Переяслов Н. В.

Мир в калейдоскопе

О стихах и прозе писателей России XXI века

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 82.09

ББК 83.3(2)

П27

Изображение на обложке с ресурса Shutterstock.com

Автор: Переяслов Н. В.

Книга известного московского критика Николая Переяслова открывает перед читателями огромный литературный мир, заполненный размышлениями о прозе и поэзии современных писателей и поэтов России, а также ряда национальных республик. И что интересно: его статьи оказываются настолько захватывающими, что их можно читать с таким же увлечением, как детективные или любовные романы! Однако книга Николая Переяслова затрагивает и проблемы спасения нашей Родины, что особенно важно в дни разжигаемых против нас врагами военных действий. Но мы знаем, что литература работает во славу России и наша Победа будет обязательно за нами.

УДК 82.09

ББК 83.3(2)

© Переяслов Н. В., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Поэзия — это код души народа

Размышления над книгой Анатолия Аврутина «Август в декабре» (СПб.: НПП «Родные просторы», 2009)

Поэзия сегодня оттеснена на самые задворки культурной жизни — причём не только в прагматичных Европе и Америке, но и в литературоцентричной ещё недавно России (вспомним-ка «книжный бум» 1980-х и километровые очереди за билетами на поэтические вечера в Лужниках и Политехническом!), а также в странах — республиках вчерашнего СССР. Её место беззастенчиво заняли всевозможные «попса» и порнуха, нагло воцарившиеся на телеэкранах, сценах театров и журнально-книжных страницах — в святая святых духовной жизни советского (да и просто — всякого нормального) человека.

Как ни горько осознавать, но у подавляющего числа жителей России и нынешних суверенных государств появились абсолютно другие — весьма далёкие от духовности и культуры — жизненные ценности и приоритеты. «Ни Достоевский, ни Пушкин, ни Гоголь ещё ни разу не помогли кому-нибудь стать богатыми, поэтому моим детям читать их книги незачем!» — безапелляционно заявляют многие из сегодня-шних «новых русских», считая вершиной своего жизненного успеха красно-кирпичный особняк на Рублёвском шоссе да сверкающий под его окнами шестисотый «мерседес». И совершенно не замечая того, как скоропостижно скукоживается и становится чужим (а то и откровенно враждебным) окружающее их жизненное пространство, в пределах которого как раз и предстоит созидать свои судьбы их детям.

Что же ожидает их и всё остальное человечество в будущем? Куда летят наш мир, Россия и вчерашние братские республики? Какие изменения происходят в современном обществе, какие тенденции дают о себе знать сегодня и чем они обернутся для всех в завтрашнем дне?..

Быстрее любых аналитиков на эти и многие другие актуальные вопросы современности реагируют поэты. И это не удивительно, поскольку поэзия всегда очень чутко относилась к малейшим изменениям общественной жизни, а иногда и предвидела их заранее, предупреждая читателей об их приближении. И уж тем более она не может не откликаться на то, что происходит в настоящее время, прямо на её глазах ломая многолетние традиции и разрушая привычные жизненные устои.

Слово — во много раз сильнее всех других категорий воплощает в себе характеристики нашего стремительно изменяющегося времени, и новая книга стихов известного белорусского (я бы сделал акцент именно на второй половине этого слова) поэта Анатолия Аврутина «Август в декабре» (СПб.: Родные просторы, 2009) как раз и представляет собой ярчайшее свидетельство того, как наша, расползающаяся по всем швам действительность отражается в поэтическом слове. «Всё ничейно… Поля? Вот те на… / А по-русски выходит «поляна». / И высокое слово «страна» / на две трети читается «рана», — пишет он в одном из открывающих книгу стихотворений, показывая с помощью своеобразной филологической игры, насколько глубоко укоренены в сердцевине, казалось бы, давно знакомых и привычных нам слов основополагающие жизненные смыслы. — Сколько взгляд ни мечи из-под век — / лишь устанут набрякшие веки, / а тут всё не поймёшь — «человек»: / о челе или, может, о веке? // Так вот, мучась, уйдём навсегда / в мир, где больше ни боли, ни бреда, / помня — русское слово «беда» — / всё ж две трети от слова «победа».

Словесный материал для настоящего поэта — это не просто строительная глина, из которой лепятся строки и образы создаваемого стихотворения, но поистине — код к сущности происходящих со страной и всеми нами явлений. История народа со всеми её великими свершениями и трагическими перегибами ни в чём не отражается так отчётливо и рельефно, как в литературе и культуре, оставаясь вплавленной, точно доисторические жуки в янтаре, в строфах лучших стихов и куплетов песен. Благодаря этому, для воссоздания атмосферы былых времён не обязательно приводить объёмные описания того, что происходило с нашими народами в далёком или недавнем прошлом, достаточно привести всего лишь одну строку из песни — и вместе с ней перед глазами читателя встанет и сама отшумевшая эпоха: «Гудок. Погода ржавая. / Темно совсем. / «Не спи, вставай, кудрявая…» / Динамик. Семь. // Глазунья. Сени тёмные. / Сальца не трожь. / «Вставай, страна огромная…» / И ты встаёшь. // В любую непогодину — / вперёд, за дверь. / «Была бы только Родина…» / А что теперь? // Былая жизнь с невзгодами / в смурной дали. / «Ходили мы походами…» — / к чему пришли? // И помыслы греховные, / и в душах тлен. / «Среди долины ровныя…» — / не встать с колен».

Всякий раз, когда по телевизору показывают встречи с первыми лицами наших государств, проходящие в их рабочих кабинетах или загородных резиденциях, я с трепетом и надеждой всматриваюсь в книжные шкафы за их спинами — не мелькнёт ли там знакомый корешок с именем Пушкина, Блока, Маяковского или Есенина? Не увижу ли я на столе толстый литературный журнал или тоненький сборник стихов современного автора?.. Но сегодняшние руководители наших государств читают, похоже, только тома собственных указов да постановления Государственной Думы, а откровения поэтов былых эпох и их сегодняшних современников остаются, как правило, вне поля их видимости. А ведь именно стихи и заключённая в них метафорическая образность (а вовсе не сухие формулировки проектов резолюций и других рабочих документов!) передают душу народа, ради которого-то, по идее, и трудятся на своих постах руководители наших государств. Поэзия была и остаётся главной хранительницей и охранительницей духовно-философских, идейно-эстетических и нравственно-психологических ценностей нации. Откуда, как не из стихов, можно узнать о том, что делает нас людьми, ради чего мы живём на свете и что унесём с собой в тайниках своей памяти в те вечные дали, откуда уже не будет возврата? «Свет вечерний, тихий свет вечерний, / звёздный пруд, как золото на черни. // На воде, к волне склонившись косо, / чёрный лебедь — чёрный знак вопроса. // А волна ласкает взгляд, ласкает, / никуда тебя не отпускает. // <…> // Жизнь идёт… Вторая половина. / Я уже привязан пуповинно / к уголку, что истины безмерней, / где струится тихий свет вечерний».

Поэтической манере Анатолия Аврутина присуще удивительно редкое сочетание таких не очень-то вроде бы и сочетаемых качеств как болевая, предельно откровенная исповедальность интонации, повышенное внимание к внутреннему звучанию слова, какая-то просто-таки органическая неспособность говорить ни о чём, переливая из пустого в порожнее, а также свойственный, в основном, молодым поэтам интерес к формотворческм поискам. Любители поэтического эксперимента найдут у него стихи, которым мог бы позавидовать даже великий будетлянин и Председатель Земного Шара Велимир Хлебников, например, такие: «Прозрачный призрак принёс прозренье, / под простынёю письмо пронёс. / Падёт позорное подозренье — / письмо положено под поднос. // Придёт прислуга, поднос подхватит, / письмо помятое подберёт. / Пока парчою пылает платье, / поручик пылкий портвейны пьёт. // Потом прошепчет: «Прости…» Подхвачен / порыв прощальный: «Придёшь? Приди!» / Пускай простушка пока поплачет, / пустоголовость, пардон, претит. // Прощанья — после, погони — после, / под пулей — после — прервётся путь. / Привет последний придёт по почте… / Портье! Портвейну пора плеснуть…» Виртуозности и изяществу, с каким написано это озорное стихотворение, могли бы позавидовать одновременно и представители куртуазного маньеризма, и последователи авангардизма, но в творчестве Анатолия Аврутина подобные шалости занимают всё же далеко не основное место. Отдавая дань формотворческой стороне дела, великолепно владея всем арсеналом классических и современных поэтических средств, главное внимание он всё-таки уделяет не внешнему оформлению своих стихотворений, а их внутреннему наполнению, причём, опять-таки, довольно часто ставя на первое место не лежащие на поверхности мысли, а глубинные, проступающие, словно очертания сада сквозь утренний туман, ощущения и чувства.

Аврутин — не из тех поэтов, которые не помнят своего поэтического родства, отнекиваясь от всякой, даже видимой невооружённым взглядом, связи со своими литературными предтечами; он не только не чурается тех, кому обязан своим творческим становлением, но ещё и сам подсказывает читателю их имена. В его стихах неоднократно возникают тени Блока, Тютчева, Мандельштама, Пастернака, Гумилёва и других классиков отечественной поэзии вплоть до недавно покинувшего нас Юрия Кузнецова («Только грохни ведром — отзовётся тоска мировая, / только стукни калиткой — земля затрясётся околь…»).

Образный ряд поэтики Анатолия Аврутина заслуживает особого разговора, его метафоры, эпитеты и остальной арсенал поэтических средств отличается ярко выраженной индивидуальностью, которую может обеспечить только врождённая острота поэтического зрения да удивительно тонкое чувствование слова. «А голос взметался и плакал, / цеплялась за берег река, / и ржавого цвета собака / клыками рвала облака»; «Тускло сморщилось туберкулёзное небо, / посерели ограды. И вздох посерел»; «Ветрено. Сосны в ознобе, / шастают низко стрижи. / Руки в царапинах. Обе — / цвета неубранной ржи»; «Опять этот взгляд завидущий, / похожий на чёрный стилет»; «Расхристан вечер, сумрак виноват, / что мысленно всё прожито стократ, / и на закат так остро повернуло»; «Уезжаем. Селезень картавый / всколыхнёт остылую волну»; «И ты, опять запутывая роли, / с душою, как расстроенный бемоль, / любви не сможешь отличить от боли, — / и там — болит, и это — только боль»; «День отнудил. Звезды не видно. / Светильники едва чадят. / И морось горклая ехидно / шершавит улочку и взгляд», — думаю, что именно вот это «горклая», а не «горькая», как, скорее всего, написали бы 99 авторов из 100, и отличает стихи Аврутина от продукции огромной армии его формальных собратьев по перу, давая право носить высокое звание поэта. Последнее время мы как-то стали не то стесняться, не то бояться честно говорить о том, кто находится перед нами — мастер или подмастерье, профессионал или дилетант, поэт или графоман, как бы априори ставя каждого пишущего в столбик в один ряд с Пушкиным, Есениным или Рубцовым. А это ведь далеко не так, и едва ли не большинство из тех, кто причисляет себя к наследникам вещего Бояна, заслуживают в лучшем случае быть отнесёнными к категории рифмоплётов-любителей. А довольно-таки обширная группа сочинителей стихов не заслуживает и этого звания, ибо сколько ни перечитывай их книги и журнальные подборки, а в душе и в памяти не остаётся ни одного запоминающегося образа, ни одного яркого эпитета; ни одно незаёмное слово не царапнёт по сердцу своей самородной неповторимостью, не говоря уже о всколыхнувших бы чувства мыслях, несущих в себе дыхание откровения или истины.

