Павел Кренёв

Тёплый песок Беломорья

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-3

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

К79

Изображение на обложке Е. В. Галактионовой.

Автор:

Кренёв П. Г. — коренной помор. Родился и вырос в поморском селе Лопшеньге на Летнем берегу Белого моря. Закончил Ленинградское суворовское военное училище. Служил в Советской армии, учился на факультете журналистики Ленинградского государственного университета, работал в ленинградской прессе. Вступил в Союз журналистов России. Секретарь Союза писателей России. Кандидат юридических наук.

Как литератор работает сразу в нескольких творческих жанрах: много пишет о северной деревне, о жизни поморов. Автор ряда сильных произведений о Великой Отечественной войне, а также исторических очерков, посвящённых сложнейшему послереволюционному периоду российской истории.

Павел Кренёв — обладатель множества литературных премий, участник и руководитель ряда литературных фестивалей.

Живёт и работает в Москве.

Павел Кренёв — один из наиболее известных современных российских прозаиков. Принадлежит к довольно немногочисленной когорте писателей, посвятивших своё творчество русской природе и людям, любящим её.

Продолжатель славных традиций Михаила Пришвина, Эрнеста Сетона-Томпсона, Константина Паустовского, Юрия Казакова, Ивана Соколова-Микитова, Джеймса Кервуда. Лауреат многих литературных премий.

Главное внимание писатель уделяет Русскому Северу, родному Белому морю, где провёл детство и юность, где могилы его предков…

УДК 821.161.1-3

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Кренёв П. Г., 2025

© ООО «Проспект», 2025

СВЕТЛАЯ МОЯ РОДИНА

Мне повезло — я родился у моря. В том, что мне действительно очень повезло, я совершенно убеждён и всегда считал и считаю, что люди, не жившие рядом с морем, сами того не ведая, лишились возможности познать неоглядность и синеву, настоящий размах и силу. Живущие рядом с морем мне кажутся несравненно более добрыми, размеренно спокойными и мудрыми. Эту доброту и мудрость дарит им море.

У меня было две няньки: море и бабушка Агафья Павловна. И море, и бабушка качали меня на руках и пели длинные старые песни. Я был совсем маленьким, когда умерла бабушка, но в памяти ясно высвечивается, что и песни моря, и песни бабушки были одинаково светлыми, одинаково мудрыми, исполненными вечной печалью за людей. У меня не было старшего брата, и море было моим старшим братом. В большие шторма, когда вода соревновалась в неистовстве с гранитными валунами бакланов, я долгие часы проводил на берегу, играл с волнами и пеной, возвращал морю выброшенных на песок живых крабов и звёзд. Как старшему брату, я доверял морю свои мальчишеские тайны. Когда детство обижало меня, я приходил к морю и только ему показывал свои слёзы. И море советовало мне, как превозмочь беду.

В тёплые дни макушки лета я просыпался в комнате, усыпанной отражёнными от воды, прыгающими по стенам бликами, и бежал к морю, и море качало меня на медленных, ласковых волнах моего детства…

* * *

Давайте возьмём акварельные краски, тонкие кисточки, лист картона и нарисуем такую картину.

Синий, бесконечно высокий небосвод. Чуть ниже его — лесные вершины, а немного сбоку висит жёлто-белёсое полуденное солнышко и проливает вниз летнее тепло. Солнышко считает себя самым совершенным украшением пейзажа и потому неотрывно засматривается в своё отражение, степенно купающееся в плавной воде и оттого почти не меняющее очертаний.

Внизу под солнышком величавое, степенное синее-синее пространство, именуемое Белым морем. По морю идёт пароход, желательно тоже белый и предпочтительно пассажирский, потому что такие суда мне нравятся больше.

Чтобы украсить картину, добавим, что за пароходом стелется лёгкий, полупрозрачный дымок, издали напоминающий фигурно вырезанную светло-сиреневую полоску тончайшего шёлка. А над палубой, как белые косынки, кружат чайки.

Так, вроде бы получается неплохой пейзажик.

Пароход, скорее всего, идёт на Соловецкие острова и везёт туда экскурсантов. Ну, а какой народ может быть более беззаботным, любознательным и вездесущим? Конечно, экскурсанты должны быть на палубе, разглядывать море, чаек и берег. Поэтому точными мазками украсим палубу яркими красками женских платьев, мужских рубашек, изобразим радость и удивление на лицах людей.

Почему удивление? Сейчас всё объясню. Не надо торопиться, потому что спешка может испортить создаваемый нами пейзаж. Итак, давайте постараемся, чтобы никого не разочаровывать, и нарисуем кусочек северного пейзажа во всей его прелести. Задача, надо сказать, у нас непростая: зрителей привлекают в картинах броские цветовые пятна, перепады и переливы света, буйство контрастов. Как бы мы ни старались, у нас этого буйства не будет, ведь мы с вами рисуем с натуры не свадьбу в Молдавии и не альпийскую долину, а Белое море, которому — так уж вышло — природа отпустила явно маловато красок из подаренной Земле палитры. Фон пейзажа мы не сможем украсить сегодня ни северным сиянием, действительно сказочно роскошным, подавляющим воображение всполохами гигантских, в полнеба, расцветок — оно бывает лишь в зимние ночи, ни даже радугой: ведь стоит солнечный летний день.

Поэтому нас с самого начала подстерегает опасность: вдруг будет она висеть где-нибудь в уголочке и никто не обратит внимание на эту северную акварельку. Нет участи печальнее для художника!

Итак, взойдём на палубу парохода, идущего на Соловки, и глянем на берег.

Отсюда море не кажется таким ярко-синим, как, например, сверху. Это оттого, что его оттеняет берег. Поэтому на верхушках покатых, еле дышащих волн синь разбивается на размытые вкрапления тёмно-серо-зелёных цветов. Колыхание воды приобретает некоторую грузность, как бы свинцовость. На этой тускловатой сини качаются чёрными пятнышками деревенские карбасы.

Впрочем, карбасы не обязательно чёрные. Традиционно такой у них только низ.

Теперь местные жители стараются перещеголять друг дружку в красоте своей лодки. Поэтому борта мы можем нарисовать и оранжевыми, и жёлтыми, и даже ярко-красными. Всё же это хоть немного расцветит нашу картину. В карбасах сидят деревенские мальчишки с вытаращенными от восторга и азарта глазёнками и удят наважку. Навага клюёт довольно споро, и мальчишки беспрерывно дёргают короткими морскими удочками. Маленькие, поблёскивающие на солнце золотом рыбки, вылетев из воды, разбрызгивают радужные капельки и пропадают на дне карбаса. А вон, смотрите, как напружинился тот мальчуган в серой кепочке, в тельняшке с отцовского плеча, как натянулась леса его удочки. Он тянет из воды нечто тяжёлое. Оп! Вот это да! Здоровенная зубатка змееподобно извивается в лодке, таращится на мир бульдожьим рылом, стукает страшенными зубьями и норовит цапнуть рыбачка за сапог. Что же, поздравим мальчишку. Сегодня у него есть основания задирать нос перед сестрёнками и другими ловцами наважки.

Дальше, за карбасами, из воды торчат жёлтые спички, но это, конечно, вовсе не спички, это толстые и длинные колья, к которым крепится ставной сёмужий невод. В голове невода, у тайникового кола, покачивается ещё один карбас. С носового коржка к воде свесился рыбак и устало всматривается вглубь: не завиляет ли в тайнике смутной тенью гибкая, тёмная спина царь-рыбины сёмги.

Огромная, пёстро играющая скатерть воды с вышитыми на ней разноцветными лодками, рыбацкими снастями, матовыми вершинами торчащих над поверхностью гранитных валунов, белыми пятнышками чаек, сидящих на них, — всё это по всей ширине окаймлено узкой однотонно-жёлтой полосой песка. Пассажирам теплохода повезло: сейчас отлив, и песок, умытый сбежавшей морской водой, выглядит особенно привлекательно — изумрудно поблёскивает россыпями гальки. По отливному берегу бродят ленивые деревенские отъевшиеся овцы и жуют выброшенную морем ламинарию. В ламинарии много йода, и овцам это нравится.

Чуть подальше, на самом краешке песчаной полосы, куда вода уже не добирается и в свирепые штормы,— череда маленьких и аккуратных домишек, издали напоминающих кирпичики. Это деревенские бани. Ага, сегодня же суббота, банный день! Видите, как из труб дружно тянет и столбами уходит в небо молочный берёзовый дым. Ох и жарища сейчас в этих баньках! Не зря же, посмотрите, из них то и дело выскакивают распаренные, медные мужики, с разбегу бухаются в солёную воду и, размахивая жилистыми ручищами, тараща осоловелые, покрасневшие глаза, бегут обратно, в прозрачный банный пар.

По-за банями (а нам с моря кажется — как бы над ними) вырастают дома деревни. Выстроенные из кондового, звонкого, неохватного ельника, высоченные и широченные, как на подбор крытые белым шифером, обшитые тонкими узорными разноцветными досками, здешние дома завораживают глаза своей основательностью и, хотелось бы так выразиться, грандиозностью и размахом деревенской архитектуры. Не исключено, что кто-нибудь из пассажиров, уроженец средней полосы России, не видавший никогда ничего подобного, усомнится в целесообразности столь больших затрат материалов, времени, труда на постройку жилища. Зря. Не надо ни сомневаться, ни завидовать. Тот пассажир, разморённый сегодняшним текущим с неба солнцем, просто позабыл, что Белое море, по которому он плывёт на пароходе,— это не что иное, как залив Северного Ледовитого океана, и зимой тут пароходы не ходят, потому что кругом толстенное ледяное поле и температура за минус тридцать…

Здешние огромные строения — это продукты естественного отбора, как, например, необычно крупные люди в Сибири или растения в Австралии. Всё объясняется местными природными условиями. Дома на берегу Белого моря — как крепости от сырых холодных морских ветров, от лютых снежных бурь. Не говоря уже о том, что это ещё и целые хозяйственно-крестьянские комплексы с просторными кладовыми с запасами на всю зиму, хлевом для скота, поддомным погребом, поветью, с высоким чердаком, где хранятся рыбацкая снасть и хозяйственная принадлежность, взвозом, сеновалом, амбарными и дровяными пристройками, колодцем… Да и комнат несравнимо больше, чем обычно на Руси: по четыре, а то и по пять…

С южной стороны каждого дома машет зелёными ветками маленький, в три-четыре дерева, ухоженный садик. Преобладают деревья, расцвеченные ярко-красными пятнами. Значит — рябины. Представляете, какие загораются осенью от этих рябин костры по деревне, воспетые русскими поэтами…

И ещё, видите, позади домов тоже широкие квадраты зелени. Это огороды. Судя по разноцветью, преобладает там картошка. Но выращивают здесь и лук, и репу, и редьку, и редиску, и укроп, и малину, и огурцы в парниках, и даже клубника кое у кого начинает проклёвываться и наливать румянцем бледные пока ещё щёчки. Вот тебе и Север! Можно представить себе, как хозяева-соседи соперничают здесь друг с дружкой в садоводческих новшествах, используя все скудные возможности здешней природы!..

Выберем из нашей палитры самые яркие цвета и нарисуем полосатую гряду холмов, которая высится сразу за деревней. Это деревенские поля, гладкие, покатые, ухоженные. Как привлекательно бушует на них летнее разнотравье, как украшает весь берег!

А ещё дальше за полями, вокруг всей деревни, уходя в необозримые дали, пораскинулось буйное зелёное царство, темнеющее лишь у самого горизонта, — царство знаменитой архангельской тайги, бескрайней и богатой, усеянной озёрами, изрезанной реками, в которых полно форели…

Теперь — всё. В нашей картине можно, конечно, кое-что подправить, подровнять, оттенить или сделать ярче… Как и каждую, пусть даже совершенную работу художника, нашу тоже можно доводить ещё и дорабатывать, находя для этого всё новые и новые цветовые нюансы. Мы тоже сделаем это постепенно…

Но уже сейчас этот пейзаж привлекателен…

Этот пейзаж — мой дом.

Это деревня, в которой я живу.

Интересно всё-таки плыть на белом пароходе по Белому морю из Архангельска в Соловки.

* * *

У вас бывало так: бредёшь по сырому, промозглому, стылому лесу, из последних сил поднимаешь ноги, обессилевший, промокший до нитки, голодный и злой на весь мир? А дом чёрт знает где, в какой стороне и сколько до него?..

Небо занавешено тучами, бегущими прямо над головой, кругом туман, и не по чему ориентироваться, а время уже к вечеру, и скоро ночь…

У меня так было, и не однажды.

В такие минуты испытываешь самый что ни на есть жуткий страх оттого, что тебе придётся провести ночь в сыром незнакомом лесу, и зябнуть долгие часы под какой-нибудь ёлкой, и слушать шаги голодного зверья. Не дай вам Бог…

Но бывает и по-другому. В самый распоследний безнадёжный уже момент вы выходите всё-таки на старые суземные пожни, поросшие буйным молодым березняком, или к лесному озеру и, облегчённо вздохнув, с бесконечной благодарностью судьбе, выдохнув какие-то искренне счастливые слова, опускаетесь прямо на землю и прислоняетесь к первому попавшемуся стволу.

Перед вами стоит ваша спасительница — почерневшая от времени, скособоченная, давно забытая людьми, с нетерпением ждущая вас старенькая лесная избушка.

Она вожделенно смотрит на пришельца единственным окошком-глазом с треснутым стеклом и изнемогает от нетерпения, ей хочется поскорее встретиться с вами. Дитя человеческого труда, созданная, чтобы служить ему верой и правдой, она устала жить одна в лесу среди зверей, птиц и травы, без добрых человеческих глаз и рук. Оттого, что люди забыли о ней, избушка быстрее состарилась и покосилась.

И вот наконец человек пришёл. Избушке хотелось бы принять вас как можно лучше, но ей мешают старость и морщины-щели, которые едва удерживают тепло, но она старается изо всех сил…

…Полежав на старых слегах-нарах и отдохнув с дороги, вы обихаживаете избушку: веником из наломанных берёзовых веток сбиваете в углах паутину, подметаете подгнивший пол, выбрасываете на улицу мусор; потом приводите в порядок сердце лесного домишки — каменку, чёрную печь, аккуратно собираете и складываете обратно «в шатёр» развалившиеся по сторонам гранитные камни и совершаете главное таинство — разводите огонь.

