Александр Мохов

Мои 55

Сборник рассказов

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-3

ББК 84(Рос=Рус)6-44

М86

Иллюстрация на обложку была создана студией «Проспект» специально для настоящего издания

Автор:

Мохов А. А.

Книга знакомит читателя преимущественно с небольшими, но довольно запоминающимися историями из жизни простых людей. Читатель может погрузиться в разные ситуации и обстоятельства, некоторые из которых очень похожи на те, что переживал и он сам… Об отдельных он может догадываться, наблюдая за происходящими процессами из окна или в замочную щелку… В большинстве сюжетов нет героев в привычном понимании этого слова, но есть личности с их переживаниями, поступками, иногда — муками выбора. Автор в свои пятьдесят пять посчитал возможным поделиться некоторыми наблюдениями с читателем.

УДК 821.161.1-3

ББК 84(Рос=Рус)6-44

© Мохов А. А., 2025

© Оформление. ООО «Проспект», 2025

СТАЛИНГРАДСКАЯ САГА*

ПРЕДИСЛОВИЕ

Пока бойцы невидимого фронта
На страже нашей Родины стоят,
Не может враг иметь успеха, —
Настигнет кара Божия его!

С момента этой истории, пережитой обычным подростком, прошло более пятидесяти лет. А корнями она уходит в еще более давние времена — около ста лет назад. Много это или мало? Полагаю, достаточно, чтобы обозначить тему связи поколений, о которой мы в последнее время стали забывать. Потому и сага. Героя этого произведения прошлое не только затронуло — оно его захватило, перевернуло, решающим образом повлияло на его детство и даже на выбор жизненного пути.

Тема войны на различных ее фронтах, казалось бы, уже подзабытая и в последние годы точно «не модная», вновь обретает важность. По-другому и быть не может. Не только потому, что это наша история, память народа, семейная память… Именно в сложные периоды личной жизни, а ее порой немыслимо оторвать от жизни общества и государства, человек начинает ставить перед собой вечные вопросы и пытается дать на них честные ответы. По крайней мере, для себя… Что с нами происходило и что происходит сегодня, почему так, а не иначе? И, конечно, кто виноват и что делать?

Маятник изменений в очередной раз (под влиянием геополитических и макроэкономических потрясений) качнулся, да настолько сильно, что напугал так называемые элиты, которым страшно терять все то, что строилось многие годы. Строилось, но для чего? Вот здесь возникают вопросы, на которые многие бояться ответить по-настоящему честно. Такой ответ не устроит не только их самих, он не устроит даже «толерантное» общество, а иногда и государство. Это уже серьезно. Как только возникает турбулентность, рушатся сложные конструкции, поддержание которых требует значительных средств и усилий; толерантность быстро улетучивается… На смену понятным отношениям все чаще приходят сомнения, метания, даже мучения, но они бесплодны и лишены смысла, когда в людях нет веры, нет твердой нравственной основы.

Вопросы выбора, справедливости, свободы, долга продолжают волновать людей вне зависимости от того, какой идет век — двадцатый или двадцать первый. Они стоят перед людьми опытными, многое повидавшими. Критически значимы они и для подростков, молодых людей. Герой произведения, полагаю, не один раз в течение нескольких месяцев, описанных на этих страницах, задавал себе непростые вопросы… Находил ли он на них ответы? Вряд ли. Об этом, в силу избранного стиля изложения, фактически «телеграфного», в книге почти ничего нет. Однако читатель, имеющий хоть каплю воображения и потому способный поставить себя на место этого подростка, сразу же поймет, о чем идет речь.

Для того чтобы читателю, не погруженному в узкопрофессиональные вопросы, не было сложно, автор по ходу повествования допускает иногда сознательные упрощения. Искушенный читатель, наоборот, может посчитать описание некоторых действий поверхностным, фрагментарным. Однако не это главное. Главное — это люди, а не методы и технологии, применяемые для решения стоящих перед ними задач. Все необходимые методы и технологии подробно излагаются в специальной литературе. Навыки формируются и оттачиваются в процессе практической подготовки тех, кто избрал для себя довольно редкую для наших дней профессию.

ДЕТСТВО

Я, Александр Михайлович Милин, родился в городе Сталинграде¹ 20 декабря 1958 года, через пятнадцать с лишним лет после окончания Сталинградской битвы. Но, несмотря на это, в городе очень многое напоминало и до сих пор напоминает о прошедшей войне.

История, которой я хочу поделиться, началась в далеком 1970 году. Лето того года местным жителям запомнилось очень хорошо: наш город посетила Ее величество Холера. Впрочем, дело не только в холере, хотя она довольно жестко вклинилась в жаркую и размеренную жизнь областного центра, нарушив планы его жителей.

Жили мы с мамой на печально известном «четвертом участке». Поселок этот располагался на границе Тракторозаводского и Краснооктябрьского районов города Волгограда. Известен он был своими обитателями: бывшими осужденными, досрочно освобожденными, направленными к нам в послевоенные годы на восстановление города, и прочими «неблагонадежными элементами». Конечно, не все поголовно были такими, но этот контингент выделялся даже на фоне обитателей ближайших пролетарских микрорайонов. Хотя для нас, пацанов, это был скорее плюс, чем минус.

Дурная слава жителей «четвертого участка» позволяла относительно спокойно ходить по другим районам города, не опасаясь, что автоматически «огребешь» от сверстников или тех, кто постарше. Перемещение в составе группы в пять-семь человек было более-менее безопасным. Как правило, стычки с «местными» обходились словесной перепалкой или угрозами. Если это не помогало, мы первые начинали молниеносную драку, после чего резко меняли дислокацию.

Пограничное состояние «четвертого участка» отражалось и в том, что никому до него не было дела. Строился он в довоенные годы, а восстанавливался, перестраивался, латался — сразу после войны. И за два с лишним десятилетия в нем мало что изменилось. Все дома были двухэтажными, а большинство квартир в них — трех— или четырехкомнатными. Однако это вовсе не означало, что там жили большие многодетные семьи. Скорее наоборот. Почти все квартиры в этих домах были коммунальными, и в каждой из комнат жила небольшая семья или один человек.

В нашей квартире было четыре комнаты (две больших и две малых), кухня, туалет, ванная комната и квадратный коридор. Мы с мамой занимали одну из больших комнат. «Большая» — название условное. В таких комнатах можно было разместить: диван, кровать, шифоньер, комод, письменный стол и два стула. В меньших комнатах две кровати и небольшой домашний скарб помещались уже с трудом. Если две кровати и стояли, то грядушка к грядушке². Иначе места для другой мебели не оставалось.

Вторую большую комнату занимал Бэр, мужчина средних лет, и его жена Светлана. Бэр — это прозвище. Когда и почему его стали так называть, я не знаю, как и не знаю его настоящего имени. Все в квартире, включая Светлану, звали его Бэр. Судя по татуировкам на пальцах рук и на плече, он был на «зоне», в местах заключения. Вел он себя довольно тихо. Разговоры на «отвлеченные темы», которые заводил на общей кухне, особенно если подвыпьет, Светлана пресекала быстро и резко. Если же Бэр «расходился», то жена грозилась выгнать его со своей жилплощади, после чего он сразу уходил в комнату. И Бэр, и Светлана работали на Волгоградском тракторном заводе³. Он — токарем, она — поваром в рабочей столовой. Детей у них не было.

В комнате через стену жил одинокий дедок, который величал себя художником и носил аристократическую бородку. Звали его Петр Иванович. Утром он шел на работу несколько позже других, вечером возвращался с авоськой, где был батон хлеба, бутылка кефира и пакетик с карамельками к чаю. На общую кухню Петр Иванович заходил лишь за кипятком для чая. В праздничные и выходные дни по просьбе обитателей квартиры мог присоединиться к общему столу. Чаще всего предложение сесть за праздничный стол исходило от Бэра. Петр Иванович смущался, благодарил за приглашение и скрывался в своей комнате. Через несколько минут он выходил с бутылкой водки, ставил ее на стол и садился на табурет, услужливо приготовленный Бэром. Были слухи, что он родом из Керчи — города на берегу Черного моря. Во время оккупации Крымского полуострова он еще подростком попал в фашистский концлагерь. Освобожден был советскими войсками. По какой причине оказался в Сталинграде и остался в нем жить — загадка.

Еще одну комнату занимала баба Нюра. Она недавно вышла на пенсию, но работала учетчицей на тракторном заводе. Это была очень суетливая женщина. Все время или стряпала на кухне, или занималась постирушками, или бегала в туалет. Мама говорила, что у Анны (Нюры) сахарный диабет, поэтому она много пьет и часто ходит в туалет.

Вот в таком ближайшем окружении прошло мое детство.

Конечно, надо сказать и про мою маму — Людмилу Михайловну Милину. Работала мама учителем начальных классов в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома. Как учитель она и получила комнату в этой квартире. Раньше мамина семья, по ее рассказам, жила почти в самом центре Сталинграда. Но во время войны их дом был полностью разрушен.

Про папу я ничего не знаю. Когда был совсем маленьким, пытался расспросить о нем, но внятного ответа не получал; видел лишь, как сильно это раздражало маму. Уже в младших классах я понял, насколько трудно было отвечать на такие вопросы и моей маме, и многим другим мамам моих сверстников. У одних отец был в тюрьме, у других — ушел к другой, у третьих — пустился в «путешествие» по необъятной нашей стране. Не случайно песню «Мой адрес — Советский Союз»⁴, которая в начале семидесятых появилась на эстраде, в народе сразу же назвали песней алиментщика.

Мои лучшие друзья — Валик и Витек. Валик, или Валентин, жил в соседнем доме. Был он старше меня на год. Воспитанием его занимался в основном дед — Василий Иванович. Мать работала посменно медицинской сестрой в медсанчасти тракторного завода, дома бывала редко. А у его деда свободного времени было много. Совсем недавно его проводили на пенсию с завода «Баррикады»⁵, где он работал киповцем (специалистом по контрольно-измерительным приборам). Часто деда Василия можно было увидеть в нашем либо соседнем дворике за столом, где играли в домино или шахматы. Еще он любил рассказывать всякие байки из жизни.

Дед Василий — моряк. Во время Великой Отечественной войны служил на Балтийском флоте, готовил в походы подводные лодки. Об одной из них, «Щ-317», он вспоминал не реже двух раз в год: в День Победы и в День Военно-Морского Флота. По его рассказам, экипаж этой подлодки не вернулся на базу, но во время своего похода потопил пять видов транспорта, израсходовав все торпеды. Возвращаясь, «Щука», скорее всего, подорвалась на мине, их на Балтике было с избытком. Лодка стала братской могилой для целого экипажа молодых и веселых моряков-подводников.

Витек, или Виктор, — мой одноклассник. Рыжий парень, непоседа; из него бил фонтан разных идей, часто несбыточных, по крайней мере, в нашем возрасте и в тогдашних реалиях. Весной ему исполнилось двенадцать.

Сразу после выполнения уроков, других домашних дел мы собирались у кого-нибудь дома и, составив план, принимались к его исполнению. Наши излюбленные места были на Волге: там, где в нее впадает Сухая Мечетка, и выше по течению, в сторону плотины Волжской ГЭС⁶. До этих мест, правда, было далековато от наших домов. Поэтому, когда времени не хватало, мы спускались к Волге почти напрямую с «четвертого участка». Если же мы шли на весь день, то всегда выбирали места за Мечеткой. Наши дневные стоянки зависели от того, нет ли поблизости мертвых белуг и осетров. Браконьеры, которые тогда промышляли на Волге, черную икру забирали, а вспоротую рыбу выбрасывали в воду. Позже ее прибивало к берегу чуть ниже по течению реки… Иногда, в нежаркую погоду, мы могли исследовать балки и овраги, которыми были исчерчены все пригороды.

Лето семидесятого года обещало быть таким же беззаботным, как и всегда. Все должно было идти своим чередом: сначала земляника, сразу за ней абрикос, потом нас ждали арбузы и дыни… Пока же мы перебивались раннеспелыми яблоками, хотя и они еще не дозрели. А вот вода в Волге уже прогрелась и больше не обжигала своим холодом. Одним словом — обыкновенное лето в южном городе…

Однако это лето с самого начала пошло не так. Мама прибежала из школы, собрала всех, кто был в квартире, и объявила:

— Волгоград на карантине. Воду питьевую отстаиваем, потом кипятим. Пьем только кипяченую! Из открытых источников воду не пить, в Волге и ближайших озерах не купаться! Никакую зелень не рвать и не есть!

Потом она сказала о каких-то патрулях, которые создаются из милиционеров и учителей школ. Они будут следить за порядком, а нарушителей чуть ли не на месяц отправлять в обсерваторы и больницы. В этот же день по местному радио объявили о карантине по холере. Вот так лето…

Я, Валик и Витек решили поподробнее расспросить о карантине у кого-нибудь из бывалых взрослых, чтобы понять, чего действительно делать нельзя. Было ясно, что сидеть все лето в квартире, в стенах единственной комнаты, невозможно. Таким бывалым нам показался дед Василий.

— Дед, а дед? — заговорил Валентин со своим дедом, который как ни в чем не бывало играл с соседом в пекаша⁷в тени старого тополя.

— Говори, что нужно? Если разговор серьезный — подожди, пока я доиграю.

Мы отошли в сторонку и стали продумывать вопросы, которые ему зададим.

— У матросов нет вопросов или остались? — спросил минут через десять дед Василий.

— Есть! — ответил Валик.

— Докладывай по порядку, говори один, а не все сразу! — скомандовал дед.

— Дед! Карантин какой-то. Что делать? Говорят, облавы будут устраивать, в больницу забирать или еще куда…

— Между должным и реальным, между намерениями и действиями, между словами и делами — пропасть… Если не на флоте, не в авиации. Уже в пехоте полный бардак! А в тылу?! Мы далеко от центра города, не переживайте. На баке постоят и по каютам… У магазинов будут, на рынке, возможно, по берегу Волги рейды проводить будут. Если не хотите неприятностей, по центральным улицам района не ходить, большими группами не собираться. Пути отхода продумывать заранее. Гоняться за вами по жаре никто не будет.

Несколько успокоившись, мы решили посидеть по домам денек-другой, прочитать по одной книжке из заданных на лето. Так мы покажем свое прилежание, усыпим бдительность старших. А потом — на природу!

Встретившись через два дня, мы решили отправиться в одну из глубоких балок на северо-восточной окраине Волгограда. Там в дневное время мало кто бывает, а главное — на дне балки есть небольшое озеро и родник. Лишь отдельные дачники посещают ее, да и то рано утром или поздно вечером, чтобы набрать чистой воды.

Дальняя дорога, даже для велосипедистов, наконец закончилась. Мы на месте. Купание, отдых в тени деревьев, снова купание. Перекус из помидоров и хлеба с салом. Ледяная родниковая вода малыми глотками… Благодать! Но уже к вечеру, ближе к отъезду домой, Витька стали посещать всякие мысли.

— Нужно у той дороги соорудить блиндаж. В нем можно прятать кое-что из нашего скарба, чтобы не возить туда-сюда, и еще, чтобы из блиндажа просматривать местность. Видите, туда ведет всего одна дорожка. Очень удобное место!

— Хорошо, — сказал Валька. — Нужно будет взять лопаты, лучше маленькие, пехотные. Большие внимание взрослых привлекут.

— Поспрашиваю, может, есть у кого, — ответил Виктор.

На следующий день захолобурдило⁸, подул северный ветер, и я остался дома. Тем более что баба Нюра взяла больничный. Так что оказался я под присмотром, на весь день исчезнуть точно не удастся.

Я читал книжку, баба Нюра сначала громыхала посудой на кухне, а потом пошла к себе в комнату. Тишину, которая воцарилась в нашей квартире, около пяти часов вечера прервал крик ворвавшейся мамы.

— Ты где, сукин сын? Где вас постоянно черти носят?! Сказано — сидеть дома, никуда ни шагу без разрешения!

— Дома я весь день, книгу читаю. Баба Нюра может подтвердить, — удивленно сказал я.

Она могла быть несдержанной и даже кричала иногда, но такой я ее ни разу не видел. В это время из своей комнаты вышла заспанная баба Нюра.

— Что так раскричалась, что стряслось?! — спросила она.

— Витька погиб, в одной из балок на мине подорвался! Слава богу, Валька поодаль был. Несколько осколков по касательной его задели. Сейчас в больнице. Там мать его хлопочет…

— Ой, горе какое! Никак не покинет землю нашу война, фашист проклятый! — завопила и запричитала баба Нюра, вспоминая и взрослых, и подростков, подорвавшихся на ее памяти в послевоенные годы.

Комок подступил к горлу, хотелось задать маме вопрос, но не смог. Дышать могу, хоть и с трудом, а говорить — нет. Уткнувшись в подушку, я пролежал на кровати, вытирая скатывающиеся слезы, весь вечер. Если бы не случай, то и я бы там был, где взрыв, там, на строительстве блиндажа… Витьки, моего лучшего друга, больше нет!

Не любит земля Сталинграда, когда беспокоят ее,
В ней тихо спят воины Божьи, ты их не тревожь никогда…

На следующее утро мама сказала, что похороны Вити послезавтра, но из-за карантина допускают только родственников по заранее согласованному списку. Меня же мама отправляет к бабушке.

Бабушка, Мадина Александровна Милина, жила в частном доме на Нижней Мечетке, рядом с железнодорожной станцией Спартановка. Место довольно глухое. Добраться до него можно было на автобусе с пересадкой, а лучше — на велосипеде. Только что мама купила мне велосипед, решавший теперь многие проблемы. Доехать до бабы Мадины с весны и до поздней осени можно так, как ходит общественный транспорт, а можно — по частному сектору, огибая кварталы растущих многоэтажек. Этот маршрут стал особенно важным для меня летом 1970 года.

Моя бабушка была известной в округе собачницей. Как говорила мама, она всегда держала двух немецких овчарок, а иногда — и других собак. Своими овчарками очень гордилась. Их родословную она вела от одной из трофейных собак, доставшейся ей сразу после разгрома немцев под Сталинградом зимой 1943 года. К лету 1970 года у бабы Мадины жили две трехгодовалые немецкие овчарки: Дина и Мина.

Работала она продавцом в ликеро-водочном магазине, что в районе Тракторозаводского рынка. От ее дома до работы можно было добраться пешком или проехав пару остановок на автобусе. Все свободное время баба Мадина проводила на небольшом огороде за домом, где выращивала зелень, клубнику, помидоры и огурцы.

Ранним утром мама собрала мои вещи, и мы отправились к бабушке. Частный сектор встретил нас криком петухов, лаем собак, а также спешащими на работу жителями, угрюмыми, серыми и сутуловатыми.

Подойдя к бабушкиной калитке и постучав в нее, мы услышали лай собак. Они прибежали, обнюхали нас, замолкли, сели у входной двери напротив. Минуты через три подошла баба Мадина и отворила калитку. Собаки, завиляв хвостами, потащились следом за бабушкой. Мину мне удалось погладить и даже слегка потрепать за бока.

Мама быстро ввела бабу Мадину в курс текущих дел, дала краткие указания и убежала. Этим летом всех педагогов по графику привлекали к работе. Нужно было обходить семьи школьников, проводить санитарный инструктаж, дежурить по району.

Так началась моя летняя жизнь у бабушки. Ежедневно я поливал огород, пропалывал траву. Бабушка учила меня ухаживать за собаками, рассказывала об их повадках, правилах дрессировки. С Миной мы быстро сдружились. Я часто брал один из поводков, всегда висевших на крючке за входной дверью, и гулял с ней по берегу Мечетки. Дина не проявляла ко мне никакого интереса. В целом же от скуки и однообразия я даже перешел на дневной сон. Дни тянулись долго…

Примерно через неделю во время очередного приезда мама сказала, что Валентина выписали из больницы. Я стал проситься домой, чтобы увидеть друга. Мама обещала переговорить с его родителями о нашей встрече на следующей неделе.

Так и случилось. Встретились мы у него в квартире. Он во всех подробностях описал мне тот трагический день. Я слушал его, не перебивая. Несмотря на плохую погоду, которую принес тогда северный циклон, Витька уговорил Валика поехать в ту балку и начать строить блиндаж. «Прохлада ускорит нашу работу», — говорил Витек, с силой втыкая лопату в сухую, выжженную солнцем и высушенную ветром землю. Потом земля пошла чуть влажная, и Витька копал с еще большим энтузиазмом. Валька же искал поблизости доски и палки, чтобы сделать из них перекрытие. И тут грохнуло! Виктора отбросило на несколько метров от места раскопок, а Валентина ударило взрывной волной в спину. Он только что принес большую доску к месту будущего блиндажа и пошел за следующей… Вот такая история.

В местной газете появилась короткая заметка: «Эхо войны: под Волгоградом на снаряде военных лет подорвался 12-летний школьник». Вспоминая недавно вышедший фильм «Возмездие»⁹, мы на этой скупой заметке поклялись давить фашистскую гниду, где бы она ни была, где бы ни пряталась…

На следующий день я уехал к бабушке на Нижнюю Мечетку, но уже сам, на велосипеде, по пыльной дороге частного сектора. Маму вызвали в школу, и она не смогла меня проводить.

Жизнь вновь потекла по однообразному плану: подъем, зарядка, уборка, завтрак, огород, обед, дневной сон, занятия с собаками, ужин, чтение, ночной сон. Иногда можно было покататься по ближайшим улицам на велосипеде, который был теперь рядом со мной.

Однажды ранним утром разбудил меня мужской голос, доносившийся с кухни. В приоткрытую дверь я увидел бабушку, она стояла ко мне спиной и что-то резала. За кухонным столом сидел мужчина, которого я видеть не мог, а только слышал. Они о чем-то тихо говорили. Вдруг незнакомец заговорил на немецком. Судя по мелодике речи, он процитировал отрывок стихотворения или какого-то высказывания.

— Halt den Mund, halt die Klappe¹⁰! — резко сказала баба Мадина и запустила нож, который держала, в висевшую у нее за спиной доску для разделки мяса. Вонзаясь в дерево, нож издал глухой, но довольно громкий звук.

Сразу после этого она заглянула ко мне в комнату. Я притворился спящим. Мадина прикрыла дверь. Все, что мне теперь оставалось, так это напрягать слух изо всех сил, чтобы расслышать хоть что-нибудь из разговора бабушки со странным гостем.

Минут через пятнадцать незнакомец тихо ушел. Из разговора мне удалось понять лишь то, что ему нужны какие-то документы или чертежи. Достать их могут заводские алкоголики, которые за водку «мать родную продадут».

— Вставай, подъем! — прокричала баба Мадина, открывая дверь. — Пора делать утренние дела и завтракать. А я в город¹¹ еду.

Пока я потягивался в кровати, она расспросила меня про сон, про то, хорошо ли спалось. Я утвердительно кивнул и ответил:

— Еще бы полчасика! Такой сон не досмотрел!

Принарядившись, она быстро убежала из дома, заперев входную калитку на замок.