В творчестве же Анатолия Аврутина всё это присутствует в самой полной мере, хотя образность его стихов основывается совсем не на тех формально-эпатажных приёмах, что использовали, скажем, Андрей Вознесенский, Виктор Соснора, Алексей Парщиков, Дмитрий Пригов, Александр Ерёменко, Владимир Друк и другие поэты авангардистской, метаметафористской или постмодернистской школы (хотя выше мы видели, что формальная сторона поэтического дела для него трудностей не представляет). Открываемые Аврутиным истины кажутся такими простыми и наивными, как гладившая нас когда-то по голове тёплая бабушкина ладонь или запах горячего хлеба в деревенской избе, но потому-то, наверное, сердце так безошибочно и узнаёт в них что-то родное и нефальшивое, на что оно просто не может не откликаться:

«Вдруг поймёшь, что не близко, не рядом / то, что близким казалось всегда: / то окно с зарешёченным взглядом / и гусиная кожа пруда. / Было… Слыло… Захлопнута дверца… / Средь безумного бега минут, / будто в храме стоишь иноверцем, / а креститься — персты не идут. / Встрепенёшься… Раскроются очи. / С косогора сбежишь налегке. / И вдруг станешь ещё одиноче / от того, что гульба вдалеке…»

Объяснить, в чём отличие настоящей поэзии от поэзии с приставкой «псевдо», очень непросто, но не почувствовать эту щемящую настоящесть невозможно — даже если ты не специалист, не литературный критик и не филолог, она всё равно даст о себе знать, сжав сердце горячей пятернёй внезапно пробуждённых её строчками чувств и воспоминаний.

Для многих поэзия сегодня стала этакой забавой, вроде экскурсионной турпоездки или нахрапистого шоп-тура, единственный итог которого — нахапать побольше кричащих, но дешёвых впечатлений. Но только — не для Анатолия Аврутина, который даже самой своей фамилией, имеющей метафизическую склонность к палиндромическому (то есть читающемуся в обе стороны) прочтению категорически протестует против этого, заявляя: «Ни тур вам — Аврутин!» То есть — ни экскурсионно-туристический тур, ни спекулянтский шоп-тур, ни флиртовый тур вальса, ни даже ломящийся сквозь валежник дней и обстоятельств неукротимый и воинственный буй-тур…

Аврутин — он другой, он до краёв наполнен болью за ту жизнь, которая его сегодня окружает, за ту, которая неотвратимее, чем кусок сахара-рафинада в стакане горячего чая, растворяется в забывающемся прошлом, а также за ту, которая, точно выбредший из недр Беловежской пущи на дорогу красавец-зубр, смутно виднеется в клочковатом тумане приближающегося к нам будущего.

…Не всё из сегодняшней реальности сохранится в памяти наших потомков, многое безвозвратно канет в Лету, как уже канули туда целые эпохи и цивилизации. А вот многие из стихов, я думаю, сохранятся. И в этой уверенности мною руководит не слепая бравада, а реальный исторический опыт, донёсший до нас сквозь бесписьменные пустыни тысячелетий такие памятники древней литературы как гомеровы «Илиада» и «Одиссея», древнерусские духовные стихи типа «Голубиной песни» или обрывки «Велесовой книги». Потому что эти произведения были упрятаны в самое надёжное из всех существующих на свете книгохранилищ — народную память. Она берегла и хранила их от забвения, а они охраняли народ от исторического и культурного беспамятства. Потому что именно в поэзии заключается код народной ментальности, который отличает его от других народов. И, прочитав сегодня или сто лет спустя стихи Анатолия Аврутина, их ни за что не спутаешь со стихами другого поэта, написанными в координатах какого-то иного пространства и времени. Ведь в них, точно в молекулах ДНК, запечатлена неповторимая индивидуальность души поэта и всего его народа. А значит, пока в мире сохраняются стихи и поэты, народ не растворится ни в каких общечеловеческих ценностях, и белорус будет всегда белорусом, русский — русским, украинец — украинцем…

Не потому ли один из главных ударов глобалистских сил, обрушенных на постперестроечные пространства бывшего СССР, пришёлся именно по культуре и, в частности, по поэзии, оказавшейся сегодня выброшенной практически из всех журналов и книгоиздательств? В этих условиях роль каждого настоящего поэта (даже если он является чистейшим лириком) оказывается сродни подвигу былинных богатырей, почти в одиночку защищавших рубежи своего отечества то от Змия Тугариновича, то от орд свирепых степняков. Или же подвигу героев Брестской крепости, горстка которых до последнего патрона не прекращала бой с тысячекратно превосходящими их силами противника.

Несмотря на свою внешнюю невоинственность, стихи Анатолия Аврутина — из этой же категории и, возможно, что когда-нибудь они тоже будут удостоены такого же памятного мемориала, как Брестская крепость или Мамаев курган. И пусть этот мемориал будет не в граните, а всего лишь в народной памяти — это ничего не меняет, так как этот «материал», как показывает история, оказывается ещё надёжнее и крепче гранита…

Художественное свидетельство о мире

История русской литературы знает сегодня сразу несколько видов реализма: критический, социалистический, магический, гротескный, метафизический, новый, а также реализм с приставками «сюр-», «нео-», «мега-», «гипер-» и даже «супер-» (не ручаюсь, что перечислил все существующие). И в этом нет ничего удивительного, так как при всей своей кажущейся ясности и конкретности, этот художественный метод не имеет чётко видимых границ и вбирает в себя всё, что так или иначе вмещают в себя непосредственно человеческая жизнь, история и культура (то есть — вся наша реальность), о чём нам красноречиво свидетельствует творчество практически всех отечественных и мировых классиков. Критик Александр Константинович Воронский, например, называл Гоголя «реалистом-символистом», а Белинский даже ставил его во главе «натуральной школы», отличительной чертой которой от других литературных течений XIX века было «реалистическое, правдивое изображение действительности», «срисовывание» окружавшей писателя реальности «с натуры» и её изображение, так сказать, «в натуральную величину», в строгом соответствии с природой и жизненной правдой. И это — при том, что страницы гоголевской прозы просто кишмя кишат чертями, ведьмами, оборотнями и всякой другой нереалистической нечистью!..

Однако в том-то и дело, что объектом исследования реализма является не только материальная составляющая жизни, но и активно воздействующие на неё философские идеи и учения, мифологические представления людей, их религиозные верования, музыкальные творения и произведения мировой литературы, человеческие мечтания, сновидения и целый ряд других не материальных факторов, которые, между тем, имеют способность так или иначе материализоваться в поступках отдельных людей и деятельности всего общества.

Мы потому и начали этот разговор с упоминания о Николае Васильевиче Гоголе, что его творчество как нельзя более ярко раскрывает собой сущность не только «натуральной школы», но и всего реализма в целом, который включает в себя и эту самую «школу», и другие литературные течения. В том-то и есть парадокс гоголевской прозы, что абсолютно на равных сосуществующие на её пространствах историческая и мифологическая действительности сплетаются по ходу сюжета в такой неразрывный узел, создают такую правдоподобную реальность, что усомниться в её достоверности — всё равно, что усомниться в факте существования самой жизни. Жизни, в которой одинаково реальны и окружающие нас в быту вещи, и происходящие в нашей судьбе перемены, и совершающиеся вокруг нас общественно-исторические события, потому что всё в этом мире создаётся по рождающемуся сначала в человеческом сознании замыслу, всё движется сжигающими нашу душу чувствами, всё совершается в соответствии с незримыми мировыми законами.

Ни сам Гоголь и никто другой в мире не видели на самом деле, как кузнец Вакула летал верхом на чёрте в Петербург за царскими черевичками для своей невесты, но этот полёт ничуть не менее реалистичен, чем покупка Чичиковым «мёртвых душ» или ошибочное принятие городскими чиновниками продувшегося в карты Хлестакова за высокопоставленного столичного ревизора. Потому что в том и заключается удивительная сила и долговечность реализма, что он вбирает в себя практически все стороны нашей жизни — материальную, биологическую, общественную, мистическую, духовную, чувственную, культурную, метафизическую и так далее. И именно вся полнота человеческого бытия, включая такие не- (и вне-) реалистические, на первый взгляд, понятия как нелинейность времени, поток сознания, бессмертие души, а также различные проявления магии, мистики, метафизики и всякой прочей чертовщины, как раз и выступает залогом наивысшего правдоподобия реалистической литературы.

Таким образом, мы можем утверждать, что реализм — это самый мощный и безграничный из всех существующих творческих методов, суть которого – художественное свидетельство о мире во всей совокупности присущих ему черт и характеристик.

Образно говоря, реализм — это мировой океан, а все остальные творческие методы — это лишь омываемые им острова, островки и островята.

Но можно ли утверждать, что, свидетельствуя о мире, реализм лишь механически отражает его, воссоздавая на своих страницах суть происходящих перед глазами художника событий, исторических фактов, владеющих его сознанием идей или кипящих в его душе чувств? Хотим мы того или нет, здесь сам собой всплывает вовсе не второстепенный вопрос о первичности реальности и реализма, с которым так же непросто разобраться, как с вопросом о первичности материи и духа.

Если отталкиваться от учения Маркса, то именно формирующая материальный мир и составляющая его видимую основу реальность как раз и выступает в качестве первичной по отношению к описывающему её реализму. Однако, если верить апостолу Иоанну, то изначальным импульсом всего происходящего является Слово, воплощающее в себе Дух Божий и несущее миру Программу Бытия или Божий Промысел. Литературу иногда вполне справедливо называют «зеркалом жизни» — она действительно (независимо от того, прямое это зеркало или кривое) отражает в своей «амальгаме» фактические проблемы той самой реальности, с которой наяву или в своих мыслях соприкасается писатель. Однако, даже признавая за реальностью факт этой самой «зеркальности», мы вместе с тем не можем не видеть, что сопоставление литературы реализма с зеркалом выглядит несколько неполно, потому что на самом деле не только реальность отражается в книгах воссоздающих её писателей, но и высказанные в книгах писателей идеи, созданные ими образы, и нарисованные картины событий отражаются в свою очередь в зеркале читающего эти книги мира и влияют на него, изменяя и направляя его развитие.

Всё точь-в-точь, как в поэме реалистичнейшего из русских поэтов Владимира Владимировича Маяковского, давшего в четырёх строках точную схему взаимодействия реальности и реализма: «Бился об Ленина тёмный класс, тёк от него в просветленьи, и, обданный силой и мыслями масс, с классом рос Ленин». Класс — это реальность, Ленин — порождённый ею продукт, который, концентрируя в себе одном всю силу породившей его реальности, становится, в конце концов, энергетически сильнее бьющегося об него класса, перерастает его и начинает над ним главенствовать. Взаимовлияние реальности на реализм и реализма на реальность бесконечно неостановимы и постоянны. Реальность даёт первоначальный импульс для рождения произведения, это произведение реалистически отображает собой породившую его реальность и, видя себя со всеми своими недостатками в отразившем её, как зеркало, произведении, реальность начинает меняться, приобретает новые черты и, независимо от того, в лучшую или в худшую сторону она изменилась, порождает этой своей новизной импульс для создания нового произведения… И так — до бесконечности. Реальность даёт основу для реалистического искусства, а это искусство, в свою очередь, предопределяет собой формирование образа завтрашней новой реальности.