Трещат дрова в печке, дым валит прямо в избу, чуть колышущейся, почти идеально ровной снизу пеленой висит над полом и плавно вытекает в дымник — маленькое отверстие под самым потолком, а вы, полулёжа на полу перед каменкой, занимаетесь извечным, никогда не надоедающим делом, излюбленным для многих и многих поколений живших ранее людей — вы смотрите на огонь, на дым, на вечерний лес, пошумливающий за открытой дверью. Пускай избушка ваша стара и дряхла, но с полыхающей печью внутри — это уже жилище! И вам совсем-совсем не хочется выходить из неё туда, где сырость, слякоть и темень, где шуршат в лесу шаги голодного зверья.

Дрова прогорели, накалив докрасна каменку, дым из избы уплыл. Вы сгребаете в кучу оставшиеся угли, убеждаетесь, что среди них нет головни, что среди красно-белых углей не мерцает ядовитый угарный синий цвет, и закрываете двери и дымник… Сытый, обогретый, разомлевший, вы вытягиваетесь на нарах и долго ещё не можете уснуть… И кажется вам, что изба, будто выпрямившаяся наконец старая, усталая женщина, начинает постреливать совсем по-молодому углами и, вовсе уже сухая, изнутри время от времени облегчённо, умиротворённо вздыхает.

Лесные избы, потупившиеся к земле, съедаемые плесенью, заброшенные человеком чащобные дворцы приюта… Вас становится всё меньше. Как и создавшие вас люди, вы умираете быстрее, когда о вас забывают. И, как люди, вы стараетесь отдать больше доброты и тепла тому, кто вспомнит, навестит вас, скажет доброе слово…

Люди всегда ставили лесные избы, особенно сенокосные, на весёлых местах: на холмике над ручьём, речкой, озером, среди высоких белых берёз. Не потому ли есть в них что-то притягательное, влекущее своей неотрывностью от красоты русского леса. В редкие минуты отдыха, в обеденные перекуры, косари собирались тут, чаёвничали у «лавы», у общего костра. Здесь звенел их смех…

Утром я ушёл домой по летнику, который совсем слабо, но всё же ещё выделялся среди жёлтой травы. Перейдя речку, оглянулся…

Она прощально покачивалась вместе с кущей кустов малинника, густо окружавших её. Смотрела на меня сквозь осеннюю листву, облепившую её «глаза» — оконные стёклышки. Тускло-подслеповато поблёскивала ими, потерявшими прозрачность в длинной череде минувших лет. Показалось мне: вдруг повлажневшими… Поскрипывала пересохшими, старыми брёвнами. Мне захотелось сказать ей: подожди меня, я вернусь к тебе… Но вдруг подумалось: как бы не обмануть её, не наобещать того, чего не сможешь потом исполнить. В таких случаях нельзя врать. И я промолчал. Только поклонился низко-низко.

* * *

«Нельзя дважды ступить в одну и ту же реку»,— сказал древний мудрец. Нельзя, потому что вода и время беспрерывно, неотвратимо утекают, и всё меняется…

Нельзя дважды прийти к морю и увидеть его прежним. Море переменчиво…

Зимой нашего моря нет. Есть только огромное холодное поле с торосами, ледяными ветрами. На этом поле никто не живёт, ходить по нему скучно. Разве только продолбить лунку, забросить удочку и долго-долго ждать поклёвки. Может, клюнет страшный, как морской чёрт, и колючий ревяк. Но ревяки, охочие до поклёвки летом, и те зимой клюют вяло, будто из уважения к долготерпенью рыбака. На самом горизонте лёд кончается. Там, в синих студёных полыньях, живут хитрые дальнозоркие нерпы, ныряют за рыбой и подолгу сидят на кромках торосов, подставляют жирные бока едва пробивающемуся через колючий мороз тусклому слабому солнышку.

Весной солнце беспощадно расправляется со льдом и вместе со своим другом — летним ветром — разбивает его на куски-льдины, а потом долго гоняет их из конца в конец. Кататься на льдинках — едва ли не предел мальчишеского счастья.

Стояла весна, льдинок принесло много, и я, как и каждый из высыпавшей на берег полураздетой, кирзачно-резиновой, лихой деревенской шантрапы, торжественно оседлал одну из льдинок, вооружившись колышком из чьей-то изгороди. Плавая на них, как на плотах, мы сталкивались друг с другом, брызгались холодной весенней водой, орали что-то воинственное.

Крепко дунувший от деревни горный ветер унёс в море именно меня, потому что мне было всего пять лет, и я был самым слабым.

Колышек вдруг перестал доставать до дна, и я беспомощно тыкал им из стороны в сторону. Я отчаянно грёб своим колышком, но берег и дом всё удалялись. Мне захотелось прыгнуть в воду и поплыть… Море, спокойное и минуту назад такое весёлое, уносило меня от дома. Я ничего не мог с ним поделать, медленно, но неотвратимо оно тянуло меня, отрывало от всех. Тело сковал ужас, отчего я не смог даже зареветь, только оцепенел и стоял, вцепившись в бесполезный колышек. Впервые осознал я тогда страшную силу и необоримость моря.

Меня спас Валька Корельский, старший из всех нас. Он догнал меня на своей льдинке, пересадил на неё и потом долго грёб изо всех сил к берегу, против «горнего» ветра, а я ему мешал, потому что трясся от страха и уже ревел во всю мочь. По существу, Валька совершил подвиг — очень сильно рисковал. Но мы тогда ничего не знали о подвигах, мы были совсем маленькими.

* * *

…Я был влюблён в Наташу Петрову, девочку из Ленинграда. Она целый год жила в нашей деревне у своей бабушки. Я не мог в неё не влюбиться. Блондинка, с голубыми, как у Мальвины из сказки про Буратино, глазами, с аккуратным носиком, длинноногая, и ко всему ещё и отличница. Кроме того, она была на год старше меня, и это обстоятельство играло решающую роль: сверстницы были мне не очень-то интересны, а тут красивая отличница из Ленинграда старше меня…

В то время у нас была очень популярна песня, которую пел Ободзинский:

«Я у моря рождён, в краю, где ветра,

Море с детства, как мать, учило меня

Песни звонкие петь…»

Я выходил к морю, громко запевал эту песню и старался петь её так же звонко, как сам певец. Мне было наплевать, что я пою в тысячу раз хуже, я был уверен, что пою лучше его и звонче. Я был влюблён…

Ах, как встречало меня, как внимало мне тогда море! Взволнованное ли «морянкой», приглаженное ли уснувшими на его поверхности ветрами, оно всей своею неоглядной ширью слушало только меня и только меня слышало. Кто ещё, кроме него, мог с таким вниманием и чуткостью выдержать то, что я наговорил и напел ему тогда, не испугать и не оскорбить то необычайно лёгкое, светлое, крайне ранимое и хрупкое, но удивительно сильное чувство, которое люди называют первой любовью.

Всё, что я сказал тогда ему, море сохранило, впитало в себя, и уже теперь, по прошествии многих лет, когда я прихожу на его берег и сижу в одиночестве, глядя на море, вода, словно золотую рыбку, выносит ко мне воспоминания, шелест слов, сказанных или спетых мною тогда, в дни первой любви…

…Июльскими длинными вечерами на закатах белых ночей мы бродили по лоснящемуся от набегов маленьких волн плотному песку, и море, ласкаясь о наши ноги, осыпало путь искорками…

Наташу я потерял потом, и это совершенно закономерно, ведь она была меня старше, и у неё, как и у всех девчонок, раньше началась взрослая жизнь. Но тогда я не понимал этого и очень переживал свою потерю.

* * *

Море бывает разным…

На деревенском кладбище, что стоит на угоре средь высоких молчаливых сосен, поодаль ото всех могил, около самой изгороди, выделяется одна, самая понурая и неухоженная. Лишь изредка кто-нибудь нарвёт букетик полёвок и положит на почти уж сравнявшийся с землёй холмик.

Это могила погибшего моряка.

Я помню, как после страшного, недельного шторма его выбросило море недалеко от деревни. Его нашли мы, подростки. Он лежал далеко от успокоившейся воды на полосе прибитых приливными штормовыми волнами водорослей. Лежал на спине, замытый песком, перевитый лентами ламинарий.

Редко увидишь таких огромных людей. Погибший был не менее двух метров ростом. Был он в одежде с надетым поверх неё надутым спасательным жилетом.

Как же не выплыл он, не спасся?

Наверное, при жизни он был очень сильным и уверенным в себе человеком.

Наверное, упав в воду с судна, он долго не сдавался и боролся за свою жизнь.

Но море оказалось сильнее.

Я представил, как тот, погибший, смотрел на уходящее от него судно, команда на котором не заметила, что боцмана (а он оказался боцманом) смыло волной. Шторм поднимал его на гребень, и тогда появлялись огни корабля, который только что был его домом, где родной ему кубрик хранил в себе его тепло. И вот он оказался за бортом, и ничего не осталось, кроме пены и чёрной, холодной воды.

Поначалу он долго кричал и громко ругался, взбадривая себя надеждой, что услышат же, придут на помощь. Не может он, такой сильный, здоровый, переполненный жизнью, вот так бездарно, нелепо… Нельзя же так…

Он долго боролся с морем — и тогда, когда пропали в ночи огни судна и когда от сковавшего тело холода, от отчаяния уже, казалось, не было сил. Куда плыть, когда ты посреди моря, когда ночь, когда ветреная рвань, и невидимый берег занавешен сплошной тёмной пеленой?

Только летящие над головой чёрные, занавесившие всё небо тучи. Только безжалостная, ревущая, заполнившая весь мир, бьющая в лицо вода…

Море бывает разным…

Раньше могилу моряка навещала его жена, живущая, кажется, в Архангельске.

Молодая, с печальными красивыми глазами. Теперь она почему-то не приезжает. Не знаю почему…

* * *

Поначалу я боялся леса. Это когда я только учился ходить. Потому что именно с тех пор я хожу в лес. Я боялся, даже если был с родителями, не отходил от них ни на шаг, мешал собирать грибы и ягоды. Всё это из-за того, что с самого раннего детства был наслышан о живущих в лесу чёртушках, водяных, а также о лесном хозяине — лешем.

— Девкой шла я из соседней деревни, — рассказывала вечерами на печи бабушка, когда в дымоходах длинно и уныло гундосил ветер. — Гляжу — стоит кол дороги мужичонко, маленькой, сивой, в бахильчах да в фуфайчонке. Смотрит, окаянной, на меня и улыбитче, буде пальчем манит. Ды как повёл, батюшко-о по лесу-то… Перекрестичче хочу — руки не могу взнять, остановичче — тоже сила не берёт — ноги сами вперёд шлёпат. От беда-та, ох темнеченьки-и! Ну и наводил меня по лесу, окаянной. А опосля всё же вернул взад. Не путь значеть был. От беда-та, батюшки-светы-ы!

Бабушка мелко крестилась и чмокала губами. В потёмках тускло отсвечивали её слепые глаза, устремлённые куда-то сквозь потолок и крышу, к чёрному, в белых точках небу…

— Баба, а зачем он пугат?

— Хто его, Паша, знат. Дунька Зьемиха вон почему седа?

— Не знай, баба.

— Девкой побёгла в лес мху драть на Бекетов мох, а он, проклятушшой, дедком прикинулсе ейным, Логином. Дак увёл, змей, ажно до Самосушного озёрка. Ну, не змеинно же рыло, а? Две дни деву искали. Напужал всю, да зашшекотал. Белой-то волос и пробил. Не дай ты, Осподи, встренуть иде!

И моя бабушка Агафья опять крестилась и оглядывалась по сторонам. Я знал, что ей никогда больше не повстречаться в лесу с шальным лешаком, не ходок она никуда из-за бельм на глазах. Но бабушка говорила так, будто и впрямь верила, что даже завтра, хоть сейчас, в темень, зайдёт она в наш лес, а там так и ждёт уже за первыми лесинами тот мужик с нечистой бородёнкой, жуткими глазищами и манит её, деву, манит… Значит, страх у неё перед ним был велик. И мне тот страх передавался.

Поэтому я боялся леса. Он долго оставался для меня непонятным, враждебным, средоточием загадочных тёмных сил. Я старался избавиться от этого страха, потому что лес меня манил самим своим существованием, перенасыщенностью тайн, непонятностью.

С одиннадцати лет я начал ходить в лес один. Если, конечно, не считать нашей собаки Венки и отцовской «малопульки» — малокалиберной винтовки. Венка была охотничьей лайкой, поэтому относилась к моим лесным походам с нескрываемым презрением. Её, видно, раздражало моё неумение хорошо стрелять и даже держать как следует винтовку. Когда я очередной раз «мазал», Венка закрывала глаза и отворачивала морду, будто говорила про себя: «Ну и охотничек!» Хорошо, что она и в самом деле не умела говорить… Иногда «малопулька» и вовсе не стреляла, или давала осечку, или пуля застревала в стволе: отец не баловал меня качественными патронами. Душа Венки не могла выносить мои долгие ковыряния шомполом в стволе, она сидела рядом и стонала от нетерпения, потом убегала искать новую дичь. Ещё её бесило то, что я трусил и не заходил в лес далеко, а у неё там были свои любимые места, свои охотничьи тропы и привычные, знакомые только ей запахи. Лес был для неё вторым домом. Венка была настоящей охотничьей собакой.

Только года через два я начал углубляться в лесные чащи. Мои страхи, приглушённые долгой привычкой ходить по тайге, потихоньку совсем угасли. И ещё чуть позже я начал различать лес и даже ощущать его в себе совершенно разным. То цельное, единое и, можно сказать, бесформенное восприятие леса как нагромождения деревьев, кустов, травы с живущими в нём птицами и зверьём, раздробилось на множество цветных частей, лоскутов, каждый из них был определённой, отличной от других картинкой леса, его состояния и даже настроения. И тогда впервые я стал подозревать, что и у леса есть душа, что и ему свойственна смена настроений.