Я пошел на кухню и внимательно осмотрел ее. Все было как обычно: чисто прибрано, посуда на своих местах. На столе мой завтрак. Только нож остался в разделочной доске, висящей на своем обычном месте. Значит, точно не приснилось, не привиделось…

На следующий день, как только баба Мадина ушла на работу, я поехал навестить Валика, который, как и я, был практически под домашним арестом. Он сидел во дворике возле дома и играл в шахматы с дедом Василием.

— Проходи, присаживайся! — сказал дед Василий. — Сейчас мат ему поставлю и поговорим.

Действительно, через три минуты Валик попал на «вилку», а далее — шах и мат.

— Дед Василий, — спрашиваю я, — скажите, часто люди немецкий язык в разговоре используют?

— Зависит от того, кто и где говорит. Филологи, учителя и прочие интеллигенты раньше в свою речь часто иностранные словечки вставляли. Умничали, пытались выделиться. Теперь очень редко. Немецкий вышел из моды… У нас могут и в морду дать умнику.

— Какое именно слово интересует? — спросил, немного помолчав, дед Василий.

— Halt den Mund, halt die Klappe! — насколько мог близко к первоисточнику произнес я.

— Что-то типа «закрой рот», «заткнись». Не для красного словца сказано было… Какие языки иностранные сейчас в школе учат? — задал вопрос дед Василий.

Тут в наш диалог вмешался Валентин.

— Английский и немецкий, но теперь в основном английский. В нашем классе — английский.

— Вот! А я учил немецкий. И мои сверстники тоже. Сто лет назад и более — французский. К чему это я? А к тому, что у нас всегда учат язык вероятного противника. Суворов, наш генералиссимус, каждое утро упражнялся в языках вероятного противника. Думаю, что и бабушка твоя, и мама учили в школе немецкий язык. Насколько хорошо — другой вопрос. Я ничего уже не помню по-немецки, мне это гавканье ни к чему! Пенсионер я теперь, можно сказать, заслуженный. А вы учите, учите. Может, когда и сгодится. Допросить «языка» или как лучше пробраться куда…

Лето подходило к концу, а вместе с ним отступала и холера. Новый учебный год, разные задания, школьная суета. В самом начале года в нашем классе прошло траурное мероприятие, посвященное памяти моего друга и нашего одноклассника Виктора. От школы был организован автобус на кладбище, расположенное неподалеку от Волгоградского алюминиевого завода¹². Там был похоронен наш товарищ, чья жизнь в одно мгновение прервалась почти через тридцать лет с того времени, когда воевали на этой земле наши деды за будущее своих детей и внуков.

Во всех классах провели инструктаж по технике безопасности.

Приближался мой день рождения, и баба Мадина пригласила нас к себе. Сказала, что приболела и не хочет выходить из дома в промозглую погоду. Кроме того, она обещала испечь настоящий каравай и другую сладкую выпечку.

Вечер 20 декабря 1970 года мы провели в узком семейном кругу. Мама вспоминала интересные истории из своего детства, бабушка смеялась. Собаки дремали рядом со столом в большой комнате. Дина расположилась возле бабушки, а Мина легла у моих ног. Потом сели играть в карты. Но у нас не оказалось карандашей для записей, и баба Мадина попросила меня взять их в письменном столе, что стоит в ее спальне.

Я отправился в спальню к небольшому письменному столу, стоявшему рядом с кроватью. На самом столе никаких карандашей не было, пришлось открыть один ящик, потом другой… В первом ящике я увидел какие-то схемы, чертежи, но карандашей не было. Я нашел их во втором ящике, быстро схватил коробку и вернулся к столу, за которым мы играли.

Карты маме быстро надоели, и мы перешли на лото. Игра в этот вечер у меня не задалась — одни проигрыши. Мама подшучивала: «Повезет в любви». Баба Мадина говорила, что нужно тренировать память, не лениться. А еще — привлекать удачу. Готов человек — воспользуется случаем, не готов — не сможет или пройдет мимо, не поймет даже, что случай представился…

После игры в лото я вызвался отнести карандаши на место. Сунул их во второй ящик и еще раз открыл первый. Взглянул на верхний лист и быстро закрыл ящик. Вскоре мы засобирались; завтра был понедельник, маме с утра на работу, а мне в школу.

С трудом отсидев на занятиях весь учебный день, я прибежал домой, пообедал и принялся чертить. Не давался мне чертеж, увиденный в бабушкином столе. Один вариант, второй, третий… Все не то! Никакой из меня чертежник. Помню практически все, до мельчайших деталей, а изобразить на бумаге даже очень приблизительно не могу. Так я промучился около двух часов, пока в коридоре не раздался звук — в квартиру вошла баба Нюра.

— Саша, ты дома? Уроки, небось, сделал?

— Сделал, сделал, — ответил я, хотя мне было не до них.

— Поди сюда, чай пить будем. Мне премию дали, по дороге с работы сладостей накупила. Мне нельзя, а ведь так хочется. Чуть-чуть можно…

Только мы сели пить чай, как с работы вернулся Петр Иванович.

— Петр Иванович, чайку с нами попейте, не побрезгуйте, — позвала баба Нюра нашего художника.

Он кивнул, зашел в свою комнату и вышел оттуда с подарочной коробкой конфет местной кондитерской фабрики¹³.

Пока мы пили чай, меня осенило: а что, если я смогу объяснить, что и как изображать, а начертит Петр Иванович? У него ведь точно лучше выйдет, чем у меня. Лишь бы так объяснить, чтобы он все понял… После чаепития я попросил его зайти в нашу комнату. Он согласился.

— Петр Иванович! Игра у нас на внимание, на тренировку памяти. Показали на несколько секунд схему, точнее, чертеж, а теперь его нужно воспроизвести на альбомном листе. В памяти я его держу, а начертить не могу. Помогите, пожалуйста!

— Давай попробуем. Только я не по схемам и чертежам… Декорации готовлю к массовым мероприятиям, спектаклям, постановкам в клубе. Надеюсь, у тебя не сверхсложное задание?

Через полчаса прикидок и притирок у нас стали прорисовываться первые результаты. По просьбе художника я мысленно разложил чертеж на части, затем описал общие контуры, крупные блоки, блоки поменьше. И напоследок стал описывать мелкие детали, которые нужно изобразить внутри того или иного блока.

К вечеру благодаря нашим совместным усилиям получился более-менее правдоподобный чертеж, в целом похожий на тот, что я видел. Петр Иванович довольно заулыбался, глядя на проделанную работу, но пожурил наших учителей:

— Нельзя такие сложные задания детям давать. Они еще и курс рисования не освоили, а им задание по черчению задают повышенной сложности. — И, скрываясь у себя в комнате, пропел:

Не верьте пехоте, когда она бравые песни поет.
Не верьте, не верьте, когда по садам закричат соловьи:
У жизни со смертью еще не окончены счеты свои¹⁴.

Чертеж я получил, но что с ним делать, как его понять, прочитать?

В это время домой со смены пришел Бэр.

— Дядя Бэр, как вы думаете, что на чертеже?

Бэр взял альбомный лист, посмотрел на чертеж с одной стороны, потом с другой, покрутил по часовой стрелке, потом против часовой и сказал:

— Очень сложное изделие. У нас на тракторном таких не припомню. Все болты да гайки, колеса да траки… Инженеру его нужно показать.

Никаких знакомых инженеров у меня не было. Поэтому решил я пойти к деду Василию, попытать его. Он оказался дома. А где ему еще быть в такую погоду в последние дни декабря? Вместе с Валиком мы пошли в его комнату.

— Дед, а дед? — обратился к нему Валентин. — Можешь посмотреть чертеж? Непонятный нам совсем.

— Рано вам чертежи изучать! Учится нужно, чтобы смыслить в чертежах! Не любой инженер в некоторых разберется, ежели не его профиль. Был у нас такой случай… Ладно, потом расскажу. Давай, посмотрю, что там у вас?

Дед принялся изучать чертеж, а мы тихо наблюдали. Через три минуты он спросил:

— Откуда это у вас?

— Нашли на школьном дворе, хотим разобраться, что это… — начал было Валик.

— Не ври мне! Еще не родился такой щенок, чтобы Василия Ивановича вокруг пальца обводить. С «Баррикад» этот чертеж, одного из узлов военной техники, вероятно, пусковой установки. Ясно вам?!

— Так точно! — ответил Валентин и, потянув меня за руку, стал бочком выходить из дедовой комнаты.

— Стоять! Чертеж никому больше не показывать, лучше сжечь. Понятно?!

— Так точно! — еще раз повторил Валентин, и мы быстро выбежали из комнаты, а потом из квартиры.

— Что делать будем? — чуть отдышавшись, спросил Валик.

— Припрячу пока, потом посмотрим. Сжечь всегда успею.

Ответа на вопрос, который теперь еще больше мучил меня, не было.

Вскоре наступил новый 1971 год, а за ним и зимние каникулы. Нам с Вальком и другими ребятами удалось, наконец, посмотреть на дневных сеансах фильм «Судьба резидента»¹⁵, пересмотреть «Ошибку резидента»¹⁶.

Пока не кончились каникулы, мы с мамой отправились на большое новогоднее представление в Волгоградский цирк¹⁷. Он был только что отстроен в центре города и пользовался у жителей Волгограда огромной популярностью. Мое же внимание привлекло большое здание желтого цвета, расположенное рядом с цирком.

— Мама, что это за дом со звездами и знаменами?

— Сынок, это «желтый дом». Его сразу после войны построили. Сталинская архитектура и лепнина. Здесь областная милиция находится и комитетчики.

— Что за комитетчики?

— Комитет государственной безопасности, или КГБ. Понятно, о ком речь идет?

— Да, мама.

Теперь я знал место, где меня должны будут выслушать. Пока шло цирковое представление, в голове моей крутились разные варианты дальнейших действий.

Уже на следующий день я приехал к зданию, расположенному по улице Краснознаменской, в доме номер 17. Обойдя его по кругу, нашел вход в комитет — со стороны железной дороги. Парадный же вел в областную милицию.

Место довольно тихое. Иногда к подъезду подходили люди, все как один в штатском. Некоторых подвозили к крыльцу по узкой дорожке, шедшей вдоль здания.

Пока я от остановки автобуса дошел до «желтого дома», уже стал замерзать. Поэтому решил сразу зайти в подъезд и попросить главного по конторе принять от меня заявление. Почему главного и почему по конторе, я и сам не знал. Из всего того, что слышал и видел к тому времени о разведчиках, шпионах, контрразведчиках и других людях с «холодным умом и горячим сердцем»¹⁸, такое обращение к ним казалось мне наиболее подходящим.

С трудом открыв массивную деревянную дверь, я очутился в тамбуре, где пришлось открывать еще одну тяжелую дверь, но уже с остеклением. Так мне удалось войти в большую и практически пустую комнату (приемную?), где на стенах висели разные плакаты, вдоль стен стояли стулья, а в дальнем углу одиноко висел телефон. Я был в этом помещении не один. У одной из стен на стуле, обшитом коричневым сукном, сидел мужчина лет сорока и читал «Волгоградскую правду»¹⁹.

— Разрешите поинтересоваться? — спросил я.

— Спрашивай, — ответил незнакомец.

— Не подскажете, как пройти на прием?

— Обычно они сами сюда приглашают. Можно по внутреннему телефону позвонить, если, конечно, знаешь номер. Если не знаешь, спроси у сотрудника, который за мной подойдет.

В этот момент открылась одна из внутренних дверей, и в приемную вошел мужчина лет тридцати пяти.

— Здравствуйте! Михаил Иванович? Пройдемте! Этот мальчик с вами? Тогда ему придется подождать здесь…

— Товарищ офицер! У меня дело, дело к вам, — в спешке произнес я, боясь, что он сейчас уйдет.

— Дело? Какое у вас, молодой человек, может быть к нам дело? Вам в милицию. Лучше сразу вместе с родителями идите!

— Нет! К вам, дело комитета государственной безопасности!

— Если так, ни много ни мало, а дело комитета, тогда подожди. Скоро сотрудник освободится и вас, молодой человек, пригласят.

Воцарилась тишина. Я изучал плакаты, которыми были завешаны стены комнаты. В основном на них были статьи из Уголовного кодекса РСФСР 1960 года: «Измена Родине», «Шпионаж» и другие. За чтением я согрелся, успокоился и опять стал думать о том, что скажу сотруднику комитета в первую очередь, что потом. Через десять-пятнадцать минут снова открылась внутренняя дверь, и вошел высокий худощавый мужчина.

— Что у тебя, рассказывай, — улыбаясь, сказал он, — шпиона выявил или схрон с оружием? Рассказывай, раз пришел.

Все домашние заготовки вылетели из головы.

— А как к вам обращаться? Вы точно сотрудник комитета?

— Капитан Меркулов Степан Иванович. А ты кто такой?

— Милин Александр Михайлович! — произнес я и вытащил из-за пазухи альбом с чертежом.

— Посмотрите. Говорят, важный чертеж.

Капитан Меркулов взглянул на развернутый чертеж:

— Пойдем, Александр Михайлович, поднимемся в кабинет. Нужно запротоколировать.

В кабинете было два стола: за одним из них сидел мужчина лет тридцати пяти, с которым я разговаривал в приемной, напротив на стуле — посетитель с «Волгоградской правдой» в руке. Вскоре он встал и вышел в коридор.

Меркулов сел за второй стол и рукой показал на стул рядом.

— Чайку попьем? Холодно! Согреешься. И я… — протяжно сказал Степан Иванович, встал из-за стола и прошел в конец кабинета, где стоял чайник. Вернувшись с двумя кружками чая, одну он поставил передо мной, другую — около себя. Вазу с конфетами он подвинул поближе ко мне.

— Начнем с анкетных данных: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, родители…

— Милин Александр Михайлович. Родился 20 декабря 1958 года в Сталинграде…

— Так ты наш, чекист?! — заулыбался капитан Меркулов. — Надо же, родился в день чекиста²⁰! Откуда чертеж и что о нем сам думаешь?

— Чертеж я восстановил по памяти. А увидел его в письменном столе своей бабушки, бабы Мадины. Возможно, на нем один из блоков, узлов военной техники. Может, и секретных.

— Почему так решил? Мало ли что у бабушки может лежать в столе.

— Показал я его деду своего друга, который раньше работал на заводе «Баррикады». Он сказал, что такие или похожие чертежи были у них, когда он там работал.

— Возможно. Проверим. Каким образом, полагаешь, могли они у твоей бабушки оказаться?

— Кто-то ей принес. Однажды я подслушал ее разговор с незнакомым мужчиной, который спрашивал ее про схемы, чертежи какие-то. Он говорил, что достать их могут заводские алкоголики за бутылку водки.

— Так-так… Бабушка чем занимается, на заводе «Баррикады» работает?

— Нет. Она продавец в ликеро-водочном магазине, что на Тракторозаводском рынке.

— Так-так… Интересно. Еще что-нибудь необычное, странное заметил в ее разговоре с тем мужчиной? Может, в поведении бабушки в последнее время?

— Да. Когда он что-то сказал ей по-немецки, она крикнула на него тоже на немецком, а потом бросила кухонный нож, которым капусту резала, в доску на стене, для разделки мяса. Глубоко он тогда в доску вошел! Я еще подумал: вот бы мне так научиться ножи метать.

— Так-так. Еще интереснее… Ножи метает? Продавец, говоришь, в ликеро-водочном? Пойдем посмотрим на карту города. Покажи, где живет бабушка твоя, где она работает. Ты где живешь? Понял. Запротоколировал.

— Что мне делать? — спросил я, видя, что капитан закрывает свою папку.

— Тебе, Сашка-чекист, больше ничего делать не нужно. Живи как обычно. О том, что у нас был, никому ни слова, даже матери! Теперь мы поработаем. Посмотрим, что за чертеж и откуда… Если будет необходимо, я сам тебя найду. Это раз. Если срочное что, приходи сюда. Кого спросить, знаешь. Это два.

…А потом наступила обычная школьная жизнь. Будто и не было ни того лета, ни той встречи с Меркуловым во время зимних каникул.

КОНТОРА

После ухода подростка капитан Меркулов обратился к сослуживцу, разделявшему с ним кабинет.

— Какое впечатление у тебя о мальце?

— Не по Сеньке шапка! Сколько ему лет? Понапридумывал себе всякого. В первый раз у нас такие?! — ответил ему мужчина лет тридцати пяти. Был это майор Сипливый Николай Борисович.

— У меня сложилось впечатление, что он был искренним. Бабушку подозревает в чем-то… Очередной Павлик Морозов²¹? Вряд ли… Впрочем, попрошу товарищей с «Баррикад» посмотреть внимательно на этот чертеж, и все встанет на свои места.

Через неделю пришла информация с «Баррикад», и капитан Меркулов выехал на завод. Там его встретил местный особист.

— Олег Викторович, — представился на спецпроходной встречающий.

— Степан Иванович, — ответил капитан.

Пройдя ряд коридоров и лестничных пролетов, потолкав с десяток скрипучих дверей, капитан Меркулов оказался в кабинете Олега Викторовича.

— Располагайтесь! Я за документами.

На столе стали появляться папки со схемами и чертежами.

— Вот и похожий на тот, что пришел от вас.

— Похож или тот же? — спросил капитан.

— Понимаете, чертеж непрофессиональный, некоторые детали отсутствуют, — сухо и неохотно проговорил Олег Викторович, — но когда мы его показали одному начальнику одного из наших отделов, он сразу понял, что за изделие на чертеже.

— Олег Викторович! Мне-то зубы не заговаривайте… Один человек, один из отделов, одно из изделий… Что конкретно на этом чертеже?

— Товарищ капитан, завод занимается разработкой перспективного ракетного комплекса. Это один из листов большого пакета технической документации, к которой имеет доступ ограниченный круг лиц. Очень ограниченный — пять человек. Чертеж не самый важный, но сам факт утечки секретной информации… Для нас это ЧП²²! Проведем расследование, о результатах доложим в установленном порядке.

— Благодарю за сотрудничество! — дежурно сказал капитан Меркулов. — Меня проводят?

— Не сомневайтесь, у нас на территории посторонних не бывает! — отчеканил хозяин кабинета.

Дорога с «Баррикад» до «желтого дома» на машине занимала около получаса. Было время подумать, чем и занялся Меркулов.

Опасения капитана относительно чертежа подтвердились — это плюс. Не зря Сашка-чекист приходил, не случайны были его подозрения. Чертеж или чертежи оказались у его бабки — Мадины Александровны Милиной. Хранились в столе… Нужны, значит, ей. Точнее, заказчику. Так-так… Кто заказчик, кто посредник, насколько широко раскинулась их сеть? Пока ничего о них не знаем — это большой минус. Также минус — офицер с завода. Глуповат и ревнив. Максимум, что они там смогут, — вычислят того, кто вынес чертеж либо возьмут того, кто будет выносить новый. Что это нам дает? Будет ликвидирован канал утечки информации, не более того. К кому здесь в городе поступают документы с завода, мы знаем. А вот кому предназначаются, это нужно узнать! На заказчика или курьера нас может вывести только Мадина Александровна. Почему она ввязалась во все это? Много неизвестных.

Тем временем комитетский газик подъехал к управлению.

Степан Иванович поднялся в приемную полковника Махова.

— Иван Павлович свободен? — спросил он секретаршу своего начальника.

— Пока занят. Минут через пять освободится. Подождите, — ответила секретарша.

Через минуту открылась дверь кабинета. Его хозяин, начинавший службу лейтенантом еще в армейском СМЕРШе²³, а теперь полноватый и почти совсем седой полковник, провожал какого-то гостя. Не из наших; по крайней мере, не из нашего управления, подумал капитан.

— Заходи! — скомандовал хозяин кабинета.

— Иван Павлович, есть новости.

— Слушаю. Что там у тебя по «Баррикадам»?

— Есть утечка информации. Источник и объем пока не ясны. На местных особо не надеюсь. Прошу дать добро на разработку Милиной Мадины Александровны. Чертеж с «Баррикад» у нее. Она связующее звено между тем, кто выносил секретные материалы с завода, и их заказчиком.

— Что нам известно о ней?

— Пока ничего. Архивы Сталинграда очень скудные. Почти ничего не сохранилось, — ответил капитан.

— Добро на наблюдение? Согласую я тебе добро… Но ты дай мне все, что есть на эту Мадину или кто она там… Докладывать по делу «Мадина» еженедельно. Свободен.

За неделю удалось оформить запросы по всем архивам, где могли сохраниться хоть какие-нибудь данные по Мадине Александровне Милиной, а также получить ответы из сталинградских (волгоградских) архивов. Однако на доклад идти было не с чем. Благо, по другим делам был кое-какой материал…

— Проходи, докладывай! — сказал полковник. На дворе стояла морозная и солнечная погода. Начальник был в хорошем расположении духа.

— Иван Павлович! Данных немного. Ответы на запросы в архивы Минобороны, МВД и других ведомств еще не пришли. Пока ориентируемся на материалы, полученные из доступных нам источников.

— Не тяни, не оправдывайся, докладывай!

— Милина Мадина Александровна, 1917 года рождения. Уроженка Тулы. Отец — русский. Петров Александр Сергеевич. Инженер-оружейник. Переведен в 1923 году в Царицын²⁴ на машиностроительный завод «Баррикады». Мать — Раиса Габдулловна (Гавриловна) Милина. Учитель— филолог, выпускница Казанского университета. По одним данным — татарка, по другим — русская. Вскоре после переезда в Царицын родители разошлись. Фамилия Милина досталась Мадине Александровне от ее мамы.

Мадина Александровна, по данным городского отдела образования, тоже учитель. В 1940 году начала работать в школе № 9²⁵. Потом Сталинградская битва, окружение города, бомбардировки, артобстрелы. Эпидемия холеры. Зачистки. Массовая гибель подавляющего большинства жителей.

После окончания Сталинградской битвы и реэвакуации завода «Баррикады» из Кемеровской области она устроилась на завод и проработала там до середины 1950-х годов. Последние пятнадцать лет работает продавцом ликеро-водочного магазина в Тракторозаводском районе.

— Кроме подозрительно частых совпадений с этими «Баррикадами», ничего нет, и зацепиться не за что?! — раздраженно спросил полковник Махов.

— Есть, товарищ полковник.

— Тогда не тяни, выкладывай!

— В доступных нам анкетах, листках по учету кадров и прочих документах нет данных о том, что Милина Мадина имеет диплом учителя и (или) работала накануне войны в школе. В единственном сохранившемся довоенном документе, в справке о составе семьи отца Мадины, есть указание еще на одну его дочь — Дину Александровну. Этот документ представил ее отец Петров Александр Сергеевич при поступлении на работу на «Баррикады» в 1923 году. Часть архива завода была вывезена в плановом порядке из Сталинграда вместе с его основной технической документацией в самом начале 1942 года. Потому и сохранилось личное дело Петрова.

— Может, сводные сестры? Потом супруги разбежались и потому не указывали?