Таким образом, хотим мы того или не хотим, а литература выступает в роли не просто прорицательницы и провозвестницы грядущих перемен, но и сама их как бы и подготавливает, внедряя в сознание общества программу последующего обновления.

Поэтому гораздо сильнее того, насколько реалистичен и правдоподобен реализм в сегодняшней литературе, важно предчувствовать, что он напророчит нам в завтрашней жизни, и в какую живую реальность распрограммируются записанные сегодняшним реалистом слова и строчки.

Стихи — это путь к сближению. Сближению людей и государств

Анализируя межнациональную проблему в сегодняшней России, нельзя не обратить внимания на один весьма очевидный парадокс. Практически все, говорящие о нынешнем росте напряжённости в отношениях между гражданами разных национальностей и конфессий, вольно или невольно вспоминают об уникальном опыте решения вопросов межнационального сотрудничества, накопленном в СССР, и той реально существовавшей дружбе между народами, которая при всех издержках эпохи социализма была характерна для многонационального советского сообщества. Но вместо того, чтобы, как за спасательный круг, ухватиться за этот уникальный межнациональный опыт, нынешняя российская власть словно бы наоборот — старается дистанцироваться от него как можно дальше, не используя ни крупицы из тех бесценных наработок, которые в течение семи десятилетий позволяли руководству ЦК КПСС сплавлять многонациональный и многоконфессиональный советский народ в единый идейно-культурный конгломерат, способный к тесному мирному сосуществованию и плодотворному творческому сотрудничеству.

По сути дела, именно творческое сотрудничество как раз и явилось той универсальной основой, которая помогла сцементировать республики Советского Союза в дружную семью народов. Имена Мусы Джалиля, Коста Хетагурова, Расула Гамзатова, Нодара Думбадзе, Мустая Карима, Мыколы Бажана, Мухтара Ауэзова, Петруся Бровки, Эдуардаса Межелайтиса и целого ряда других национальных авторов были известны за пределами их родных республик не меньше, чем внутри них, это были поистине полпреды своей национальной культуры на территории всего Советского Союза, и одновременно — авторитетнейшие проводники идей межнационального сотрудничества в своих республиках.

На протяжении всего своего существования Советский Союз был откровенно литературоцентричной страной, в которой писательское слово имело одно из первостепенных значений. Понимая это, руководство советского государства делало всё возможное, чтобы литература с наивысшей эффективностью работала на укрепление и единение страны, сближая проживающие в ней нации и народности. Книги советских писателей издавались на 65 языках народов СССР, каждый год в какой-нибудь из республик проводились дни одной из национальных литератур, новые произведения национальных авторов с максимальной быстротой переводились и издавались на русском языке, делаясь достоянием общероссийского читателя и становясь, таким образом, частью единой общероссийской культуры. Именно литература (а уже потом такие общие дела, как подъём целины, перекрытие Енисея или строительство Байкало-Амурской магистрали) способствовала росту понимания между представителями различных вер и национальных культур, помогала нам узнать и полюбить друг друга, учила жить по законам дружбы и взаимопомощи. И если на бытовом уровне иногда и случались конфликты с участием лиц различных национальностей, то носили они отнюдь не такой массовый характер, как на Манежной площади или в Кондопоге, и на следующее утро вчерашние драчуны уже опять вместе пили пиво, работали в одном забое или слушали лекции в одной аудитории…

***

Сегодня, когда российские издательства практически напрочь вычеркнули из своих планов печатание стихов и прозы национальных авторов и штампуют почти одни только детективы, фэнтези и другие коммерческие «проекты», единственной почвой для соприкосновения с национальными менталитетами осталась полная неустройства бытовая среда, где представители каждой нации видят только то, что разнит их с другими народами, и где нет абсолютно никакой почвы для позитивного творческого взаимодействия. Наверное, поэтому результаты проводимых в стране опросов показывают, что 25% респондентов испытывают раздражение и неприязнь по отношению к представителям той или иной национальности.

А значит, власть должна срочно заняться поиском такой общей для всех народов сферы деятельности, которая заменила бы собой глобальную национальную идею, сцементировав всех в единую дружную семью. И такой сферой могло бы стать создание единого для всех народов России и СНГ литературного пространства, что давало превосходные результаты на протяжении всех семи десятилетий советской истории.

На сегодняшний день в России насчитывается около 5000 зарегистрированных издательств, и если бы каждое из них хотя бы раз в год выпускало по одной книге стихов или прозы национальных авторов в переводе на русский язык (а национальные издательства в свою очередь — выпускали бы у себя книги русских писателей в переводе на местные языки), то уже через год мы бы не смотрели друг на друга, как враги на поле боя, а встречались, как это было в советские годы, с вином, улыбками и распростёртыми объятьями. А если бы этому сопутствовало возрождение дней национальных литератур в республиках и регионах России, учреждение большого количества солидных литературных премий за переводы национальных авторов, тогда процесс взаимного узнавания и сближения происходил бы между нами во много раз быстрее и эффективнее.

***

Обращение русских поэтов к мотивам Востока и органически связанной с ними теме Ислама является для нашей поэзии давней традицией и имеет определённо положительное значение для её развития. О пользе приобщения российских стихотворцев к восточным мотивам говорили ещё в начале XIX века активные члены переводческого кружка С. Е. Раича — Д. П. Ознобишин, М. П. Погодин, М. А. Дмитриев, В. Ф. Одоевский, В. И. Оболенский и Ф. И. Тютчев, активно занимавшиеся переводами из западных и восточных литератур и их пропагандой. Так, например, в ноябре 1825 года Раич в письме к Ознобишину прямым текстом поощрял его интерес к переводческой деятельности, будучи уверен, что восточные темы и образы довершат поэтизацию русского языка. «Чтобы дополнить это опоэзивание нашего языка, надобно перенести к нам поэзию Востока», — писал он ему, а в другом письме добавлял: «Что ваш Восток? Дышите, дышите им — он ваша слава, ваша жизнь в полном значении этого слова…»

Значение Ислама и необходимость его осмысления признавали многие представители российской интеллектуальной элиты — учёные, философы, писатели, поэты. Русские переводы «восточного» материала, наполненного отзвуками Ислама, начали появляться в России уже в XVIII веке, когда были обнародованы первые поэтические переложения стихов Саади.

***

В мире давно известно, что незнание друг друга разделяет людей гораздо сильнее, чем кажущиеся противоречия между ними. Поэтому предпринимаемое с помощью стихов путешествие на Восток — это не только упоительное погружение в мир красочной, точно персидские ковры, и сладчайшей, словно созревший инжир, поэзии, известной российским ценителям этого высокого литературного жанра по дошедшим до сегодняшнего дня произведениям Хайяма, Фирдоуси, Саади, Руми, Антера, Махтумкули, Тукая и целого ряда других мастеров поэтического слова тюркско-арабского мира, — но и попытка понять психологию и душу не просто наших давних исторических соседей, но и общих исторических предков, поскольку браки между народами православной Руси и мусульманской Степи фиксируются в древнерусских летописях как минимум с XI века. Бок о бок на протяжении всей истории идут также русская и восточная поэзия, любовь к которой со стороны российских читателей в значительной мере была усилена в XIX—XX веках «персидскими мотивами» целого ряда лучших поэтов России — Пушкина, Лермонтова, Есенина, Пастернака и других авторов, переводивших творчество арабских и тюркских стихотворцев на русский язык или писавших свои собственные стихи и поэмы на восточные темы.

***

Стихи — это дороги, по которым мы приходим друг к другу, и поэтические переводы в этом ряду — это дороги межнационального и международного значения. Прокладывать их — значит, служить делу соединения культур и народов, работать на уменьшение межэтнического и межнационального непонимания, на прекращение международной розни и утверждение принципов братской любви и добрососедства. Думается, что более важной задачи для поэзии сегодня не найти.

Поzыvные vойны

О правде сегодняшнего часа

Война учит людей очень многому, в том числе — и правдивому, честному литературному слову. Именно война помогла в своё время явиться на свет множеству таких искренних стихов и песен, как известные всем «Вставай, страна огромная», «Бьётся в тесной печурке огонь», «Артиллеристы, Сталин дал приказ», «Три танкиста», «Дорога на Берлин», «Эх, путь-дорожка, фронтовая», «Синий платочек», а также целый ряд других песен, включая прозвучавший уже спустя долгое время знаменитый «День Победы». Три десятилетия постперестроечных лет почти напрочь вытеснили из русской эстрадной культуры глубокие патриотические песни. Перестали также издаваться серьёзные поэтические книги поэтов этого направления, уступив место стихотворным хохмам Владимира Вишневского, Игоря Губермана, Дмитрия Быкова и другим строчкам стихотворцев этого круга.

И вот в феврале 2022 года Россия начала спецоперацию по освобождению Донбасса от неонацистов, и Союз писателей этим будто всколыхнуло, выплеснув перед читателями море современной патриотической поэзии. Нынешней весной вышли из печати сразу три поэтические сборника — это «Стихи из огня», «Порохом пропахшие слова» и «Свете Тихий — Zащитникам Отечества», а также выпущенная московским издательством «Вече» при поддержке Президентского Фонда культурных инициатив полновесная Антология современной патриотической поэзии «ПоZыVной — Победа!» (составитель — Виктор Кирюшин). Помимо денег из фонда Президента В. В. Путина, на благое дело были выделены также деньги от ряда частных благотворителей. Все эти книги были изданы для моральной поддержки русских бойцов, и вскоре после их издания они стали поступать к воинам на фронт, в госпитали, в библиотеки Донбасса и в Суворовские училища.

Открывая презентацию этих книг, председатель Союза писателей России Николай Фёдорович Иванов рассказал, что по всей России уже подхватывают его инициативу и издают дополнительные тиражи этих книжек.

«Мы понимаем, что время дорого, — заявил Иванов. — Поэтому действуем мобильно. Можно говорить о настоящем всплеске патриотической поэзии в связи со спецоперацией России по денацификации Украины. Приходится выбирать лучших из лучших, потому что нам шлют сотни и сотни стихотворений. Наш главный критерий — стихи должны быть талантливы и при этом поддерживать бойцов, мотивировать их на Победу».

Самым значительным вкладом в укрепление духа воинов Российской Армии, а также солдат ДНР, ЛНР и граждан всего Донбасса является Антология «ПоZыVной — Победа!», в которую включено порядка трёхсот страниц патриотических стихов и карикатур на злобу дня. При этом каждая из карикатур снабжена едким, но справедливым стихотворением, типа: «За оружие, бабло́ и порошок — всё продаст Зеленский-петушок» или: «Уже давно для мира не фантастика, что в голове у дяди Сэма свастика».

Антология открывается словами из выступления Президента В. В. Путина на пресс-конференции 29 июня 2022 года в Ашхабаде о подвиге героев Специальной военной операции. Он говорит: «Ребята, которые выполняют там боевые задачи, воюют, подвергают свою жизнь опасности, некоторые уходят из жизни, они защищают людей, которые живут на Донбассе, они защищают интересы России, обеспечивают безопасность нашей страны… И, конечно, они заслуживают того, чтобы о них говорила страна, знала страна, и я не только поддерживаю вот такие идеи… я думаю, что и песни надо слагать, и стихи писать, и памятники ставить. Они — герои!»