Ранним утром лес долго не может да и не хочет пробуждаться. Нахмуренный и отяжелевший от дрёмы, он степенно и медленно отряхивает с листьев утреннюю росу, потом, умытый и посвежевший, с лёгким скрипом распрямляет ветви, покачивает как бы для пробы стволами и вот пошумливает и позванивает листвой, птицами, хвойными кронами…

Днём лес говорлив, весел и дружелюбно задирист, словно бесшабашный подгулявший парень. С вами он ведёт себя по-ухарски: как своему закадычному дружку, бесцеремонно протягивает руки-ветви, по-свойски похлопывает по спине и бокам и о чём-то всё громко рассказывает, рассказывает…

В вечерние часы он будто спохватывается, что наболтал и накуролесил чересчур. Лес сбрасывает с себя ветер, подминает его под себя, и тот, искрутившийся и навилявшийся из последних сил меж стволами и кустами, ложится на траву и затихает, словно намаявшаяся собачонка.

Деревья какое-то время ещё не могут успокоиться, но разговор их друг с другом становится всё тише, тише, потом переходит в шёпот и умолкает совсем, когда все дневные новости уже обсуждены. И только осины, несусветные болтушки, всё шуршат о чём-то между собою, всё шуршат…

А ночью лес, зачарованный, умиротворённый, вглядывается в звёздное небо, тянет к нему руки и о чём-то тихо мечтает. И засыпает только под утро…

Лес разнообразен, насыщен красками. Они поблёскивают, подмигивают вам на каждом шагу, всё новые, яркие, многоликие, сочные и свежие.

Вы идёте по вековому бору. Под ногами шуршит толстыми меленькими тёмно-зелёными листьями брусничник. Пучки ягод, бордовые от налившейся зрелости, выглядывают из-за листочков и тут же прячутся: им неохота попадать к вам в рот, ягодам больше нравится жить тут, среди зелени, около матери-земли, которая поит их сладким соком.

Глупышки ягоды. От людей они ещё могут спрятаться, но только не от глухарей, тетеревов и рябчиков. Птицы склюют их перед снегом, когда ночными первыми морозами подсластятся яркие бока ягод.

Вокруг вас царство коричневых, неохватных сосновых стволов, кое-где увитых от времени седыми нитями лишайника. Прямые и ровные стволы эти внизу совершенно без сучьев, уходят они куда-то далеко-далеко в небеса. Там, в небе, они держат в руках густые зелёные кроны и размахивают ими, как парусами, плывут по нему вперегонки с белыми облаками.

Но вот лес распахнулся, и к вам выплывает прямо из гущи старая, в молодых берёзках пожня. Вы садитесь под сосной, и вам отсюда не хочется уходить. Прямо тут начинается и убегает далеко вдаль широкое, поросшее травой поле с разбегающимися в бока кулигами. Сквозь траву, примятую местами жировавшими здесь лосями, повсюду, насколько хватает глаз, просвечивают жёлтые, красные, синие, фиолетовые цветы. А дальше опять идёт лес, только отсюда, с расстояния, не нежно-зелёный, а синий, подсвеченный сверху падающим к западу солнцем. Словно кто-то добрый, понимающий в красоте, набросил на лес огромное, огненно-жёлтое покрывало.

Бывает, что выйдешь не на пожню, а на какую-нибудь гарь или ржавую болотину, на которой, как зубья из поломанной гребёнки, торчат редкие кренюжины, песня в душе умолкает. Ну что за лес! Неприютный и чернорукий, золотушно-костлявый, жидкий, раздетый. Жизнь чахнет здесь. Обходит эти места даже ягода морошка. Уж ей-то всё равно где расти, было бы тени да сырости побольше. Совы и филины, ночные чудища, и те сторонятся этих уродливых, словно заколдованных лесов. Только что-то чавкает и булькает в гнилых ручьях, будто всхлипывает чья-то завязнувшая душа. Здесь-то и живёт, наверное, нечисть, о которой рассказывала бабушка Агафья Павловна.

Кто выдумал это уродство? Зачем оно рядом со звонким, могучим сосново-елово-берёзовым зеленоглавым совершенством? Может быть, для того, чтобы мы могли полнее и глубже познать красоту?

А лешего, про которого рассказывала бабушка Агашка, я всё же встретил. Я сразу узнал его по описанию, услышанному ещё в давние вечера, когда лежал с бабушкой на печке, а в дымоходах выл ветер.

Он спускался мне навстречу по Летней Гремяке, маленький, с красным морщинистым лицом, в затёртой, вылинявшей фуфайке, в старой заячьей шапке с торчащими в разные стороны ушами, хотя стоял тёплый август. На спине тащил здоровенную охапку сена.

— Сейчас куда-нибудь заведёт, — совсем не радостно подумалось мне.

— Чего зыриссе, Пашко, — сказал мне Леший, когда подошёл. — Помоги-ко лучше дедку сено до лодки снесть… — и уставился на меня слезливыми маленькими глазками.

Это был наш деревенский дедко Егор.

Пока я нёс сено, он всю дорогу посмеивался, что меня испугал. А когда пришёл в деревню, рассказал об этом своей бабке Федоре Ильиничне. И та тоже долго потом подтрунивала надо мной и говорила:

— Нету их, Паша, лешиев-то. Не верь, скажут дак.

Кто знает, наверное, действительно нет. А может, всё-таки живут они в лесах наших поморских? По здравому разумению, должны они быть! Слишком много людей в наших краях видало их уже. Да и я сам сколько раз терялся в местах, казалось бы, совершенно знакомых. Идёшь-идёшь среди родных берёзок и ёлочек, и вдруг какая-то сила уводит тебя с тропиночки, уводит и уводит, и ты оказываешься в каких-то чужих лесах… И блуждаешь потом и удивляешься: как же мог заплутать в столь знакомых местах?

Моё мнение однозначно: лучше бы они были! Чтобы жили на Поморье эти необычные, считай что сказочные существа. От этого жизнь становится более таинственной, более притягательной и интересной. В такие нескучные места тянется народ, а это значит, что там всегда будут жить люди. Жизнь там никогда не умрёт. А нам — коренным поморам, только это и нужно!

* * *

Мои предки ловили рыбу так: они приходили ранней весной на своё озеро (по неписаным законам у нас в деревне почти у каждого рода своё озеро) и ставили «морды» — переносные рыбацкие снасти — в протоки и ручьи, соединяющие соседние озёра. В это время по протокам валом валила сорожка, и её набивалось в «морды» великое множество. Родичи мои наполняли сорогой полные пестери и несли их домой, кряхтя от тяжести на зыбких и вязких мхах, на размытых талой водой кочковатых летниках, с которых в теневых густолесинных местах ещё не сошёл весь снег. Дома сорожку засаливали в деревянных бочках, и из неё получалось ни с чем не сравнимое мачко, блюдо, донельзя простое в потреблении — отмоченную, просоленную рыбу поджаривают, разбавляют водой и макают в неё хлеб. С картошкой в мундире это было объедением.

Ловили, конечно, разными способами и другую рыбу: щуку, налима, окуня, сига, навагу… Но всегда ловля эта имела чисто заготовительный характер. Старались взять рыбы как можно больше, чтобы прокормить зимой семью.

Сейчас всё не так.

Теперь минули те давние годы, когда деревня на зиму отрывалась от остального мира непроходимыми снегами, страшными морозами и голодными волками, задиравшими собак прямо за деревенскими задворками, когда кормились только летними запасами. А они к весне всегда истощались, и мужики поэтому жадничали, когда ловили рыбу.

Трижды в неделю прилетает теперь в деревню самолёт и привозит всё: и продукты, и промтовары. Зайдите в магазин, там есть и то, что в городе рвут из рук.

Старухи говорят: «Слава те, Осподи! Дожили».

…А как же ловят рыбу теперь? Впрочем, такая постановка вопроса не совсем уместна. Способы рыбной ловли (всем это известно!) довольно консервативны: кто на удочку или спиннинг, кто на продольник (перемёт). Идут в дело те же «морды», и рюжи, и невода…

Важно другое: изменился сам подход к этому. Вот картинка из будничного дня местного селянина.

Лето. Жаркий сенокосный день. Поработав на припольке до полудня, колхозник слезает с косилки и идёт домой на обед. Не заходя в избу, он стягивает сапоги, вешает их кверху каблуками на огородные колья, потом достаёт из-под крылечка короб и медленно идёт на берег моря.

Напротив его дома стоит рюжа. Сейчас пол-отливная вода, и «бережные» колья с закреплённой на них «стенкой» стоят на голом песке. Минут десять мужик для важности не подходит к своей снасти, а сидит на брёвнышке напротив и покуривает папироску. Спешить тут несолидно. К нему подходит его сосед, тоже «обеденный», и они степенно беседуют о «сейгошных» укосах, да о моторе, который «надоть» починить, да о карбасах, да ещё о проблемах, требующих житейского разрешения. О рюже и не говорят, эта проблема не серьёзна.

Потом мужик потихоньку закатывает выше колен штанины и с корзиной бредёт к головному колу. Отвязав тетиву, он перебирает обручи, трясёт их и, наконец развязав горло рюжи, вываливает рыбу в короб.

Оставшегося на берегу соседа количество пойманной рыбы почти не интересует, если, конечно, улов не превышает или, наоборот, не достигает само собой установившейся нормы — примерно половины корзины. Глянув на улов, он только скажет: «Кажись, камбалка нонче ядрёней стала» — или: «Треска чево-то отошла».

А мужик с уловом идёт домой, и вычищенная рыба, ещё живая, попадает в уху или на сковородку.

И так каждый день. Мужик ходит к своей рюже, как в чулан.

А вот ещё такая картина.

Тоже лето (а может, конец весны или первая половина осени). Воскресный погожий день. Два местных мужика, переделав с утра самую необходимую домашнюю работёнку и пополдничав, копают быстренько червей, достают с поветей удочки и идут за околицу, где течёт довольно мелководная, но омутистая и порожистая речка Верхотинка.

В той речке живёт разная рыба, но мужики разборчивы. У одного клюнул окунёк, но рыбак отцепил его с крючка и выбросил в воду. Окунь, донельзя обрадованный, саданул хвостом и аж над водой подпрыгнул от счастья. У другого клюнул подъязок. Ну, подъязка взяли из уважения к размерам. На ершей и прочую мелкоту даже не смотрят. С крючка — и в воду.

Что такое с мужиками?

Но вот один рыбак берёт нового, самого ядрёного, хвостатого червяка, и, оставив длинные концы, насаживает его «гармошкой» на крючок, и подходит осторожно к тому месту, где только что бухнула хвостом какая-то сильная рыба. Взыграла она у другого берега, в коряжистой небыстрой закрути, где повис над водой ивовый куст.

Рыбак приближается к этому месту осторожно, наклонив заранее к воде удилище, чтобы не махать им потом, скинув сапоги, чтобы не шуршать о галистую отмель. Рыбак знает, что это за рыба.

Она клюёт сразу же, как только извивающиеся концы червяка начинают погружаться в воду.

Поплавок исчезает молниеносно, будто кусок свинца. Потом выгибается удилище, звякает натянутой струной леска, и тёмно-жёлтая рыбина, сделав водяной взрыв, летит дугой над головой рыбака, шлёпается на берег, бьёт по нему сильным гибким телом.

Это форель.

Не в силах сдержать радость, мужик поднимает рыбу над головой и кричит напарнику, который удит метрах в сорока:

— Видал?

Тот завидует и немного нервничает, но виду не показывает:

— Тише ты, змей, распугаешь всё…

Счастливчик поднимается на берег, разводит костёр и чистит пойманную рыбу. К нему подходит приятель и с плохо скрываемой гордостью кидает ещё одну форелину:

— У меня крупнее.

Изжарив рыбу на сковородке, мужики извлекают из речного песка закопанную туда для «остыва» «малютку» и разливают по первой чарочке…

Раньше, ещё совсем недавно, такого не было. Мужики заготовляли сорогу (плотву) бочками, делали из неё мачко, а времени на красоту и на отдых у них не оставалось.

Сегодня, в летний воскресный вечер, двое деревенских жителей уважаемого возраста сидят у костра на берегу речки Верхотинки, что за деревней, разговаривают… смотрят на природу… Вокруг них огромный луг, весь в иван-чае и в васильках. По две стороны этого цветочно-травяного поля высятся угоры в зелёных мягких одеялах из берёз и осин, по третью сторону — лог, из которого вытекает речка, а по четвёртую видны крайние дома деревни, в ней эти мужики и живут.

Подходит к дневному краю раздутое от кровянистой краски солнце. Над вершинами деревьев в очертаниях самых низких прозрачно-серебряных облаков разрождается новая вечерняя заря.

* * *

Было море. Был лес. Но была ещё и река. Река детства. Она есть у многих, почти у каждого. Наверное, поэтому так дорога она людям.

О ней поют песни, создают художественные произведения. Даже, говорят, среди тем сочинений, предлагаемых абитуриентам на вступительных экзаменах на факультеты журналистики, появилась такая тема.

Ничего себе! Готовишь классику, зубришь учебники — и вдруг «Река моего детства»…

Необычно.

И всё же кажется, что сочинение на эту тему может написать только тот, у кого в детстве была река, кто сберёг в душе её образ.

Это понятие — неизбежный атрибут памяти о том месте, где ты вырос. Наряду с такими светлыми и драгоценными для нас понятиями, как дом, родители, школа, друзья, суть и глубину которых мы с неосознанным до конца восторгом начинаем постигать ещё в ранние годы. Река детства формирует никакой силой не отрывное от нас, проросшее в наших душах сладкими, ласковыми корешками общее понятие Родины.

Моя река называлась Белая. Не знаю, откуда это название. Никаких особенно светлых или белых цветов в ней нет. Течение у неё тихое, почти без порогов, и река всегда окрашена под цвет неба — то синяя, то голубая, то серая.