— Нет, товарищ полковник. Мадина Александровна и Дина Александровна — либо двойняшки, либо близняшки. Дата и место рождения совпадают.

— Степан Иванович, поздравляю. Данных пока действительно немного, но какова перспектива! Наблюдение за Мадиной пока ничего не дало?

— Нет, Иван Павлович.

— Усилить наблюдение. Не только за домом присматривать, но и за магазином. Фиксировать все контакты. Теперь дай мне все данные по Дине Александровне Милиной. Не испарилась же она?! У меня должен быть четкий ответ: умерла, погибла, попала в концлагерь… Все, все что есть! Хорошо также найти кого-нибудь из той школы, в которой, возможно, работала Мадина Александровна. Может, кто из учителей жив или из школьников, у которых эта Милина вела занятия?

После небольшой паузы полковник продолжил:

— Еще какие-нибудь особенности? Что, эта Мадина — обычная девочка с типичной биографией, потом женщина с такой же биографией, как у сотен тысяч, миллионов советских женщин… И попадает в таком возрасте впервые в наше поле зрения?! O tempora! O mores!²⁶ — покачивая головой, пробормотал Махов.

— Внук обратил внимание на брошенный ею нож, который глубоко вошел в разделочную доску на стене. Может, случайность, а может, и навык, — задумчиво проговорил Меркулов.

— Никаких случайностей у нас быть не должно. Исключить!

— Свободен?

— Бегом! Работать! Давно уже не испытывал таких чувств. Как лет двадцать — двадцать пять назад… Засиделись мы в тиши наших кабинетов. Архивы, документы, запросы, ответы. А ногами, а головой? Про руки и не говорю… Мне скоро на покой, а тебе еще служить и служить. Бегом! Работать!

Воодушевленный своим начальником, капитан Меркулов принялся готовить новый пакет запросов, но уже на Дину Александровну Милину. Кроме того, из личных довоенных дел Мадины Александровны капитан отобрал две наиболее качественные фотографии для возможного сличения.

Начались монотонные дни сбора разных анкет, досье, справок… Капитан Меркулов, чтобы не терять времени в ожидании новых материалов, решил добраться до школы, в которой, предположительно, работала М. А. Милина. Там его встретил директор, возрастной мужчина Сергей Иванович Пастухов. Быстро ознакомив капитана с историей школы, зданием, в котором она находится, он отвел Степана Ивановича в один из кабинетов.

— Знакомьтесь, наш старейший учитель, ветеран. С 1935 года в школе. Помнит не только всех учителей, но и многих учеников. Архивы довоенные у нас не сохранились. Надеюсь, что Вера Лукинична вам сможет помочь. А мне нужно бежать на совещание в гороно²⁷.

— Здравствуйте! Капитан Меркулов Степан Иванович. Очень интересуюсь периодом накануне войны, а также 1942–1943 годами.

— Чем или кем именно? — спросила учительница.

— Вера Лукинична! Меня интересует Милина. Согласно архивным документам, такой учитель работал в школе до войны.

— Милина? Раиса? Работала у нас. Хороший учитель. Классическое образование. До революции еще получила в Императорском Казанском университете. Знала немецкий, французский, латынь. Классическую литературу, конечно. Погибла она в конце 1942 года, во время одной из бомбежек.

— Дочь у нее была, Мадина. Не помните?

— Помню. Студенткой она была Сталинградского пединститута²⁸. У нас практику проходила. Возможно, даже подрабатывала. Не могу сказать точно. Видела ее несколько раз с Раисой в учительской. Говорят, что также погибла в одном из подвалов вместе с учениками во время бомбежки. Точно не скажу. Маму ее после войны не один раз вспоминали в учительских кругах добрым словом. Про дочь ничего сказать не могу.

— Вера Лукинична! Спасибо Вам. Вы нам очень помогли. Посмотрите на эту фотографию, — капитан Меркулов вытащил из папки довоенную фотографию М. А. Милиной.

— Похожа. Они с мамой очень похожи были.

— Еще один вопрос: не помните, что-нибудь говорила Милина Раиса про своих детей? Может, в школу не только Мадина приходила, но и другие ее дети?

— Нет. Ни о ком больше не слышала. Насколько я помню, Рая одна воспитывала свою единственную дочь.

— Еще раз большое вам спасибо! До свидания!

Приуныв, капитан возвращался в управление. Этот разговор ничего ему не дал, он лишь подтвердил уже известную информацию. Это раз. По Мадине, тем более по Дине Александровне Милиной — ничего. Это два.

Тем временем появились первые результаты наблюдения за домом и местом работы М. А. Милиной. Один мужчина частенько наведывается в ликеро-водочный магазин в дневное время, когда почти нет покупателей. При первой возможности подходит к прилавку и заводит ни к чему не обязывающий разговор. Будто заигрывает с Милиной… Работает сторожем на Тракторозаводском рынке. Ранее судим. Нельзя исключить, что используется в качестве связного.

Еще один персонаж — довольно интересный. Дважды за неделю в темное время суток заходил на пятнадцать-двадцать минут в дом Мадины. Выходил от нее с бутылкой водки в кармане штанов. По дороге перекладывал ее во внутренний карман куртки. Демонстрировал для отвода глаз покупку водки из-под полы? Работает на «Баррикадах». Живет на Нижнем поселке (Нижнем Тракторном). Не самый короткий путь к зелью, тем более поздно вечером. Допуска к сведениям под грифом «Секретно» не имеет. Следует продолжать наблюдение.

Капитан Меркулов поднялся по лестнице в свой кабинет, где встретил его майор Сипливый.

— Махов интересовался тобой. Зайди к нему.

Степан Иванович еще раз посмотрел дело и направился к начальнику. Секретарша Махова молча показала капитану на дверь кабинета.

— По вашему приказанию прибыл, товарищ полковник, — отчеканил Меркулов.

— Ты что по-армейски заговорил? В «сапоги», в солдафоны²⁹ записался? Раньше не был замечен. Мы работаем головой, а не каблуками по паркету. Не на парады нас готовили и не в барышни в позиции… Докладывать нечего?!

— Извините, Иван Павлович! Пока нечего. По Мадине Александровне ничего. Так, отдельные контакты. Дина Александровна как сквозь землю провалилась. На запросы идут отрицательные ответы: нет данных, не значится… Мать, Раиса Габдулловна (Гавриловна) Милина, погибла во время налета фашистской авиации либо артобстрела Сталинграда в ноябре 1942 года. Труп сразу же был опознан школьниками. Захоронена в одной из братских могил, что наспех делались тогда в осажденном городе. Бабушка Мадины жила в Астрахани. Умерла в 1944 году.

— Будем считать, что женскую линию практически отработали. Ждем еще ответы на запросы. Воспроизводство по женскому типу шло. Безотцовщина, отсутствие мужского внимания и влияния… Мужчины-то рядом были, или партеногенезом³⁰ размножались?! «Cherchez la femme, pardieu! Cherchez la femme³¹!» Мужчины… Сначала империалистическая, потом гражданская война. Только мирная жизнь началась — тут индустриализация. Завершила свое дело Великая Отечественная. Где взять столько мужчин, мужей, отцов? Негде. Все ложится на женские плечи. Женщинам и мальчиков воспитывать приходится. Результат мы скоро увидим… Степан Иванович, ищите мужчину! Может, здесь вас настигнет удача.

— Свободен?

— Бегом! Работать!

Легко сказать, отрабатывать мужскую линию семьи, подумал капитан Меркулов. Как ее отрабатывать?! Почти ничего не известно про мужское окружение этих женщин. Пока есть скупые данные только по отцу Мадины. И Дины, возможно. Так-так… Искать человека с фамилией Петров по всему СССР — та еще задача. Это раз. Интереса для военкоматов он, в силу возраста, в те годы уже не представлял. Никаких данных на него может и не быть в архивах Минобороны. Это два. Одно только позволяет надеяться, что где-нибудь еще следы остались, — профессия инженера. Да не просто инженера, а такого, что с оружием дело имел. Спецучет? Если, конечно, не сменил сферу деятельности. Инженеры в 30-е годы были востребованы на разных производствах. Съезжу еще раз на «Баррикады». Поинтересуюсь, как там идут дела, а заодно посмотрю личное дело этого инженера Петрова.

Как и в первый визит, капитана встретил Олег Викторович.

— Рад видеть вас снова.

— Добрый день! — поприветствовал встречающего Степан Иванович, — как завод? Пыхтит? Как служба?

— Завод работает, план выполняем. Служба служится. Пройдемте ко мне в кабинет.

— Олег Викторович! Мне бы архивные материалы на Петрова Александра Сергеевича еще раз посмотреть. Вопросы возникли. Надеюсь, поможете разобраться.

— Они у меня в кабинете. Еще не сдал в архив. Присаживайтесь поудобнее. Вот вам материалы: «Петров Александр Сергеевич. Родился 15 (27) марта 1892 года в городе Гродно. Выпускник Харьковского технологического института³². Почти два года военной службы был военным инженером на одном из артиллерийских полигонов. С 1917 по 1923 годы работал инженером на Тульском оружейном заводе³³. В связи с потребностью в инженерных кадрах на новом производстве был командирован в 1923 году на завод «Баррикады». Однако уже в 1925 году перевелся на Харьковский паровозостроительный завод³⁴».

— Олег Викторович! Чем именно занимался Петров — обслуживал, конструировал? И что за летун³⁵ такой?

— Редкий специалист по запалам, порохам и прочим специзделиям. Был востребован очень, мог выбирать. Почему Харьков? Учился там.

— Что на паровозостроительном, тоже пороха? — удивленно спросил капитан Меркулов.

— На Харьковском заводе тогда начинали подготовку к производству танков и танковых двигателей. Этим и объясняется интерес к специалисту.

— После отъезда, конечно, никакой информации по Петрову?

— Нет. Не наша епархия.

— Так-так… — протянул Степан Иванович. — Что с чертежами? Не удалось пока выяснить, кто пытался выносить?

— Есть один инженер на примете. Кормим его дезой и следим. Пока тишина…

— Благодарю за сотрудничество! — с прищуром сказал капитан Меркулов. — Насчет проводов не спрашиваю, помню.

По дороге с завода «Баррикады» до управления Степан Иванович был погружен в глубокие размышления. Единственная ниточка, ведущая к Петрову, — Харьковский завод. Если там что-нибудь сохранилось по работникам конца 20-х — начала 30-х, то хорошо. Шансы невелики, завод во время войны эвакуировали за Урал, а сам Харьков почти два года был под оккупацией. Что может дать архив? Уточнить биографические данные, понять, когда, где и что делал Петров. Это раз. Но самое интересное — всевозможные отметки о членах семьи. Жена, дети. И это два!

Войдя в свой кабинет, капитан Меркулов увидел на рабочем столе красную карточку. Это было напоминание от начальства о сроке исполнения поручения.

— Только что секретарша занесла. Срок доклада по «Мадине», — прокомментировал Сипливый.

— Сейчас зайду. На днях был у него… — недовольно пробормотал Меркулов и вышел в коридор.

Секретарши в приемной не было. Капитан заглянул в кабинет Махова.

— Что крадешься? Заходи! — выдал начальник. — Что нового по «Мадине»?

— Данные о расторжении брака между Петровым и Милиной отсутствуют. Только что поступил ответ на запрос. Скорее всего, имелась какая-то договоренность между ними. Может, и по детям… Мадина остается с мамой, а Дина — с папой. Но это пока только предположения. Петров Александр Сергеевич не рядовой инженер. Должностей высоких не занимал, но был ценным специалистом. На «Баррикадах» пробыл недолго. Уже в 1925 году уехал работать в Харьков. В этом городе он обучался до революции инженерному делу.

— Чем именно занимался Петров? Специализация? — заинтересовался Махов.

— В личном деле формулировки витиеватые, расплывчатые. По крайней мере, одно из направлений — пороха.

— Такие люди не теряются, а если потерялись — то им в этом кто-то когда-то сильно помог! Или наши товарищи, или наши враги. Так что не трать времени, срочно оформляй командировку в Харьков. Может, и мужская линия что даст, а то все по женщинам бегаешь… Я по своим каналам свяжусь, проконсультируюсь с нашими по промышленной, технической контрразведке, — потирая ладони, произнес Махов. — Бегом, капитан! Работать! Одна нога в Сталинграде… Волгограде, другая в Харькове!

…Харьков встретил Меркулова теплым весенним солнышком. Уже появились первые проталины. Мелкие ручейки размывали землю, только что освободившуюся ото льда.

На железнодорожном вокзале капитана встретил местный офицер.

— Старший лейтенант Громыко! Можно просто Алексей.

— Степан! — ответил Меркулов и протянул руку веснушчатому старлею.

— Пойдемте сюда, сюда вот… Машина ждет за углом. Вы к нам надолго, товарищ капитан?

— Зависит от вашего гостеприимства, — с улыбкой ответил Меркулов.

— Да за нами?! Все удовольствия! А такого сала, как у нас, в Волгограде точно не кушали.

— Спасибо! Будет результат, откушаем вашего сала, да еще и с горилкой. Шутка, — улыбнулся Степан Иванович.

Не успели они как следует расположиться в машине, как из нее пришлось выходить.

— Прибыли, товарищ майор, — сказал старший лейтенант, услужливо открывая дверь машины.

— Нам бы небольшой кабинет для работы с документами, — начал было Меркулов.

— Будет кабинет. Уже все готово. Сейчас сами убедитесь, — широко улыбаясь, произнес Громыко.

— Алексей, с вами приятно работать!

Через пять минут Громыко и капитан Меркулов уже были в просторном кабинете. По своему виду и устройству он напоминал одну из приемных. Возможно, это раньше и была приемная. Для начальника сделали новую, а эту оборудовали под оперативный штаб.

— Здесь есть все необходимое для работы. Отсюда можно сутками не выходить. Рядом санузел и небольшая кухня. Если нужно отдохнуть — рядом дверь в соседнюю комнату. Вот телефоны: с нашими подразделениями, с милицией, с горкомом и другие. Отдохнете с дороги?

— Нет. Отлежал все бока в поезде. Нужно работать, — сказал капитан Меркулов.

— Тогда я распоряжусь насчет завтрака. Что предпочитаете? Яичницу-глазунью, кашу гречневую с мясом, сосиски? Может, рюмашку? У нас на любой вкус…

— Я всеяден. Вы будете завтракать? Да? Тогда и мне то же меню. Рюмашку за знакомство вечером, если вы не против.

— Понял! — весело ответил старлей и на минуту вышел, чтобы отдать распоряжения.

— Пока готовят завтрак, я введу вас в курс дела, — сказал Меркулов, — проверяем мы старые наши дела. Есть по некоторым гражданам вопросы. Инженер Петров Александр Сергеевич, 1892 года рождения. Это раз. И все члены его семьи: жена, дети. Это два.

— Эт… мы быстро, — заулыбался Алексей.

— Почему так уверены?

— Наши сотрудники вместе с военными и милицией провели в 50-е — 60-е годы огромную работу по сверке личных данных жителей области. Кое-кого тогда повытаскивали из щелей — разных притаившихся тараканов: гитлеровских прихвостней, полицаев и прочую… Основной задачей, конечно, было выявление бандеровцев³⁶ и членов их семей. Некоторых привлекли, но установки были уже другие…

Пока завтракали, на большой массивный стол принесли дело. Из него следовало, что Петров Александр Сергеевич на момент эвакуации завода работал начальником одного из отделов. Он должен был эвакуироваться с Харьковским паровозостроительным заводом, точнее с одним из его цехов, но в назначенное время к поезду не явился.

— Больше никаких сведений о нем в архивах нет. Скорее всего, умер или был убит в период оккупации Харькова, — сказал Громыко.

— Плохо, очень плохо! — воскликнул капитан Меркулов. Что в Сталинграде, что в Харькове большинство нитей обрывается либо в начале, либо в середине войны. Жена, дети, есть что? Давайте внимательно смотреть…

— Есть, товарищ капитан. Дочь — Петрова Дина Александровна, 1917 года рождения. Данные в деле на 1925 год.

— А жена?

— Прочерк в графе, товарищ капитан.

— Нам нужно понять, как Милина стала Петровой? Почему нет данных о супруге, матери ребенка. Это раз. Дальнейшая судьба этой самой Петровой. Где училась, где работала? Где была на момент начала войны или оккупации Харькова? Это два.

— Сейчас запросим. А лучше вызовем начальника областного архива и с актами сверим еще раз.

Старший лейтенант Громыко снял трубку одного из телефонов.

— Срочно машину за Сидоренко. Доставить ко мне немедленно, где бы она ни была! С собой путь везет все по Петрову Александру Сергеевичу 1892 года рождения и Петровой Дине Александровне 1917 года рождения. Время пошло!

Дверь приоткрылась, и в нее заглянул молодой человек, судя по виду и поведению, только что отслуживший срочную службу в Советской армии.

— Товарищ старший лейтенант! Сидоренко доставлена.

— Заводите!

— Антонина Федоровна Сидоренко. Наш многолетний руководитель облархива, — представил старший лейтенант женщину неопределенного возраста, навскидку весом килограммов 120–130. — Степан Иванович, наш гость. Приехал задать вам несколько вопросов.

— Антонина Федоровна! По нашим архивным данным Петрова Дина Александровна должна быть Милиной Диной Александровной. Более того, в Сталинграде проживала ее мать. Как могло получиться, что при переезде из Сталинграда в Харьков Милина стала Петровой? Сведения о матери потерялись?

— Когда мы проводили свою внутреннюю плановую проверку в 1961 году, то также обратили внимание на недостающие в деле Петровой документы. Работницу, которой уже не было в живых, мы, конечно, допросить не смогли. Наша сотрудница, работавшая с ней в те годы, пояснила, что запросы делались своевременно, согласно инструкции, но не всегда приходили в установленный срок. Один запрос, другой запрос — ответа нет, или в нем написано: «Сведения отсутствуют». А ребенку нужно ходить в детский сад, в школу. Могли и сверху надавить… С момента прибытия в Харьков и до отъезда в Киев она значилась как Петрова Дина Александровна. Никаких изменений в документы не вносилось. С брачными документами еще сложнее. Случай для нашей практики не частый, но и не исключительный.

— Спасибо! Может, что-нибудь еще найдете по этим Петровым. Любая информация для нас важна, — подытожил капитан Меркулов.

— Мои извинения, Антонина Федоровна. Служба наша такая. Вас быстро доставят на рабочее место, — дежурно пробормотал старлей, провожая Сидоренко до двери.

— Благодарю за сотрудничество! — с нескрываемым удовольствием сказал капитан Меркулов. Нужно заказать билет и собираться на поезд.

— Считайте, что билет у вас в кармане. Один звонок. Там в железнодорожной кассе такая красавица пропадает… Чем-то смогли вам помочь?

— Петров документы заполнял верно, не врал относительно дочери, проживавшей с ним. Это плюс. Искать нужно не Милину, а Петрову — это минус. Причем большой. Милины — фамилия редкая, Петровы — одна из самых распространенных. Брак, смена фамилии. Затеряться легко даже в мирное время…

— По стопочке, по рюмашке? Водка, коньяк, нашу местную? — поинтересовался старлей.

— Коньяк какой?

— Молдавский, армянский, грузинский…

— Может, и армянский «Двин» есть? — прищурившись поинтересовался Меркулов.

— Губа не дура! — засмеялся Алексей. — Начальство для особых случаев держит, еще из старых запасов.

— Если начальство, да из старых запасов… Тогда не будем их опустошать.

— Нет, что вы, Степан Иванович, уже несут!

Действительно, внезапно возникшая женщина внесла бутылку «Двина», коньячные бокалы и поднос с бутербродами. Не спеша они выпили по бокалу армянского коньяка и стали собираться на вокзал.

…Волгоград встретил Меркулова ветреной, промозглой погодой. Пока он шел до машины, с него несколько раз чуть не сорвало кепку.

На службе Меркулова с докладом уже ждал Махов.

— Как поездка? Как Харьков? Как встретили? Весна уже пришла? К нам позже дойдет… Располагайся, рассказывай.

— Иван Павлович, встретили хорошо. Результаты следующие. Милина Дина Александровна действительно жила в Харькове, но под фамилией Петрова. Теперь нужно смотреть внимательно Петровых. Отец до самой эвакуации завода работал в Харькове. Эвакуирован вместе с заводом не был. Каких-либо данных на него с начала войны и оккупации Харькова нет.

— Версии? План действий? — спросил полковник Махов.

— Откровенно?! Никаких не осталось. Соберем данные по Петровой. Вероятность получить что-нибудь интересное о ней невысока. Это раз. По отцу запросы сделаю. Вероятность получить что-нибудь по нему также низка. Это два…

— Степан Иванович! Данных действительно пока немного. Но есть ли перспектива?!

— Нет.

— Полагаешь, нужно брать Мадину с поличным при передаче документов? И дело в суд?

— Знаю, многие так бы и поступили, — с грустью в голосе произнес капитан Меркулов. — Я под вашим началом не первый год служу… Про одноразовых, однослойных и прочих наслышан.

— Действительно, одноходовку мы всегда успеем провести, капитан. Потом на суде адвокаты будут говорить: Милина по малограмотности не понимала, что документы секретные, что использовали ее втемную. Человек всю жизнь прожил в одном городе, ходил несколько десятилетий на работу, честно трудился. Пережил тяжелейшие военные и послевоенные годы в Сталинграде. Не привлекался, не судим… Незапятнанная репутация у Милиной! И вдруг?..

Возникла минутная пауза, которую прервал сам Махов.

— Минусы я и сам за тебя посчитаю. Теперь про перспективу. Пока ты в Харькове был, весенним воздухом дышал, поступило к нам кое-что по моим каналам. По Петрову можешь ничего не искать. Нашли уже. Как ты там говоришь? Это раз. Да еще и живой. Это два. Да еще и мой старый знакомый, хоть и не близкий. Это — как там у тебя? — три.

— Разрешите, товарищ полковник, поинтересоваться по Петрову? — удивленно спросил Меркулов.

— Давняя история. Летом 1944 года началась наступательная операция «Багратион»³⁷. Работы навалом и у армейских, и у нас. Нужно было не только не допустить никаких утечек об истинных намерениях войск, но и провести фильтрацию резко возросшего контингента, переходящего к нам через линию фронта. Особые сложности возникли тогда с партизанами. В войска за несколько месяцев должны были влиться десятки тысяч партизан. Часть подлежала направлению в тыл. Работа велась с военным и политическим руководством партизанских отрядов и одновременно по нашим каналам. По большинству партизан имелась необходимая и достаточная информация для принятия решения о дальнейшей их судьбе как у нас, так и в самих отрядах. Шел 1944-й год, а не 1941-й! Недостающие сведения мы получали от членов партизанских отрядов и оперативно снимали возникающие вопросы. Однако не все шло гладко. Были недавно примкнувшие к партизанам, бывшие военнопленные, а также уголовники… Мы не могли допустить проникновения в войска либо в тыл диверсантов, да и просто неблагонадежных. Формировались разные команды. По одним необходима была дополнительная проверка либо перепроверка, если сведения противоречивы, по другим — временная изоляция и наблюдение, по третьим — применение санкций, включая самые жесткие, как того требовало военное время.