И следом идёт вступительная статья председателя СП России Николая Фёдоровича Иванова «Точка ноль», которую он завершает словами: «Я, русский офицер и русский писатель, принимаю Z в свой внутренний мир. Внешний мир сложен, переплетён мириадами нитей, но время русской «Zемли» уже не замолчать и не предать забвению. Я — не предам!»

И дальше Николай Фёдорович напоминает нам, что ещё в древнерусской азбуке буква Z обозначала с самой древней поры слово «земля».

А далее располагаются высказывания ряда известных граждан России, озаглавленные фразой: «Своих не бросаем». Среди них — кинорежиссёр Никита Михалков, председатель Государственной компании «Российские автомобильные дороги» Вячеслав Петушенко, писатель Александр Проханов, певец Александр Маршал, писатель-фантаст Сергей Лукьяненко и другие. А потом — стихи. Как молитвы о живых и павших. Одним из таких павших является молодой поэт, студент, пулемётчик и гвардии матрос Иван Лукин, сын известного поэта Бориса Лукина, который пишет в этой Антологии о своём погибшем сыне:

…Знаю, ангелом ты кру́жишь

над братишками в сей час,

гонишь смерть… Морпехи сдюжат!

Ты их вновь прикрыл сейчас.

Крыльями прикрыл… Как прежде

с пулемётом прикрывал…

С ними Вера и Надежда,

и улыбка на устах.

Над твоей могилой стяги.

И почётный залп звучит.

Так давно была Присяга –

жизнь назад… Чтоб вечно жить!

Кроме пулемётчика Ивана Лукина, среди погибших за Донбасс воинов значатся Герой Донецкой Народной Республики и Герой России гвардии полковник Владимир Жога, Герой России старший лейтенант Нурмагомед Гаджимагомедов, Герой России полковник Алексей Бернгард, кавалер Ордена Мужества подполковник ВДВ Денис Глебов — а сколько ещё молодых и прекрасных ребят остались здесь не упомянутыми, не отмеченными никакими наградами?.. Дай Бог, чтобы все они оставались живыми, ведь остаться живыми — это намного важнее, чем остаться всего только в чьей-то памяти. Хотя остаться в чьих-то стихах — это тоже продление жизни, так как стихи — это тоже молитва о спасении, что вытекает из стихотворения Евгении Бильченко «Солдатская молитва»:

История тасует дни и даты.

Истории правдивость не нужна.

А я молюсь за русского солдата,

Пока идёт гражданская война…

Книга — это тоже своего рода память, и эта память — коллективная, потому что её пишут многие люди, а читают ещё больше. Данную книгу из своих стихов слагают Леонид Корнилов, Борис Лукин, Александр Проханов, Виктор Верстаков, Александр Ананичев, Михаил Ножкин, Илья Резник, Владимир Силкин, Владислав Артёмов, Юрий Поляков, Надежда Мирошниченко, Виктор Кирюшин, Анатолий Пшеничный, Андрей Шацков, Наталья Ахпашева, Алексей Шорохов, Лев Котюков, Валентина Ефимовская, Алексей Полубота, Александр Бобров, Геннадий Иванов, Мария Ватутина, Владимир Скиф, Валерий Латынин, Дмитрий Дарин, Валерий Хатюшин, Владимир Берязев, Анатолий Аврутин, Евгений Юшин, Евгений Артюхов, Иван Нечипорук, Сергей Дмитриев, Иван Щёлоков, Николай Рачков, Сергей Донбай, Владимир Бояринов, Борис Орлов — и так далее, на три сотни страниц настоящей русской поэзии. Когда-то она витала над просторами всего Советского Союза, цвела на страницах множества литературных журналов, звучала с телеэкранов и из радио, а потом её практически отовсюду изгнали, и вот сегодня, кажется, забрезжило, наконец, такое время, когда в жизнь русских людей опять возвращается поэзия. Сегодняшняя жизнь многим кажется невероятно непоэтической, а стихи ненужными, но именно они помогают поэзии зазвучать во весь голос и стать услышанными людьми.

В Антологии «ПоZыVной — Победа!» собраны лучшие стихи и песни современных поэтов, высказывающих в своих поэтических работах максимальное уважение к тем, кто выполняет задачи специальной военной операции по освобождению Донбасса. И мы знаем, что правда находится именно за нами, а это значит, что наш Донбасс скоро будет свободным…

Империя, очнись!

Стихи настоящего поэта остаются в душе и памяти читателя навсегда, не стираясь, как строчки не умолкающей молитвы. Так было во времена Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Твардовского, Рождественского, Рубцова… Залы поэтических вечеров были практически всегда переполнены поклонниками стихов, а сборники известных поэтов раскупались в магазинах за считанные часы после их появления на прилавках. Поэзия в те годы была товаром повышенного спроса, за однотомник Андрея Вознесенского, к примеру, спекулянты на книжном рынке просили двадцатикратную стоимость, а то и больше — и ведь давали покупатели, причём, без колебаний и пререканий!

Но потом вдруг грянула, как гром с небес, перестройка, и на долгие три десятилетия всякая русская литература, особенно — поэзия, была отодвинута на самый дальний край державы и жизни, тоскливо перепевая одни и те же малосодержательные темы и панически боясь прикасаться к острым политическим мотивам. Да и как было не бояться, если после прокатившейся по России перестройки самым опасным выражением в нашем государстве стало слово — русский?..

И вот — открываю книгу избранных стихотворений уральского поэта Игоря Тюленева «Русские сны» (М.: Наша молодёжь, 2022), и почти на каждой странице с восторгом встречаю греющее мне душу слово — русский. Один из немногих современных стихотворцев Игорь Тюленев с отчаянной прямотой заявляет на весь мир в своём стихотворении «Я — русский!», перекликающееся с таким же названием Ярослава Дронова, известного всем под именем Shaman. А это значит, что для нас, наконецто, наступило время зазвучать слову «русский» во весь голос:

Ну, хватит скрываться: я — русский!

Не турок, не грек, не еврей.

И воин французский, и прусский

Страшатся атаки моей.

Я просто окликну: «Брусилов!

Враги залатали Прорыв!»

Таится в нас страшная сила,

На сжатие и на разрыв…

Невероятно прямолинейные и смелые стихи Игоря Тюленева воспринимаются не столько как художественные произведения, сколько как выступления на некоем серьёзном судебном процессе, на котором поэт произносит свою обвинительную речь в адрес противников нашей Родины. И одновременно с этим нельзя не видеть и не слышать яркого победительного слова в честь нашего гордого Отечества:

Союз Советский не приснился,

Хотя порой тревожит сон.

Мы знаем тех, кто устыдился

И кто всерьёз был потрясён!

Пусть серп-клинок полям достался.

Вернулся молот — кузнецам.

Запомните! Никто не сдался!

Никто не сдался подлецам!..

Всё поэтическое творчество Игоря Тюленева — это его священный гимн нашей великой Родине, звенящая и мощная песнь о ней, призыв к русскому народу на защиту Отечеству. Тогда, как в произведениях большинства сегодняшних поэтов витают в основном только лирика, ирония да подражания Иосифу Бродскому, в стихотворениях Игоря Тюленева ураганом ревёт набат, поднимающий русский народ на сражение:

Мчится в поле несметная сила.

Рвёт зубами Пегас удила.

Под Москвою спасает Россия

Золотые свои купола!

Не мешайте Европы зеваки,

Мы встаём, как леса из снегов.

Наше мужество вплавлено в танки.

Твёрдость духа — в простых мужиков…

«Русские сны» — книга невероятной поэтической мощности, да и не только поэтической, но и гражданственной, и даже воинской. «Русские сны» ни в коем случае не убаюкивают и не усыпляют Россию, а наоборот — раскручивают перед читателями бесконечную киноленту героической истории нашего государства, череду великих российских мужей, героев и государей. Может ли русский человек считать себя полноценным гражданином нашей великой Родины, не ведая дел князя Владимира Красное Солнышко, святого благоверного Александра Невского или Генералиссимуса Советского Союза Иосифа Сталина? Тюленев посвящает нашему вождю-победителю, разгромившему фашистские орды и поставившему нашу страну на ноги, одно из своих лучших стихотворений, которое так и называется «Иосиф Сталин».

Он завершает его двумя великолепными строфами, которые не могут пройти мимо сознания каждого читающего человека, осознающего его значение и величие:

…Он — смертью смерть поправший Сталин,

А не Хрущёв или Помпей.

Он из гранита, не из стали,

Осколок Родины моей.

Он Кремль подпёр хребтом Кавказа,

Сжал бури и шторма в горсти!

Он был Москвой миропомазан,

Чтоб Царство Русское спасти.

Оглядываясь на оставшуюся за нашей спиной великую нашу страну и роль Сталина в нашей великой истории, нельзя не сравнивать всё это с трагическими событиями дней сегодняшней поры, а также с развалом нашего СССР и утратой нашей силы и нашей державности. «Империя, очнись!» — выкрикивает Тюленев в сердцах, пытаясь пробудить нашу утратившую бодрость Родину:

Империя, очнись!

Душе покоя нет.

Там Азия грядёт.

А здесь смердит Европа…

Империя, очнись!

Тебя зовёт поэт.

И гимн остался твой.

И войск потешных рота.

Империя, очнись!

Я чую холодок,

Что тянет по ногам

Из караван-сарая.

Империя, очнись!

Я — верный твой ходок.

Толмач царям зверей,

И ангел твой вне рая…

Лирический от головы до ног поэт Игорь Тюленев в то же время ни на крупиночку не отходит от линии защиты своей Родины и стремления защищать её каждым своим словом и каждой буковкой, грудью вставая перед Европой и Америкой, которые смеют посягать на нашу Отчизну. Истинный поэт — он в первую очередь воин, защитник своей Родины, солдат, восстающий на пути противников: «Там Америка беснуется! — / Бесы местные не спят…» — тревожно предупреждает нас поэт об опасности.

Стихи Игоря стучатся в души читателей, будто бьющиеся в крымский берег волны, вздымая пенные волны прибоя. «Крым наш? — уточняет поэт, и сам же себе отвечает: — А чей ещё? Другим / Ему не быть на свете этом. / Его Господь создал поэтом! / Ну, разве мы не защитим?..»

Конечно, защитим. А тем, кто до сих пор не может этого понять, Игорь Тюленев поясняет ему это ещё понятнее. Он говорит им:

Не лезьте в душу, дураки,

И со спины не заходите.

Я больно бью с любой руки!

Тех, что упали, — оттащите.

Не лезьте в душу, дураки,

Она, как отчина, безмерна.

Там в роще детства родники

И первый поцелуй неверный…

Настоящий поэт — он всегда шире обозначенной перед ним будь то самим им собой или намеченной жизнью цели, и на какие бы важные темы он не писал, он всё-рано не может не обойти молчанием окружающей его красоты осенней, весенней и любой другой природы. Природа — это вообще любовь каждого подлинного поэта, хотя она и занимает иногда только незаметное место и в судьбе, и в творчестве. Но всё-таки она рядом с ним, и не реагировать на неё невозможно:

Швыряет осень золото в лицо.

Лениво закрывается руками.

Ах, как поёт отцовское крыльцо,

Когда из дома выбегаем к Каме!..

На огороде нет уже ботвы.

Купчихой подбоченилась капуста.

Норд-ост по-русски нам: «Иду на Вы!» –

Какой нахал! Чтоб было ему пусто!..