Ничем особенным она не примечательна. Разве только тем, что каждую весну колхозный бык Поморко загонял в неё кузнеца Володьку. На грозные проклятья Володьки в свой адрес и попытки сельчан отогнать его Поморко не реагировал, только страшно сипел в ноздри и держал Володьку в воде, пока тот совсем уже не коченел от холода. Сгубила Володьку непредусмотрительность. Когда он был пастухом, а Поморко — телёнком, надо же было ему именно этого бычка выбрать для куража и именно об его широкий лоб затушить цигарку. Откуда ему было знать, что доярки полюбили именно Поморку и именно его оставили на вырост в качестве производителя? Надо сказать, что они в бычке не ошиблись. А Володька поплатился и теперь каждую весну чудом спасается от Поморкиных рогов в глубоком течении реки Белой.

— Зараза, — жалится он мужикам, — знат, когда вода стыльше!

…Я не сразу понял мою реку.

Только барахтался в ней у самого бережка, вцепившись в дно, боясь, что течение снесёт на глубину. Уже потом река научила меня плавать, и я перестал бояться течения. Часто-часто, даже в холодные летние дни, сидел я здесь на песчаном плёсе в толпе деревенской ребятни, накупавшийся до одурения, весь в гусиной коже, не в силах ничего сказать из-за зубовного стукотка. Именно тут было центральное место наших сборищ, здесь рождались наши страшные тайны и заговоры, отсюда наш предводитель Шурка по прозвищу Турачка водил нас в победные морковные и гороховые набеги, под его умелым командованием мы отсюда, набрав мелких камешков, нападали на будку около магазина, где сидел полуглухой занозистый сторож дедко Олёха, Шуркин дедушка, дравший его за уши нещадно… Видать, у внучка перед ним был немалый список провинностей.

Шурка выстраивал наш отряд красных разведчиков метрах в пятидесяти от будки, где мирно дремал родной его дедко Олёха, бывший будёновский кавалерист, и сиплым голосом командовал:

— Гранаты достать!

И мы доставали из карманов приготовленную мелкую гальку. Потом следовала ещё одна, совсем уже боевая команда:

— По врагам советской власти, под знамёнами всех вождей — огонь!

И с горстями, полными камушков, мы мчались на вражеский оплот — дощатую будку, в которой скрывался от справедливого революционного возмездия Шуркин дедушка — колхозный сторож Олёха. Мы подбегали на расстояние броска гранаты, швырнутой мускулистой рукой шести-семилетнего молокососа и с четырёх-пяти метров бросали в сторону будки свои камушки. Дед Олёха разыгрывал настоящее сражение, выскакивал из будки и со свирепым видом махал нам кулаками, делал в нашу сторону один-два прыжка и чего-то нам кричал. И мы от него удирали что было сил, хотя он за нами никогда не гонялся. Это был полный восторг!

А разговоров-то потом было по всей деревне, как детвора воевала с дедушкой Олёхой…

Ещё я удил ершей, которых на реке Белой всегда водилось великое множество.

Здесь проходило моё детство.

Но реки я не понимал. Она была просто движением воды, где можно было купаться и удить ершей. Ощущение реки, единения с ней пришло позже, когда я влюбился в Наташу Петрову, девочку из Ленинграда.

На маленьком травянистом обрыве над рекой, уединённая от людских глаз, стояла худенькая, побитая ветрами рябинка. Сюда я приходил часто и думал печальные думы, потому что Наташа не отвечала мне взаимностью. Думал и глядел на воду. Но, странное дело: я открыл, что река сопереживает мне. Течение её становилось задумчивым, неторопливым, тихим. Река будто остерегалась нарушить течение моих сердечных мальчишеских мыслей. В ней стал я находить единомышленника, а потом и друга.

Я никогда не обманулся в её искренности, честности и надёжности. Иногда на душу ложатся, словно тягостные каменья, мрачные размышления, нерадостные думы, касающиеся особенно сложной судьбы нашей Родины, но моя река утихомиривает и их. Она успокаивает душу, её ровное течение говорит мне о том, что всё будет хорошо с моей страной, с моим народом…

Проходят годы, но любовь моя к реке только крепнет. Само её существование — это незыблемая для меня опора. Течение моей жизни кажется мне истоком из реки моего детства. Душа моя не высохнет, пока есть влага в этой реке.

Я постоянно стремлюсь к ней, научившей меня плавать, бороться с встречным течением.

Она течёт через моё сердце и очищает меня.

Я окунаюсь в неё с головой, и река смывает всё, прилипшее к моей душе, наносное, постороннее, недостойное…

Останься же полноводной, река! Пусть не замутнеют твои воды!

ДЕДУШКО ПАВЛИН

Митрохины именины

Нет рассказчика и весельчака в деревне картинистее дедушки Павлина. И когда где какая собирается госьба, толковый хозяин, даже если и не состоит с ним в родстве или друзьях, обязательно тем не менее его пригласит. Деду много ведь и не надо: поднеси ему чарочку да усади куда-нибудь на краешек, он и сидит потихонечку, ждёт, когда придёт его час. Дедушко очень обожает быть «в обчестве» и чувствует себя в такой обстановке как рыба в воде. Приглашают деда, конечно, с умыслом: вдруг гости попадутся мрачные, и некому будет их рассмешить. Тогда какие там песни… А госьба без песен — это, брат, не шутки. Это прежде всего удар по авторитету хозяина дома, неминуемые пересуды на следующее утро: «У Митрохи-то на именинах и не пели!» И пойдёт и поедет, и получится, что докатился Митроха в жизни своей забубённой — дальше некуда. Понимает это Митроха, очень хорошо понимает, и дабы накрепко оградить себя от возможных козней гостей, зазывает он и потчует дедушку Павлина.

Дед знает об этой своей предназначенности и поэтому ведёт себя за столом не то чтобы важно, а с особым достоинством человека, черёд которого ещё не пришёл, но придёт наверняка. И глаза его, мутноватые в такие минуты, светятся блаженной грустью: «И что бы вы тут, мол, без меня-то…» Время деда Павлина настаёт, когда души мужиков начинает потихонечку сдавливать некая сила, и ей требуется какой-то выход, а выходу почти ничего не препятствует, потому как мужики приняли уже крепко. Сразу начинается нечто вроде антракта, за которым должно последовать новое действие…

Дедушко Павлин наступление этого антракта чувствует нутром — за это его ценят. Наступает его час.

— Н-н дак, это в ерманьску, помню… — он всегда обычно так начинает свои выступления. Дальше может последовать что угодно: байка, анекдот, частушка. Говорит дед негромко, обращаясь к кому-нибудь сидящему напротив, и эти негромкие слова его почему-то неминуемо приковывают внимание — дедушко Павлин бьёт в яблочко.

Замолкают все.

— Чево, Павлин Иванович, про чё ты, не расслышалось? — лезет кто-нибудь из дальнего угла с запоздалыми вопросами. Дед Павлин на это неуместное встревание с важностью не реагирует, и мужик, зашиканный и затолканный локтями, умолкает.

— Дак я гурю, Трофимовна, как так быват, в ерманьску мог, а чичас сила не берёт?

— Эт он про бабку свою, Анисью, рассказывает, — предполагает кто-то.

Разрождается чей-то хохоток.

Дед же с недрогнувшей серьёзностью беседует с Трофимовной.

— Како дело, понимаешь, песни тады мог складывать,— для скромности уточняет он. — Ну не длинны, конешно, не народны, а припевки. Получалиси-сь, деинка! Нагольны грамоты за их получал.

Тут уж мало кто выдерживает. Мужицкий хохот, бабий грай.

— Ох, темнеченько-о! Тогды грамот-то не было…

Все понимают, что дед начал очередную бухтину, но поддерживают её все:

— Дак спой, чего сочинил-то, спой давай, дедушко!

Только тогда дед Павлин начинает улыбаться и приглаживает усы, словно раздвигает улыбку ещё шире.

— Ну-ко, Митроха, куды-т твою раскуды, где гармонь? Чичас вмажу!

Гармонь у запасливого и расторопного Митрохи, продумавшего заранее сценарий госьбы, лежит в сенях, но он всплескивает руками, — мол, вот, едрёна корень, кабы знатьё! — выбегает из избы на поиски, но возвращается быстро, чтобы не охладить в гостях тягу к песне.

Дед Павлин обращается с гармонью небрежно, как бы нарочно мнёт её и треплет. Наверно, потому, чтобы гости не обращали особого внимания на игру, а играет он плохо. Старые, согнутые пальцы неверно прыгают по ладам, путая их до неузнаваемости самой мелодии. Но небрежность с инструментом скрадывает этот, должно быть, серьёзный недостаток, и гармонь выступает лишь как один из элементов оформления дедушкиного концерта, как неизбежный его атрибут.

Вначале следует обычно неровный перебор с этакой залихватостью и претензией на удаль. Дедушко Павлин вытягивает шею и отворачивается от гармошки.

— О-о-ох! Ух та-а!

Вы припевочки мои, ой вы девочки мои!

Ух та-а!

Потом пойдут сами частушки. Одна, другая, третья. Дед и поёт-то, наверно, плохо, но с таким немыслимым задором и расфуфыренностью, что бабы начинают сначала повизгивать, покрикивать: «Ох тошнёхонько!», потом пойдут в пляс. Мужики таращат глаза, покрякивают, довольные: «От даёт Павлин Иванович», но пока ещё сидят.

Дедушко в частушках умеет вставить к месту чьё-нибудь имя. Изложенная в короткой песенке ситуация становится узнаваемой, и это добавляет веселья. Тематика чередующихся куплетов у деда тоже, видимо, продумана. В кульминации какого-нибудь частушечного сюжета, состоящего из четырёх-пяти песенок, обязательно включается припевка с перчиком:

— Мимо тёшшиного дома я без шуток не хожу…

Но на госьбах такие штучки проходят на ура. Дед это понимает и под одобрительный хохот мужиков и визг пляшущих баб продолжает своё сольное выступление. Вот уже в круг вступили и самые «труднозаводимые» мужики. Наяривает и выламывается в неведомых музыкальных выкрутасах гармошка, прыгает на коленях у дедушки Павлина. По лицу гармониста течёт пот, он трясёт редкими седыми волосами и хриплым усталым голосом выкрикивает всё новые куплеты… Гуляет госьба. Односельчане справляют Митрохины именины.

Я кручусь где-нибудь поблизости и терпеливо жду дедушку: надо проводить его домой. В иной компании бывает у него и перебор, и тогда одному попадать домой ему трудновато. Да и без этого я бы ждал его. С ним мне всегда хорошо и интересно…

Чтобы убить время, ставлю в проулок чурбачок и кидаюсь в него комьями земли, рыскаю глазами: не появится ли в пределах досягаемости чья-нибудь кошка или даже собака, не очень бы только крупная, чтобы «зафитилить» и по ним — по живой-то мишени интереснее.

На деревню спускается потихоньку серенький летний вечер. Вот гармошка из последних сил звякает, смолкает топот пляски, и я вздыхаю облегчённо: дедушко Павлин скоро выйдет. Он никогда не сидит долго после «заводки», устаёт, наверно, очень.

«Вот ктой-то с горочки спустилсе…» — затягивает бас, его тут же подхватывают. Пошли песни. Дед, получивший порцию неминуемых восторгов («От отчебучил Павлин Иванович!»), выпивает сейчас, должно быть, с важным видом чарочку «на последнюю ногу», крутит усы и потихоньку собирается… Он своё дело сделал. Вот-вот выйдет…

И впрямь. В сенях слышатся голоса, возня… Там Митроха, ошалелый от привалившего счастья, от небывалого успеха устроенной в его доме госьбы, сыплет дедушке благодарности: «Уважил, Павлин Иванович, от уважил, любушка!.. Я-та завсегда-а, ты ж знашь…»

Открывается наконец входная дверь, и дедушко Павлин, весь довольнёшенький, раскрасневшийся, появляется на крыльце. Он напяливает кепку и притоптывает ногой, отдышивается. Потом видит меня и, будто моё появление тут крайне неожиданно, восклицает:

— Пашко, ты-то откуль взялся?

— Тебя жду, дедушко.

Я знаю, что для него сцена эта желанна, и он всегда со старанием разыгрывает своё удивление, хотя ему приятно, конечно, что я его жду всякий раз. Потому что дедушко Павлин меня любит, как люблю его и я.

— Дак поздно ведь уже. Батько-то ремнём не ожедернёт?

— Не-е, — отвечаю уверенно,— не ожедернёт! Счас ведь каникулы, а я сказал, что пошёл к вам в гости.

Наши с дедушкой Павлином дома стоят рядом. Он живёт там с бабушкой Анисьей Петровной, и я в гости к ним бегаю часто.

По дороге дед долго ещё отходит от своего триумфа и возбуждённо, разгорячённо восклицает:

— Показал, едрёна корень, как надо-то! А то расселись, как охлупни каки!

Особенно радует дедушку реакция гостей на его выступления.

— А Степан-то Матвеич мне и… — слышь, Пашко? — Степан-то Матвеич мне и говорит: «Ты, говорит, Павлин Иванович, молодых-то ишшо всех обыграшь. Куды, говорит, до тебя молодым-то!»

Идём мы с дедушкой Павлином вдоль деревни по самому берегу моря. Мелкие волны легонько шлёпают о твёрдый песок и силятся добежать до наших ног. Я бы не прочь, конечно, поиграть с волнами, но сейчас нельзя, я веду дедушку подальше от воды. Ему опасно в сырость, у него ноги старые. Он положил руку на моё плечо и тихонько на него опирается, чтобы я знал, что не зря дожидался, что я его помощник.

Напротив наших домов дедушко говорит:

— Давай, Паша, посидим манешенько. Чего-то в тягость по песку ходить стало.

И мы садимся на брёвнышко и глядим на море. Над нами раскинул бескрайние сероватые крылья дивный вечер первой половины северного лета, долгий и тихий. Ленивый, легкокрылый, чуточку знобкий ветер шелестит по матовой воде, будто гладит её поверхность, отчего море, дремотное, разомлевшее за день, довольно урчит на мелких прибойных камушках, словно ласковая собака.