В поле нашего зрения попал тогда Петров Александр Сергеевич. Положительная характеристика от руководства партизанского отряда. Занимался подготовкой взрывчатых веществ, «умными» устройствами, благодаря которым под откос был пущен не один фашистский железнодорожный состав, несколько мостов. Но… К отряду примкнул в самом начале 1944 года, то есть был новичком. Не из местных. На вопрос, каким образом он оказался так далеко от Харькова, что и где делал все эти годы, вразумительно не отвечал. Говорил только, что отряд, в котором он воевал в 1942–1943 годах, был уничтожен. Что ему удалось спастись по счастливой случайности, оказавшись на задании, в составе группы из трех партизан. Когда вернулись, то, с их слов, увидели свой лагерь полностью разгромленным. Позже они примкнули к новому отряду, уже хорошо известному нам. Руководитель отряда — старый подпольщик. Потом один из них был застрелен партизаном из своего же отряда. Что-то они не поделили. Другого смертельно ранили на задании. Поэтому еще раз допросить всю тройку не представилось возможным. Случайностей мы не любим. Два фактора повлияли на решение руководства партизанского отряда повнимательней присмотреться к Петрову: его очень востребованная специальность и возраст. Ему исполнилось пятьдесят два года. У наших товарищей также возникли вопросы к Петрову. Во-первых, если он был на момент наступления немецко-фашистских войск инженером завода, то почему не эвакуировался со всеми, а остался в Харькове? Во-вторых, где он был в течение нескольких месяцев с момента оккупации Харькова и до того, как попал в свой первый партизанский отряд на территории Белоруссии?

— Как же Петров ответил на эти вопросы? — спросил капитан Меркулов.

— На первый вопрос он ответил следующим образом. Была ему весточка о скором приезде в Харьков дочери Дины, и он не мог уехать, не повидав ее. С его слов, дважды в самом начале оккупации города приходили от нее письма. Однако они так и не встретились. Ответ на второй вопрос во многом предопределил его дальнейшую судьбу. Петров сказал, что завершал важную работу над собственным проектом, который в случае его реализации помог бы нашей армии в борьбе с фашистами.

— Каким же образом ответ на второй вопрос повлиял на судьбу Петрова? — снова спросил капитан.

— Разыграв тогда со своим старым товарищем Сергеем Петровичем Юхно сцену «Злой следователь — добрый следователь», мы поняли, что бывший инженер оборонного завода, бывший боец партизанского отряда Петров Александр Сергеевич сказал все или почти все. Вскоре он был осужден, но при этом, не без наших усилий, направлен отбывать срок в одну из казанских шараг³⁸. Если он и мог помочь Родине как инженер, а не просто как зэк³⁹, то лучшего места тогда было не придумать… Заключение, потом поселение, и полная свобода в начале 50-х. Возвращение на малую родину, в Гродно. Преподавательская работа в местном университете. Только не Петров он теперь, а Петровский.

— Одна нога в Волгограде, другая в Гродно? — мгновенно отреагировал Меркулов.

— Отставить, Степан Иванович! Сначала в Минск, а потом в Гродно еду я. В отпуск туда собираюсь. Уже созвонился с Юхно. С ним и навестим в Гродно этого инженера. Заодно прогуляемся по местам боевой и специальной… Когда еще придется в Белоруссию вырваться?

— Поднимаю все по Дине Александровне Петровой?

— Бегом! Работать! А я в отпуск. Через неделю на доклад по «Мадине».

Снова пошли запросы…

Позвонил директор известной уже волгоградской школы Сергей Иванович Пастухов и сообщил, что одна из его учительниц хорошо помнит день, когда в последний раз видела Милину Мадину Александровну.

Меркулов отправился в школу.

— Сергей Иванович, здравствуйте! Благодарю за внимание к нашей организации, к нашей работе, — сказал Меркулов, пожимая руку Пастухову.

— Это наш долг, Степан Иванович. После вашей беседы с Верой Лукиничной в учительской стали чаще вспоминать и Сталинградскую битву, и первые послевоенные годы… И Милиных.

— А вот и Лидия Петровна — наш новый учитель математики. Ребенком пережила осаду в Сталинграде. Она помнит Милиных, — представил женщину Пастухов.

— Здравствуйте, я капитан Меркулов Степан Иванович. Интересует все, что связано с Милиными.

— Конечно, Степан Иванович. Когда Вера Лукинична стала рассказывать о вашем интересе к Милиным, я вспомнила те жуткие дни сталинградской осени 1942 — начала зимы 1943 года. Мне было тогда девять лет. Как только пошли бомбежки и обстрелы, регулярная учеба в нашей школе прекратилась. В большинстве школ — и не начиналась. Учителя со школьниками сначала пытались собираться на занятия, но вскоре это стало невозможным. Вопрос стоял о физическом выживании. Были оборудованы подвалы домов, где с нами пытались заниматься. Но и это оказалось невозможным! С каждым днем и школьников, и учителей в живых оставалось все меньше и меньше! Осенью в наиболее крепких подвалах, неподалеку от здания школы, оборудовали бомбоубежища. Мы, школьники младших классов, почти все время там находились. Пищу готовили рядом на развалинах наши мамы и бабушки. Наибольшие трудности были с водой. Волга рядом, но как добраться, если берег простреливается со всех сторон. Каждые десять литров воды забирали чью-то жизнь. Потом пришли первые морозы…

Те, кто уцелел из нашего класса, все время были рядом с Раисой Гавриловной Милиной и ее дочерью Мадиной Александровной. У нее на руках была маленькая девочка. Если не ошибаюсь, Людой звали. Потом не стало Раисы Гавриловны. Ее убило осколком снаряда, когда она несла нам в подвал приготовленную на костре еду… Мы тогда остались в нашем бомбоубежище с несколькими бабушками и Мадиной Александровной. Она нам что-то рассказывала, мы слушали, потом дремали… Еще у нее был глухой кашель. Иногда она, закашливаясь, подносила ко рту платок и прикрывалась им. Стеснялась своей болезни или боялась нас заразить, не знаю.

Однажды вечером, когда уже начинало темнеть, а темнеет в это время года рано, в подвал зашла женщина в маскировочном халате. По виду — из наших военных. Она искала Милиных. С ней была большая черная собака. Заметив Мадину Александровну, незнакомка тихо ее позвала к одному из входов в подвал. Потом они долго о чем-то говорили. Наутро мы очень удивились, не увидев с нами нашу Мадиночку. Кто-то из взрослых сказал, что Мадину Александровну убил снайпер, когда она ранним утром поползла на берег Волги набрать воды. На заснеженном и пустынном берегу реки движущиеся люди видны издалека… Мы тогда очень удивились, Мадина никогда за водой не ползала. Она ведь больная была, да и на руках маленький ребенок. Куда исчез ребенок, никто из взрослых не знал. Потом очередной артобстрел и бомбежка. Перекрытия нашего подвала не выдержали, обрушились. Почти никого в живых не осталось…

— Лидия Петровна! Вы можете описать женщину, которая пришла в подвал накануне исчезновения Мадины Александровны и ее дочери? — спросил капитан Меркулов.

— Я тогда мало что заметила. На улице, как я уже говорила, темнело, а в подвале почти ничего не было видно. Потом наступила ночь. Кромешная темнота. Пожалуй, только голос… Очень похожие голоса. В темноте не сразу различишь… Да никто специально и не присматривался. Голодно и холодно. Мы пытались согреться, поспать, когда появлялась такая возможность. К постоянным взрывам, которые рядом, со всех сторон, тяжело привыкнуть.

— Скажите, а девочке, которая была с Мадиной Александровной, сколько было лет?

— Годика два-три. Ходила она, но неважно. Очень тогда истощенные были дети! Точно сказать затрудняюсь, но не думаю, что ей было больше лет.

— Спасибо! Может, что еще вспомните по Милиным. Любая информация для нас важна, — подытожил капитан Меркулов.

Не очень-то удовлетворенный разговором, капитан возвращался в управление. В целом подтвердились уже известные данные. Это раз. Из нового — только эпизод с незнакомкой, но сколько мимолетных встреч в жизни каждого? Это два. Женщина с собакой. Кинолог? Собак тогда активно использовали и военные, и подразделения НКВД: подрывники, поисковики, охранники, санитары. Знакомая по школе, институту? Тогда многих молоденьких девушек Сталинграда и области призывали на службу, в основном в части НКВД. Они охраняли важные объекты, конвоировали пленных, решали много других неотложных задач.

…Тем временем полковник Махов и его бывший сослуживец Юхно прибыли в Гродненский университет имени Я. Купалы. На одной из его кафедр состоялся следующий разговор.

— Извините, что побеспокоили вас, — вежливо сказал Сергей Петрович Юхно. — Возможно, вы, Александр Сергеевич, меня помните… Со мной приехал Иван Павлович Махов. Мы в сороковые годы вместе служили в этих местах.

— Как же не помнить ангела-то спасителя! — тихим голосом с нотками волнения ответил Петровский.

— Шутите? — спросил Юхно.

— Что вы, нисколько! Вы могли состряпать такие документы, что отправили бы меня в 1944-м не в Казань, а на Колыму! Говорил бы я с вами сейчас?! Нет. Кости солнце обжигает, ветер кости обдувает, снегом кости засыпает… И это не фигура речи, это факт. А мне через год восемьдесят. Может, и доживу до юбилея… Об одном жалею, что раньше не попал в Казань. С какими людьми и над какими проектами удалось бы еще в своей жизни поработать! Инженер может о такой карьере только мечтать. Да, условия не идеальные, а где они были идеальные в 30-е, 40-е, 50-е? Постоянно на пределе возможностей. Такие успехи! Только зажили, и сразу новым аршином начали мерять… А страна большая, разная. Ее «аршином общим не измерить»⁴⁰.

— Очень рад, Александр Сергеевич, что вы на нас злобы не держите. Мы с Иваном Павловичем проездом, по памятным местам… Когда еще выберемся? Махов много лет в Сталинграде-Волгограде служит. Он хотел задать вам несколько вопросов.

— Александр Сергеевич! Как представил меня мой старый друг Сергей Петрович, я действительно из Волгограда. Мы в силу различных обстоятельств вынуждены до сих пор пересматривать старые дела, что-то уточнять, снимать вопросы… Потом подшиваем, что-то сдаем в архив, что-то уничтожаем. Вот и ваше дело, датированное аж 1925 годом, к нам попало.

— Скоро уже пятьдесят лет, как я не был там. Что именно интересует? — взволнованно спросил Петровский.

— Ваша семья, жена, дети. Понимаю, прошло много лет, иногда не хочется ворошить прошлое, — уточнил Махов.

— Полагаю, вам известно не менее моего, а может, и более.

— Расскажите, что сами считаете возможным. Потом я задам вопросы, если в этом будет необходимость, — сказал Махов.

— В 1923 году меня направили в Царицын как молодого специалиста, только что прошедшего дополнительную подготовку на Тульском оружейном заводе. Я, моя жена Раиса и совсем маленькие наши дочурки-близняшки прибыли на завод. Условия проживания оказались не те, что обещало нам руководство завода, но сносные. Пожалуй, больше всего мне не понравился местный климат: резкие перепады температуры, ветер с песком из-за Волги… Извините, отвлекся я на климат. Вы и без меня все о нем знаете. Почти круглые сутки тогда приходилось пропадать на заводе. Работы было очень много — новое производство, сроки горели, руководство было недовольно. Катастрофически не хватало квалифицированных кадров, даже простых рабочих. Много брака. Жена тогда учительствовала, а все свободное время занималась девочками, Диной и Мадиной. Особенно много хлопот доставляла ей Мадина, или Мина. Она родилась второй, была слабее Дины. К пяти годам стала проявляться у нее леворукость. Раю это выводило из себя. Она учитель, ей хотелось, чтобы девочки были лучшими. Я не мог уделять много внимания семье, своим дочкам. Начались семейные конфликты, скандалы… На одном из совещаний в Москве в середине 1924 года я повстречался со знакомым инженером из Харькова. Еще в 1913 году, во время учебы, проходил у него практику на заводе. Он поинтересовался, хочу ли я работать в Харькове, на паровозостроительном. Я ответил, что Харьков — один из лучших городов, в нем прошли мои студенческие годы. Если будет предложение — обязательно приму! В 1925 году оно мне поступило. Думал, жена обрадуется, но нет, очередной скандал — Раиса наотрез отказалась ехать на новое место. Через неделю страсти улеглись… Было решено, что я сначала поеду один, а как обустроюсь — они ко мне приедут. Прошло полгода. Жена с дочками приехала в Харьков посмотреть на город и условия проживания. Город ей не понравился, условия тоже. Ей как учителю обещали в Сталинграде намного лучше. Снова скандал! «Беспроблемная» Дина временно осталась у меня, а Мина, требующая постоянной материнской заботы, вернулась с Раисой в Сталинград. Мы обсуждали потом разные планы, но им не суждено было сбыться. Так я с Диной остался в Харькове, а Раиса с Мадиной — в Сталинграде.

— Александр Сергеевич! Поясните, как и когда Милина Дина стала Петровой?

— Примерно через год после моего переезда. Рая при рождении детей настояла, чтобы они были записаны на ее фамилию. Я тогда не возражал. А в Харькове все чаще стали возникать вопросы насчет разных фамилий отца и дочери, а также о судьбе ее матери. Я пытался получить от нее развод, но безуспешно. Раиса просто перестала поддерживать с нами контакт. В условиях того бардака, который творился в Харькове и по всей стране в середине 20-х годов, а также при наличии некоторых связей мне не составило особого труда сменить фамилию дочери.

— Еще один вопрос: когда и при каких обстоятельствах вы видели Дину, а также Мадину последний раз?

— Дину видел весной 1941 года. Потом от нее было несколько писем на наш домашний адрес в Харькове с обещанием вскоре приехать, но этого так и не случилось. Я ждал, ждал… Несколько месяцев. Потом полицаи застрелили нашу собаку Мину. Так ее дочь назвала, когда я подарил ей щенка на день рождения. Я остался в оккупированном городе совсем один и вскоре решил уйти в партизанский отряд. Мадину не видел аж с 1925 года.

По щекам Петровского (Петрова) потекли крупные слезы; он смахнул их носовым платком, вытянутым из кармана довольно потертого серого пиджака.

— Вам, вашей организации что-то известно о моих? Расскажите, — попросил Александр Сергеевич.

— Не так много… Милина Раиса погибла при одной из бомбардировок Сталинграда в конце 1942 года. Милина Мадина выжила, прожила тихую, спокойную жизнь в Сталинграде. Одно время она даже работала на «Баррикадах». Умерла несколько лет назад⁴¹. Сейчас в Волгограде живет ее дочь Людмила. Она работает школьным учителем. Про Дину нам ничего не известно.

— Скажите, как вы их различали? — задал еще один вопрос Махов. — На фотографиях девочки очень похожи, практически одинаковые.

— Для родителей нет больших трудностей. Дина была немного крупнее. И потом она правша, а Мина — левша. Но проще всего их было различить по маковкам, макушкам на голове: у Мины одна, у Дины — две.

— Извините, что побеспокоили вас, — еще раз вежливо сказал Юхно, — нам пора.

По пути из гродненского вуза на минскую трассу водитель Юхно завез Махова в междугородний переговорный пункт. Оттуда он позвонил в волгоградское управление.

— Приемная? Свяжите меня срочно с Меркуловым! — скомандовал Махов.

Через тридцать секунд на противоположном конце провода ему ответил Меркулов.

— Слушаю вас, Иван Павлович.

— Срочно проверить всех сотрудников ликеро-водочного магазина, что на Тракторном. Ты должен знать этот магазин… На педикулез⁴²! И подробное описание волосистой части головы каждой продавщицы. Понял?! Бегом!

Капитан Меркулов еще раз обмозговал приказ полковника Махова. С магазином и продавцом все ясно — нужно внимательно изучить голову Милиной Мадины Александровны. Но вот с какой целью… Ищем любые приметы (родинки, шрамы, татуировки)? Фактор внезапности — внимательно понаблюдать за ее поведением?

Через полчаса Меркулов уже был на Тракторозаводском рынке в сопровождении нескольких милиционеров, врача и двух медсестер.

— Лейтенант милиции будет за главного. Поступила информация, что среди продавщиц ликеро-водочного магазина есть больной педикулезом, разносчик вшей. Задача — оперативно обследовать всех сотрудников магазина. Особенно тщательно — Милину Мадину Александровну. Для медицинских сестер: после осмотра составить подробную карту-схему, на которой отразить все замеченные особенности: родимые пятна, шрамы и прочее. Подчеркиваю — только после осмотра! В случае выявления больных педикулезом — выводить их сюда, к машине. Я буду стоять возле автомобиля. Приступаем.

Конечно, никакого педикулеза не обнаружили. В результате работы медсестер появилось пять заполненных карт. Всю дорогу от Тракторозаводского рынка и до управления капитан Меркулов изучал эти материалы. Несколько раз вчитывался в описание женских голов, особенно Милиной. Не было у нее ни шрамов, ни татуировок… Милина при этом не проявила никакого беспокойства: ничего не подозревает, уверена в себе или спокойна только внешне?

На следующий день Меркулову было не до женских голов. Пришли данные о контролируемой передаче заводских чертежей. И попали они ни много, ни мало, а в посольство США в Советском Союзе. Наружка⁴³ вела одного из сотрудников посольства «с иммунитетом»⁴⁴ от закладки с чертежами, скопированными на микропленку, до самого посольства в городе Москве.

Так-так. Работа начинает приносить первые плоды. Ясен заказчик — одна из спецслужб США, действующая в интересах Пентагона⁴⁵. Это раз. Исполнитель известен нашим коллегам с «Баррикад». По их заверениям, находится под колпаком. Это два. Известна роль Мадины. Это три. Недостающее звено — связной с Мадиной. Это четыре. Схема ясна — это плюс. Есть недостающее звено — это минус. Иван Палычу также нужен вразумительный ответ на вопрос: почему именно Мадина Александровна Милина? Не хватает ему «щербинок между зубов»…

Как любит говорить полковник Махов: «Очистишь человека от «верхнего культурного слоя», смахнешь с него все наносное, соскребешь коросту — перед тобой в целом приличный человек, но заблудившийся, оступившийся. Другого сколько ни изучай, ни исследуй — скотина скотиной, причем с ограниченным набором инстинктов. Особая когорта — разного рода жулики, приспособленцы. Одни при первой опасности готовы в воздухе переобуться, другие будут врать до последнего. Даванешь коленом на грудину, да так, что ребра начинают хрустеть, — правду говорят, чуть ослабишь нажим — сразу пытаются врать…». Что движет человеком, попавшим в поле нашего зрения: алчность, обида, зависть, страх? Глупость? В нашей работе глупые не часто встречаются, такие обычно в поле зрения МВД попадают. Именно мы должны разобраться во всем, понять, кто перед нами…

Памятуя о поисках мужчин в окружении Милиных, Меркулов решил еще раз смотаться на «Баррикады». Без лишних разговоров Степан Иванович и встречающий его особист Олег Викторович прошли в кабинет уже хорошо знакомого ему отдела.

— Олег Викторович! У вас раньше работала Милина Мадина Александровна. Не по вашему ведомству, но вы же в курсе основных дел на заводе и не только. Работала не один год, а потом уволилась.

— Располагайтесь, я за начальном отдела кадров и председателем парткома. Степень достоверности полученных от них сведений высокая, но слов к делу не пришьешь, — засмеялся хозяин кабинета, прикрывая снаружи дверь.

Из доверительного разговора с проверенными кадрами завода Меркулов узнал немало нового. Оказалось, что многие годы Милина была одной из секретарш главного инженера завода. Исполнительная, пунктуальная, хорошо владела русским языком, быстро и качественно готовила документы.

Довольно быстро сложились между главным инженером и Милиной не только рабочие, но и неформальные отношения, о чем знал очень узкий круг лиц. Стала она использовать любовника в своих целях. Домик он ей помог построить возле станции Спартановка. Их связь продолжалась до тех пор, пока в приемной главного инженера не потерялись важные документы, но «без грифа»⁴⁶. Провели внутреннее расследование. Под подозрением была Милина и еще несколько человек. Документы так и не нашли. Все спустили на тормозах, но некоторые кадровые решения приняли. В течение нескольких месяцев всех заподозренных перевели в другие подразделения завода. Мадина Александровна от предложенной ей должности отказалась и уволилась. Главный инженер менее чем через год тихо ушел на пенсию, хотя мог бы еще поработать.

Олег Викторович поблагодарил сотрудников за уделенное время и проводил гостей в коридор.

— Благодарю за сотрудничество! — с прищуром сказал капитан Меркулов, поднимаясь из-за стола. — Пора бежать!

Нашел «щербинку», нашел, думал Степан Иванович, быстро перемещаясь на машине в центр, к управлению. Еще бы таких несколько…

В управлении его уже ждал Махов, только что вернувшийся из краткосрочного отпуска. Перед тем как идти к начальнику, Меркулов быстро просмотрел пришедшую на его имя документацию. Здесь прочерк, здесь тоже ничего. И по Петровой Дине Александровне пока ничего…

— Заходи! — пригласил полковник вошедшего в его приемную капитана Меркулова. — Что нового по «Мадине»?

— Пока немного. То, что через нее идет передача заводских секретных материалов, вы знаете. Только что выяснил, что Милина уволилась с «Баррикад» после исчезновения из приемной главного инженера важных документов. Она была много лет его секретаршей, следовательно, через нее проходило много серьезных материалов…

— Решил на старика всю работу скинуть?! А я тут тебя на свое место хочу рекомендовать! Что там по педикулезу? — спросил полковник Махов.

— Педикулеза нет. Родимых пятен, татуировок, других особых примет на волосистой части головы не обнаружено! — ответил капитан Меркулов.

— Уверен? Описание есть? Дай мне!

Меркулов протянул заполненный медсестрами лист на Милину Мадину Александровну.

— Как же, как же, есть! — довольно воскликнул Махов. — Вот оно, описание… Двойная макушка. Центр, из которого по кругу растут волосы на голове, не один, а два!

— Что это означает, Иван Павлович? — не понимая радости полковника, удивленно спросил Степан Иванович.

— За двумя крысами погонишься — ни одной не поймаешь! Теперь крыса в клетке, Степан Иванович! Милина Дина под нашим контролем. Милина ваша не Мадина, а Дина! Со слов отца, у Мадины была одна макушка, а у Дины — две! Это многое проясняет… Но когда, каким образом?! На каком этапе и при каких обстоятельствах случилась эта метаморфоза?⁴⁷ Тебе, капитан, оперативно предстоит дать мне ответ на этот вопрос. Веди дальше дело, как по особо опасному преступнику. Персональные данные могли меняться, и не раз! Попробую опять связаться с Центром. Может, им удастся получить что-то от наших коллег из ГДР⁴⁸. Вдруг в архивах Штази⁴⁹ что-нибудь… Там ведь миллионы старых фотографий! Немцы исполнительны, основательны, педантичны.