Таких стихов у Игоря Тюленева в книге несколько меньше, чем тех, в которых пульсирует реальная жизнь, но они тоже есть, они несут в себе чудесные мотивы, в которых живут и любовь, и природа, и детство, и воспоминания о проходящей жизни — да и мало ли ещё о чём! — и мне захотелось их здесь упомянуть. Это такие стихи, как «Там, где бабочки и сны» («Поезд встал на полустанке, / Как стоп-кадр в немом кино. / И ко мне, словно из банки, / Бабочки летят в окно. // Словно бабы однодневки / Тычутся в моё плечи… / В белом, как на свадьбе девки, / Чертят по стеклу пыльцой…»), а также «Даль обозначат ниткой длинной» («Даль обозначат ниткой длинной / До горизонта журавли. / Словно связисты связь с чужбиной / По лику неба провели. // А волки, как гонцы Батыя, / В тени летящих птиц бегут. / Леса, словно глаза — пустые, / Над Русью веки не взметнут…»), стихотворение «Всё забудешь, вспомнишь только детство» («Всё забудешь, вспомнишь только детство, / Лишь по детству станешь горевать. / Обожая милое соседство — / С жеребёнком по лугам бежать. // Облака висят, как парашюты, / Что поверишь в ангельский десант. / Вот в такие сладкие минуты / Детям раздаёт Господь талант…»), «Полночная звезда» («Горит полночная звезда / Над милой Родиной стократно. / Не возвращаются года, / Как Божий бумеранг обратно…», стихотворение «Сибирский тракт» («За Урал завалилась Россия, / Как сапог за гранитный сундук. / Вот где русская воля и сила, / И до моря Держава вокруг!..»), ну и конечно, стихи о любви, как же можно жить без неё? Любовь (а именно так и называется стихотворение) — это сопутствующая музыка поэзии:

Любовь — опасное занятье,

Когда змеёй сползает платье,

Являя пару стройных ног.

И тёмен, а в то время светел,

С седьмых небес слетевший ветер,

И яко угль — любовный слог…

Но какой бы сладкой ни была любовь, а самое важное для человека — чувство Родины; для неё мы живём, ради неё работаем и воюем. Да и она существует для нас, наполняя собой наши сердца и души своими теплом и любовью, не случайно ведь Игорь Тюленев говорит:

Пока живёт Россия — я бессмертен,

Пока щепоть родного языка

Растворена, как соль в крови растений,

Как в небе голубые облака…

Книги стихов такого качества, как «Русские сны» Игоря Тюленева, должны находиться в доме каждого русского патриота, находясь рядом с «Молитвословом» и Библией. Потому что стихи Игоря Тюленева (и такие же полноценные книги, как у него, стихи других поэтов) обладают ничуть не меньшей силой, чем автомат Калашникова или наш танк Т-90 «Прорыв», а это значит, победа будет обязательно за нами.

А вечность уходит в песок…

Андрей Владиславович Шацков и его поэзия

Читая стихи известного русского поэта Андрея Шацкова, начинаешь понимать, что истинные стихотворцы живут не столько во времени, сколько в самой вечности, и поэтому вся его книга (как и книги других подлинных поэтов) оказывается насквозь пронизана лексикой нашей исконной, прадедовой, древлерусской поры, из вековечных глубин которой до самого нынешнего времени доносится яростный звон харалужных мечей и калёных стрел, а также ржание боевых лошадей и крики сражающихся воинов. Родина — вот то священное слово, которое разрывает собой вековечный простор, наполняя душу высокой музыкой победы. И русская поэзия изначально несёт в себе по полям нашей истории ритмические звуки громких труб и барабанов, пробуждающих в душе народа стремление к свободе и счастью.

Пятнадцатая по счёту поэтическая книга Андрея Шацкова, получившая название «На этой земле» (М.: У Никитских ворот, 2023), открывает перед читателями сотню новых прекрасных страниц, которые словно продолжают собой мотивы древнерусских эпических былин, лиро-эпических баллад, а также исторических стихов Ломоносова, Пушкина, Державина, Лермонтова и других знаменитых авторов России вплоть до сегодняшних дней. И если древнерусские поэтические произведения сумели быть донесёнными до нашего времени практически в неискажённом виде, то русская поэзия конца двадцатого столетия и двух десятилетий двадцать первого оказалась почти полностью отдана на растерзание всякого рода модернистам, футуристам, символистам и прочим экспериментаторам в поэзии, которым она была отдана практически на баловство, под насмешки, а то и на поругание. Самыми же чистыми поэтическими потоками являют себя военно-патриотическая тема и тема погружения в отечественную историю, которые как раз максимально и раскрывают перед читателями стихи Андрея Шацкова. Но если военно-патриотическая тема оказалась для россиян прорванной мощным потоком стихов о разразившейся в 2022 году войне России за Донбасс, а также Луганской и Херсонской областях, проявивших себя в таких сборниках, как «ПоZыVной — Победа», «Порохом пропахшие слова», «Оберег», «Стихи из огня», «Мы с вами, братья», «ZОV юных сердец» и ряде других поэтических книжек, то глубина поэтического творчества Шацкова уходит корнями гораздо глубже военной операции, начавшейся в феврале 2022 года в Донецкой и соседствующих областях и продолжающейся вплоть до сегодняшнего часа. Андрей Владиславович пишет практически о том же, что и авторы отмеченных выше книжек, но только с позиций не сегодняшних дней, а со времён ещё знаменитого «Слова о полку Игореве» — то есть с той самой древней междоусобицы, когда взошло над русским Донбассом чёрное солнце распри. То самое чёрное солнце, которое, как нам показывает жизнь, никогда не исчезает с горизонта окончательно:

…Торопятся страхи, как мыши на сыр,

Как княжьи клевреты на вече,

Как воронов вещие стаи на пир

Остывшей к полуночи сечи.

И жёлтые светятся волчьи глаза,

Сверкают зелёные — рысьи.

Закатною кровью набухла слеза

Росы, окольчужившей листья.

Над Северским знамя полощет Донцом

И чёрного солнца верига.

И в небо глядит побледневшим лицом

Бесстрашный и доблестный Игорь…

Надо признать, что побледнел князь Игорь лицом совсем не оттого, что его тревожила ожидающая на рассвете битва с врагами, хотя и она тоже заставляет русичей волноваться. Но Игорь способен провидеть не только события завтрашнего утра, но ещё и ход истории на протяжении почти тысячи лет, сквозь которую ему было отлично видно наше тревожное сегодняшнее время. Вглядимся же в эту тысячелетнюю историю нашего клокочущего битвами Отечества. О каком это веке рассказывает нам сегодня в стихах летописец? Чьи хоругви трепещут в российской степи на ветру? За что идёт эта веками нескончаемая битва? То ли это сегодняшний поэт смотрит в прошлое, перелистывая страницы двенадцатого века, то ли это князь Игорь говорит нам из своей давней военной поры:

Россия хоть Третий, но всё-таки Рим,

В ней веет дыхание Божьего духа…

Неужто сдадут Севастополь и Крым?

Неужто настанет разор и поруха?

Читая эти строчки, невозможно убедить себя в том, что речь в них идёт единственно о древнерусской эпохе или же только о нашем времени. История — это неразрывный целостный поток, в котором прошлое переплетается с будущим, а мы смотрим на это из наших сегодняшних дней. Так под пером поэта образуется неразделимый треугольник вечности, в котором время, точно вода из одной бочки в другую, переливается из эпохи в эпоху и обратно. Находясь в едином потоке времени, Москва сегодняшняя неотделимо перекликается с Москвой древней, а поле Куликово эпохи князя Димитрия окликает Куликово поле нашей поры. И всё говорится на едином языке, под общим небом и под единым Богом:

Застыл вдоль речки полк засечный,

Спиной упёршись в дерева.

Им путь лежит на облак млечный,

Но ими выстоит Москва!

И выйдет в поле Куликово,

Когда придёт заветный час.

А ныне — крест сожми сурово

И встань к своим, где реет Спас…

И снова не скажешь отчётливо, в чей адрес отправлено это прекрасное стихотворение, да и надо ли перебрасывать образ Нерукотворного Спаса из нашего времени назад, в 1380 год, или обратно — в начало XXI века. Стихи — существа отзывчивые, они в равной степени созвучны поэзии как древней эпохи, так и сегодняшнему времени. Праздники приносят людям в дом счастье и радости, а войны — сеют в мире слёзы и горе, о чём отчётливо говорит в стихотворении «Ноябрь ZZ» Андрей Шацков:

Такая случилась забота,

Такая случилась беда,

Что снова уходит пехота

В метели, в туман, в никуда.

Ещё не истлели останки

Германии чёрных солдат,

Но снова немецкие танки

В полях Украины горят!

Так было всегда изначала,

Когда ополчалась страна

И Невского клятва звучала,

Воздавшего кнехтам сполна.

И Сергия взор васильково

Светился сквозь толщу веков.

И поле цвело Куликово

Стеною червлёных щитов.

Стихи Андрея Шацкова настолько хороши и гармоничны, независимо от того, рождены они в дни войны или мира, что их хочется бесконечно цитировать, наполняя свою душу (или же души тех, кто готов тебя слушать) великолепным поэтичным звучанием. Каждая строфа этого поэта — праздник, в каждой его строке — глубина, каждое его стихотворение — песня. Ну как, скажете, остановиться, когда перед тобой лежат такие чудесные строчки?

«Ночное небо мириадом звёзд / Летит на нас, как огненная заметь. / И вся земля — один большой погост! / И вся земля — одна больная память…»

«Задумчиво на памятник мессии / Глядим, не опуская строгих глаз. / Нам не прожить без тютчевской России, / И ей, наверно, не прожить без нас…»

«Как хорошо на свете просто быть! / Всё остальное — мимо, мимо, мимо. / Гулять с собакой, женщину любить, / Когда тебе любовь необходима…»

«За барским домом здравницу Отчизне / Поёт петух, встречая новый день… / Здесь Тютчев жил, и память этой жизни / Превозмогла веков минувших тлен».

«В галопе креще́нской пурги, / Под пла́том рождественской ночи / Таятся в чащобах враги, / Мерцают разбойные очи. // Каким мне ключом запереть / Границу от края до края? / Россия — вселенская твердь, / Отнюдь не преддверие рая».

«Мой сын, не торопись ни в ад, ни в рай, / Жди на мосту из радуг, на котором / Ты встретишься с отцом за разговором, / Когда наступит бренной жизни край…»

Строчки, посвящённые сыну поэта — Дмитрию Шацкову — являются одними из самых ранящих стихов в этой книге, которые наполнены самой что ни на есть живой и кровоточащей болью. Но поэт не боится этой боли, потому что она и есть основа его настоящей поэзии:

Всё уйдёт… Но воздвижится новая крепь –

Без тебя, без меня, без желанного внука.

Выйдут вои заслоном в полынную степь,

Если ворог с бедою нагрянет без стука.

Прерывается род. Угасает закат.

На окраинах подняли воды цунами.

Слышишь, кто-то трубит, меднолик и крылат?

Это наша судьба пролетает над нами.

Ничего не поделать — рано или поздно судьба каждого из нас пронесёт нас по небу над любимой нашей землёй и исчезнет, оставляя после нас в этом мире кто добрую память, а кто — только злые обиды. Поэт же оставит на память людям свои дивные строчки, которые ещё долго будут звучать в сознании его стихов, принося читателям целебную силу поэзии. Ну хотя бы в таком стихотворении, как «На Рузском холме»:

«Под малокровным небом ноября / Услышь, как пульс в висках стучит набатом. / Твой пращур, на холме канон творя, / Был кметем, воем, ратником, солдатом! // Но что бы ни пророчил этот сон / И где бы ни стояли вражьи кони, / Ты можешь вздынуть колокольный звон, / Оставив шрам ожога на ладони. // От вервия сияющих лучей, / Во искупленье посланного Спасом. / И вспыхнут разом тысячи свечей / По всем Святой Руси иконостасам!»