Мы сидим и смотрим, как прямо перед нами из моря вылезает и стряхивает брызги огромная, безрогая, спелая луна. Вот она уже висит над водой, безмятежная, умытая, ядрёная, и багрово отсвечивает, как начищенный медный таз. Дедушко Павлин всматривается в луну внимательно, словно в зеркало, блаженно щурит маленькие свои старческие глаза и поглаживает ус.

— От уже благодать-то, Павлушко, — шепчет он умилённо. — Эк расфорсилась тишинка.

Воздух напоён запахами выброшенных морем на берег водорослей, ракушек, звеёзд, солью и горечью воды — запахами моря. Дедушко вдыхает его глубоко, как затяжки любимых им цигарок. Вдруг я слышу, как он всхлипывает.

— Ты чево это, дедушко?

— Помирать надо скоро, Павлушко, а мне рано вроде, не нагляделся ишшо.

Такого дедушко ещё не говорил, и мне становится немного жутковато. Как могу, я успокаиваю его, но дедушко Павлин всё плачет и вытирает лицо рукавом. Потом он гладит мои волосы скрюченной своей ладонью и приговаривает:

— От красотишша-а!..

На подходе к дому дедушко наконец становится прежним и подмигивает мне заговорщически:

— Ты, Пашко, в разведку хаживал?

— Хаживал, — отвечаю.

— Тогда слушай боево поручение: выяснить надо настроенье Анисьи Петровны. А то как бы нам с тобой по костылям не схлопотать.

Я вытягиваюсь в струнку: «Есть выяснить настроение!» Боевая задача мне по душе. Дедушко прячется за поветью, а я смело поднимаюсь по крыльцу, стучу, как подобает, в дверь и захожу в избу. Анисья Петровна греет самовар.

— Здравствуйте,— говорю и как ни в чём не бывало интересуюсь: — А где дедушко-то?

— Леший унёс куды-то, к Митрохе вроде,— отвечает она сердито.— Третий раз самовар калю. Ну придёт, дак…

— Да нету его у Митрохи, — подливаю я масла в огонь. — Может, в другом месте где сидит.

— Как эт не у Митрохи? К ему сказал… — начинает беспокоиться Анисья Петровна и садится на стул. Глаза её растревожились. — Быват, уж лежит где-нибудь, да! Под лесинкой. Не молодой уж. Вот беда-та, беда-та! — начинает всплёскивать она руками.

— Ну ладно, — говорю я важно, — пойду сейчас искать. Может, и найду где.

— Сходи уж, батюшко, подсоби… Я-то тоже чичас обряжусь да пойду. Не пропал ли дедко-то?

Под её оханье я выхожу на крыльцо и окликаю дедушку. «Обстановка нормальная», — докладываю ему.

Анисья Петровна встречает нас восторженно, хохочет и радостно ругает:

— Вот лиходеи! Старой да малой. Омманули бабку!

Потом мы втроём пьём чай с творожными шаньгами, и дедушко, причмокивая и фыркая, возбуждённо рассказывает снова, как он уел молодёжь на госьбе.

— Петь, понимаешь ты, не хотят! Расселись!

Когда я собираюсь домой и прощаюсь со стариками, дедушко Павлин напутствует:

— Ежели батько за ремень возьмётся, скажи, что у меня был.

Я обещаю так и сделать и выскакиваю опять в немного пасмурный и свежий летний вечер.

Как я хотел стать знаменитым

Дедушко Павлин называет меня теперь своим крёстным отцом. Называет, конечно, больше в шутку, но мне это страшно нравится, тем более что сам дедушко уверяет, что имя это я вполне заслужил. Он даже говорит, что, будь его воля, он бы обязательно меня наградил медалью или же почётной грамотой. Я бы и сам не против, но дедушко Павлин просто дедушка, а никакой не начальник, даже не председатель сельсовета, поэтому награждение меня ни грамотой, ни медалью не состоялось. Жаль. Зато как компенсацию за это я получил право называться крёстным дедушки Павлина, и мой друг Колька Гуляев завидует мне до крайности.

Получилось всё из-за младшей сестры дедушки Павлина, тётки Анны.

Выйдя на пенсию, она вознамерилась вдруг заниматься рыбалкой и увлеклась этим, видно, очень сильно. То и дело видал я её с удочкой на Белой реке, что течёт рядом с деревней. Бабы и мужики над ней посмеивались, да и сам Павлин Иванович тоже, но она чуть не каждый вечер шла домой через главную улицу посёлка и гордо несла на кукане десяток-другой тощих ершей и окуньков. Обликом и осанкой напоминала она в такие минуты укротительницу самых кровожадных хищных зверей. В конце концов блюда из ершей, видимо, надоели мужу тётки Анны — старому усатому деревенскому фельдшеру, но больше у неё ничего не клевало, да и не водилось другой рыбы в мелководной Белой реке. Вот тогда-то и обратился ко мне Павлин Иванович.

— Сестра-то моя совсем ошалела на старости лет, — посетовал он. — Пристала: подъязков, грит, хочу поудить. От ядрёна корень! Ты уж отвёл бы её куды-нибудь. Лешой с ей-то!

Забот у меня, конечно, хватало и без тётки Анны, да и, откровенно говоря, не было желания с ней валандаться, но ведь сам дедушко попросил, и я сказал:

— Хорошо, пускай собирается.

Тётка Анна примчалась на другое же утро с самого ранья. Выспаться не дала… В руке кривое удилище из длинной берёзовой вицы, глаза горят. Я, как и подобает многоопытному рыбаку, со скептическим, даже чуть презрительным посвистыванием проверил её снасти, указал, что крючок слишком мал, что удилище не выдержит настоящей рыбы и что вообще надо накопать ещё червей (пусть знает, что приходить в такую рань к порядочному человеку и опытному рыбаку бестактно). И тётка Анна, охая над собственной непредусмотрительностью, помчалась устранять указанные недостатки. Я же тем временем понежился ещё в постели и только съел завтрак, как увидел в окошко тётку Анну. Что? Она уже всё сделала? Я выскочил на крыльцо. Удилище было заменено, оно лежало на изгороди, длинное, лёгкое и, как видно, прочное.

— А червей накопала, тётя Аня?

Она открыла банку. Там кишел целый клубок навозников. «Вот даёт бабуся!» — подумал я восхищённо, и уже тогда заторопился тоже.

Путь на Верхнюю реку, куда мы направились, был в общем-то недлинный: километра три через лес, до Переднего озера. Из него и вытекает река. Там, на ровных сенокосьях, вода тихая, глубокая, с травянистыми омутами. Подъязок водится в тех краях и в вёдрую погоду клюёт исправно.

Только вышли из посёлка и перед заходом в лес поднялись на угор, я сглупил — похвастал тётке Анне, что недели две назад выудил на Верхней реке аж семнадцать штук!

— Во подъязины были! — отмерил на торце удилища невероятные размеры тех рыбин.

Тётка Анна, не шибко-то избалованная дарами Белой реки с её ершами, приняла мой рассказ, конечно, на веру и раскочегарила по лесу так, что я чуть от неё не отстал.

Откуда и прыть-то такая взялась! Однако, как прибыли на место, я взял опять бразды правления в свои руки и уже командовал тёткой Анной как учитель. Показал ей, как поприманистее, жирнее делать наживку, как осторожно надо подходить к омутку и заранее выбирать удобное место, чтобы не было сверху сучьев: на них обычно не обращаешь внимания, а как клюнет, рванёшь удилище, а оно и застревает. Рыба на леске повисит-повисит, потрепещется, пока «ширишься», — обязательно спрыгнет.

— Вот тогда, тётя, прыгай за им в речку-то, имай, — предупредил я тётку Анну.

Она слушала меня вроде внимательно, а сама аж зубами стукала от нетерпения. Умора!

С погодой нам повезло. Стояло безветренное, тихое, чуть сыроватое и тёплое утро. Клёв должен быть хорошим. От речки доносились чавкающие звуки. Там погуливали в водорослях и хватали садящуюся на воду мошкару подъязки. От каждого всплеска тётка Анна вздрагивала.

Вот и первые забросы. Я чуть не упал от изумления и — что там говорить! — зависти, когда моя подопечная уже через пару минут выволокла подъязка. Он запрыгал на траве, красноплавниковый, серебряный и ядрёный. Тётка Анна бросилась его хватать, потом, видно, поскользнулась и упала на рыбу животом. Надо бы посмеяться, да мне-то не до смеха. Я-то, опытный, «стреляный» рыбак, ничего не поймал!

Через полчаса рыбалки мы подошли к старой осине, упавшей поперёк реки. Тут обычно рыбаки переходят на другой берег, потому что дальше идут сплошняком кусты и удить невозможно. Радостный, что не ударил в грязь лицом (в сумке, висевшей на боку, стучали упругими хвостами три подъязка — не меньше, чем у тётки Анны), я привычно перебежал по осине на другой берег.

Тётка Анна шла сзади, но я в азарте рыбалки не обратил внимания на неё — велико ли дело перебежать речку. Стал уже красться к кусту, за которым прятался уютный омуток, когда услышал сзади короткое «Ох!» и громоподобный всплеск… Оглянувшись, увидел лишь руки тётки Анны, торчащие из реки, да ещё уплывающее от неё удилище…

В одну секунду взбежал я снова на осину и прыгнул вниз. И вот тут началась борьба с тёткой Анной. Оказалось, что она совсем не умела плавать, и, вместо того чтобы помогать мне вытаскивать себя из воды, обхватила вдруг меня за плечи, прижала к себе и всей тяжестью грузного своего тела потянула ко дну. Я увидел лишь её широко раскрытые от неожиданного купания и страха, ничего не видящие глаза. Хорошо ещё, что успел глотнуть немного воздуха и, достав ногами дно, сильно от него оттолкнулся.

Тётка Анна оторвалась от меня на несколько мгновений, но, как только мы вынырнули, вновь на меня бросилась и стала хватать за одежду цепкими пальцами, при этом кричала что-то бессвязное и страшное.

Я понимал, что, если она уцепится, мы вновь пойдём ко дну, и я отбивался от её рук всеми силами. Мне тоже стало жутко и захотелось бросить тётку и выбраться на берег, который был совсем рядом. Но бросать было нельзя, невозможно… и я боролся с руками тётки Анны, которые хотели утянуть меня на дно, и кричал ей что-то ругательное…

Пока мы так барахтались, течение занесло нас в глубокий и тихий омут, где мы только что удили подъязков. Силёнки совсем уж покинули меня, и я с трудом держался на воде, тётку же Анну вдруг развернуло как-то боком, и она, потеряв меня из виду, вскрикнула протяжно и дико, и голова её скрылась. Я едва успел поймать капюшон её лёгонькой брезентовой куртки. Как доплыл до берега и вытащил тётку Анну на песок, я в подробностях не помню. Остались какие-то мучительные и бесформенные обрывки воспоминаний: как выкатывал её из воды, вперевалку, словно тяжеленную чурку, как ритмически давил коленками на её спину, пониже лопаток, как начала она кашлять…

Потом я, наверно, уснул и проспал довольно долго, потому что, когда проснулся, солнце стояло уже над лесом, а тётка Анна сидела рядом и гладила меня по совсем уже сухой голове. Никогда бы раньше не поверил, что смогу вот так вот посреди дня закемарить на несколько часов, да ещё на рыбалке!

Удить мы тогда больше не стали, не захотелось почему-то, а поднялись и пошли потихоньку домой.

Но это всё не главное. Самое основное, что тётка Анна всю дорогу твердила мне, что я настоящий пионер, что я, мол, совершил подвиг, и что она обязательно сообщит обо мне в «Пионерскую правду». Тут она попала в самую точку. Тогда меня только приняли в пионеры, «Пионерскую правду» я любил страшно и читал её до последней точки, особенно нравились заметки под рубрикой «Так поступают пионеры». Читал их и думал: «Вот бы мне чего-нибудь совершить такое, чтобы и про меня написали в газете: он поступил как настоящий пионер». А тут тётка Анна подвернулась, и всё, кажется, получилось, как и у тех ребят, о которых уже написали…

Всё то лето и всю осень с трепетом открывал я страницы «Пионерской правды», думал: ну, сегодня нет про меня, но завтра-то уж будет точно. Ложась в постель, мечтал, что о том, как я вытащил тётку Анну из Верхней реки, прочитает вся страна, и я стану самым знаменитым пионером в деревне, а может, и в целом Приморском районе, и меня будут уважать взрослые и ставить в пример…

Ещё я рассуждал: напечатают или нет мою фотографию? О том, что для этого надо по меньшей мере сфотографироваться, и не думалось.

В общем, не написала обо мне «Пионерская правда» под рубрикой «Так поступают пионеры». Я решил, что тётка Анна не сообщила туда ничего, но не стал спрашивать у неё, так это или не так.

А может, в газете постановили, что поступок такого-то пионера из такой-то деревни не является столь уж важным, чтобы о нём писать на всю страну. Сам я больше склонялся к последнему, потому что тётка Анна хоть и зануда, но в общем хорошая и добрая. Так я и не стал знаменитым.

Но зато дедушко Павлин называет меня теперь своим крёстным отцом. Говорит, что так полагается, если спасают от неминуемой гибели твоего родственника.

— А ты, — говорит, — Паша, спас мою родную сестру Анну Ивановну.

И мой друг Колька Гуляев страшно мне завидует.

БЛАГОДАТЬ

Люди в самом деле абсолютно неадекватные существа. Всё им кажется, что, если цель их поиска находится далеко, значит, она всегда богаче, красивее и желаннее. Взять хотя бы местные озёра, у деревенского народа просто поверье какое-то: на дальних озёрах окунь крупнее и вкуснее, а уж о щуке и говорить нечего: если уж схватит такая кумушка наживку, так только помоги Господи вытащить её из воды!

