал и троих сыновей женил и всё это за два года. Фёдор у меня младшенький, четвёртый сын, ты ведь знаешь. Поиздержался я с этими свадьбами, приданым за дочками и прочее, За Фёдором только двух коней могу дать – вот это меня и смущает, сват. А он ещё вчера с утра ко мне пристал, мол, пошли сватать вашу Лизавету и всё тут.

–– Зря ты затеял этот разговор, сват Григорий, – успокоил собеседника Степан. – То, что я даю за племянницей, тако и хорошо, заводить ничего не надо, а поместье на реке Мсте всё одно без хозяина. Тамо у меня арендаторы орудуют, а им ведь похрену чужое хозяйство, сам ведь знаешь к чужому добру сердце не лежит.

–– Но ты же знаешь, Степан, что по покону дедов наших жених должон привести жену в свой дом, который он сам построил.

–– Знаю, сват, но время не терпит, – бросил Степан. – Лизавета, да и сын твой Фёдор уж немолоденькие, а тут вот война ещё.

Дора увела женщин в другую комнату показывать дочерино приданое в виде постельного белья и различного рукоделия. Боярин Григорий, проводив взглядом женщин, придвинулся к Степану и приглушённо заговорил:

–– Вот что, сват, я, честно говоря, не верю, что полки московские к нам в помощь придут.

–– Чего так? – поднял брови Степан.

–– А то, сват, что у князя Симеона Гордого отношения с Ольгердом литовским совсем плохи. Ольгерд хочет великое княжение над всеми землями, русскими и литовскими, на себя перетянуть.

–– Понимаю, – задумчиво протянул Степан. – Если Ольгерд сместит князя Симеона Гордого и получит от Орды ярлык на великое княжение в русских землях, то Господин Великий Новгород окажется в кольце врагов: с севера – шведы, с запада Тевтонский орден, а с юга Орда с Литвой.

–– Да, сват, – подхватил боярин, – над Господином Великим Новгородом тучи сгущаются тяжкие. Может мы зря с жениховством-то тут, свадьбы затеваем, а вокруг вороги головы подняли.

–– Да ты погоди, сват Григорий, тучи-то нагонять, – оптимистично заговорил Степан. – Мы, русичи, вечно в войне пребываем, так что теперь и свадеб не играть, хлеб не сеять? Нет уж, назло ворогу и ратоборствовать будем, и свадьбы играть будем, и жито сеять – жить будем. Так Богу угодно, он силу нашего духа испытывает…

*****

Во дворе, куда вышли Фёдор с Елизаветой, к ним подбежал пёс и, ласкаясь к девушке, с любопытством принюхивался к парню. Фёдор осторожно взял в свои руки ладошку Елизаветы и она не отняла, а он с умилением разглядывая чистую, белую руку девушки, нежно поглаживал её. Взглянув ей в глаза, с сожалением заговорил:

–– Неужто, Лиза, такие рученьки здесь прорву работы делают? Прям-таки, грех ведь.

Девушка, кротко взглянув на смутившегося жениха из-под длинных ресниц, с улыбкой ответила:

–– Любую работу на пользу людям грехом считать разве можно?

–– Удивляюсь я, Лиза, как такую красавицу женихи-то не приметили? – волнуясь, заметил Фёдор.

Елизавета медленно обвела глазами широкий двор с постройками для скота и птицы, тихо ответила:

–– Хозяйство у нас с матерью большое, на вечорки ходить было некогда, – заговорила Елизавета. – С раннего утра и до позднего вечера сплошные хлопоты по дому, по двору, да ещё огород. Мои сверстницы уже по два ребёнка имеют, увидят меня посмеиваются, мол, до старости в девках проторчишь с хозяйством своим.

Фёдор решительно посмотрел в глаза девушке, сказал твёрдо:

–– Жить вместе будем, я работниц по хозяйству найму, Лиза, а ты только петь будешь, да, может, рукодельничать для души. Я тебя на руках носить буду, милая.

Девушка зарделась и опять тихо ответила:

–– Я с детства привыкла всё своими руками делать, Федя. Чужие руки ведь не свои.

Фёдор с чувством сжал руки Елизаветы, заговорил как-то извиняюще:

–– Ты не подумай, Лиза, что я на приданое твоё польстился, позарился? Я ведь и не знал ничего. Мало ли что люди своими языками чешут.

–– Да я и не думаю.

Парень помялся немного, но всё же решился сказать:

–– Я вот позавчера рано утром пошёл на реку, да и увидел тебя вот в этом платье красивом. Ты раскинула руки, будто хотела обнять весь мир, и показалось мне, что это сама Русь обнимает всё вокруг – вот тогда и запала ты мне в душу, и накрепко запала, милая.

–– А я тебя не заметила, – совсем смутилась девушка.

–– Ты меня не могла видеть, Лиза, я стоял за кустом верболозы, что на берегу за дубом священным.

Фёдор обнял девушку за гибкую талию и слегка привлёк к себе, она несмело прижалась к нему и губы их слились в нежном поцелуе. Оторвавшись, девушка, оглянулась вокруг и, смущаясь, заметила:

–– Увидит ещё кто.

Парень же, вдруг, сказал:

–– А пусть видят, я ведь не притворно. Должен тебе сказать, Лиза, я ведь в дружине новгородской состою. Совет Старейшин постановил: все боярские дети, особливо кто не женат, в войске ратном состоять должон. Завтра уходим к Ладоге, там общий сбор.

Елизавета доверчиво припала к груди суженого.

–– Я буду ждать тебя, милый, – прошептала она.

–– А, ежли война затянется надолго? – как бы невзначай спросил Фёдор.

–– Я всё равно буду ждать только тебя, милый…

*****

Королевский военный флот уже две недели стоял у острова Берёзовый, что притулился у берегов Карелии в устье Невы. Солдаты с кораблей выгрузились, разбили большой лагерь на берегу, жгли костры, варили на них еду, отсыпались и бездельничали. Король Магнус, пребывая на флагманском корабле, галеасе «Святая Бригитта», посматривал на этот армейский бивуак с большим неудовольствием, но не решался что-либо изменить, он ждал вестей от посланных в Великий Новгород монахов. В большую каюту галеаса, постучав, вошёл фаворит Беннет Альготссон. Король пригласил молодого человека присесть, а сам, о чём-то думая, расхаживал по каюте. Беннету надоело ждать, когда Магнус, наконец, что-то скажет, а потому он раздумья короля решительно нарушил:

–– Магнус! Чего ждём? Лето уже началось, а мы всё торчим тут в устье Невы, и не туда, и не сюда. Солдаты скоро сожрут все запасы продовольствия и тогда жди голодного бунта.

–– А что ты предлагаешь? – оживился король.

–– Предлагаю высадить войска по обе стороны Невы и начинать планомерную экспансию, – заговорил фаворит. – Надо строить укрепления на ижорской стороне и в землях карелов, то-есть оседлать Неву полностью, разрешить проход торговым кораблям и собирать пошлину.

–– Вот и маршал Сёдерстрём то же самое мне говорил ещё в Упсале, – рассудительно произнёс Магнус, – а маршал Карл Людендорф предлагает приступить к осаде крепости Ореховец, но там, сзади нас, на южном берегу Финского залива, в землях народа водь стоит новгородская крепость Копорье с сильным гарнизоном и они могут ударить нам в спину. Ты не подумал об этом, друг мой?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.