Или вот в таком прекрасном стихотворении, как «Сон о снегопаде»:

«В опрелых листьях, брошенных судьбой, / Коростою над волг-лыми полями, / Где мы бродили в юности с тобой / Морозными рождественскими днями. // И мне осталось верить в снегопад, / Как верят в новогодних сказок чудо. / Чтоб тихо падал сорок дней подряд, / Покуда я любовь не позабуду!»

Стихи настоящих поэтов не просто нравятся читателям, а идут вместе с ними по жизни, раздавая всем радость и силу, которые, словно волшебные микстуры, помогают людям укреплять мощь не только своей плоти, но и души. Мы не вечны, это известно каждому. Да и не только мы — не вечна даже сама вечность, но поэт для того в этот мир и приходит, чтобы хоть ненадолго удержать на земле память о всех, кто сюда хоть однажды приходил.

А вечность течёт и уходит в песок –

Прибрежный песок камышовой протоки.

И с устьем сольётся далёкий исток

Той жизни, чей Богом отмеренный срок

Позволил родить эти грустные строки…

Думается, что такие строчки заслуживают того, чтобы мы были благодарны поэту за возможность познакомиться с его творчеством. В сегодняшней литературе не так-то часто встречаются стихи, подобные таким, как у Андрея Шацкова.

Нести в мир правду

Геннадий Фролов. Стихотворения и поэмы. — М.: Буки Веди, 2023. — 588 с.

Оценивая состояние современной русской литературы, и особенно — последних её трёх десятилетий, включая нашу испытанную годами поэзию, нельзя не видеть, как далеко её задвинули к сего-дняшнему дню на самые, что ни на есть, отдалённые задворки редакторы и издатели. Как ни прискорбно, а некое оживление русской поэзии придала только вспыхнувшая в 2021 году на границах России с Украиной Специальная военная операция, всколыхнувшая боями Мариуполь, Донбасс, Луганщину, Херсон, Мелитополь и ряд других городов и областей юга России. Благодаря активности Союза писателей нашей страны и с участием московского книжного издательства «Вече», за последние год-два вышли в свет такие поэтические сборники патриотического направления, как «ПоZыVной — Победа», «Стихи из огня», «Порохом пропавшие слова», «Оберег», «Мы с вами, братья», «ZOV юных сердец» и другие. Эти книги стихов нашли сердечные отзвуки на подмостках ряда поэтических клубов и в окопах воинов Донбасса, возвращая русским солдатам горячий огонь боевой поэзии. Но основная часть современной русской литературы сегодня пока проходит мимо читателей России.

В 2023 году в издательстве «Буки Веди» вышла в свет книга покинувшего нас в 2021 году прекрасного русского поэта Геннадия Васильевича Фролова «Стихотворения и поэмы» (1947–2021), в которой она вроде бы специально не пишет о войне в Донбассе, но она сама каким-то образом напоминает о себе в своих стихотворениях. Это, надо признать, был удивительный поэт, прочитав однажды строчки которого, уже нельзя было не запомнить их навсегда. Каким-то образом эти его уникальные стихи постоянно перекликались со стихами малоизвестных и почти не переводимых на русский язык авторов Республики Тыва, в которых рифмы тувинских поэтов традиционно закрепляются не в конце поэтических строчек, как это делается в стихотворениях русских (а также украинских, английских, французских, немецких и ряда других) поэтов, а в самом начале поэтических строчек. В том-то и заключается особенность поэзии авторов Республики Тывы, что их строчки выстраиваются в традиционные для них (но только не для русских!) начальные — то есть лидирующие в стихо-творных строчках — рифмы. Те, кто знакомился с поэзией Геннадия Фролова по отдельным его стихотворениям, так сказать — только малыми «порциями», они могли и не обратить внимание на некоторые из перекликающихся между собой и как бы рифмующихся по первым буквам в строфах строчки. Но я в этом году занимался переводами на русский язык именно стихов тувинских поэтов, и поэтому сразу же заметил у Геннадия Фролова эту характерную для поэзии тувинцев поэтическую особенность. То есть — рифмовку по начальным словам и по слогам строчек.

Именно в таком ключе на протяжении всей своей жизни довольно часто работал в поэзии и Геннадий Фролов, сочетая в своих стихах философскую глубину с необыкновенной музыкальностью и оригинальной формой. Скорее всего, он вовсе не собирался следовать тувинцам в их уникальном рифмовании по началам поэтических строчек, и это просто само так слагалось. Он, видимо, изначально был настроен на самые чуткие рифмы, улавливая в рождающихся у него в подсознании стихах удивительные созвучия. Вот для примера фрагмент из его стихотворения «Дни проходили, шаг чеканя», написанного ещё в 1973 году, насквозь пронизанного тувинской рифмовкой. Именно тувинской, что характерно для неё, а не для русской поэзии. Но у Фролова эта тувинская особенность зазвучала с необыкновенной для русской поэзии естественностью:

Они нашептывали нежно,

Очами сытыми дразня,

О власти слова и железа,

О вкусе крови и огня;

О том, как радостно слиянье

С ревущей дикою толпой,

О том, как сладко обладанье

Своей поруганной душой!..

А вот поэтические строчки в стихотворении Геннадия Фролова «Этот мир в переменах суровый и женственный», которое было написано им в 1979 году, вольно или невольно демонстрируя собой оригинальность его ритмики и перекличку начальных слогов стихотворения:

Этот мир в переменах суровый и женственный,

Этот путь без дорог торопливый и ветреный,

Это небо морозное, сизое, звёздное,

Это время скрипучее, смутное, грозное!..

Так же строго выстроены строчки из поэмы Геннадия Фролова «Месяцеслов», написанного уже чуть позже — в 1981 году. Тувинская рифмовка по началам строчек этого большого стихотворения сохраняется и здесь, в этом белоснежном месяце январе:

Как глаза твои тёмны от света,

Как нежна их медовая глубь!

Как свежи от студёного ветра,

Как невинны касания губ!

Такая же оригинальная рифмовка наблюдается и в перекличке созвучия между началами строчек в строфе про месяц август, такими, к примеру, как в этой:

Не жалей! — эта жалость нелепа! –

Ни листвы пожелтевшей, ни нас.

Не земля нас вскормила, а небо –

Ну, а небо прекрасно сейчас!

А вот — ещё одна строфа из того же фроловского «Месяцеслова», говорящая о самом сумрачном месяце в году — то есть завершающем декабрьские страницы календаре, хотя эта его сумрачность вовсе не несёт в себе поэтического негатива. Строг, конечно, и даже отчасти раздражён, но по отношению к людям он ничуточку не враждебен, а только имитирует эту самую враждебность:

Он приходит к нам зол и недужен,

Он ворчит, равнодушен и груб!

От колючей пронзительной стужи

Оседает дыханье у губ.

Так же строго блещет своей выстроенностью строфа из стихо-творения «Один в одинокой стране», адресованная другу Геннадия Фролова — Борису Романову. Вот эти красивые строчки:

И удаль вскипала в крови,

И кровь распирала мне жилы.

И было не жалко любви,

И было не страшно могилы.

Здесь же мы видим строки Геннадия Фролова из ещё одного его стихотворения, которое отчётливо свидетельствует о том, что, как бы соревнуясь с перекликающимися между собой по-тувински созвучными строфами, они (то есть строки Фролова) не просто случайно совпадают с ритмами и размерами тувинских стихов, но кажется, что буквально живут параллельно им и совпадая по дыханию с их пульсами:

И кинешь взгляд — на много вёрст,

И над тобою тыщи звёзд,

И звёзд без счёту под ногами.

И осыпается на раме

Холодной пудрою мороз…

Подобной переклички между начальными словами или слогами в стихотворениях Геннадия Фролова на удивление много, особенно — между двумя или тремя соседними строчками, но также между четырьмя, а то и большим количеством строк. Похоже, что он любил такие созвучия в своей поэзии, наполняя её вереницами по-братски родственных и перекликающихся между собой строчками. Это, конечно, не копирование образцов тувинской поэзии, но внешне её очень сильно напоминает.

Но эта внешняя красота выстроившихся, словно стройные ряды солдат на параде, это, конечно, далеко не главное в творчестве поэта Геннадия Фролова, поскольку основным в его стихах и поэмах является не что иное, как сама его душа, это ведь именно она является сутью его таинственной поэзии. И что особенно поразительно, так это — то, что стихи, написанные им ещё в 1960 годы (а начал он публиковаться уже в 1965 году), ни в малейшей степени не кажутся читателям ни чуточку более слабыми, чем те, что были написаны им в последние и предпоследние годы жизни, по сути — на протяжении всех его судьбы. Вот, например, стихи, написанные Геннадием ещё в 1968 году:

Засыпал я, странных полон дум,

Полон весь предощущенья чуда.

И вплетался сада влажный шум

В жизнь мою, неясную покуда.

Примерно о том же говорят и другие стихи Фролова, к примеру, такие, как появившееся на свет в 1969 году его стихотворение, которое называется «С ветвей осыпается иней». И даже если бы это стихотворение было только одно такое (а их в книге Геннадия великое множество), и было на «ты» с окружающей его природой, то он, можно сказать, не просто писал об окружающем его мире, свидетельствуя о перемене дней погоды, а воспевал всё росшее вокруг него живое, восхищаясь природой, как своей любимой девушкой.

Поглядим на него из нашего сегодняшнего времени, из шестидесятилетней, уже ушедшее в прошлое поры:

С ветвей осыпается иней,

Печальны просторы полей,

И ёлка, как девочка в синем,

Стоит у дороги моей.

И долго, покуда не скроюсь,

Всё смотрит внимательно вслед…

Как будто читаю я повесть,

Которой названия нет!..

Читая стихи Геннадия Фролова, нельзя не заметить, что он воспринимает окружающую его природу, как живое, одухотворённое существо, с которым он может общаться, как со своим близким соседом (неважно, есть он у него в действительности или его нет). Или же — с соседкой, как это вытекает из его замечательного стихотворения «Страсть»:

Колышется воздух янтарнее мёда,

И разум впустую толчётся впотьмах,

Где страсть, как хозяйка, идёт с огорода

С неясной улыбкой на влажных губах.

Геннадий Фролов — необыкновенно чуткий поэт, всем сердцем принимающий в себя и боли, и тяготы всего нашего Отечества. Стихи, однажды пришедшие к нему в душу, уже не забываются никогда, и даже через десять лет он опять возвращается к написанному им раньше стихотворению и вносит в него свои новые дополнения и поправки. Потому что жизнь с каждым днём и годом изменяется всё быстрее и сильнее, и ожидает она от поэта не только новых поэтических строчек, но и новых дел, которые она ожидает в соответствии с происходящими в мире событиями, как это видно по поэме «Из бездны», под которой стоят даты — 1969 и 1979:

Дай прощенье нам, о Боже,

Чтоб — в крови, в грязи –

Вышли мы с дороги ложной

На Твои стези.

Чтоб из мёртвого тумана,

С пира воронья,

Вновь восстала — осиянна! –

Родина моя.