— Крупняшша стрась, — рассказывала мне Валентина Иварестовна о пойманной ею щуке. Бывший она педагог, а ныне страстная рыбачка и заодно среднего ранга браконьер. — Мы, — сказывала она, расставляя во всю ширь свои крепкие поморские руки, — вдвоём с мужиком моим, с Николаем, вон таку шшучину из озера выташшили. Одной-то мне и не подташшить было бы ей… Крупняшша она…

Валентина — первопроходка, для неё в радость изучить карту и упилить опять в какую-нибудь даль. И нет конца и края её вылазкам. Муж её Николай, крепкий парень, и тот уже, говорят, постанывает:

— Остепенилась бы ты, Валя, хватит уж, всю рыбу не выловишь…

А жена его всё одно. На карту посмотрит, пальцем по ней поводит и немедля даёт очередную команду:

— Вот видишь, Коля, мы здесетка ешшо не бывали, — и принуждает мужика осваивать новый маршрут.

Вот такие есть у нас фрукты-ягоды.

Два деревенских мужичка Пётр и Павел впали, как всем показалось, в другую крайность. С некоторых пор они категорически перестали посещать любимые ими дальние озёра и обратили свои взоры на самые что ни есть близкие. Всю жизнь ходили друзья в дальнюю даль по дорожке на рыбалку мимо двух озёр — Близкого и Дальнего, что недалеко от деревни. Проходили всё время мимо них и не замечали, что это не просто красивые озёрца, а такие же раздольные, рыбные, такие же настоящие лесные озёра. Попробовали на них рыбу ловить — и оказалось, что самая разная рыба ловится на них практически так же, как и на дальних, глухих озёрах. А уж о красоте их и говорить не приходится, особенно если смотреть с лодки, с самого озера на то, как стоящие на берегах осины, берёзы и ёлки склоняются к воде, смотрят на своё отражение и купают свои ветви в небольших волнах, накатывающихся на песок и мох. Берега изрезаны глубокими лахтами, в которых, несомненно, прячется и нерестится рыба.

Ну и зачем тогда уходить далеко? Осознав это, друзья перебазировались на вновь открытые водоёмы.

И наступила для них благодать. В свободные часы и минуты уходили они туда, чтобы успокоить бередящую душу страсть к рыбалке, чтобы надышаться опять запахами трав и леса. Только необходимо было создать какой-никакой уют, чтобы было привольнее ловить рыбёшку. Для этого подремонтировали и притащили на лошадке от дома давно стоящий без дела отцовский карбасок, лёгкий и вполне пригодный для озёрной рыбалки. Соорудили в удобном местечке таганок, чтобы было где сварить уху и вскипятить чай…

Важнейшее дело — приклонить голову в моменты усталости: обоим уже за пятьдесят, как ни крути, силы совсем не те, что раньше, иногда хочется прилечь с устатку, даже и вздремнуть. Избы своей не срубишь — близко деревня стоит, народу разного много приезжает, там и лихие люди бывает, что наведываются из города в деревню… Зачем раззадоривать их излишним комфортом? Рядом с сооружённой ими маленькой рыбацкой базой приятели построили шалаш, с боков утеплили его еловыми и сосновыми ветками, сверху накрыли большим куском полиэтилена от дождя, и получилось вполне пригодное для рыбалки жилище, где можно переждать непогоду, поваляться и поспать на свежем сенце и вообще скоротать время в свободные денёчки рядом с озером в гуще лесных запахов под лёгкий плеск озёрной волны… Одним словом, условия ничем не хуже любой лесной избушки, тем более — совсем близко от деревни. И жили Пётр да Павел поживали рядом с красивым озером Дальним, но в какой-то момент и тут стало им скучновато. Не привыкли они лежать-полёживать без дела пузой кверху. Такая уж это деревня. Издавна здесь так повелось: мужики деревни Лопшеньга навеку не живали одними удобствами и благостями, им бы надо чего потрудней да поинтересней. Подумали они, подумали: как бы жизнь свою украсить? И придумали.

В деревне-то как? Вечно деревенские жители шутки всякие друг над дружкой учиняют. Оттого и жизнь интересная идёт. А они что, из другого теста слеплены? Надо внедрить эту счастливую практику и у них, на озере. Оба согласились.

Причём решили мужики так: по очереди они будут устраивать против друг дружки «подколы» и всякие разные шуточки и рассказывать о них односельчанам, а те в конце лета дадут оценку: у кого эти самые шуточки получились лучше?

Оба согласились, ударили по рукам.

И началась на озере интересная жизнь.

Бывает, у кого-то из них костёр никак не разгорается. И так повар крутится около костра и эдак, и растопка подсунута под поленья, а огонь всё никак не вспыхивает, пыхтит только — да и всё. А уж дыму столько, что глаза у товарищей прям-таки выело…

— Да-а, — рассуждает напарник вслух, громко так рассуждает: — Не получается у тебя, Петруша, огонь растопить… Ведь простое дело тебе поручено, а не можешь ты… Ладно, буду тебя учить, может и выйдет из тебя толк…

Всё дело-то в том, что друг его потихоньку подсунул под дрова поленья из поднятого со дна озера топляка. Сырость такая, что никакой огонь не возьмёт, а проглядевший подвох Пётр теперь только и может что шутливо стучать озорника Павла по заднице и обещать ему сумасшедшие кары:

— Ну, дак я тебе, Павлушко, устрою за ети штучки! Будёшь знать…

И оба хохочут.

Бывает, что и уха, которую готовил Пётр, пересолёна или переперчёна или «картошечка подкачала», причём всегда это случается неожиданно и воспринимается с большим энтузиазмом и юмором… Ситуация затем в красках и с невероятными придумками разбалтывается по деревне, идёт от дома к дому, затем обратно…

К очередной рыбалке, не единожды добродушно обманутый и обсмеянный деревней Пётр готовился усердно. Понятно, что страстным его желанием было отомстить другу своему Павлу за «неправедно нанесённые» ему, старому напарнику, душевные раны, которые уже длительное время не были отомщены. Шастал Пётр по дому туда-сюда с озабоченным, лукавым видом, что не могла не заметить жёнушка его Августина, уже натерпевшаяся от населения разных подколов. Августина была той ещё авантюристкой и всей душой поддерживала хохмаческий дух, неистребимо живший в супруге, но её очень удручало то, что муженёк её непозволительно долго не мог отомстить Пашке, старому общему их другу. При этом Августина прекрасно знала, что «отмщения» этого хочет и вся деревня. Все люди всегда ждут представлений, в которых есть над чем посмеяться и у которых всегда неминуемо добрый финал. Деревенский хохот обещал быть грандиозным. Но народ подспудно понимал, что друзей нельзя торопить: всё равно ведь Пётр, упорный и настойчивый деревенский мужик, своё слово ещё скажет…

Всё шло своим чередом, и многие уже стали забывать про весёлое соперничество закадычных дружков. Потихоньку всё улеглось, успокоилось и даже как будто задремало. Никто и предположить не мог, что в горячей кузнице одного из действующих лиц нашего повествования кожаные меха деревенской фантазии качают и качают воздух, разжигая до огненного каления звонкую сталь, и умелый мастер стучит по наковальне придуманным молотком, выковывая оружие победы.

Этого мастера звали, как вы уже догадались, Пётр. Он хорошо готовился к весёлой схватке со своим другом.

К середине августа погода прихорошилась: начали рдеть ягоды в садах и в лесу, пошли первые грибы, крепла и становилась на крыло птичья молодь: тетеревята, рябчики, глухарята… Не крякали, а дребезжаще скрипели набирающие голоса юные утки, пока что держащиеся стайками возле умудрённых крякв, уже мало заботящихся о своих потомствах. Скоро-скоро все эти шумные семейства разбредутся и разлетятся в разные стороны, чтобы набить зобы, в конце сентября сбиться в стройные стаи и, прощально помахав крылами родным озёрам, умчаться в тёплые места. Вальяжно и вычурно смотрелись стоящие на берегу рябины. Их зелёную листву начала пробивать первая краснота и желтизна приходящей осени. Рябинки вглядывались в прибрежную воду, любовались своими отражениями и шумели вместе с лёгкими ветерками:

— Посмотрите на нас, посмотрите! Вы разве не замечаете, как мы восхитительно красивы?

И Павел, и Пётр самозабвенно любили эту золотую, тёплую пору, когда на огородах ещё не вызрел урожай, когда хозяйки ещё не пристегнули их к обязательной ежегодной каторге осенних работ и можно было умчаться в лес, на родные озёра, где уже появилось обилие сладких ягод, где стоят в воде и ловят рыбу желанные снасти. Туда, где всегда ждут посиделки у костра с несколькими маленькими рюмочками водочки…

Всё шло своим чередом, и вот она — очередная, одна из последних рыбалок в это лето. Друзья снова на озере Дальнем.

Пётр на этот раз хорошо подготовился.

Вот уже наловлены на удочки мальки, давно горит и прогорает костёр… Подготовлен карбасок…

Друзья с радостью душевной достали из пестерька жерлицы, объехали все колышки, которые для них уже с прежних постановок стояли воткнутыми в дно. Осталось лишь привязывать жерлички к их вершинкам и только насаживать мальков… Пётр и Павел с великим наслаждением плавали на своём карбаске от колышка к колышку и занимались привычным для них с детства, радостным занятием.

И вот установлены жерлицы, расставлены сети, рыбаки вернулись к кострищу.

Сидят друзья, судачат о том да о сём, а вокруг такой родной с детства, умиротворяющий шум листвы, густые запахи леса, покачивающиеся вершинки ольховых деревьев… И вот тяжелеют головушки Петра да Павла, приходит к ним и обнимает, словно ласковая женщина, вечерняя дрёма, нашёптывает сладкие сны…

Ночью Пётр просыпался, куда-то уходил… Но разве ж на эту мелочь обращают внимание, когда кто-то посреди ночи выходит из палатки и куда-то уходит? Значит, есть на то важные причины. Снял зачем-то Пётр с сука сосны повешенный им ещё днём холщёвый мешок и набросил его лямки на своё плечо. Дошёл до карбаска и, усевшись на переднюю банку, поплыл к своим колышкам.

Посреди лёгкого сумрака летней ночи, лежащей над озером, Пётр достал со дна мешка детскую игрушку — большого пластмассового окуня, продырявил в хвосте его значительную дырку, потом через неё накачал «окуня» озёрной водой, отчего тот стал тяжеленным, прикрепил к пластмассовой морде толстый крючок жерлицы. Отмотал от жерлицы всю леску и, отъехав от колышка метра четыре, опустил окуня в воду. Тот камнем ушёл на дно. Получилась полная иллюзия того, что клюнула крупная рыба и теперь дожидается рыбака…

Вернулся к шалашу и уснул рядом с Павлом.

Ранним утром, посреди зорьки, его разбудил Павел. Вытаращенные, широко распахнутые глаза его горели ненасытным, неутолённым с годами рыбацким огнём. Он всегда был азартен, Пашко. Не терпелось ему заняться конкретной рыбодобычей. Стоял у входа в шалаш и постукивал зубами.

— Поднимайсе-ко, Пётрушко, я чай-то уж вскипятил. Нать ехать на снасти. Трясти сетки да крючки нать проверять…

Пётр тогда поднялся на карачки и так, на четвереньках, выполз из шалаша. Глотнули они чайку, взяли маленькую корзинку и пошли к карбаску.

Над озером, над всей восточной его половиной, раскинулась во всю ширь и полыхала в серебряных перистых облаках утренняя зорька, широченной полосой бегущая к ним прямо от края далёкого, очерченного серебром горизонта. Облака отражали неимоверную яркость поднимающегося над озером, над лесом и синеющим вдалеке морем совершенно золотого солнышка, огромного в этот ранний час. И поэтому многократно увеличивали его радужный свет.

— Постой-постой! Опусти-ко весёлки, — пробормотал Павел и, перестав грести, полуоткрыв рот, уставился на встающую зарю. Пётр тоже отпустил вёсла. В своей чересчур занятой жизни, в вечной заботе о своих семьях, о хлебе насущном деревенским мужикам не так уж часто доводилось любоваться родной природой.

А тут такая картина!

И всё же от красоты этой пришлось им оторваться. Они ведь прибыли на озеро за рыбой, а на красоту ещё доведётся наглядеться…

В сети попали пять щучек и двенадцать окушков. Не так много, но за одну ночь вполне достаточно. А вот с жерлицами всё получилось гораздо интереснее! В них-то Пётр ещё этой ночью и спрятал свой подкол, свою подковырку.

Он сидел за вёслами, снасти тряс Павел. Пётр специально старательно проехал мимо ТОЙ жерлички, где вместо живой рыбки прикреплена была пластмассовая чушка. Оставил напоследок… Потихоньку подгребая, пятясь на вёслах, он почти шёпотом, заговорщически сипло бормотал другу Павлухе:

— Там, Пашко, какой-то крупняк сидит! Или щучина кило на десять, или же окуняра — страхи божьи какой! Осторожнее давай! Не оборви леску! Уйдёт ведь, гад!

И Павел в самом деле притрухнул, насторожился весь, нахохлился, втянул шею в плечи… С великой осторожностью потянул за леску, выбрал слабину… Лёгоньким движением отвязал леску от колышка… И перед тем, как вываживать крупную рыбину, глубоко вздохнул, набрал в лёгкие воздух. Осторожно, с напрягом, начал выбирать добычу из воды. Потом рыбина, видно что, дала о себе знать: и Павел подсёк её — резко шмыганул вверх конец лески…

Он вытаскивал рыбину долго, ослаблял свой натиск и, держа леску между указательным и большим пальцами, чутко вслушивался: как ведёт себя добыча? Потом опять подтаскивал её…

А Пётр был всё это время как на иголках: он стремился как можно скорее удрать. Уж он-то знал точно, что на конце лески никакой добычи нет, а есть только лишь большой обман — пластмассовый окунь, детская игрушка…

И ещё Пётр очень хорошо понимал, что на этот раз подкол получился слишком грандиозным, за него можно и по шее схлопотать от любимого друга. И всей своей провинившейся душой стремился Пётр поскорее удрать из карбаска на речной бережок, на волюшку вольную.

Надо бы выпрыгнуть из карбаска. А куда выпрыгнешь? Кругом вода, и не мелко совсем… А до берега ещё далековато…

Он сам был за вёслами и старался ускорить движение, но отчего-то не получалась скорость…

— Чего там, Павлушко? Чего попало-то? — спрашивал он напарника дребезжащим голосом.