— Могу идти, товарищ полковник?

— Бегом! Работать!

В текучке прошли еще три недели. Приходили и подшивались в дело ответы на запросы. Ни на Дину, ни на Мадину Милиных ничего нового так и не пришло. Весна тем временем набирала обороты в Волгограде и его окрестностях. Теплый весенний ветер и яркое солнышко делали свое дело. Там, где еще три-четыре дня назад были лужи, теперь сухо. Только белесые следы выдавали недавнее присутствие здесь талой воды…

Капитан Меркулов, согласно обычному графику, рано утром шел в свой кабинет. На лестнице он встретил секретчика⁵⁰. Тот попросил зайти Степана Ивановича к ним в отдел и получить пакет, только что пришедший из столицы. В это же время последовал приказ срочно явиться к Махову.

В приемной начальника было довольно шумно. Полковник Махов давал поручения секретарше, оперативнику из другого отдела, одновременно что-то бормотал в телефонную трубку. Завидев капитана, он сказал:

— Срочно выезжай на Нижнюю Мечетку, по известному адресу. ЧП там! Ничего не могут сделать профессионально, понабирали дилетантов! Действуй по обстановке. По прибытии — сразу ко мне на доклад.

Возле двора Милиной стояло несколько машин: милицейский газик⁵¹, «буханка»⁵² скорой помощи и редкая для этих мест «Волга»⁵³. К забору был приставлен велосипед.

У калитки стоял растерянный подросток Сашка, крепко державший одну из собак на поводке. Завидев незнакомца, овчарка зарычала. Сашка скомандовал:

— Фу, сидеть! Мина, сидеть.

Со стороны двора у калитки лежал окровавленный труп такой же собаки. По земле от нее тонкой струйкой текла кровь. Судя по всему, ее застрелили. У дома стояли двое в штатском и курили. Дверь в дом была приоткрыта, за ней в коридоре виднелись спины сотрудников милиции.

Развернув удостоверение, капитан Меркулов стал протискиваться в дом.

— Подождите минутку! Эксперты еще не закончили! — перегородив путь в дом, сказал один из милиционеров.

Степан Иванович подошел к штатским, стоящим в сторонке.

— Что случилось?

— Как видите! Натравила хозяйка на нас собак! Одну пацан смог остановить. Он как раз к ее дому подъехал на велосипеде. А другая псина его не послушала, бросилась на нас. Пришлось пристрелить! Пока мы к дому подбегали, хозяйка и тот, кого мы вели, повесились. Прямо на дверных ручках. Взяли собачьи поводки и на них вздернулись!

— Понятно, — сказал Меркулов. — Вычислил он вас.

— Хитер! От железнодорожного вокзала вели. Здесь, на Мечетке, начал по частному сектору круги наматывать, и в отрыв, а потом сюда, — ответил ему один из куривших.

— Провал операции! — вздохнул Степан Иванович и направился в дом.

Там он, еще раз предъявив удостоверение, прошел в спальню и стал открывать ящики письменного стола, стоящего возле кровати. В одном из ящиков был аккуратно упакован пакет. Открыв его, Степан Иванович обнаружил несколько чертежей, засунул пакет за пазуху и быстро вышел во двор. «Вот она, проза жизни, — подумал офицер. — До последнего на что-то надеялись, пытались вести свою игру…»

— Товарищи милиционеры, — обратился Меркулов к группе, только что присоединившейся к двум в штатском (сотрудникам наружки). — Найдете при обыске старые документы, фотографии, а также схемы, чертежи, дайте знать. Некоторые из них могут представлять интерес для нашего управления.

ДЕТСТВО. ОКОНЧАНИЕ

Я стоял у калитки и смотрел, как капитан Меркулов, попрощавшись со всеми остальными, быстро направился к своей машине, ожидавшей его за двором бабы Мадины.

— Степан Иванович! Как же так? Почему?! — еле сдерживая слезы, бормотал я.

— Так-так… Не кисни. Велосипед твой? Заводи во двор. Бери собаку и садись в машину. Подвезу тебя до дома. По дороге кое-что расскажу. Ты слушай. Это раз. Будут вопросы — задавай. Это два. Отвечу пока не на все. Это три. На все вопросы получишь ответы через недели две или через месяц. Это четыре.

То ли сон, то ли явь, то ли жизнь, то ли смерть,
Я готов дальше жить, я готов все забыть, но не знаю, смогу ли?..

Через полтора месяца маму и меня пригласили в «желтый дом». В уже известном кабинете нас встретил Меркулов.

— Степан Иванович, майор госбезопасности! — представился он. — Прежде чем ознакомитесь с материалами дела, поставьте, пожалуйста, Людмила Михайловна, свою подпись в графе о неразглашении сведений.

Мама задумалась… Потом она задала вопрос:

— О неразглашении чего именно? И какое время я должна хранить молчание?

— Материалы эти засекречены. Поэтому все, что вам станет известно в этой комнате, должно остаться только в вашей памяти и памяти вашего сына.

— Вечно?! Не бывает ничего вечного! Государства, и те не вечны, не говоря уже про людей. Подпишу документ с указанием срока. Сколько нужно: сто, пятьдесят, двадцать пять, десять лет?

— Если вы настаиваете на указании срока, то пятьдесят лет, полагаю, достаточно. Я вряд ли проживу еще пятьдесят лет. Сашка — у него жизнь только начинается. Если через пятьдесят лет вспомнит и расскажет кому эту историю, кто ему поверит? Это плюс. С другой стороны — это минус. Есть преступления, которые не могут быть забыты, они не имеют срока давности! Сашка расскажет, но через пятьдесят лет, не раньше… Хорошо?

— Так что смело пишите в этой графе «не подлежит разглашению пятьдесят лет» и ставьте свою подпись. Держите эту папку с документами, изучайте! — спокойно сказал Степан Иванович. — Будут вопросы, готов дать свои пояснения.

Мы с мамой сели за стол теперь уже майора Меркулова, а он — за соседний, где обычно работал Сипливый. Но когда он увидел, насколько мы удивлены от прочтения самых первых строк этой папки документов, то сказал:

— Я сам все расскажу и покажу вам все материалы. Будет что-то неясно — спрашивайте. Поведаю Вам историю о том, как Дина стала Мадлен, а потом — Мадиной.

НАЗАД В ПРОШЛОЕ

Беззаботная жизнь Дины Александровны Петровой подходила к концу. Отец, окружавший свою дочь вниманием и даже излишне ее опекавший, был вынужден признать очевидное — дочурка выросла.

Школьницей она была прилежной. Особенно хорошо давались Дине иностранные языки. К окончанию школы она неплохо владела разговорным немецким, немного польским и французским. Возможно, сказывались материнские гены, возможно — интерес к языкам, поддерживаемый в школе. К этому следует добавить, что проживали Петровы в 20-е — 30-е годы в одном из многонациональных районов Харькова. Основным же увлечением ее школьных лет были собаки. Дина о них много читала, потом пошла на курсы. Когда девочке исполнилось двенадцать лет, отец подарил ей щенка немецкой овчарки по кличке Мина.

Выбор будущей профессии был для Дины очевиден — она хотела стать переводчиком. В Харькове только что открылся педагогический институт, в нем — историко-филологический факультет, но девушка решила поступить в Киевский государственный университет на литературно-лингвистический факультет, что и сделала без особых усилий. Не удержала ее от этого решения даже любимая собака, которую пришлось оставить в Харькове с отцом.

Студенческие годы шли для нее своим чередом, от сессии до сессии. К середине 1930-х годов при университете, в связи с ростом международной напряженности, стали открываться оборонные кружки. Они готовили автомобилистов, медсестер, парашютистов, снайперов. Набор в них был добровольным, но студентов активно агитировали, чтобы они вступали во вновь создаваемые группы. На стендах часто можно было видеть: «Каждому комсомольцу — военную специальность!».

Ближе к концу обучения в университете Дина уже получила снайперскую и парашютную подготовку. После этого она пошла на курсы автомобилистов. Там преимущественно обучались ребята, но Дина вместе со своей подругой и одногруппницей Ольгой Ковалевской твердо решила освоить автомобиль. Им тогда казалось, что они ничем не отличаются от ребят, а в своей профессии переводчика преуспели даже больше, чем они.

На этих занятиях Дина познакомилась с молодым человеком, тогда студентом старшего курса физико-математического факультета, Тадеушем Павловским. Об этом молодом человеке необходимо дать краткую справку. Он был из шляхетского рода, его предки в очень недавнем прошлом обладали значительными земельными наделами на территории Западной Украины. В начале XX века, в момент очередного «перекраивания» границ, часть представителей этого рода оказалась на территории Польши, часть — на территории современного Советского Союза. Родился Тадеуш Павловский в 1915 году. Воспитывался мамой и бабушкой. Его отец Витольд был застрелен красноармейцем в 1920 году при попытке бегства из вагона, перевозившего польских военнопленных. При очередной смене документов мать настояла на русификации отчества сына. Так Тадеуш Витольдович стал Тадеушем Викторовичем.

Бабушка поддерживала связь со старшими представителями рода, находящимися за пределами Союза ССР. За год до своей смерти ей удалось познакомить Тадеуша с двоюродным братом из Варшавы. Вначале они переписывались, а в 1938 году встретились в Киеве. Брат в составе одной из делегаций посетил тогда Киевский университет.

Между Диной и Тадеушем завязался роман. Однако через год молодой человек поступил в аспирантуру и его направили на стажировку в Геттингенский университет (Германия)⁵⁴. Встретились они еще через год в Берлине.

Дина Александровна — выпускница Киевского университета, активистка, комсомолка, отличница. Ранней весной 1940 года она уже как молодой специалист в составе региональной делегации оказалась в Берлине. Ее основная задача — перевод с русского на немецкий, и наоборот.

Это было время, когда Европу захлестнули противоречивые тенденции: одни международные, межправительственные связи активно и быстро разрушались, другие возникали. Между разными странами, общественными организациями на различных уровнях шли интенсивные переговоры. Часть из них велась для отвода глаз: создание информационного шума, потоков информации и дезинформации. Многие из мероприятий уже не имели никакого смысла, за исключением одного… Стороны тянули время, так как оно работало и на Германию, и на СССР, и на некоторые другие страны.

Уже началась Вторая мировая война. Польша пала. Произошли существенные территориальные изменения, зафиксированные Договором о дружбе и границе между СССР и Германией от 28 сентября 1939 года.

Как весной 1940 года состоялась встреча Дины с Тадеушем? Он откуда-то узнал о ее приезде в Берлин и сразу примчался из Геттингена в столицу Германии. Влюбленная пара провела в Берлине несколько ночей. Но все хорошее когда-то кончается, и Дине нужно возвращаться в Киев, а Тадеушу — в Геттинген.

Прекрасное настроение, в котором пребывала Дина от встречи в Тадеушем, от поездки в Германию, было омрачено событием, которое повлияло, как оказалось, на всю ее последующую жизнь. В момент пересечения государственной границы Дину Александровну Петрову задержала немецкая полиция по подозрению в краже украшений. При досмотре ее вещей в подкладке чемодана была обнаружена женская сережка. Всего одна небольшая сережка, но дорогая, а главное — очень похожая на ту, что исчезла у заявительницы, известной аристократки. На вопрос о принадлежности сережки и о том, каким образом она попала в чемодан, Дина Александровна ничего сказать не смогла. У нее взяли объяснения, провели дактилоскопию и сфотографировали. Далее пошли угрозы привлечения к уголовной ответственности, большого срока тюремного заключения по законодательству Германии. Кроме того, у полиции возникли «обоснованные сомнения» в том, что что Дина Александровна Петрова является той особой, за которую себя выдает. На их взгляд, предъявленный Петровой паспорт был поддельным.

В связи с открывшимися обстоятельствами Петровой предложили подождать приезда офицера из другой службы. Он, как ее заверили, во всем разберется. Через три часа прибыл офицер в штатском. Он изложил свою версию случившегося: Дина Александровна Петрова — польская гражданка, заброшенная с территории СССР в Германию с разведывательной целью. На нее уже дали показания несколько поляков, которые знают ее по Киеву и активно сотрудничают со спецслужбами Германии. Организации, которую представляет офицер, хорошо известно о наличии у Петровой специальной подготовки по стрельбе и прыжкам с парашютом. Маловероятно, что такие навыки требуются обычному переводчику. По законам военного времени Петровой за шпионаж в пользу СССР или Польши грозит большой срок тюремного заключения. Выбор у нее небольшой: либо отправиться отбывать срок в одну из специальных тюрем, либо согласиться на сотрудничество с Великой Германией. Немцы никогда не забывают и не бросают тех, кто имеет заслуги перед государством. В ближайшей перспективе ей был гарантирован переезд и обустройство за государственный счет в Берлине или любом другом городе Германии.

Дина Александровна согласилась сотрудничать со спецслужбами Германии и подписала документы, представленные офицером. Она была также проинформирована, что все ее перемещения теперь контролируют агенты, полностью преданные Германии. Делать ей в ближайшее время ничего не требуется. При необходимости на Мадлен (теперь ее в узком кругу будут называть только так) выйдут специальные сотрудники. Пароль следующий: «Польша… и далее — дата подписания Вами этих документов». Довольный своей работой офицер, посмеиваясь, произнес: «Надеюсь, вы не сможете забыть сегодняшний день и наш прелюбезный, доверительный и абсолютно конфиденциальный разговор».

— Так весной 1940 года состоялась вербовка Дины Александровны Петровой абвером⁵⁵, — резюмировал майор Меркулов.

Почти год все было тихо. Напомнили о себе «новые друзья» зимой 1941 года. Подготовка к активной разведывательной и подрывной деятельности против СССР и его вооруженных сил потребовала от спецслужб Германии проведения комплекса специальных мероприятий. Одним из них стала активизация «спящих агентов», привлечение их к работе, а также подбор через них новых «рекрутов» для ускоренного обучения накануне войны. К лету 1941 года абвер создал специальный штаб «Валли»⁵⁶. Кроме того, к моменту нападения Германии на Советский Союз каждой армейской группировке была придана специальная команда абвера.

Дина Александровна Петрова (Мадлен) с момента своего контакта со связником, представителем абвера, была «приписана» к одной из конспиративных квартир в самом центре Киева. В течение двух недель, преимущественно в вечернее время, там проходили занятия в группах из трех-пяти человек. Некоторые занятия были индивидуальными.

Первыми и самыми простыми заданиями членов группы стали сбор и анализ информации о передвижениях советских войск, а также подразделений НКВД⁵⁷.

Как известно, 22 июня 1941 года войска фашистской Германии перешли западную границу СССР. Самолеты бомбили приграничные территории (аэродромы, железнодорожные станции, путепроводы и др.). За короткое время войска противника продвинулись вглубь страны на значительное расстояние.

С 30 июня 1941 года советские войска начали организованно отходить на рубежи укрепленных районов, расположенных по бывшей государственной границе СССР 1939 года («Линии Сталина»)⁵⁸. Рубеж Днепра прикрывало несколько армий.

В Киеве в течение двух недель было сформировано более десятка отрядов народного ополчения численностью тридцать тысяч человек. Общее число ополченцев Киева и окрестностей превысило сто тысяч. В городе спешно возводились оборонительные линии, органы НКВД, а также армейские подразделения (саперные части) подрывали мосты и другие стратегически значимые объекты.

События развивались драматично. Часть населения Киева активно включилась в борьбу с врагом, часть была эвакуирована, некоторые пытались покинуть город самостоятельно. Наблюдались панические настроения, поддерживаемые в том числе германскими агентами. Людские потери при обороне Киева составили около пятидесяти тысяч человек. Всего же за период Киевской оборонительной операции⁵⁹ погибло более шестисот тысяч человек.

Основной задачей группы, в которую включили Мадлен, было скрытое наблюдение за тем, где проводится минирование. Им поручили составлять подробные карты мест, где были замечены минеры. Кроме того, члены группы должны были выявлять офицеров⁶⁰, занятых минированием важных объектов. При первой возможности — добывать у командного состава карты и схемы. За документы, захваченные у командира взвода минирования младшего лейтенанта С. И. Сушкова, всем членам группы была объявлена благодарность, о чем имеется отметка в личном деле Мадлен.

Осенью 1941 года Мадлен была направлена на учебу в разведывательнодиверсионную школу под Харьковом. Там готовили диверсантов для работы на линии фронта и в ближайшем тылу Красной армии. Возможный круг задач, которые должны решать выпускники, был довольно широк: антисоветская агитация и пропаганда, вербовка новых агентов, разведка, проведение диверсий и иных специальных актов, захват языков и другие.

В связи с формированием и развитием партизанского движения на территориях Белоруссии и Украины, которые были оккупированы, абвер предпринимал усилия по нейтрализации угроз, новых для немецкой армии и тыловых частей. Под этими угрозами подразумевались в первую очередь действия партизан.

В самом конце 30-х годов Генштаб смоделировал наиболее негативный сценарий войны с Германией. На случай его реализации, то есть при условии продвижения противника вплоть до укрепленных районов, расположенных по бывшей государственной границе СССР 1939 года, руководство страны предусмотрело организацию на оккупированных территориях партизанской войны. Партизанам ставились задачи: нарушение железнодорожного и иного транспортного сообщения; нарушение связи; диверсии⁶¹. На приграничных участках создавались склады боеприпасов, а также велась подготовка специалистов (по управлению, связи, разведке, диверсионной работе и др.).

Заранее подготовленные бойцы, окруженцы, а также партийные и комсомольские работники, оставшиеся на оккупированных территориях СССР, досаждали фашистам с конца 1941 года. А еще раньше, с осени, началась заброска в тыл противника небольших отрядов, сформированных из сотрудников НКВД. Большинство партизанских отрядов 1941 года немцы обнаруживали и уничтожали. Те же небольшие отряды (по 15–20 человек), которые смогли выжить летом-осенью 1941 года, получили ценный боевой опыт. Им удалось наладить связи с местным населением, а также с Центром. Они уже представляли реальную угрозу для частей вермахта⁶², особенно тыловых.

Большое внимание в борьбе с партизанами, в подрывной работе на оккупированных территориях абвер уделял женщинам и подросткам. Летом 1941 года их начали готовить для сбора данных, выявления лагерей партизан, а также диверсий (подготовки взрывов, отравления источников водоснабжения, мест хранения пищевых продуктов и др.). С 1942 года практиковалось внедрение агентов-девушек в партизанские отряды (легенды: «сбежала от преследования», «жена красноармейца», «сбежала, чтобы не работать на Германию»). Враг пользовался и тем, что партизанам нужны были женщины — медицинские работники (врачи, фельдшеры, медицинские сестры) и представительницы некоторых других специальностей.

Мадлен была поставлена задача внедриться в партизанский отряд капитана Егорова. Она смогла попасть в этот отряд как «жена сотрудника НКВД», которую не успели эвакуировать из Харькова. Задачу по внедрению ей облегчило хорошее знание политического и хозяйственного руководства региона, руководителей некоторых предприятий города. Многих она хорошо знала по довоенному Харькову, о некоторых слышала от своего отца. Кроме того, руководству отряда мог пригодиться ее немецкий язык. Нечасто в глухих лесах можно встретить профессионального переводчика.

Результат внедрения — отряд капитана Егорова уже через месяц был ликвидирован фашистами, а Мадлен получила солидное денежное вознаграждение. После успешной операции ее перебросили на другой участок работы.

Когда советские войска отступили практически до Волги, абвер сформировал на этом направлении новую группу. Ее разместили рядом с хутором Калач⁶³. В дальнейшем фашисты создали ряд спецшкол в окрестностях Сталинграда. Их слушателями стали завербованные местные жители, некоторые красноармейцы из пленных, а также уголовники.

В школе под Калачом велась ускоренная подготовка агентов для заброски в Сталинград. Наряду с группами для выполнения «традиционных» задач (сбор разведывательной информации, распространение панических слухов, призывов к прекращению сопротивления), была выделена особая команда. Ее задачей стал поиск штабов, центров управления и связи, а также «охота» на командный состав Красной армии, в первую очередь высший. В нее набирались снайперы, подрывники и другие специалисты. Приоритет отдавался тем агентам, которые хорошо знают Сталинград.

Умелое сочетание военных и специальных операций, ранее разработанных фашистскими военными стратегами, овладение инициативой привели к тому, что отступавшие в сторону Сталинграда части⁶⁴ к сентябрю 1942 года были вынуждены занять внутренний оборонительный обвод Сталинграда, а через две недели — перейти к уличным боям в самом городе.

С трех сторон стесненный черной чащей
Сталинград, прижавшийся к реке,
Мог казаться издали висящим
На прибрежном тонком волоске…⁶⁵

За два летних месяца ожесточенных боев под Сталинградом сменилось трое командующих армией. 12 сентября 1942 года командующим был назначен генерал-лейтенант Василий Иванович Чуйков.

Новые тактические приемы, разработанные командованием 62-й армии именно для уличных боев Сталинграда, заключались в быстрой адаптации под задачи конкретной боевой обстановки и в ряде других моментов. Благодаря этому атаки фашистских войск стали захлебываться одна за другой.

Наши военные находились в постоянном прямом соприкосновении с фашистами, «прилипали» к ним. Отсутствие разрывов между войсками не позволяло врагу эффективно использовать авиацию и артиллерию. Был очень велик риск накрыть огнем своих. Все чаще били по городу…⁶⁶ Изматывали их ночные атаки наших бойцов, особенно переходящие в ближний бой, в том числе рукопашный. Чуйков отдавал себе отчет в том, что оборона должна быть активной, так как узкая полоса нашей земли не позволит долго обороняться. Поэтому врага, несмотря на все трудности, нужно при малейшей возможности отодвигать от Волги. Из наиболее опытных красноармейцев Чуйков создает штурмовые группы, способные к эффективным действиям в условиях практически полного окружения. Также в армии начинают подбирать солдат-снайперов и формировать из них небольшие группы. Кроме того, Чуйков создает диверсионные отряды. В этом ему помог опыт работы в 30-е годы на курсах усовершенствования начсостава по разведке. Еще одно новшество городского боя — собаки-подрывники 10-й дивизии войск НКВД. Они были обучены бросаться под днище танков со взрывчаткой на самых тяжелых направлениях, там, где возникала реальная угроза скорого прорыва к Волге.

Таким образом, к началу активных оборонительных действий Сталинград был наводнен различными небольшими вооруженными группами (снайперскими, штурмовыми, диверсионными), как своими, так и фашистскими. Они внезапно появлялись и исчезали, растворялись в различных зданиях, в складках местности. Зачастую эти малые группы было невозможно различить (никаких опознавательных знаков, особенно на верхней одежде), задачи их не ясны ни своим, ни противнику. Поэтому любая группа, внезапно появившаяся на линии соприкосновения, — потенциальный враг. Одни вызывали огонь на себя, другие решали поставленные им задачи среди своих и чужих, среди груд кирпича и сожженной техники, среди мин и трупов.