Погружаясь в почти 600-страничный том стихов и поэм Геннадия Фролова, вдруг ловишь себя на том, что его творчество открывается перед тобой не только с точки зрения художественной стороны его стихов и не только распахивая перед читателями красоту увиденной им (и описанной в стихах) русской природы, но ещё и с позиции роли тебя самого как защитника твоей Родины, как воина нашей России. Не отстраняясь от красивых лирических стихотворений, которые искренне радуют читателей, Фролов со страниц своей поэзии вступает в бесконечную и самоотверженную схватку с нашим извечным врагом — фашизмом, а также с теми, кто со времён существования ещё самой Древней Руси стремится захватить наши исконные земли, наши моря, леса, степи и наши горы, а также поработить наш великий русский народ. Не дремлющий враг давно рвётся к нашей жемчужине, к нашему солнечному Крыму, который однажды чуть было не перешёл в руки завистливого соседа. В этом случае ничуть не меньше, чем вступление в конкретную борьбу с врагами, от поэта требуется только призыв своих читателей готовность к защите наших родных земель и морей:

Где ж вы, Нахимов, Корнилов, Тотлебен,

Где ж вы, Истомин! — восстаньте из праха.

Нету ни Крыма, ни моря, ни неба –

Нет ничего, кроме жалкого страха!

Заняты внуки иными делами,

В правнуках нет ни любви и не силы.

Господи Боже мой! что ж это с нами,

Что ж сотворили мы с Родиной милой!..

Говоря о патриотической стороне поэзии Геннадия Васильевича Фролова и о роли его стихов в пробуждении в россиянах чувства патриотизма, нельзя не отмечать в его творчестве мощного потока стихов, призывающих нас к противодействию преклонения перед западничеством, и особенно — перед Соединёнными Штатами Америки. Начиная с дней так называемой Перестройки, развалившей нашу великую державу, русский народ, словно ослепнув от американских джинсов, «Джипов» и долларов, чуть ли не массово ринулся выезжать в Америку или же раболепствовать перед ней теми, кто оставался жить в России. К счастью, разразившаяся в феврале 2021 года боевая операция в Донбассе пробудила сознание нашего народа, отвернув головы людей от преклонения перед Западом, и жизнь в нашей стране начинает понемногу возвращаться на правильную колею.

В стихотворении «Накануне парада. (У памятника Пушкину)» Фролов открыто писал о состоянии русской жизни в нашей стране и проблемах с нашей соседней Украиной, отношения с которой у России начали обостряться ещё в 2014 году, а затем в 2021 году вообще переросли в военное противостояние. Геннадий Фролов так писал о сложностях, возникших в отношениях между нашей страной и Украиной (а также с Америкой, Францией, Германией и другими государствами), сотрудничество с которой начало раскалываться ещё 1990-е годы. В стихотворении о военном параде той поры он писал, предчувствуя в скором будущем противоборством с Украиной, а вслед за нею и с Европой, и со США:

Как вырастали в мраке тайны,

Как стадо мамонтов сопя,

Самоуверенные танки,

Тремя глазницами слепя.

И ныне, ставя к старым строфам

Строфу за новою строфой,

К Америкам или Европам

Я обращаю голос свой.

Когда Россию рвут на части,

Как штуку красного сукна,

Народы, кои в час ненастья

Спасла от гибели она.

За веком век, за сыном сына

Она за них бросала в бой!

……………………

Ещё застонет Украина

Под католической пятой.

Среди удушливого дыма,

Под грохот польских батарей –

Лазурь захваченного Крыма

Ещё предстанет перед ней…

В том же 1992 году Геннадий писал своему другу Петру Рейнгардту-Никулину в адресованном ему стихотворении «Ты прости, что тебя растревожу я» о пугающей стра́ны тревоге, которая всё громче трубит над нами и всё пристальнее прислушивается к замирающей вокруг нас жизни. Он никогда ни в одном своём стихотворении не сторонился признаваемой нами какой-либо вины, если она была допущена нами самими, о чём и говорится в упомянутом выше стихотворении Геннадия Фролова «Ты прости, что тебя растревожу я». Предельно искреннее и честное стихотворение:

Ты прости, что тебя растревожу я, –

В этом каждый из нас виноват,

Это мы — с попущения Божия –

Нашу Родину ввергли в разлад.

Это мы её предали, роздали,

Оболгали на все голоса.

Сколько ж лет над столицею звёздные

Я не вижу уже небеса!

Поэтическое творчество Геннадия Фролова — это предельно правдивая и острая правда о жизни, главное значение в которой имеют только сила твоего духа, вера в твоего Бога, радость от твоей любви и музыка твоей поэзии. Читать такие стихи, как у Геннадия Фролова можно бесконечно, и каждый раз они открываются как-то по-новому, открывая читателю вчерашние слова в каком-то неожиданном новом свете. В каком бы месте мы не открыли его книгу, всюду встретимся с волшебной музыкой фроловских аккордов. Вот стихотворение 1998 года:

«Потерять можно то, что нашёл, / Отыскать можно то, что имеешь. / Ну и ладно, и пусть, хорошо, / Говори, пока не онемеешь. // Здесь неважно, с чего начинать, / Здесь неважно, чем кончить в испуге. / Всё равно никому не понять / Никогда ничего друг о друге…»

А вот — стихотворение, написанное в феврале 2001 года:

«Доживаю, но жизнь не кляну, / И когда просыпаюсь до свету, / Вспоминаю родную страну, / Не беда, что её уже нету. // Мир, которым я был опьянён, / С кем я дрался и с кем обнимался, / Как же это случилось, что он / Вдруг ушёл, а меня не дождался. // Я ж не зря повторяю сейчас, / Поднимая тяжёлые веки, / Что лишь то не изменится в нас, / Чего больше не будет вовеки…»

Стихи Геннадия Фролова имеют удивительную силу — нести в окружающий мир правду о жизни и стремление укреплять в нём веру в добро, так как жизнь без веры человека в доброту будет задыхаться, как мир без воздуха. А стихи — это тот же самый воздух и тот же наш Бог, без Которого жизнь не просто будет тяжела, а прямо-таки губительна и невозможна, истину о чём и старается донести до нас в своей предельно искренней книге Геннадий Фролов:

Напрасны эти обольщенья!

Распад, сумятицу, разброд,

И нищету, и униженья –

Всё русский вынесет народ.

Не в ярости, не мести ради,

А лишь на ваш призывный глас,

Ибо не в силе Бог, а в правде,

А правда Божия — у нас!

И что — мечтания Китая,

Европ, Америк ли возня, –

Когда воскреснет Русь Святая,

Как птица Феникс из огня.

Поэзия — это и есть предвестница той сказочной птицы Феникс, которая изо дня в день и из года в год убеждает нас в грядущем воскресении Руси. Об этом же говорят и стихи поэта Геннадия Фролова. А такие поэты, как Фролов, человечество не обманывают.

Две статьи о Николае Иванове

1. Завещание рода Буерашиных

О книге прозы Н. Ф. Иванова «Реки помнят свои берега» (опубликовано в журналах «Север», «Подъём», «Клаузура» и на сайте «Союз писателей России»)

О новом романе Николая Фёдоровича Иванова «Реки помнят свои берега» (издательство «Вече», 2021) уже немало было написано в прессе. Свои мнения о нём высказали Ольга Горелая, Алексей Колобродов, Мария Бушуева, Эдуард Анашкин, Иван Родионов и целый ряд других писателей. Лаконичное, но очень ёмкое предисловие к книге написал искренне любимый народом поэт и актёр Михаил Иванович Ножкин. Творчество Николая Фёдоровича всегда вызывает отклики как рядовых читателей, так и профессиональных критиков. Его книги «Чёрные береты», «Вход в плен бесплатный, или расстрелять в ноябре», «Афганский шторм», «Спецназ, который не вернётся», «Наружка», «Зачистка», «Контрольный выстрел» и целый ряд других захватывающих воображение книг давно стали у читателей одними из лучших в ряду бестселлеров. У одних из читавших эти книги (а это большинство) они вызывают стопроцентное признание и восторженность, у других же (а есть немного и таких) — они вызывают только раздражение и резкую критику (скорее всего — это происходит из-за его нахождения на должности Председателя Союза писателей России, что вызывает в них откровенно острую зависть), но равнодушными его повести и романы не оставляют никого. И здесь надо сразу сказать доброе слово о московском издательстве «Вече» (главный редактор — Сергей Дмитриев), которое не побоялось выпустить в свет необыкновенно жёсткий и предельно справедливый роман, открыто говорящий перед лицом нашей власти и всего мира о тех, кто разрушал и, в конце концов, разрушил нашу великую державу.

Вот, в частности, Николай Иванов пишет в романе «Реки помнят свои берега» о знаменитом в своё время Президенте России Борисе Ельцине, который «ещё вчера ломавший хребты тем, кто не желал вступать в партию, сегодня водит толпы демонстрантов по Москве, страстно обличая то, к чему сам ещё вчера всех призывал».

А вот он пишет о тех, кто «пониже и пожиже»: «Отец» перестройки Александр Яковлев — вчерашний член Политбюро ЦК КПСС… История России, вне сомнения, не знала примера, когда одномоментно стали перевёртышами десятки людей, оказавшихся в высших эшелонах власти. Океан способен абсорбировать грязь и самоочищаться, а тут в руководстве страны оказались предатели, страну не знавшие и не любившие. Порядочные люди вообще-то стреляются, когда к ним приходит прозрение и они вдруг убеждаются, что вели народ не в ту сторону. В крайнем случае, затихают и уединённо отмаливают грехи, совестливо отказываясь от учёных званий и генеральских погон, заработанных на «ложных» основах и учениях. Здесь же в церковь шли лишь под телекамерами, а право стреляться оставляли тем, кто не изменил своим убеждениям…»

Отдельные главы романа Николая Иванова читаются откровенно тяжело, но это не потому, что у автора тяжёлый слог или неуклюжий стиль, с этим у него всё в порядке, а потому, что в них обнаруживается очень много правды и боли. Столько, что после прочтения нескольких страниц романа приходится делать перерыв, чтобы сделать несколько глубоких вздохов и отдышаться. Да и как не сжиматься сердцу, когда опять погружаешься в события, рассказывающие о разрушении нашего родного Отечества. Свидетелем этого разрушения и был главный герой нового романа Иванова Егор Буерашин:

«Ни речей, ни гимнов, ни благодарности, ни сожаления. Шесть размашистых подписей в гробовой тишине — и всё! Оказалось, чтобы прекратить существование империи, не нужны ни войны, ни миллиарды — надо просто вырастить амбициозных политиков, столкнуть их лбами, заставить их грызть друг друга. Стареющее Политбюро не захотело делиться властью с выросшим подлеском, и молодая поросль сама рванула вверх так, что затрещали суставы-сучья у вековых дубов. Хотя какая молодая! И Ельцин, и Кравчук, и Шушкевич десятилетиями подвизались на ниве политпросвещения и пропаганды КПСС. Амбиции, всё же неуемные амбиции и месть двигали ими в этот день…

Заместитель главного редактора белорусской «Народной газеты» Валерий Дроздов по журналистской привычке зафиксировал время подписания документов, а по сути, распада СССР — 14 часов 17 минут. По иронии судьбы на циферблате его часов были прорисованы контуры Советского Союза...»