— Не знай пока, — сурово и басовито отвечал ему напарник, — чичас выташшу, дак гляну, токо чуствую: крупняк тамогде…

И видно, что в этот самый момент он и вытащил того самого окуня. Резким рывком, как и подобает вынимать из воды очень крупных рыб, Павел выбросил в карбас окуня…

Тот громко шлёпнулся на днищевые доски и замер.

В этот момент Пётр стремительным оленем выпрыгнул из лодки, оказавшись по пояс в озёрной воде — двух гребков не дотянув до берега… Но рывок к свободе был у него такой, что на берегу он оказался секунд через пять…

Добежал он до спасительных кустов, и, спрятавшись в них, стянул прилипшие к телу штаны, и долго, старательно выжимал воду.

А Павел какое-то время ещё вертел в руках и разглядывал диковинную рыбу, а когда понял, что его форменным образом надули, разразился грозными, но добрыми матюгами.

То, что Павел человек отходчивый, Пётр давно и хорошенько знал. Минут через сорок из кустов, где он отсиживался, раздался жалостливый голос:

— Паша-а-а.

Молчание.

Потом опять:

— Паша-а-а. Ты чего молчишь?

— Не хочу с тобой разговаривать, гад!

Молчание.

— А я дак с тобой бы поворковал…

— Ладно, выходи, змей!

Так они снова помирились, простые деревенские мужики, добрые старые друзья.

БЕСПАЛЫЙ

Ох и медведя развелось в этом году, ох и развелось! И откуда их столько взялось в один-то год? Сбежались из других мест, что ли? Как клопы, например. Их в одном доме дустом посыплешь, они в другой кидаются и кусаются, изголодавшиеся по свежей кровушке, с ещё большим остервенением.

А может, просто год такой урожайный на медведя выдался? Бывают же года урожайные на морковку, на клубнику. Почему же не может быть на медведя? Трёх коров задрали, шутка сказать! Вроде и меры предпринимали всякие: перестали выгонять бурёнок на дальние летние пастбища, на старые пожни, стали держать их в прилесках да кулигах, навязали им на шеи колоколец, чтобы отпугивали медвежью братию. Теперь не стадо — колокольный оркестр, сопровождаемый мычаньем. Пастушьего матюга уже не слышно — всё перебивает разноголосье бубенцов.

И что бы вы думали?! Не помогло. Только оплошает какая-нибудь рогатая Ласточка или Певунья, сунется в клеверный травостой, впадающий углом в лес, и пожалуйста — из-за куста на неё вываливается громадный и могучий хозяин леса. Только бубенчик последний раз звякнет — и всё, нет коровёнки!

А уж в лесу самом — и говорить нечего — сплошные страхи. Особенно под осень, когда пошла, повалила ягода, грибы да прочая благодать. Народ хлынул в чащу за таёжными дарами с кузовами, с пестерями. И нате вам! То тут, то там — следы медведя, помёт, а то и сама морда лохматая из-за дерева высунется. Тогда крику, визгу — не приведи Господи! Жёночка в одну сторону, мишка в другую — неизвестно, кто кого больше испугался.

Давно известно: когда со страху воскликнет русская женщина, в панике ретируется любое цивилизованное существо. Чего уж говорить о неподготовленном и тёмном лесном обитателе. А уж рассказов потом, рассказов, да приврут ещё…

Бабка Калинична кудахтала в деревенском магазине:

— Ой, жёночки, вот беда-та, ведь меня ушкуй-от чуть не заломал, анчехрист.

Была бабка худа до крайности, низкоросла и костиста, и народ поэтому сомневался:

— Нужна ты ему очень, Аграфена Калинична, он бы кого помасластей избрал для продовольствия.

Но Калинична шуток не воспринимала (видимо, и впрямь перенесла серьёзную стычку с зубастым лесным хищником), рассказывала:

— За малиной вчерась пошла, жёночки, в Бревенник. В куст-от залезла, копошусь в ём, а малин-та ядрёняшша, хорошашша, стрась! Увлеклася я, ягоды кладу да кладу в туесок. Потомагды слышу, о! Кто-то в кусту-то, с другой-от стороны, шамкат. А я вниманья-та не обрашшаю, думаю, Васька Беляев, хто ешшо, — он намедни собиралсе в Бревенник-от, кладу да кладу ягодки, ем да ем.

Тут Калинична заговорила вкрадчиво, глаза зазыркали по сторонам. Народ в очереди замер, приготовился к кровавой развязке.

— А Васька-то всё ко мне да ко мне, ближе да ближе… Думаю, чичас физию высунет, дак и поздоровкаюсь с им.

И бабка замолчала, поправила платочек. Народ взвыл, народ желал кульминации. Все понимали уже, что «физия» будет не Васьки Беляева. И Калинична всё сделала как надо. Она переложила матерчатую авоську на локоток, выставила вперёд, как страшные когти, сухонькие свои пальчики и продолжила с леденящей душу интонацией, причём жуть в этой интонации нарастала с каждым словом.

— Ну он и высунул мордию-то свою, змееватик! Высунул — и смотрит на меня, глазами хлопат. Рыло — во! — Калинична расставила руки во всю ширину. — Приблазнилось сперва-та — лешой-батюшко, а перекреститьсе не могу — руки отнялись. Нет, жёночки, гляжу, у того-то, у лешака-та, физия человеческа должна быть, так кто видел, дак бают, а тут-то — эко шерсти-то, ведмедь, гляжу. Я ка-ак завижжу, жёночки, — и Калинична в этом месте действительно звонко взвизгнула, отчего все ещё больше напугались, и кто-то нервно хохотнул. — А он, радемой-от, как взнялся на задни лапы-то, думала — вот смертушка-та мне и встренулась.

Бабка замолчала, мелко перекрестилась, встревоженный за неё народ стал интересоваться:

— Не тяпнул он тебя, Калинична?

Хотя народ, конечно, понимал, что если бы это произошло, то беседа эта вряд ли бы состоялась, и на бабке были бы надеты не галоши, как сейчас, а, скорее всего, тапочки белого цвета.

— Не-е, гляжу, а уж и нету его, паразитика, только в леси стрешшало.

* * *

Феофан Павловский в этом году работал на сальнице. Что такое сальница? Это внушительных размеров сарай, в котором принималась и обрабатывалась добытая рыбаками на тонях нерпа, морской заяц-лахтак, а когда и белуха — маленький беломорский кит. Но белуху специально не ловили, она сама иногда заскакивала в погоне за селёдкой в тайники ставных сельдяных неводов.

Сальница стояла на морском берегу сразу за деревней. В деревне её ставить нельзя было: обработка морского зверя — дело вонючее, тяжёлый приторный запах всегда стоял вокруг сальницы плотной стеной.

Феофан пошёл на эту работу поневоле. Ещё в начале лета крепко приболела жена Зинаида, куда тут деваться, пришлось отказаться от сельдяной и сёмужьей путины и быть возле неё. Председатель в ситуацию вошёл, сказал: «Бери сальницу», — оказал таким вот образом доверие. В общем, всё ничего, и Феофан не чуждался никакой работы — это подтвердит каждый, но здесь — больно уж замарашиста. Идёшь по берегу домой и чувствуешь сам — воняет от тебя, как от раука — нерпичьей тушки. Но переболеет Зинаида, поднимется в конце концов — женщина крепкая, — и тогда снова — вольный воздух дальних тонь, весёлый и дикий морской берег, серебряная сёмужка… В общем, он верил во временность своего нового занятия и не унывал.

Медведи добрались и до его сальницы. Несколько раз, придя утром на работу, он замечал их следы со стороны, противоположной деревне. «Принюхиваются, заразы», — отмечал про себя Феофан. Известное дело, морской зверь — обычное для мишек лакомство. Феофан, хоть и не был путним, как говорили старики, то есть опытным охотником, но в следах разбирался неплохо, как мог, следил за медвежьей суетой около сальницы.

Вот медведь лежал ночью за кустом, лёжка тут его, наблюдал, выслеживал: нет ли опасности? Вот подходил к заплёстку, нашёл вымытые из воды старые нерпичьи кости, погрыз их.

Дальше следы вели прямо к дверям, медведь здесь долго топтался, нюхал, наверно, воздух, тянущийся из пазов. Ага, вот царапины, да как высоко-то, напротив его лица, значит, вставал на задние лапы, скрёб дверь когтями. Особенно впечатляли размеры следов — огромные круглые, как тарелки, когти — словно толстые проволочные крючки, глубоко увязали в сыром песке.

«Ну и медведяра!» — думал Феофан, и ему было маленько жутковато, потому что приходил он на работу в самую рань и на берегу было безлюдно. Выйдет вот сейчас такой громила волосатый из-за куста, и привет вам — моргнуть не успеешь, как скальп снимет. В общем он не испытывал большой радости от того, что медведи заинтересовались сальницей, ничего хорошего ждать от этого не приходилось.

Так и вышло. Через пару дней утром замок был сорван, вернее сказать, вырван вместе с петлями и валялся под дверью, будто его зацепили и рванули трактором. Песок был весь в медвежьих следах и утрамбован до плотности грунта. Видно, косолапому пришлось долгонько повозиться с замком.

Феофан вошёл в распахнутую дверь с опаской: вдруг зверь не убрался ещё из сальницы, затаился, ждёт его? Но медведя не было, зато не хватало двух свежих нерпичьих шкур из четырёх, что вчера только вечером были сданы рыбаками. Остатки одной, правда, валялись на затоптанном жирном полу. Это были огрызки кожи с выеденным салом, которое толстым слоем облегало каждую нерпичью шкуру. Другой шкуры не было вовсе. Уволок, бандюга лесной.

Прибывший на место происшествия бригадир Мищихин долго разглядывал вырванный замок, трогал разогнутые петли, прицокивал языком, присвистывал:

— Это ж какую силищу надо иметь злодею!..

Внимательно проинспектировал результаты медвежьего хулиганства. Сомневался насчёт второй шкуры, вероломно украденной:

— Как же это он, не понимаю, утянул-то её?

И подозрительно при этом поглядывал на Феофана. Того это возмущало.

— Не я же её съел, честное слово!

— Ну, я так не считаю, — мямлил Мищихин. — Я чисто технически не могу понять: что, взял в охапку и понёс — так, что ли? Или на плечо закинул, интересно, чёрт…

Феофан терпеть Мищихина не мог, потому не спорил с ним, не обсуждал медвежьих возможностей. Только сказал:

— Если интересно, возьми да подежурь здесь ночью, он тебе покажет, как это делается.

Бригадира такая перспектива не прельстила. Он сразу засобирался, отдал распоряжение:

— Шкуры списать, на дверь приделать стягу.

Феофан стягу приделал, благо имелась в запасе. Она легла поперёк двери стальной лентой и закрыла её наглухо.

Так ему казалось.

Но на другое же утро стальная стяга валялась у дверей, вырванная с корнем, и похожа была на измятую ленточку от матросской бескозырки. Опять не хватало одной шкуры…

Мищихин был на этот раз более категоричен:

— Не-е, так это дело не пойдёт. Этот ушкуй нас из плана выбьет. Надо пристрелить заразу!

Феофан вспомнил свою одноствольную пукалку — старенький дробовичок двадцатого калибра — и усомнился.

— Вот сам и берись за такое дело, я лично — пас!

— Брось отнекиваться, Феофан Александрович, — отрезал бригадир, — дело общественное, вишь, что творит, змей, все границы перешёл. А из меня сам знаешь, какой стрелок, целюсь через приклад…

То, что Мищихин не охотник, — это понятно. Балаболка, одно слово. Но и сам он не Робин Гуд, чего уж там…

— У меня ружья нету, — возразил Феофан.

— В колхозе карабин имеется, «Лось», десятизарядный, и пуля у него девять миллиметров, блямба! Кого хошь завалит, хоть слона. Выпишем, Фаня, не дрейфь, — чтобы умаслить, Мищихин стал фамильярничать, старый лицемер.

— Дай кого-нибудь в подмогу, одному страшновато, — честно признался Феофан.

Мищихин обрадовался: «Уломал-таки!» — и наобещал гору:

— Выделим, Феофан Александрович, лучшего охотника выделим!

«Лучшим охотником» оказался Санька Турачкин, лысый тридцатилетний долговязый парень, крикливый и немного нервный. Суета и нервозность появились в Санькином характере после выхода в свет исторического постановления о борьбе с пьянством и алкоголизмом. В тот период он сильно пострадал и до сих пор тяжело переживал появление этого правительственного документа.

«Опять надул, балаболка», — с неприязнью подумал Феофан о Мищихине, потому что никаких охотничьих подвигов за Турачкиным не знал. Кроме, пожалуй, одного. Года два назад Санька выпросил в охотхозяйстве лицензию на лося и осенью прямо за деревней подстрелил… колхозного коня Пегаску.

Оправдывался потом: «В сумерках дело было, а тот стоит в кустах, и рога на ём будто…»

Дело было до выхода упомянутого постановления, и Саньке в тот период действительно такое могло померещиться. Он ворвался к Феофану под вечер и с порога заторопил:

— Пойдём, Фаня, жахнем твоего грабителя!

На плече у него висел карабин «Лось», десятизарядный и новый.

Феофан сидел перед телевизором в тапках и смотрел мультфильм по программе «Спокойной ночи, малыши!». На коленях у него стояла тёплая кастрюля со свежей ухой из пинагора — самолучшей ухой! Феофан хлебал уху прямо из кастрюли, протяжисто фыркал. Идти на хищника ему не хотелось.

— Вот сейчас всё брошу и пойду, — сказал он и стал фыркать ещё слаще, запричмокивал. Так он демонстрировал, что хлебать уху ему приятнее, чем идти на опасное и кровавое дело. Турачкин, увидав такое безобразие и осознав, что его триумф может не состояться, взмолился:

— Пойдём, Фаня, а? Руководство поручило, надо сделать! А мне одному боязно, сам понимаешь.

Ясно, что не отвяжется «лучший охотник»; после безвинно загубленного Пегаски Саньке чрезвычайно необходимо было реабилитироваться перед народом. Пинагорью уху Феофан так и не доел, не торопясь оделся, снял с гвоздя в кладовке дробовик-«двадцатку» и пошёл с Санькой Турачкиным на медведя.