Не случайно поэтому к осени 1942 года командование 62-й армии представляло для абвера особый интерес. Было создано несколько групп, основной целью которых явилось устранение В. И. Чуйкова. Документально подтверждена нейтрализация нашими органами двух таких групп. Несколько агентов еще одной группы сдались в плен. Сколько всего групп было создано абвером, неизвестно. Однако из показаний, данных весной 1943 года Ольгой Витольдовной Ковалевской, которая добровольно явилась в органы с повинной, одну из таких групп возглавляла Мадлен с начала осени 1942 года. Она, со слов Ковалевской, состояла из трех женщин-агентов, не считая саму Мадлен. Также этой группе были приданы две хорошо обученные собаки — немецкие овчарки. Мадлен готовила их лично. Они должны были обнаруживать взрывчатку, которой были усеяны городские коммуникации, а также окопы. Минированием вовсю тогда занимались и фашисты, и наши, чтобы любой ценой остановить наступление.

Как известно, после завершения Сталинградской битвы все силы чекистов были брошены на решение неотложных задач: выявление предателей, изменников, пособников, провокаторов, состоявших на службе у фашистов; обнаружение агентов иностранных спецслужб, а также диверсантов, оставшихся на освобожденной территории; выявление лиц, сотрудничавших с иностранными спецслужбами. Велась работа и в лагерях для военнопленных, где также было обнаружено немало сотрудников спецслужб и военных преступников.

Усилия сотрудников НКВД, а также сложившаяся к весне 1943 года обстановка в городе привели к тому, что большинство преступников были обнаружены, а некоторые сами были вынуждены являться в компетентные органы. Особенно много таких было из «низового» звена (завербованные агенты — работники коммунальных служб, ресторанов, трактиров, что были расположены в окрестностях города).

— Ольга Ковалевская была подругой Дины Петровой со студенческих лет. Это раз. Настоящее имя своей подруги она тогда органам не сообщила. Так и осталась эта подруга в материалах дела как Мадлен. Это два, — пояснил Меркулов.

— Степан Иванович! Мадлен, или Дина Александровна, могла явиться с повинной, сдаться в 1942 или в 1943 году? — спросил я.

— Могла сдаться и тогда, и позже. Это раз. Но этого, как нам известно, она не сделала. Это два. Продолжим, — сухо сказал Меркулов.

Группе Мадлен поставили задачу определить местонахождение штаба В. И. Чуйкова и при первой возможности ликвидировать командующего армией. При невозможности ликвидации — сообщить точные координаты штаба для последующего наведения на него огня артиллерии. Выполнить эту задачу даже самым подготовленным агентам в условиях Сталинграда было крайне сложно. К тому же Чуйков постоянно менял свое местоположение, часто находился на передовой. Это позволяло ему наиболее оперативно оценивать обстановку и принимать верные решения.

Вылазки этой группы, со слов Ковалевской, продолжались до первых морозов. Потом группу расформировали, а ее и Мадлен направили инструкторами во вновь созданную рядом со Сталинградским тракторным заводом школу для подготовки агентов. В ней готовили небольшие отряды по 15–20 человек, которые должны были в форме красноармейцев и с их оружием проникать в тыл той или иной обороняющейся части Красной армии для нанесения молниеносного и сильного удара, а затем отходить на заранее подготовленные позиции. Активно стали применять и заброску малых групп в городские тоннели. По ним же нередко планировались маршруты отхода членов группы. В ответ наши специалисты сразу же начали минировать тоннели и траншеи.

К середине ноября 1942 года обстановка на фронте меняется. К концу оборонительного периода Сталинградской битвы 62-я армия продолжает удерживать район севернее Тракторного завода, заводов «Баррикады»⁶⁷ и «Красный октябрь», а также северо-восточные кварталы центральной части Сталинграда. Южную часть города до Лысой горы удерживала 64-я армия⁶⁸.

За исключением отдельных участков наступление войск гитлеровской коалиции⁶⁹ было остановлено. В середине ноября 1942 года установились первые морозы. В фашистских частях бушевали инфекции: туляремия, тиф и другие. Фронт растянулся на две с лишним тысячи километров. Началась операция «Уран»⁷⁰. Она готовилась в условиях строжайшей секретности и стала для руководства фашистской Германии полной неожиданностью. Немецкое командование полагало, что на занятых рубежах их войска пробудут до весны 1943 года, а затем перейдут в наступление.

Для всех спецслужб Германии, включая абвер, начался не лучший период. Сохранившихся под Сталинградом агентов выводили «из игры» на этом фронте и перебрасывали на южное и западное направления.

— Конец 1942 — начало 1943 года, — продолжал майор Меркулов, — серая зона. Документы, отдельные свидетельства собирались нами по крупицам. Это большой минус. В нашей работе так бывает. Буду вам показывать дальше страницы дела и рассказывать. Опыт нашей работы позволяет давать краткие комментарии, как оно обычно в таких случаях и складывается. Надеюсь, для вас это плюс.

То ли близость родных, мамы и сестры повлияла на поведение Мадлен, то ли план какой оформился в ее голове, сказать трудно. Возможно, у нее было несколько сценариев, реализация которых зависела от конкретных обстоятельств. Скорее всего, она, имея определенные возможности, связи с руководством, а также средства, могла попытаться вызволить мать и сестру из сталинградского ада. Если, конечно, они еще живы. Этот сценарий, полагаю, был основным.

Те городские территории, куда входили фашистские части, подлежали скорейшей зачистке от гражданского населения. Составлялись поименные списки, шла сортировка и последующая эвакуация людей за пределы города (на станцию Гумрак, в Калач и дальше). Здоровых мужчин и бездетных женщин после медосмотра направляли на работы в Германию и на Украину. В соответствующих списках Милины, как мы понимаем, не значились.

Новые территории, занятые фашистами, объявлялись запретной зоной для гражданских. В эти зоны они могли попасть только по спецпропускам, которые выдавала комендатура для выполнения различных работ.

К концу 1942 — началу 1943 года в центральной и северной частях города оставалось, по разным оценкам, всего 12–15 тысяч человек. В основном это были раненые, больные, старики, а также скрывающиеся в городских руинах и тоннелях граждане, которым удалось сбежать от фашистов.

Мадлен (Дина), как мы установили, нашла свою сестру Мадину неподалеку от разрушенной многоэтажки, где она жила до конца лета или до начала осени 1942 года. Мадина пережидала бомбежку в одном из подвалов вместе с другими местными жителями. Мама их погибла за несколько дней или недель до встречи сестер.

Сначала сестры, очевидно, задавали друг другу вопросы, которые только можно задать после многолетней разлуки, хоть и в таких неподходящих условиях. Но главное для Дины-Мадлен было получить согласие Мадины на опасный во всех отношениях выход за пределы города (контролируемого, просматриваемого, обстреливаемого), убедив сестру в правильности таких действий.

Каковы были детали этого разговора двух сестер, нам не установить, но в главном его можно реконструировать, опираясь на психологический портрет личности каждой из них.

— Вы здесь все со дня на день умрете. За что?! За власть Советов? — тихим, но уверенным голосом говорила Дина.

— Без ваших усилий еще поживем немного. Советы-то при чем?! За Родину, семьи свои, за будущее воюют те, кто могут, остальные помогают, как могут… — ответила ей медленно и тихо Мадина.

— Пропаганда Советов. Война скоро закончится. Ранней весной продолжат немцы наступление, и все… Без нефти, без хлеба долго не протянете. Я пришла, чтобы вызволить вас отсюда, помочь. Власти Германии предоставляют сейчас все возможности для этого. Перевозят, обучают, обеспечивают работой, — продолжила Дина.

— Конечно. Вагонами вывозят на работу наших людей. Рабский труд в цене. Особенно в просвещенной Европе. Вкалывать как русские никто не будет, — возразила Мадина.

— Вместо бога у вас Сталин, вместо библии — марксизм-ленинизм.

— Бога вспомнила? Разве богу вы служите? Гитлеру, антихристу. Кровь ни в чем не повинных детей — дароприношение кому?!

— У меня есть деньги, много денег. В Германии на них можно хорошо жить. Выберемся только за границу города, а там на поезд и через два-три дня вы с Людочкой уже в Германии. Подумай про дочь. Европейское образование, культура, да жизнь совсем другая будет, не похожая на эту! Варваров мы до лета положим на лопатки. Варварство же из всей этой массы еще десятилетиями придется вытравливать… Посмотри на советских солдат — некоторые даже русским не владеют. Не русский язык на передовой, а птичий гомон: путают падежи, окончания, кругом непонятные большинству слова… В чем попало ходят, в обмотках каких-то… И с этой армией Сталин надеется Гитлера победить?!

— Ничего нового, сестренка, ты мне не сказала. Писал наш классик Федор Михайлович Достоевский еще в прошлом веке: «Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская…»⁷¹. Сама-то забыла, что наполовину татарка. Внешность не изменишь, а нутро у тебя не наше… Не поймут тебя наши. К стенке поставят за такие слова сразу! Еще в пединституте цитировали выдержки подобные из книжек немецких. Теперь от тебя, сестренка, их слышу. Да хватит нам с тобой разговоры вести, ни к чему они. Поздно! Кровью кашляю последнее время. Пора мне за водой ползти. Детям пить нужно. Не вернусь — за дочкой присмотри, не оставь одну умирать. Ради мамы нашей. Может, так искупишь грехи свои… И на вот сверток с документами. Настоящие. Не из германских типографий.

— Благодаря старым связям полковника Махова, — продолжил майор Меркулов, — удалось найти документ, датированный 28 января 1943 года. В эти дни шло расчленение окруженной группировки врага уже в самом Сталинграде. Началась активная фаза военной операции в городе, но также изнурительная круглосуточная работа для нас. Шли тотальные проверки всех «гражданских». Мы изучали документы, собирали показания свидетелей, фиксировали их заявления. К этому моменту в местах наиболее ожесточенных городских боев осталось в живых всего около семи тысяч жителей Сталинграда⁷².

В некоторых его районах (например, в Тракторозаводском) счет шел всего на сотни выживших. Несколько лучше картина по жителям южных районов Сталинграда (в живых осталось около двадцати-тридцати тысяч человек). В основном это были люди, которым удалось спрятаться от артиллерийских обстрелов и бомбежек, от фашистских патрулей и дожить до прихода наших войск, однако часть из них были преступниками (лицами, сотрудничавшими с оккупационным режимом, дезертирами, сбежавшими из тюрем уголовниками).

Внимание Н. М. Дулевой, одного из сержантов НКВД, привлекла женщина с ребенком и собакой. Собака у гражданского лица, у женщины, просто не могла не привлечь внимания. Тем более что это была породистая немецкая овчарка.

Документы у женщины оказались в полном порядке. Милина Мадина Александровна, жительница Сталинграда с 1923 года. Документы на дочь также в полном порядке. Относительно собаки Милина пояснила, что та раненая приползла в их подвал. Скорее всего, бросили фашисты псину погибать. Женщина перевязывала ей рану, прикармливала. Собака сильно привязалась к ней. Откликается теперь на кличку Дина. Как собаку зовут на самом деле, не знает. Также она сказала, что ни один шпион не стал бы ходить по разрушенному Сталинграду с огромной немецкой сучкой. Очень она бросается в глаза!

Опросили и девочку.

— Скажи, дочка, это мамка твоя? Может, чужая тетка тебя заграбастала⁷³? — спросил лейтенант И. С. Филатов, который вел допрос.

— Мама, мама! Моя мама! Никому не отдам! Она снова такая красивая… Как летом, до войны…

— Слышишь, лейтенант? — сказала сержант, сидевшая на корточках рядом с девочкой. — Признает мамку-то. Дюже нервничает. Такое пережили… Живы и добре. А тут мы с допросами…

— Собака давно с вами? — уточнил лейтенант у малышки.

— Не знаю. В подвале с нами. От нас никуда не отходит.

— Наши люди. Новую жизнь теперь будут строить. И собака в хозяйстве сгодится. Собак в округе не осталось, — снова влезла в разговор женщина-сержант.

После прочтения Меркуловым документа конца января 1943 года мама разрыдалась. Майор поднес ей стакан воды.

— Выпейте, полегчает. Я сейчас чайку крепкого заварю. Давайте чайку попьем, посидим спокойно, помолчим.

Через пятнадцать минут мы вернулись к материалам дела. Неизвестных еще страниц оставалось совсем мало.

— Дальше я вам покажу документ, который касается Тадеуша Викторовича Павловского. В начале 50-х годов он работал в посольстве Польши в Советском Союзе. Однако по нашим данным он в годы Третьего рейха был агентом немецких спецслужб, а также поддерживал через своих родственников контакты с правительством Польши в изгнании⁷⁴. Нельзя исключить работу Павловского и на спецслужбы Великобритании. Много его контактов об этом свидетельствует.

Данные о каких-либо прямых послевоенных связях Павловского с Мадиной (Диной Александровной Милиной) у нас отсутствуют. Обращаю внимание на то, что вскоре после пропажи документов из приемной главного инженера завода «Баррикады» Милина, бывшая в ту пору его секретарем, увольняется, а Павловский покидает нашу страну.

В 1968 году Павловский вновь приезжает в Москву, но уже не как дипломат, а как журналист. С этого времени он становится частым гостем в Советском Союзе. В поле зрения наших коллег он не попадал, для нас интереса не представлял. Когда мы узнали об утечке секретных документов с «Баррикад», то быстро установили канал, возможного заказчика, выгодоприобретателя, посредников, связных. По этому каналу пошла дезинформация. Полагаем, что заказчик с какого-то момента стал недоволен поступающей с «Баррикад» документацией, в связи с чем ему потребовалось еще раз перепроверить источник, выяснить причины возможных сбоев, перспективы продолжения работы с ним. Для встречи с Мадлен нужен был тот агент, которого она (Дина Александровна Петрова) хорошо знает и которому доверяет. Поэтому в Волгоград и был направлен Павловский.

Майор Меркулов обратился к моей маме:

— Что было дальше, Людмила Михайловна, вы знаете. Павловский обнаружил слежку, но по каким-то причинам все же зашел в дом на Мечетке. Обычно стараются уйти, увести наружку от субъекта и (или) объекта. Возможно, что на случай провала ему была дана именно такая инструкция. Вероятность того, что дом под наблюдением, была высока. Это раз. Что он ей сказал, мы не знаем. Это два. Но финал нам известен — двое повесившихся на собачьих ремнях: Милина (Петрова) Дина Александровна, большую часть жизни скрывавшаяся под именем своей родной сестры Мадины, и Павловский Тадеуш Викторович — довоенный друг Дины. Это три. Проведя по фотоснимкам идентификацию неизвестного нам на тот момент трупа, мы и вышли на Павловского. Данные по нему, собранные нашими специалистами позволили внести важные дополнения и уточнения в биографию Дины Александровны Милиной (Петровой) — опасного военного преступника. У нас есть также основания полагать, что ее вербовка весной 1940 года произошла при прямом или косвенном участии Павловского. Если вопросов ко мне нет, то еще раз примите мои извинения. Такая у нас служба…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Наступила весна 1985 года. С одной стороны, она давала надежды на лучшее будущее, которое, непременно, наступит, с другой — несла новые тревоги: на пленуме ЦК КПСС⁷⁵ генеральным секретарем был избран М. С. Горбачев; неспокойно в Польше (между профсоюзом «Солидарность»⁷⁶ и властями страны усиливается противостояние); на днях власти объявили начало антиалкогольной кампании (в народе уже начали поговаривать, что будет, как в Польше).

В дверь квартиры постучали.

— Кто там? Кто вам нужен? — спросил я, не ожидая в это время никаких визитеров.

— Милин Александр Михайлович здесь проживает? — прозвучал вопрос из-за двери.

— Здесь. Кто вы и что вам нужно?

— Повестка вам! — ответил голос.

— В военкомат?!

— Александр Михайлович, откройте! Полковник Меркулов за вами машину направил.

— Какой Меркулов? Степан Иванович?

— Именно! Он ждет вас в управлении.

— Минутку. Выхожу.

Полчаса по вечернему Волгограду в полной тишине салона новенькой «Волги». Только гул мотора и звук тормозов на светофорах. Перед глазами пролетели события 1970–1971 годов. Столько лет прошло… Меркулов еще на службе. Полковник. Что ему могло понадобиться?

Машина остановилась у подъезда, хорошо знакомого с детства… Подошел сопровождающий.

— Вас ждут в приемной. Следуйте за мной.

Через три минуты мы оказались в большой комнате, расположенной на втором этаже здания. Сразу за дверью нас встретил Меркулов.

— Проходи. Присаживайся поудобнее. Не ожидал, что через столько лет напомню о себе? — вежливо произнес он.

— Никак нет, товарищ полковник, — ответил я.

— Повзрослел. Возмужал. Примерно таким я тебя и представлял! И дело, конечно, твое изучил.

— Какое дело? У вас и на меня дело заведено? — удивленно спросил я.

— Ты не беспокойся. Степан Иванович давно в Москве служит. Это раз. Но Волгоград не забывает. Это два. И о друзьях своих вспоминает. Это три. Решил приехать в командировку… Попросил по тебе материал подсобрать.

— Много удалось насобирать? — поинтересовался я.

— Так-так. Учитель физики в одной из городских школ. На хорошем счету у руководства. Выпускник Волгоградского пединститута. Отличник. Служил под Капустиным Яром в Астраханской области. Старший лейтенант запаса. Ракетчик. Отзывы командования положительные. В общем, самая обычная биография для советского человека.

— Не много, — облегченно выдал я.

— Нашим людям ничего лишнего не нужно. Догадываешься, почему пригласил?

— Никак нет, Степан Иванович.

— Брось эти армейские штучки. Я сам от полковника Махова за это получал. Умер он недавно. Не смог я на похороны приехать, в командировке был. Завтра на могилку съезжу… Дело-то Мадлен именно он тогда раскрутил. Опыт и чутье. Сильно нам не хватает его опыта. А с чутьем еще хуже. Ему не научишь, его нужно увидеть, ухватить и потом развивать все время… Не волки, а волкодавы были. Не сегодняшних трусливых волков гонять, запуганных до смерти человеком, а тех, настоящих, как у Джека Лондона⁷⁷. Сила и интеллект. После многих лет начинаешь это понимать. Мне повезло, что под его началом служил. Задаст вопрос и будто ждет ответа. А сам уже заранее знает, что ему подчиненный скажет. Внимательно смотрит, оценивает — на сто процентов совпал ответ или процентов на девяносто пять. Он все хотел, чтобы я его должность занял. Но начальство распорядилось по-иному… Думал тогда, что это минус. Оказалось — плюс. Так-так. Отвлекся я.

После небольшой паузы Меркулов сказал:

— Есть предложение рекомендовать тебя на работу в органы, то есть к нам. Средняя школа, конечно, потеряет учителя-мужчину. Это для нее большой минус. Но школьное образование как-нибудь справится с утратой, а мы получаем в случае твоего согласия, мотивированного, целеустремленного сотрудника. Это большой плюс для конторы. Учеба в нашей спецшколе, звание капитана и вперед. И еще. Только между нами: как будешь выпускаться из школы, я похлопочу, чтобы тебя ко мне направили. Я сейчас новый отдел формирую. Это Москва. Но не тороплю. Нужно время — скажи.

— В дороге было время подумать. Снова вспомнил 1970 год и друзей своих: Витька и Валика. Витька фашистский «сюрприз» достал из земли нашей. Поклялись мы тогда с Валиком бороться с нечистью. Его нет в живых… Служил он срочную во Львове, пошел в увольнение и был убит — зарезан местными. Из каких побуждений, почему, можно только догадываться… Один я остался из нашей тройки. Ответ положительный, Степан Иванович.

— Завтра составишь мне компанию, надеюсь. Сначала съездим на кладбище, потом к одному моему хорошему другу и в управление — готовить документы. Так-так… А сейчас нас отвезут на турбазу, за Волгу. Там нас ждут.

И мы говорим: Джентльмены!
Кто будет у вас защитник?..
<…> Прощайте! Да будет добр к вам
Ваш либеральный бог⁷⁸.

Май, 2023

ПЯТЬСОТ ПРИФРОНТОВЫХ⁷⁹

Волгоград. Самое начало февраля, последнего зимнего месяца. С Волги дует постоянный ветер. К ночи северо-восточные переносы понизят температуру примерно до минус двадцати пяти градусов мороза. Конечно, не минус тридцать, как было в далеком 1943 году под Сталинградом⁸⁰. Начинается весенний семестр обучения в Волгоградском медицинском институте. Наша группа возвращается с больничной практики в главный корпус, что расположен в самом центре города по адресу: площадь Павших Борцов, д. 1. Впереди — лекция по социальной гигиене и организации здравоохранения.

— Здравствуйте, я доцент Дарькин Анатолий Иванович. Буду читать на вашем потоке в этом семестре лекции, а в одной из групп — вести также семинарские занятия, — дежурно произнес седой худощавый мужчина в белом халате и старомодной шапочке. Правый рукав его халата был аккуратно заправлен в накладной нижний карман.

Многие тогда подумали: безрукий? А сидящие на первых рядах сразу увидели, что у лектора нет правой руки.

После короткой переклички он начал рассказывать нашему потоку про кровь как уникальную ткань человека, про ее возможности, про переливание крови. Многое из того, что он вещал, мы уже неплохо знали из пройденных дисциплин, курсов (физиологии, терапии, хирургии и др.). Услышав знакомый материал, студенты начали отвлекаться на свои «неотложные» дела. В зале нарастали посторонние шорохи, шумы.

Доцент обратился к аудитории:

— Прошу встать тех, кто систематически сдает кровь, является донором?

В лекционном зале стало сразу тише. Поднялись пять наших однокурсников из восьмидесяти.

— Немного, — констатировал Дарькин. — А теперь поднимитесь те, кто сдает кровь один-два раза в год в дни донора, которые проводятся в институте осенью и весной.

Таких оказалось гораздо больше. Доцент вновь всех пересчитал.

— Что ж, неплохо. Около 20–25 процентов с потока. Но в годы моей учебы в Сталинградском медицинском институте в конце сороковых студентов-доноров было больше. Только каждый пятый не исполнял этот гражданский долг, да и то потому, что имел медицинские противопоказания. Возможно, поэтому не было у нас в те годы проблем с донорами и, соответственно, с донорской кровью. Студенты и рабочие активно тогда сдавали кровь. Ценились доноры с редкой группой крови. Каждый специалист службы крови на местах хорошо знал своих доноров. Государство уделяло большое внимание донорам, донорскому движению, нашей службе крови.

С задних рядов донесся вопрос одной из студенток:

— Анатолий Иванович! А вы сами сдавали когда-нибудь кровь?

— Нет, не пришлось. Пытался стать донором, но не судьба…

— Почему не сдавали кровь? — прозвучал вопрос уже с первого ряда.