Страницы, касающиеся дней развала нашего СССР, воспринимаются, словно горький реквием писателя по ушедшему в прошлое государству, но на фоне этих событий ещё ярче проступают эпизоды, рисующие жизнь нашего народа, брошенного страной на растерзание тех, кто дорвался до политической и экономической власти. Но как бы ни было тяжело народу преодолевать все выпавшие на его долю трудности, а большинство людей остаются нормальными честными людьми, пытающимися создавать своё так тяжело достающееся им счастье…

…Что же касается литературного стиля Николая Иванова, то он не только не был тяжёлым, но и вообще, можно сказать, был по-своему — песенным. В тех абзацах, где речь не шла о развале государства, наглости новых олигархов, беспределе милиционеров, изнасиловании невинной учительницы и тому подобных болевых вещах, его стиль на фоне происходящих в романе событий журчал, как лесные пичужки или скользящий между скользкими камнями быстрый ручей. И встречая среди глав о тяжести бытия постперестроечной жизни людей с описаниями живой природы, душа словно оттаивает, понимая, что в рычащем по-волчьи мире есть ещё и нечто родственное сказочной поэзии. И такие абзацы в романе Николая Фёдоровича то и дело открываются перед взором читателя, как внезапно попадающиеся ему на пути кем-то оброненные клады.

«Ручей то подныривал под поваленные деревья, то протискивался меж скал и волочил себя по камням, чтобы через несколько метров увязнуть в топи, дав отдохнуть своему побитому, изломанному телу, — писал Николай Иванов. — Наглотавшись болотной тухлятины, сам же и вытаскивал себя из вязкой тины, чтобы вновь биться лбом о новые стволы и скалы. Ему бы угомониться, свернуться калачиком в каком-нибудь укромном местечке и стать озерцом на радость себе и природе…

Но манила горный ручей неведомая даль, ждала его у подножия Анд почтенная дама сверхбальзаковского возраста — Магдалена, считающаяся самой большой рекой Колумбии. Ради встречи с ней ручей и готов был настырно выбираться из сельвы…

Ручьям и рекам в сельве другая напасть: как ни прячься в заросли из бамбука, кокосовых и слоновых пальм, под коряги каучуконосов, как ни старайся идти гладью, без шума, но в любом случае к ним приползёт, прискачет, прилетит великое множество всякой твари по паре. И за право припасть губами или клювом к влаге, а значит, за право выжить в сухой сезон на берегах идут жесточайшие схватки…»

И такие же, но даже ещё более жестокие схватки беспрерывно ведутся на всей земле и между людьми, постоянно воюющими за клочки чужой земли, за леса со строительными соснами, за реки с рыбами, за моря с кораблями и подлодками, за небеса, в которых гудят самолёты, за власть над народами.

А как вдохновенно описывает Николай Фёдорович начало внезапно начинающегося в лесу ливня, застигшего его с молоденькой учительницей Верой Сергеевной посреди пионерского лагеря! — «Пионервожатая протянула для знакомства руку Егору, но тут громыхнуло так, что даже дым от костра пригнулся к пустым консервным банкам, защитным частоколом выложенным вокруг огня. Егора и Веру обдало водяной пылью, обычно клубящейся впереди ливня, и тут же наверху застучало, заскрипело, завозилось — дождь с ветром обрушились на деревья, выкручивая им ветви, выворачивая наизнанку листья, сгибая непокорные верхушки. В расшатанные в небе щели обрушились потоки воды…»

Поистине, автор книги «Реки помнят свои берега» является в душе настоящим поэтом, высевающим по полю своей жёсткой прозы сияющие поляны стихов. Натыкаешься на такие полянки, а на них что ни строчка — то яркая метафора, красочное сравнение, запоминающийся образ. Такой, как нарисованный Николаем Ивановым в своём романе образ не забываемого утреннего солнца:

«Возвращаться с девчатами в дом солнце поостереглось — прищемят скрипучей дверью, как хвост кошке! Заглянуло через ветки черёмухи в окошко, пробежалось по столу с расставленными перед завтраком пока ещё пустыми тарелками, обожглось на плите паром от кипящей картошки. Обогнуло липучку с пойманными мухами — скорее всего, висевшую со времён Советского Союза. Сколько ещё гадости она из последних сил поймает в новом времени? Дотянулось до телевизора и печатной машинки, стоявших рядом на столе с выдернутыми из розеток шнурами. Телевизором командовали все кому не лень, «Оптиму» облюбовала Аня, которая живёт с царём в голове. Последний раз сочиняла что-то про крылатых ангелов, из которых Бог выбрал самых смелых и отправил охранять Землю, превратив им крылья в погоны…»

Будучи остросоциальным писателем, Николай Фёдорович не низводит свою прозу до голой публицистики, в которой у многих авторов часто присутствуют только одни сугубо политические факты. Его книга откровенно дышит, живёт как зелёный лес, и даже образы сего-дняшних городов в его книге предстают перед читателем какими-то необыкновенно сказочными, точно кадры разноцветных мультфильмов. Увидишь однажды — и уже никогда не забудешь, даже, если никогда не был в этом городе и уезжал с этого вокзала:

«Питер выпустил «Красную стрелу», несмотря на её боевое название, в сторону Москвы медленно, мягко. Тетива не зазвенела, лук-вокзал не спружинил, зато лобастый наконечник с красной звездой между двух глазастых, наполненных электрическим светом фар, легко прошёл витиеватый рельсовый лабиринт. И только после этого начал набирать скорость и вытягиваться в струнку. Обман в названии экспресса скрывался именно в этом: не тратить силы на стрелках и переходах, беречь их для простора, когда ничто не помешает вонзиться в ночное пространство между двумя столицами…»

Книга Николая Иванова разворачивает перед нами непростые картины жизни рядовых людей, которые волей судьбы оказываются кто в больнице, кто в тюрьме, кто где-то на далёких просторах ельцинской России. И на фоне этих тяжёлых эпизодов романного сюжета вдруг то в одном, а то в другом месте возникают радующие душу поэтические образы, такие, как, например, взлетающие на холмы джипы с дышащими, как у лошадей, боками:

«Машины промчались по селу безостановочно и вырвались с асфальта на две полевые песчаные полоски, ещё не затянутые муравой. Остановились на пригорке, с которого одинаково открывались и лес, и село. Обленившаяся без ежедневных тренировок пыль только в этот момент догнала их, упала бездыханно на покатые бока машин. Брезгливо стряхивая её с себя мелкой дрожью, внедорожники медленно проехали ещё несколько метров.

Первым открыл боковое стекло Никита…

Борис тоже не пожелал ступать на землю, соседствующую с радиоактивным лесом. Показал поднятым вверх пальцем — согласен, но делать здесь особо нечего… Джипы синхронно развернулись и медленно, больше не тревожа упавшую в обморок после сумасшедшей гонки пыль, покатили под горку…»

Можно и дальше выбирать из романа сочно звучащие фрагменты текста, но лучше, наверное, каждому читать эту книгу самостоятельно. Потому что она этого стоит. Бывший разведчик Егор Буерашин, его отец Фёдор, племянники Анька и Васька, молодая учительница Вера со своими младшими братом и сестрой, её наглые насильники, жители села Журиничи, сотрудники ГРУ и налоговой службы, Ельцин и его команда, циничный милиционер Околелов и местный магнат Борис — многоликая вереница положительных и отрицательных персонажей романа отчётливо проходит перед читателями, прорисовывая контурами своих собственных судеб характер тяжёлых девяностых годов. Но как бы трудно не было, как бы жизнь не ломала страну и людей, а доброта, счастье и любовь всё равно воцаряются над миром. И глядя на вернувшуюся после дождей в старое русло реку, отец Егора Буерашина говорит своей внучке Ане, словно открывает ей своё завещание:

«Реки помнят свои берега, Аннушка, — улыбка не сходила с губ Фёдора Максимовича. — Увели мелиораторы её течение ближе к полям, а вот пошёл бурный поток после грозы, дал воде силы — и всё стало на свои места.

— Хорошо, — повернулась к Женьке Аня.

— Вот и вы не меняйте своих берегов, — оглядел всех Фёдор Максимович. — Не предавайте свой род, страну, историю…»

И это простое, но жизненно важное наставление-завещание роду Буерашиных адресуется не только Аньке и Женьке, а гораздо более широкому кругу людей. Всему селу Журиничи. Городу Брянску. Москве и Санкт-Петербургу. И каждому из нас с вами…

2. Герой Воевода

Суворовец Воевода. Боец республики: роман / Николай Иванов. — М.: Вече, 2022. — 304 с.

В сегодняшней России не очень-то много авторов, которые пишут художественные произведения о сегодняшних войнах и современных людях в погонах. В первую очередь здесь можно отметить известного прозаика Александра Проханова с такими его романами и повестями, как «Чеченский блюз», «Идущие в ночи», «Последний солдат империи», «Убийство городов» и целый ряд других произведений такого же рода. Кроме того, можно упомянуть ещё повесть Захара Прилепина «Патологии» и книгу Вячеслава Миронова «Я был на этой вой-не», а особенно — романы писателя Николая Фёдоровича Иванова «Расстрелять в ноябре», «Вход в плен бесплатный», «Спецназ, который не вернётся», «Афганский шторм», «Реки помнят свои берега», а также совсем недавно вышедший в издательстве «Вече» его новый роман «Суворовец Воевода. Боец республики». Это откровенно молодёжный по духу и в то же время вполне взрослый по содержанию роман, повествующий читателям о сегодняшней войне в Донбассе и оказавшихся в ней молодых суворовцев.

Но что следует отметить, так это — щедрая под стать произведениям Александра Проханова рассыпанная по страницам книги Иванова богатая художественность, высоко поднимающая его прозу над военной публицистичностью. Зацепившись взглядом за первые же строчки романа Иванова, отложить его книгу в сторону, не дочитав до конца, уже невозможно. Потому что всё в этой книге — настоящее, всё живое, и автор не просто пересказывает в ней какие-то известные ему события, а воспроизводит их наяву — так, что мы их видим, как в реальности. К примеру, как в следующем эпизоде:

«Майор выставил на остаток кирпичной стены книгу «Три сестры». Отошёл на десяток шагов и с разворота, практически не целясь, выстрелил из пистолета в книжную мишень. Сёстры, безмятежно гулявшие в белоснежных платьях по центру обложки, кувыркнулись припудренными носиками в пыль. Майор-артиллерист, словно за шиворот, поднял их пальчиками, пролистал пробитые страницы. Отвесил щелбан пуле, застрявшей внутри книги, словно она оказалась виновной в плохом скорочтении стрелка́…»

Или же, как в эпизоде с поджигаемой Артёмом Воеводой степью, что помогает ему благополучно уйти от «нациков»:

«Широким охватом наклонил звенящие от солнечного накала, иссушённые жарой стебли. Поднёс спичку к коричневым ковыльным метёлкам. Те охотно затрещали бенгальскими искрами, по-новогоднему щедро делясь пламенем с соседями. Ветерка вполне хватило для поддува, несколько огненных разгоревшихся языков даже бросились по-детски обниматься с хозяином, и услышавшему треск собственных подпалившихся бровей Артёму пришлось отмахиваться от всполохов, как от назойливых слепней…»

А чуть дальше Николай Иванов не менее красочно описывает пробуждение раннего рассвета, который невозможно не запомнить:

«Солнце, растолкав локтями ночные тучи, вывалилось в бездонный небесный провал на окопы, пулемётные гнёзда, ходы сообщения. Рискуя получить по лбу обитой войлоком дверью, попыталось даже заглянуть