— Однажды мне посчастливилось получить свои пятьсот прифронтовых… А вот донором стать — нет! — на секунду как будто задумавшись, сказал Дарькин.

Из дальнего ряда раздался веселый мужской возглас:

— Не сто фронтовых, а целых пятьсот?!

— Молодой человек, не путайте сто наркомовских, обычную водку с человеческой кровью… И не фронтовых, а прифронтовых! Сейчас у нас пятиминутный перерыв, а потом расскажу вам короткую историю про пятьсот прифронтовых.

После перерыва доцент Дарькин продолжил:

— Придется несколько отклониться от плана нашей сегодняшней лекции в воспитательных, так скажем, целях. Надеюсь, все в этой аудитории знают про Сталинградскую битву. Там, где мы с вами сейчас находимся, в 1942–1943 годах шла смертельная схватка за само наше существование, за наших потомков, в том числе и за вас… Битва, как известно, состояла из двух периодов: оборонительного (лето-осень 1942 года) и наступательного (19 ноября 1942 года — 2 февраля 1943 года).

Я, тогда совсем молодой сельский парень, весной 1942 года был призван в Красную армию, а осенью оказался под Сталинградом. В сентябре 1942 года в обстановке строжайшей секретности шла подготовка к операции «Уран». Ее успех во многом зависел от мобилизационных возможностей страны, от сосредоточения на относительно небольшом участке фронта значительных сил и средств, людских и материальных ресурсов. Наша часть за несколько недель осени 1942 года проделала огромный путь, пересекла полстраны. При этом мы неоднократно меняли места временной дислокации, железнодорожные составы, на которых нас, как потом оказалось, доставили под самый Сталинград. Прибыли — и сразу в бой. Несмотря на то, что для фашистских войск наше наступление было полной неожиданностью, они встретили нас во всеоружии. А оружия у них было тогда много. Очень много. И воевать они умели… И уверенности у них — хоть отбавляй. Европу быстро прошагали. Но мы были на своей земле и сражались за свои семьи, за свое будущее. Воевали еще числом… Большие были потери, особенно в ноябре 1942 года.

Мне посчастливилось сходить тогда в три атаки. Третья стала для меня последней. Очнулся в полевом госпитале под Иловлей. Там мне, видимо, вкололи обезболивающее, и я на короткое время пришел в себя. Жуткая боль. Правую руку не чувствую. Она сама по себе, я сам по себе. Даю ей команду — не слушается. Злюсь, но это не помогает. Ноги перевязаны в нескольких местах. Пытаюсь пошевелить пальцами ног… Чувствую, что реагируют они на мои мысленные команды. Думаю — хорошо, живые. Потом снова теряю сознание…

Пришел в себя в послеоперационной палате через трое суток. Ампутировали мне тогда правую руку. Во время операции и в раннем послеоперационном периоде что-то пошло не так. Потребовалось неоднократное переливание крови, а с ней тогда под Сталинградом, сами понимаете… Все силы и средства были брошены на бесперебойное снабжение армии оружием, техникой, обмундированием, питанием. С медикаментами дело обстояло хуже, ну а с донорской кровью… Да и в мирное время бывает ее дефицит. Иногда медиков и больных в прямом смысле спасало и спасает местное население. Но тогда Сталинград, находящийся в руинах после бомбежек и артобстрелов, в полном окружении, ничего дать медицине не мог. Мало кто остался в нем к концу ноября 1942 года.

Кровь у меня первой группы, резус-фактор положительный. Вспоминаем, товарищи студенты, какая кровь может быть перелита реципиенту с такой группой крови?

— Только первой! — довольно громко сказало сразу несколько студентов с первых рядов.

— Хорошо. Какая самая распространенная группа крови у людей?

— Первая! Встречается почти у сорока процентов населения! — вновь стали выкрикивать некоторые студенты.

— Верно, товарищи студенты, верно. Но не нашлось тогда у военных медиков крови даже первой группы, чтобы сделать мне гемотрансфузию. Она чаще встречается, но в ней же и выше потребность! Война — травматическая эпидемия. Она требует много крови. На доноров из гражданского населения рассчитывать тогда не приходилось, с подвозом донорской крови, да еще в необходимом количестве — большие трудности. Что бы вы на их месте сделали? Где взять необходимую больному кровь?

— Если нет доноров из гражданского населения, то можно попробовать трупную кровь перелить, — ответила одна из наших отличниц, сидевшая поблизости от трибуны лектора.

— Действительно, в конце тридцатых годов была отработана практика забора трупной крови, которая могла применяться в медицине. Однако для этого нужно выполнить ряд обязательных требований, что в прифронтовых условиях было крайне сложно. Замечу, что во время гражданской войны в Испании, в конце тридцатых годов, врачи в этом убедились. Так что, дорогая моя, ваше предложение не принимается.

— Возможно переливание крови непосредственно от донора реципиенту в палате. Кто-нибудь из медицинского корпуса или иного персонала мог бы поделиться своей кровью, — включилась в разговор еще одна девушка с первого ряда.

— Верно. Прямое переливание крови тогда было не только допустимо, но и являлось иногда единственно возможным решением. При условии, конечно, что есть подходящий донор. Но существует риск занести с чужой кровью бактериальную или вирусную инфекцию. Это нужно знать и учитывать при принятии врачебного решения.

— А кровезаменители? — раздался мужской бас из одного из углов лекционного зала.

— История кровезаменителей началась только в шестидесятые годы. Однако и сейчас, несмотря на успехи ученых, кровь в тяжелых клинических ситуациях незаменима. Есть еще мысли, товарищи студенты?

— Нет, Анатолий Иванович, — грустно выдохнула отличница с первого ряда.

— Хирург, который меня оперировал, оказался не только хорошим врачом, он оказался Человеком с большой буквы. Несмотря на почти нескончаемые операции, он нашел силы поделиться со мной своей кровью первой группы. Пятьсот миллилитров в прифронтовых условиях полевого госпиталя напрямую от врача больному…

— Что Вы тогда чувствовали, Анатолий Иванович? — спросил староста нашей группы.

— Тогда ничего. Без создания еще был после той операции. Медсестричка позже рассказала мне о том, что донором сразу после ампутации руки стал военврач Воронин Юрий Михайлович. Потом он выпил сладкого чая, поспал пару часов, и снова в операционную. Чувства же особые я испытал позже, ровно через неделю. Еще раз доктор назначил мне переливание крови и снова стал моим донором. И снова пятьсот… Тогда я, совсем еще слабый, глядя в серый госпитальный потолок, изо всех сил пытаясь преодолеть тяжесть своих же век, твердо решил посвятить жизнь спасению людей. Ведь зачем-то же сохранил мне тогда Господь жизнь, послав в самый тяжелый момент хирурга Воронина?

— Поэтому вы стали врачом, Анатолий Иванович? — снова включился в разговор староста нашей группы.

— Да. Вскоре после операции меня комиссовали. Потом была учеба в нашем медицинском институте, дальше работа. Всю жизнь занимался организацией и развитием службы крови в одном из отдаленных регионов нашей страны. Недавно вышел на пенсию. Вернулся в наш город, поближе к своим детям, которые, как и вы, избрали для себя профессией служение больным. Вот теперь делюсь опытом с нашими врачами и студентами. Время лекции истекло. На следующей встрече мы продолжим разговор об организации службы крови в стране и нашем регионе.

Июнь, 2023

КАК НЕКСТАТИ⁸¹

Весна, раннее воскресное утро. Лучи солнца подсвечивают кровать, на ней спит молодая пара. За окном щебечут птички. Большинство — в активном поиске…

«Пора вставать», — решила Лиза. Выбравшись из-под одеяла, поискала ногами тапочки. Вдруг — приступ тошноты. Не тратя времени, босиком побежала в туалет. Ее вырвало, стало немного легче. «Перебрала вчера или беременна?!» — испуганно подумала Лиза. Фил в это время открыл глаза и потянулся.

— Что так рано проснулась? У нас выходной, отсыпной… До самых петухов отрывались. Три бара, во рту бяка…

— Спи, спи… Я уже бегу в постель, — ответила Лиза.

Фил повернулся на другой бок. Солнце теперь не светило ему в глаза и не мешало спать. Лиза укрылась и попыталась заснуть.

«Неужели беременна? — подумала она. — Ах, как некстати! Фил ждет назначения на новую должность в Женеву. Карьера, Европа! Вряд ли он будет рад новости о беременности. Свадьбу планируем на осень. Потом нужно обустроиться, тогда уже можно и подумать о детях… Меня летом ждут госы (государственные экзамены). Нет, нужно все хорошо обдумать».

С этими мыслями Лиза вновь заснула.

Воскресный день, точнее его остаток, прошел дежурно.

Раннее утро понедельника напомнило Лизе о возможной беременности. Новый приступ тошноты не оставил сомнений — с ней что-то не так… Необычное состояние вызывало тревогу.

«По дороге в универ загляну в аптеку, что напротив главного корпуса. На парах погуглю все по беременность, про медицинские аборты в приличных клиниках», — подумала она.

В аптеке ранним утром было немноголюдно. К окошку подходят покупатели со списками назначенных им медиками препаратов. Первостольник⁸² уточняет международное непатентованное либо торговое наименование препарата, заглядывает в свой компьютер и по запросу отпускает товар.

— Мне тест на беременность, пожалуйста, — смущаясь, сказала Лиза.

— Вам отечественный или импортный, подешевле или подороже? Насколько точный? — поинтересовался молодой человек в белом халате.

— Не знаю… Самый точный, — тихо ответила девушка.

— Могу порекомендовать вот этот, — сказал фармацевт, показывая Лизе яркую коробку. — Отзывы только хорошие, берите.

— Хорошо, беру.

Сразу после первой пары Лиза опробовала приобретенный товар. Тест-полоска подтвердила — она забеременела. Лиза еще несколько раз прочитала инструкцию, потом использовала вторую полоску из яркой коробки. Сомнений нет — беременна!

Всю следующую пару Лиза была полностью погружена в свои мысли. Тест, возможно, и хорош, но нужно сходить к гинекологу. Когда? На следующей неделе начинаются зачеты, а там и государственные экзамены… Как некстати!

После второй пары девушка решила уйти с занятий. Ее мутило…

По дороге на съемную квартиру она зашла в одну из частных клиник, где красовалась реклама: «Лучшие врачи Москвы. Акушеры-гинекологи. Андрологи. Дерматовенерологи. Быстро. Качественно. Конфиденциально».

— Чем могу помочь? Какие медицинские услуги вас интересуют? — дежурно улыбаясь, проговорила девушка за стойкой на входе в клинику. Ее широкие скулы были немного скрыты черными локонами довольно жестких волос.

— Мне врач акушер-гинеколог нужен. На консультацию я, — промямлила Лиза.

— Секундочку. Доктор освободится через десять минут. Проходите к кабинету номер двенадцать. Вас пригласят.

Минут через семь из врачебного кабинета выглянула медицинская сестра.

— Девушка, вы на прием к гинекологу? Проходите. Дайте мне Ваш паспорт, я заполню карточку, — сказала медсестра.

— Что случилось, дорогуша, очередной залет? — медленно поднимая близорукие, за толстыми стеклами очков, глаза, спросила врач.

— Нет. Первая у меня беременность… Но я не уверена, вот и зашла…

— Месячные когда последние были, помнишь или как?

— Около полутора-двух месяцев примерно… — неуверенно ответила пациентка.

— Давай, дорогуша, в кресло!

Быстро проведя ручное гинекологическое исследование, пропальпировав матку через переднюю брюшную стенку, доктор поставила диагноз — беременность 5–6 недель. Также она сказала, что наблюдается небольшой загиб матки.

— Доктор, скажите, если я решусь на аборт, насколько это опасно? Смогу ли я потом иметь детей?

— Детка моя! Мы в XXI веке живем или как? Современный аборт безопасен, абсолютно безопасен. Об этом на всех конференциях ведущие западные эксперты говорят. Сделаем по-быстрому «мини», и побежишь дальше по своим делам.

— «Мини»? А что это значит? — поинтересовалась пациентка.

— Простая операция. Мини-аборт, или вакуум-аспирация. Подключим к прибору специальный шланг, им и отсосем из полости матки все ненужное, все, что тебе «надуло». Буквально несколько минут — и свободна. Готова? Сначала на ультразвуковое исследование направляю для уточнения срока беременности, и будем готовить тебя, дорогуша, к медаборту. Срок уже пограничный. Пропустишь его — пойдешь на обычный хирургический аборт. Тогда будут опорожнять матку, выскабливать ее кюреткой. Это такой специальный хирургический инструмент. Понятно?! Доходчиво, надеюсь, объяснила.

— Спасибо, доктор. Я еще подумаю несколько дней.

— Думай, дорогуша, но недолго! Помни про срок беременности. А вообще без медицинских показаний, по желанию женщины, аборты делают до двенадцати недель беременности. Желательно сделать до шести… У нас для этого лучшие условия. И цены… Цены приятно удивляют наших клиентов.

Оставшуюся часть дороги домой Лиза провела в непростых размышлениях. Без пяти минут дипломированный специалист, а об этой сфере жизни почти ничего ей не известно. Так, разговоры с подружками, из которых трудно что-либо понять. Теперь многое она начинает воспринимать по-иному. Уже несколько лет она встречается в Филом. Никаких незащищенных половых актов не может припомнить, всегда пользуется презервативами — и вот… Нежелательная, точнее незапланированная, беременность… Нужно признаться Филу, услышать его мнение, посмотреть на его реакцию. До сих пор не поженились, все откладывали. Эти многолетние свободные отношения… Можно попробовать поговорить с мамой. Как она отреагирует? Не знаю. Как некстати эта беременность…

В съемной квартире Лизу уже ждал Фил.

— Проходи, у меня для тебя новость.

— Какая? — спросила Лиза.

— Проходи, я столик накрыл. Шампанское, бутерброды, пирожные.

— Что за новость? Приказ о твоем назначении?

— Да. Смотри! — радостно ответил Фил и протянул ксерокопию документа: «Назначить Мутика Филиппа Алексеевича в Генеральное консульство Российской Федерации в Женеве на должность…».

— Поздравляю! Ты так давно ждал этого назначения!

— Давай выпьем шампанского за наше светлое будущее в Женеве!

— Только один фужер, — присаживаясь за стол сказала Лиза.

— Почему только один, устала?

— У меня для тебя тоже есть новость! Не знаю, как ты ее воспримешь.

— Какая? Какая у тебя может быть новость? Зачет не сдала, до экзаменов не допускают, с универа отчисляют? — посмеиваясь в рыжие усы произнес Фил.

Его веселые, навыкате глаза так бегали, что он долго не мог сконцентрировать на Лизе свой взгляд. На мгновение он показался ей подобным раку, которого вот-вот бросят в кипяток, а он не теряет надежды найти какую-нибудь щель и тихо в нее ускользнуть.

— Беременность, шесть недель… Что будем делать?

— Беременность?! Только не сейчас!

— Так случилось. Что делать? Я побаиваюсь делать аборт. Нехорошо как-то. Врач-гинеколог сказала, что аборт сейчас никаких проблем не влечет, что новые технологии сделали его абсолютно безопасным для здоровья. Но я слышала, что иногда после аборта бывает бесплодие.

— Сама говоришь, что операция абсолютно безопасна. Сколько за нее берут?

— Не интересовалась.

— Если нужно, поговорю с мамой, у нее должны быть знакомые врачи-гинекологи. Будет все путем! А мне нужно паковать чемоданы. На днях уезжаю. Передаю тебя на попечение своей мамы. Телефон ее знаешь — звони в любое время!

— Спасибо и на этом! Как всегда, устраняешься от решения моих… наших проблем! Подташнивает снова меня, пойду спать.

С раннего утра Фил стал составлять список вещей, которые ему необходимо взять в Женеву. Убедившись, что многого в наличии нет, решил поехать в торговый центр.

— Поедешь со мной? Прикупим вещей, погуляем, посидим в кафешке, — предложил Фил.

— Нет. У меня окно образовалось в несколько дней между зачетами. Возьму конспекты и съезжу к маме в Тамбов на пару дней.

— Мама — это хорошо. Женские дела лучше обсудить сначала со своей мамой. Аренда квартиры оплачена на три месяца вперед. Надеюсь, что больше продлевать ее не придется. При первой возможности вырвусь в Москву. Чмоки-чмоки… Я поехал. Если что — моя мама на связи.

— Фил, ты ей уже сказал о моей беременности?

— Когда? Сам только вчера узнал! Из Женевы ей наберу — сообщу.

***

Тамбов встретил Лизу хорошей солнечной погодой. Однако радости от приезда на малую родину не было. Девушку основательно укачало в дороге. Запах автобуса, на котором она ехала из Москвы, казался ей невыносимым. В полудреме снилось, что она в большом автогараже, где нерадивый механик только что разлил машинное масло и удаляет его с пола бензином. Потом ей причудилось, что везут ее в бочке с дерьмом…

Выход из автобуса на свежий воздух несколько улучшил ее состояние. Но теперь одолевали мысли о предстоящем разговоре с мамой. Внутренний диалог, который то усиливался, то ослабевал, порядком ей надоел. Погрузившись в раздумья, она не заметила, как подошла к родительскому дому.

Возле калитки стояла отцовская «девятка»⁸³, рядом виднелся силуэт мамы. Она занималась цветником, который раскинулся вдоль забора.

— Доброе утро! — поприветствовала ее Лиза.

— Здравствуй! — ответила женщина, выпрямляясь во весь рост и снимая хлопчатобумажные перчатки.

— Два свободных между зачетами дня у меня. Решила вас навестить, — несколько оправдываясь, сбивчиво произнесла Лиза.

— Точно! Как со своим Филом закрутила, так и не видно тебя в родительском доме. А тут явилась не запылилась… Случилось что, Фил поматросил и бросил?! Говорила я — не ровня он тебе… Из этих, как там их? Из мажоров! Ладно. Поговорим потом. Проходи в дом. Не стой у калитки как вкопанная.

Войдя в дом, она увидела за завтраком отца.

— Пап, здравствуй!

— Здоровей видали. Заморила-то себя голодом в столице, фигуру блюдешь? Бледная вся, шатает тебя из стороны в сторону, — констатировал отец. — Проходи, садись за стол, завтракать будем. Мать тут блины сварганила, я — яичницу на сале. Присоединяйся. Все натуральное, не из заграничного дерьма мороженого-перемороженного…

Многообразие ярких запахов прямо-таки сразило Лизу. Ее резко затошнило, она побежала в санузел.

— Что это она, мать? — поинтересовался отец.

— Дорога тяжелая, укачало. Сейчас отдохнет, придет в себя.

Отец стал собирался на работу и через пять минут уже покинул дом.

— Лиза! Завтракать будешь или попозже? — спросила мать.

— Нет, мама, позже. Укачало в дороге, — ответила Лиза.

— Знаем мы эти укачивания! Забеременела, токсикоз?

— Да, мама. Шесть недель.

— Потому и приехала? Отец уже ушел, не услышит. Пойдем на веранду — поговорим.

Лиза понуро пошла на открытую веранду, где мама уже ее ждала в кресле-плетенке.

— Беременность — это хорошо! Особенно в нынешних условиях, когда все больше болезненных кругом. Хотят, а бог не дает, грехов много… Что твой мажор, знает о беременности?

— Он собирается в Женеву. Его только что назначили, — стала отвечать Лиза.

— Неважно, куда он собирается! Как отреагировал, поддержал? Говорил о свадьбе или, может, на аборте настаивает?!

— Прямо не настаивал, но и радости никакой не увидела от новости, что ношу его ребенка, — с грустью в голосе констатировала Лиза.

— Говорила я, не пара он тебе, не пара! Свои интересы у него на уме, и только! Сама-то что думаешь?

— Приехала посоветоваться…

— Советы слушать бесконечно можно, но решение принимать тебе. Мы, если что, ребенка прокормим… Отведу тебя сегодня вечером к отцу Игорю. Я правильных слов не знаю, уговаривать тебя не буду. Университетов не кончали…

На том и порешили. Вечером того же дня они пришли в церковь.

— Отец Игорь! Дочь моя — Лиза. Беременна. Мучается, не знает какое решение принять и почему. Поговорите.

— Оставьте нас наедине, — обратился отец Игорь к женщине.

Лизина мать по маленькой лесенке спустилась из пристройки, расположенной рядом с основным храмом, во внутренний двор церкви.

— Что беспокоит, дитя мое? — спросил отец Игорь.

— Не знаю, что делать. Наступила беременность. Не планировала пока заводить детей.

— Дети — не домашние животные, чтобы их заводить. Человек думает, что он творец…. Старается занять место Господа Бога. Планирует карьеру, детей, судьбу… А у Господа свои виды на каждого, свои испытания и свои житейские радости он каждому готовит. Согласно предназначению и делам его…

— Беременность — это испытание? — поинтересовалась Лиза.

— Для кого-то испытание, для большинства — счастье! Одним оно дано, другим — нет.

— Как церковь относится к абортам? — решила уточнить Лиза.

— Аборты — это детоубийство, убийство совсем маленького, беззащитного человека во чреве матери и ее же руками. Врач только проводник преступной воли, оператор. С него свой спрос… Церковь считает медицинский аборт, да еще и по желанию женщины, тяжким грехом. Подумай, нужно ли начинать свою жизнь с тяжкого греха? Есть ли для такого решения веские причины, да и бывают ли они вообще?! Одиночество, тяжелое материальное положение не могут быть оправданием на Страшном суде за убийство. Детоубийство есть детоубийство. Родители твои крепкие, хозяйственные. Если возникнут материальные трудности — убежден, что помогут чем смогут. И Господь наш не оставит чадо свое в беде — дал новую жизнь, даст и пищу, и другие блага земные.

— Спасибо, отец Игорь.

— Господа нашего благодари. Я отойду, а ты, дочь моя, постой здесь, помолись. Слушай голос сердца своего…

Лиза молча постояла несколько минут возле икон. Попробовала помолиться, но получалось плохо, неоткровенно. Всего несколько раз она была в этом храме: во время крещения в уже далеком детстве, на похоронах своей бабушки да на венчании школьной подруги…

Из церкви домой дочь и мать шли медленно и молча. Не обращались к теме беременности и весь следующий день. А вечером Лиза уехала в Москву, где вновь окунулась в студенческую сессионную суматоху.

***

Сдан очередной государственный экзамен. До вожделенного диплома остается всего пара шагов. Девчонки из группы решили забежать в кафе, отметить успешную сдачу экзамена, расслабиться, поговорить, посплетничать.

В кафе почти никого, официант приветлив и услужлив. Девушки заняли большой стол напротив окна и принялись изучать меню.

— Лиза! Ты сегодня безынициативна. Что будешь заказывать? — спросила ее староста группы Лилия.

— Я кофе и один эклер, пожалуй.

— Что так? На тебя не похоже, — встряла в разговор Даша.

— Самочувствие плохое. Перенервничала, наверное, при подготовке к госу, — сказала Лиза.

— Беременная она, Лизка-то наша, — крикнула еще одна одногруппница. — Я видела у нее недавно в сумочке тесты на беременность.

— Ничего от вас не скрыть, девочки, — смущаясь произнесла Лиза. — Со мною это в первый раз. Может, кто был в таком же положении? Девочки, поделитесь своими историями, расскажите…

— Был, не был… Сама лучше расскажи. Как с Филом — серьезно или нет? Не слинял, как только узнал о беременности? — спросила Лилия.

— Уехал в Женеву… — грустно ответила Лиза.

— Уехал, но обещал вернуться? — воскликнула Даша. — Все они такие… Кобели!

— Точно! — поддержала разговор тихоня группы Ника. — От меня уже третий сбежал. Люблю, хочу… А услышат о беременности, сразу и след их простыл. Мамкины сынки.

— Что делать-то собираешься? — решила уточнить Лилия. — Подожди, не говори. Сейчас официант заказ примет, тогда продолжим.

— Нам две большие пиццы, два салата с креветками, одну сырную нарезку, три кофе, два яблочных сока, один апельсиновый. И один эклер, пожалуйста. Да, еще одну бутылку воды без газа. Ничего не забыла? — обратилась ко всем Ника.

— Продолжим, — твердым голосом сказала староста группы.

— Если Фил не поддержал Лизу в такой момент, рожать не вариант! — выдала Ника.

— Что сама думаешь? — спросила у Лизы Лилия.

— Пока не знаю. Была дома, мама ничего не сказала… Она отвела меня к священнику — тот про грех, Божий суд, детоубийство говорил. Если Фил в течение недели-двух не определится — думаю, нужно будет делать аборт.

— А где собираешься делать? — стала уточнять Ника.

— Была в частной клинике, рядом с нашим корпусом, мне там доктор не понравилась, хабалистая какая-то.

— Лучше в государственную клинику иди, — посоветовала Ника. — У меня есть печальный опыт. Не смогли мини-аборт нормально сделать. Остатки плодного яйца сразу дали о себе знать. После аборта было несколько дней кровотечение, потом появилась температура. Обратилась в эту же частную клинику с просьбой помочь, исправить свой же дефект — отказали. Выставили большой счет за новую услугу и сделали вид, что я к ним обратилась впервые. Моей медицинской документации не нашли! Пришлось идти в гинекологический стационар, там опять чистили полость матки, назначили кучу всяких лекарств. В палате с девочками разговаривали — у многих похожие истории. Бизнес, ничего кроме бизнеса. Везде рынок, дикий рынок. Две недели потом пригоршнями лекарства пила.

— Спасибо, Ника. Может, у кого еще есть опыт, что посоветуете? — продолжала расспрашивать подруг Лиза.

— Мне делали аборт по знакомству в гинекологическом отделении одной московской больницы. Моя мама с доктором договаривалась. Если надумаешь, то могу узнать у нее контакты этого доктора, — сказала Лилия. — Кстати, за аборты там денег не берут. Услуга входит в медицинскую страховку или из бюджета аборты оплачивают… Точно не скажу. Для нас студенток, это немаловажный фактор. Только доктору на лапу желательно дать немножко.

— Периодически тошнит? Что принимаешь? — включилась в разговор Даша.

— Пока ничего…. Можешь посоветовать что-нибудь хорошее? — спросила Лиза.

— Держи, — открыла она сумочку, — вот, завалялись лекарства от тошноты. Принимать по одной капсуле два раза в день, утром и вечером.

«У каждой из девушек была своя история, свой опыт. Все веселые, драйвовые, а на самом деле… Даже тихоня, и та с аналогичным бэкграундом. Что-то неправильное в современном обществе, но что? На днях получаю диплом гуманитария и ничего не знаю толком об этой стороне жизни…» — подумала Лиза.

— Спасибо, девочки! Мне нужно бежать. Утром мама Фила звонила, должна сегодня заехать.

Когда Лиза зашла в квартиру, мать Фила была уже там. Она смотрела по телевизору какой-то сериал.

— Ну, здравствуй, Лиза! Меня зовут Лариса Коммунаровна. Я мать Филиппа.

— Здравствуйте! Филипп мне много о вас рассказывал.

— Много, не много, сейчас это не имеет никакого значения. Есть досадный факт — беременность, которой ты пытаешься решить свои личные проблемы… Хочешь заполучить мужа, да еще какого — молодого перспективного дипломата! Не слишком ли большие запросы для провинциалки?!

— Я… Нет… С чего вы взяли? — попыталась подобрать подходящие слова Лиза.

— Никому не позволю испортить жизнь моего единственного сына, тем более такой провинциалке, как ты! Смазливых много. По Москве косяками ходят, как селедки в бочку в столицу набиваются. Дорогих ребят наших ловят на каждом углу… Я уже давно присмотрела Филу невестку. Адмиральская дочь с хорошим приданым. Так что больше не вставай у него на пути. Я свои планы нарушать не позволю! Деньги на аборт лежат на кухонном столе в конверте. Хватит и еще останется, в качестве компенсации морального вреда. За квартиру, сын сказал, деньги вперед уплачены. Прощай!

Завершив свой монолог, женщина лет пятидесяти, в строгом вишневом костюме, быстро покинула квартиру, отстукивая дробь высокими каблуками своих туфель-лодочек.

Лиза упала на кровать и разрыдалась. Она поняла, что ее прежние планы разрушены. Возвращаться в Тамбов и там рожать? Попробовать закрепиться здесь, в Москве? Но с маленьким ребенком, без какой-либо поддержки она это не представляет. Как некстати получить роль матери-одиночки, да еще и в столице… Может, Фил еще даст о себе знать? Однако надежда на то, что он вдруг проявит инициативу, предложит Лизе руку и сердце после визита этой женщины в вишневом, становилась все призрачнее…

***

Дни бегут своим чередом. Ребенок развивается, растет. Не за горами критически значимый срок — двенадцать недель беременности… Еще один экзамен позади. Лиза обращается в женскую консультацию, откуда ее с пакетом документов (анализы, справки) готовы направить в гинекологическое отделение. Однако возникло новое препятствие — необходимо срочно пройти доабортное психологическое консультирование.

Психолог, к которому Лизу направил доктор, после десятиминутного общения с ней сделал запись: «Причиной аборта является конкуренция мотивов в жизненных планах. Нестабильность отношений с отцом ребенка». Рекомендация: «Отказаться от аборта. Обратиться к психологу за дополнительной помощью».

Посмотрев заключение психолога, врач посоветовал Лизе обратиться к ним снова, но через две недели. Если она за эти дни не передумает, то ей вновь нужно будет сдать некоторые анализы — и тогда она сразу получит направление в стационар на медаборт.

Он также сказал:

— Мазок у вас сомнительный. Флора нехорошая. Ничего критичного, но можно пройти санацию, недельку-другую. Порекомендую вам хорошую схему…

«Еще две недели?! — подумала Лиза. Не могу больше мучаться, в голове только мысли о ребенке и судьбе матери-одиночки. Нужно что-то придумать… Снова в частную клинику идти? Не лучший вариант. Ах, как некстати это случилось со мной!».

— Доктор! Войдите в мое положение! — обратилась к нему Лиза. По ее щекам потекли крупные слезы…. Через минуту она уже рыдала в кабинете врача.

— Не плачьте, перестаньте. Возьмите салфетку, вытрите слезы, — стал уговаривать ее доктор.

— Доктор! Придумайте что-нибудь! Мне нужен аборт, и сейчас! За две недели ничего не изменится в моей жизни. Меня бросил мой бойфренд…

— Решение вашей проблемы возможно, — сказал доктор, написав на небольшом листе бумаги несколько цифр.

— Это сумма? — уточнила еще всхлипывающая Лиза.

— Потише, пожалуйста. Сейчас я подпишу вам направление на медаборт. Завтра готовы в стационар с утра явиться или на послезавтра записываемся?

— Давайте на завтра.

— Пока я буду оформлять документы, подождите в коридоре. Медсестра скоро принесет вам направление в клинику. Жду перевода на номер телефона. Сейчас с него придет СМС-сообщение. Всего хорошего. И советую на будущее предохраняться, а не надеяться на авось.

Ранним утром Лиза оказалась в небольшой очереди женщин разного возраста, ожидавших оформления документов в приемном покое больницы. Серые лица, серые одежды — все нечетко, все расплывается в таких же невзрачных грязно-синих и бледно-бежевых красках больничных стен. Лишь силуэты медиков в белых халатах и зеленых хирургических костюмах несколько оживляют мрачную картину. Молчаливая очередь медленно двигается по конвейеру: спецприемник, спецосмотр, спецобработка, спецпалата, спецоперационная (абортарий). Каждой пациентке задаются типовые вопросы от врача-оператора, врача-анестезиолога. Дальше ожидание… Потом — десяти-пятнадцатиминутный провал… Затем палата, осмотр доктора, рекомендации, и через несколько часов — иди на все четыре стороны…

Одних впереди ждет работа, других — дом, третьих — дети. Есть и такие, которые потерялись во времени либо в пространстве… Есть и те, которых никто не ждет… Но во многих еще теплится надежда, поддерживающая незримую связь с реальностью, позволяющая цепляться за жизнь.

Следующее утро Лиза встретила все на той же съемной квартире, с которой скоро нужно будет съезжать. Почти год они с Филом прожили в ней. Теперь все по-иному… Собравшись с силами, Лиза принялась усердно готовиться к последнему государственному экзамену.

Последний гос пошел не так, как прежние. На один из вопросов Лиза не смогла дать экзаменаторам достойный ответ. Результат — «хорошо». «Слетел» ее красный диплом.

Расстроенная, чувствуя слабость во всем теле, Лиза отказалась от гуляний с подругами, запланированных на ближайшие дни. Несколько суток она провела в одиночестве. Фил так и не позвонил. На СМС-сообщения, направленных ему и в день аборта, и в день последнего госэкзамена, он не ответил. У нее совсем пропал аппетит. Иногда ее знобило, казалось, что повышается температура. Однако она себя успокаивала тем, что первые дни после аборта так бывает. Спасал чай с малиной и парацетамол на ночь.

Через три дня затворничества ей то ли стало немного лучше, то ли пришло некоторое успокоение, понимание того, что нужно строить новые планы. Лиза собрала сумку и снова отправилась в Тамбов.

Всю дорогу в автобусе по маршруту Москва — Тамбов она старалась уснуть. Иногда удавалось задремать, ненадолго провалиться в царство Морфея. Однако на кочках, которых не лишена федеральная трасса, она вновь и вновь просыпалась.

Наконец показался городской автовокзал. Лиза взяла свою сумку и медленно пошла… На автобусной ступеньке она оступилась, потеряла сознание и упала. Вокруг девушки собрались пассажиры. Водитель дал ей понюхать смоченную нашатырным спиртом ватку. Лиза поморщилась, на секунду открыла глаза. Потом ее голова упала на руку водителя. Один из пассажиров, пытавшийся помочь девушке, обратил внимание на высокую температуру.

— Она горит! Думаю, градусов 39–40 будет!

— Сразу за углом здания вокзала медпункт. Сбегайте кто-нибудь, попросите фельдшера подойти! — скомандовал водитель.

Через пять минут фельдшер был возле автобуса. Осмотрев пассажирку, он сразу же вызвал скорую помощь.

В приемном покое стационара девушке поставили капельницу внутривенно.

— Приходит в сознание, — констатировал врач приемного отделения. — Как вас зовут, документы ваши?

— Лиза, — еле слышным голосом ответила пациентка.

— Болели чем? ОРВИ, пневмония, может? Операции, медаборты недавно были? Еще какие-нибудь медицинские вмешательства?

— Аборт. Неделю назад… В моей сумочке есть карта, — с трудом произнесла Лиза и вновь отключилась.

Врач приемного отделения вызвал акушера-гинеколога и хирургов на срочную консультацию. После осмотра пациентку перевели в гинекологию.

Врачи пришли к выводу, что при производстве медаборта имела место перфорация матки и ее последующее инфицирование. Была начата антибактериальная и инфузионная терапия. Пациентку стали готовить к операции.

Активная терапия возымела некоторый эффект. Через несколько часов пребывания в стационаре Лиза пришла в сознание.

— Я Ваш доктор, — сказала новой пациентке незнакомая женщина в медицинском хирургическом халате.

— Здравствуйте! Я в больнице? — удивленно спросила Лиза.

— Гинекологическое отделение Тамбовской областной клинической больницы. Мы готовим вас к операции. Подпишите вот эту форму информированного согласия. Осложнения после медаборта. Будем пытаться все поправить. Телефон ваш? Родственникам сообщите. Теперь у нас дней десять будете, не меньше. Посмотрим на динамику.

Лиза спросила у врача адрес больницы и сразу же направила голосовое сообщение родителям и Филу.

Операция длилась два часа. После ревизии матки, кишечника, брюшной полости в целом врачам потребовалось расширить первоначальный объем оперативного вмешательства. Пришлось также дренировать брюшную полость. После операции Лиза была переведена в реанимацию.

Через три дня в связи с отсутствием положительной динамики, ухудшением ряда лабораторных показателей состоялся консилиум врачей, на котором было решено провести еще одну операцию. Ее исхода ждали в гробовой тишине родители Лизы, а также Фил, который только что приехал в больницу.

Через два с половиной часа ожидания из операционной вышел молодой доктор. Он сообщил трагическую новость:

— Несмотря на все предпринятые врачами меры по спасению женщины, она только что скончалась. Инфицирование привело к развитию крайне тяжелой, неконтролируемой интоксикации. Мои соболезнования!

Мать Лизы заревела белугой. Через несколько минут ее голос стал тише. Она уткнулась в седую грудь мужа, еще долго всхлипывала и причитала. Фил же быстро выбежал на больничный двор и растворился в нем.

***

Движимый жаждой мести, Фил всякими правдами и неправдами собрал необходимые, на его взгляд, медицинские документы и отправился с ними на консультацию в адвокатское бюро «Медицинский юрист». Там его встретила секретарь.

— У вас дело? Какое? — вежливо спросила она.

— Врачебное, медицинское или как там его… — неуверенно ответил Филипп.

— Все специалисты сейчас заняты. Вам придется подождать полчаса.

— У меня встреча запланирована, боюсь, что не успею.

— Если у вас есть первичные документы по делу, можете их оставить. Напишите вопросы и пожелания для нашего специалиста. Могу записать вас на прием на завтра. На одиннадцать часов утра вам удобно?

— Лучше в двенадцать часов.

— Хорошо, записываю вас на двенадцать. Вас примет Алексей Павлович. Второй кабинет. До завтра.

В полдень следующего дня Мутик прибыл на прием.

— Филипп Алексеевич! Проходите. Мы внимательно изучили предоставленные вами документы. Скажите, пожалуйста, как вы их получили, неофициальным путем? — поинтересовался Алексей Павлович.

— Язык до Киева доведет, а деньги — до Женевы! — весело сказал Филипп Алексеевич.

— Понятно. Язык иногда и до Магадана может довести! Повнимательнее! Имейте в виду, что в случае, если будет инициировано разбирательство по делу, документы придется собирать согласно установленной законом процедуре. Также учтите, что кое-что в них может поменяться. Их, скажем так, могут попытаться подкорректировать, подправить. Иногда просто потерять… Но будем исходить пока из того, что представлено вами.

— Засудить, засудить врачей! Бездари, недоучки! — начал Мутик.

— Давайте не будем так обо всех медиках. Иногда встречаются и бездари, и недоучки, как вы говорите… Они есть в любой среде. У медиков, особенно среди представителей профессий наибольшего риска (акушеров-гинекологов, хирургов, стоматологов) они встречаются не так часто.

— Неужели какой-то аборт до сих пор не могут сделать нормально? А вовремя устранить последствия своей ошибки?

— Медицинский аборт — это операция, выполняемая врачом вслепую, по его субъективным ощущениям, по наитию. Осложнения медаборта бывают разными. Если говорить о перфорации, то есть о прободении матки, то на каждую тысячу абортов приходится от одного до трех таких осложнений. Много это или мало? Если оценивать в процентах — не много. Если же смотреть в абсолютных цифрах — много. У нас по желанию женщин более полумиллиона абортов делается ежегодно. И это согласно официальной статистике… По экспертным оценкам реальные цифры могут быть в полтора-два раза выше. Вот и получается, что женщин с осложнениями набирается несколько сотен каждый год. Аборт до настоящего времени является одной из причин развития инфекционного процесса. Сохраняется также смертность от инфицированного аборта. Если говорить о септических осложнениях, то они занимают аж третье место в структуре материнской смертности и составляют по разным данным 11–15 %.

— Врач, который делал аборт должен быть как минимум отстранен от работы. Допустил ошибку раз, допустит и еще раз, — возмутился Филипп Алексеевич.

— Если мы говорим о конкретном враче, можно попробовать привлечь его к юридической ответственности. Здесь нас ждут значительные трудности. Вину в его действиях, скорее всего, установить не удастся. Ваша Лиза не обращалась в эту клинику с жалобами после проведенного медаборта. Она вообще никуда не обращалась с какими-либо жалобами. Ведь так? А при перфорации матки своевременное обращение за медицинской помощью имеет решающую роль. Обычно и в форме информированного добровольного согласия на медаборт, и в рекомендациях при выписке из стационара обращают внимание на то, что при длительном кровотечении, болях в животе, повышении температуры следует обратиться к медикам.

— А тамбовские врачи?! В XXI веке не в состоянии справиться с инфекцией какой-то?! Столько антибиотиков разных…

— Врачи не виноваты. По крайней мере, те, которые боролись за жизнь Лизы. С некоторыми инфекционными и воспалительными процессами справиться тяжело и в XXI веке. Сепсис. Септический шок. Системный ответ организма на воспаление…

— А кто виноват?! — удивленно спросил Филипп Алексеевич.

— Во-первых, ближайшее окружение, которое не пресекло такой шаг женщины. На практике обычно оно прямо или косвенно способствует тому, чтобы женщина сделала аборт. Во-вторых, общество, которое наивно полагает, что право на аборт женщина имеет при любых обстоятельствах. Своего рода эскапизм (от английского escape — «побег») или избегание неприятной для общества темы. Проблема вытесняется, замещается другой, менее значимой. В-третьих, государство. Оно не проводит в этой сфере активную политику, что подрывает ее демографическую, ментальную, общественную безопасность, а его законы допускают прерывание беременности по желанию женщины аж до двенадцати недель беременности. Если ко мне вопросов больше нет, всего вам, Филипп Алексеевич, хорошего!

Июнь, 2023

ГЕНЫ ЕСТЬ ГЕНЫ⁸⁴

Дело было в столице. Одна из героинь этой истории — молодая женщина, Галина Викторовна Водопьянова. Родом она из славного города Саратова, что стоит на берегу великой русской реки Волги. Родилась Галина в довольно бедной семье. Как и большинство своих сверстниц, окончила среднюю школу. Затем она поступила и с отличием окончила Саратовский медицинский университет.

Мечтала она стать врачом акушером-гинекологом, поэтому предпринимала для этого все возможные усилия: отлично училась, занималась общественной работой в вузе, участвовала в работе студенческого научного общества, делала доклады на конференциях. Некоторое время была старостой студенческой группы. Одним словом, соблюдала гласные и негласные правила, позволяющие ей приблизиться к заветной мечте.

На всероссийской студенческой конференции, которая состоялась в Москве и была посвящена вспомогательным репродуктивным технологиям, Галина Викторовна Водопьянова сделала блестящий доклад и была отмечена жюри. Через два года диплом призера всероссийской научной конференции позволил ей получить место в ординатуре престижного научного центра акушерства и гинекологии.

К двадцати восьми годам Водопьянова достигла цели — она стала дипломированным специалистом и смогла устроиться в одну известную в Москве частную клинику, специализирующуюся на оказании медицинских услуг бесплодным женщинам.

Скромная и трудолюбивая Галина Викторовна быстро освоила большинство технологических премудростей профессии, а также специфику контингента и общения с ним. Каждые полгода руководство клиники переводило ее с участка на участок, чтобы Водопьянова смогла при необходимости заменить «выпадающего из цепи» специалиста, ведь она лучше понимала, чем занимаются ее коллеги. Овариальная стимуляция, получение ооцитов, инсеминация ооцитов, перенос эмбрионов в полость матки. Также она обстоятельно изучила процесс культивирования и криоконсервации эмбрионов человека. За учебой на рабочем месте пролетели еще два года…

Свободного времени у Галины, наконец, стало больше: уже не нужно зубрить теорию, оттачивать практические навыки, готовиться к многочисленным экзаменам. Технологии ясны, понятны, а вот вопросы этики и деонтологии… Первое время они очень даже беспокоили молодого специалиста. С одной стороны, есть четкие установки руководства клиники, которые нужно неукоснительно соблюдать, с другой — они не учитывают всего многообразия тех клинических случаев, с которыми сталкиваются врачи. А иногда дело вовсе и не в клиническом случае… Ведь он, как правило, закономерно вытекает из конкретной жизненной истории, порой закрученной, как правило, трагичной. Однако бизнес есть бизнес. Клиент всегда прав. Чем внимательнее Галина Викторовна изучала истории своих подопечных, тем больше у нее возникало вопросов уже не столько к руководству своей клиники, сколько к самой системе охраны репродуктивного здоровья женщин, а также и мужчин… В то же время работа затягивает, а глаз замыливается. Врач либо выгорает, либо ставит психологическую защиту, отключается, перестает задавать окружающим и самому себе лишние вопросы, либо незаметно для себя становится откровенным циником…

***

«Мне уже за тридцать, — подумала Галина. — Знаю и про возрастных первородящих, и про вспомогательные репродуктивные технологии, и про вероятность наступления беременности при их применении, и про имеющиеся риски для здоровья… А что сама?

Есть бойфренд или как там их сейчас называют? Раньше были просто сожители… Неприятно, но факт. Теперь — гражданский муж. По крайней мере, мы их так фиксируем в наших медицинских документах. Кто они на самом деле, неизвестно. Мой Жорик — спортсмен. Скорее уже бывший. Когда-то занимался тяжелой атлетикой, теперь стал бодибилдером. Еще пытается готовить девушек по артистическому бодибилдингу. Говорит, это новое и очень популярное направление в отечественном спорте. Надеется занять там хорошую позицию как тренер.

Может от него родить? За: возраст, который все чаще дает о себе знать, отсутствие кого-либо еще на «горизонте». Против: нестабильный доход потенциального отца ребенка, нарциссизм Жорика, его постоянное пребывание в «цветнике». Да еще он «жрет» в больших количествах биологически активные добавки, протеины, стимуляторы и тому подобное, что не лучшим образом сказывается на здоровье».

Тем временем с тренировки вернулся Жорж Иванович Тощилин.

— Привет! Как прошла тренировка? — спросила Галина Жорика, бросившего в прихожей свою большую спортивную сумку.

— Нормально не дают заниматься! — ответил Жорж, усаживаясь в кресло напротив телевизора.

— Кто же вам мешает? Все свои,