Они сделали засаду метрах в пятидесяти от сальницы, на вершине разлапистого верескового куста. Легли прямо на ветки, отчего хвоинки и сучки покусывали тело.

Ветер дул такой, какой надо, — вдоль берега, с севера, как раз оттуда должен был подкрасться разбойный медведь. Так что их запах был для него недосягаем. С юга ему не подойти — там деревня, с запада — пустырь — местный аэродром, с востока — море.

Один путь — с севера.

Разговаривали шёпотом.

— Во сколько придёт, как думаешь? — нервничал Турачкин и гладил рукавом ствол карабина — стряхивал прилипшие хвоинки.

— Ему виднее, у тебя не спросит, — Феофану разговаривать не хотелось, ему было зябко и, в общем, жутковато.

Ветер позванивал вересковой хвоей. Стояла густая прохладная ночь середины августа, наполненная всевозможными звуками и запахами. Высоко-высоко в небе, под самыми звёздочками, пластался чёрный, весь в разрывах, дым. Звёздочки вымаргивались в этих разрывах и тут же снова окунались в тёмные клубы. Это летели с севера на юг низкие холодные облака. Все кусты кругом казались лежащими на земле медведями.

— Интересно, он на рану силён или нет? — интересовался Санька и постукивал зубами. Потом предложил: — Давай для точности глаза и руки, — он просунул ладонь в горловину рюкзака и достал из его недр флягу, отвинтил крышку.

В нос Феофану крепко ударил запах браги. Санька опрокинул флягу в рот и сделал несколько крупных глотков, передал Павловскому.

— Глотни для храбрости, не повредит. Сам делал, на чистых дрожжах, вкуснота, спасу нету… Эх, бражками-и-лашка!..

После браги Турачкин замурлыкал потихонечку какой-то простенький мотив, потом протяжно рыгнул и вдруг запохрапывал, уткнувшись лбом о приклад карабина.

«Охотничек, мать твою», — почти равнодушно подумал Феофан и стал глядеть на море, на верхушки волн, мерцающих звёздными искрами размеренно и тускло. Не заметил, как задремал сам. Его разбудил какой-то шорох. Открыв глаза, Феофан разглядел в малость просветлевшихся уже сумерках чёрный силуэт, медленно двигающийся по песку к сальнице. С той стороны доносилось тихое и мерное поскрипывание песка. Вот ты беда, медведь идёт! В висках ускоряющимися ударами застучала кровь. Феофан пристукнул локтем в Санькин бок:

— Медведь!

Тот со сна ойкнул, распахнул глаза, но врубился быстро, зашептал: «Где? Где?»

Феофан потихоньку, со свистящим шопотом проговорил:

— Вон, балбесина, не видишь!

Турачкин наконец разглядел, засучил руками, стал выпрастывать ремень карабина, зацепившийся за ветку. При этом с сильным волненим, с выпученными глазами матюгался. Медведь, вероятно услышав посторонние звуки, остановился, прислушался. Санька меж тем приложился к прикладу, скомандовал шёпотом: «Раз, два, три!»

Феофан нажал курок, глаза ослепил огонь, по ушам ударил громкий выстрел, секунд через пять — другой, и резко нахлынула тишина. Только по кустам что-то шуршало: шлёп-шлеп. Санька Турачкин, зверски ругаясь, вскочил и, стоя, начал лупить из карабина по кустам. Потом вдруг побежал туда, куда стрелял. Скоро вернулся, сел, понурый, рядом с Феофаном, закурил.

— Ты чего вместе со мной-то не выстрелил, собирался вроде? — спросил его Павловский.

На Турачкине не было лица, и весь он выглядел как побитый пёс: глаза потупленные, хвост прижат.

— Первый раз на медведя я, трясучка получилась… Не попал… Надо же, а…

Феофан хохотал над Санькой долго, сидел на кокорине и хохотал. Турачкин спросил:

— А ты-то чего не попал, вроде ведь выцелил? Я смотрел, крови на следах нету.

— Так я же седьмым номером шмальнул, «пшёнкой». Какая может быть кровь?

— У тебя что, пули даже с собой нету?

— Не-а.

Надо бы и Саньке теперь посмеяться, да не до смеха ему, всё же крепко он опростоволосился. Самолучшее оружие доверили, честь, можно сказать, оказали… Надо же…

По дороге домой он сообщил, что медведь-то меченый — на левой передней ноге не хватает указательного пальца, беспалый медведь.

То ли вырвал где, то ли с рождения так. Это бывает.

Ещё он просил Феофана не рассказывать никому про их приключение. А то засмеют ведь, клички какие-нибудь приклеят, народ на язык остёр.

Всё же выстрелы в деревне слышали, и Мищихин допытывался: в кого стреляли, почему не попали? Ему объяснили, что стреляли на шум, — медведь, мол, ходил далеко в кустах, но ворчал, в его сторону и стреляли, чтоб отпугнуть от сальницы. В целом результатом бригадир был доволен.

— Ну теперь не подойдёт больше, напуганный…

Феофан считал так же. Через пару дней ударила «морянка» — сильный шторм, рыбаки выехали с тонь домой, нерпы никто пока не сдавал, и он закрыл сальницу на замок, для пущего спокойствия приколотил поперёк двери два толстых горбыля, крест-накрест, как в своё время делали на военкоматах, когда все уходили на фронт.

Через день к нему домой прибежала Люда Петрова, телятница. Собирала она анфельцию на берегу и увидела такое…

— Разор там у тебя, — сообщила, — двери с корнем выдраны…

Ну, двери не двери, а горбыли и замок были и в самом деле отодраны. Действительно, какая силища… В сальнице мишка набедокурил на этот раз шибче, чем раньше: изодрал три шкуры, всё раскидал, а потом, зайдясь, видно, в разгульном кураже, опрокинул на пол тяжеленный чан со шкварками, всё было залито вонючим суслом. Прибежал Санька Турачкин, откуда-то узнал тоже про новое нападение.

Сел рядом с Феофаном на бревно, поглядел на безобразие.

— Это он нам отомстил, падла, за испуг свой, — сделал заключение Санька. — Злопамятный, гад!

Он нашёл на песке самые чёткие следы, стал показывать:

— Видишь, вот левая передняя, вот пальца одного не хватает. Тот самый безобразничает, беспалый.

Действительно, когтей на лапе было четыре, а не пять, как на остальных.

Пришёл и Мищихин, оценил обстановку, поматюгался.

— По миру нас пустит, так растак, на полтыщи уже убытку принёс, не меньше, это ж шутка сказать…

Потом отдал распоряжение Турачкину:

— Чтобы этот ваш одноглазый или, как там его, ушкуй этот, был немедленно отстрелян. Иначе деньги с тебя и Павловского высчитаю, как с бездельников.

И ушёл, энергично бормоча что-то в смысле «трах-тах-тта-тта-тах». В общем, смысл был понятен.

— Раскомандовался, видали ево, — вяло возразил вослед ему Санька. — Сам ты одноглазый.

Посидели они, покурили, и Турачкин сказал:

— И в самом деле решать надо этого медведяру. Вопрос чести. Я тут пошевелю извилиной, покумекаю… Самокритичный и точный он насчёт своей извилины.

Через день под вечер они сидели в стоге сена на Кириллихиной пожне. Стратегическая задумка Саньки Турачкина заключалась в том, что пожня эта как раз на дороге Беспалого к сальнице. До неё отсюда — всего с полкилометра, а дальше начинаются чащоба, ельник. Где-то там медведь залегает на день, оттуда выходит ночью куролесить. Но главная мудрость заключалась не в этом. Охотничья гениальность Саньки воплотилась в том, что метрах в сорока от стога бродил козёл по имени Валет. Козёл был привязан на верёвке. С другого конца верёвка крепилась за кол, воткнутый в землю. Валет и был приманкой, он расхаживал вокруг кола, тряс своей козлиной бородёнкой и беспрестанно блеял.

— Затвор-то на этот раз хоть передёрнул? — не без основания ехидно интересовался Феофан. — А то получится как в прошлый раз.

Санька болезненно кривился. Вспоминать свой позор не хотелось, переводил разговор:

— А сам-то пулю взял, опять «пшёнкой» лупанешь, охотничок?

Провинились они оба, чего там говорить. Время летело медленно. Санька ворочался на сене, несколько раз прикладывался опять к фляге, нервничал:

— Вдруг козла тяпнуть успеет, пока застрелим? Мищихин штаны с нас тогда снимет.

Турачкин скуксил худощавое лицо, стал с ядовитой интонацией передразнивать Мищихина:

— Валет-то производитель, грит, не чета вам, охломонам. От него, грит, один прибыток колхозу. Из других деревень, мол, коз к нему приводят. Сексуальный рекордсмен, сказыват, на вес золота козёл. Я, если что с Валетком нашим нехорошее случится, семь шкур, грит, с вас спущу и вместо него работать вас заставлю. Так сказал.

Последняя фраза заинтересовала Феофана, и он спросил:

— Чего это он в виду имет?

— То и имет, не понимашь, што ли?

Феофан хохотнул, потом скривил лицо, сплюнул и замолчал.

Августовская ночь опускалась на землю плавно, с неохотой, принося с собой сыроватую зябкость, настоженность, неуют. Окружающие предметы теряли привычные формы, становились неузнаваемыми, похожими на странных больших зверей.

В ночном лесу, в самом воздухе началось таинственное, жутковатое движение теней. То вдалеке, то где-то рядом пронзительно вскрикивали ночные птицы.

Колхозное имущество — козёл Валет, не привыкший спать в ночном лесу, видно, побаивался этих звуков и теней и частенько громко взблеивал.

Турачкин от этих козлиных волнений вздрагивал, но действия Валета одобрял:

— Валяй, козлятина, валяй, подманивай зверюгу.

Ветерок, потерявший в сумерках своё направление, кидался в разные стороны. Иногда он поддувал со стороны Валета, и Санька затыкал нос, плевался:

— Воняет, как от падали. Помылся бы хоть, что ли, гад такой. Как его козы выносят да ещё любовь с ним крутят, с козлом с этим, детей от него рожают?

— А бабам всё равно, — подтвердил Феофан со знанием дела.

Ночь они отдежурили честно. По очереди накоротке вздремнули, но беспалый медведь так и не пришёл. Утром разом зазвенели, защебетали кругом птицы, на востоке солнце сначала раскидало во всю горизонтальную ширь густую малиновую зарю, а потом размыло её и вскинулось над верхушками окружавших пожню ёлок — белёсое, чистое, обещающее погожий день. Валет, подохрипший и уставший от ночных тревог, лёг на траву, подогнув ноги, закимарил.

— Во обнаглел, медведяра! — жаловался Санька. — Ему мясо предлагают свеженькое, душистое, а он выламывается!

Днём, к обеду, солнце нагнало жару, сидеть в сене без долгого движения стало невмоготу. Турачкин ёрзал, наконец взмолился:

— Пойдём, Фаня, перекусим, что ли? Какой сейчас медведь, посерёдке-то дня? Спит он сейчас где-нибудь на лёжке. Днём медведи не охотятся, это точно.

— А вдруг? — засомневался Феофан. Хотя валяться на солнцепёке и ему порядком надоело.

— Говорю, значит, знаю, — наседал Санька.

Ну, что спорить со специалистом? Они сползли с зарода и направились на обед. Вернулись часа через три, размявшиеся, отдохнувшие, с запасом еды.

И Санька, не доходя до засидки, заорал:

— Где козёл, мать его за ногу? Где козлиная морда?

Валет действительно куда-то пропал вместе с верёвкой и даже колом. Турачкин горячился, бегал туда-сюда, искал Валетовы следы, чтобы хоть определить направление его побега.

Наконец нашёл — и как стоял, так и сел, прямо на траву. Снял с лысой головы кепку, шмякнул её в сердцах оземь.

— Иди сюда, — негромко сказал Феофану.

Тот подошёл. Средь вырванной травы чётко виднелся медвежий след с четырьмя когтями. Турачкин тихо, с присвистом, как бы про себя, заматюгался. Сидел он так несколько минут, шептал бессвязную ругань, покачивался, переживал потрясение. Феофан не знал, что делать: то ли горевать по козлу, то ли смеяться над Санькой и самим собой.

— Ты же сказал, что они не охотятся днём, ушкуи-то, — подначил он впавшего в прострацию Турачкина, переживающего очередной позор. Тот даже не огрызнулся, совсем упал духом. Через какое-то время начал соображать.

— Сидел, значит, где-то тут за кустом, караулил, когда надоест нам. Дождался, змей… Вот Мищихин-то… теперь кураж устроит. Скажет, производителя медведю скормили за здорово живёшь… Козлы же мы, а…

Они нашли то, что искали, уже под вечер — метрах в четырёхстах от Кириллихиной пожни, в густых ёлках, в кокорнике. Сначала наткнулся на верёвку Феофан, потом увидели козла, вернее, то, что от него осталось. Рога и копыта, в буквальном смысле.

Саньку Турачкина с тех пор зовут Медвежатником. К Феофану никакая кличка не пристала, потому что он был у Медвежатника на подхвате, подносчиком патронов, так сказать. Санька сдал обратно на склад карабин и сдался сам — отказался от медвежьей охоты.

А у Феофана была ещё встреча с Беспалым.

Однажды попался в юнды морской заяц, огромный лахтак, тюлень. Феофан освежевал его прямо в воде: попробуй такую тушу завалить в карбас! Да никогда в жизни, человек пять надо, не меньше. Одна шкура с салом килограммов сто весит. Ножом с краю шкуры он сделал прорез, привязал к ней капроновую верёвку с крепким якорем на другом конце и бросил якорь в залудье, ближе корги — каменной россыпи. Пусть поплавает шкура день-другой, потом он пойдёт на дорке в деревню и заберёт шкуру, отвезёт на сальницу.

После ужина, уже в сумерках, Феофан вышел к морю, сел на брёвнышко и закурил. На море был отлив: матово отсвечивал длинный заплёсток, и торчали из воды камни. Метрах в ста от него, у корги, кто-то бродил по мелкой воде и крепко ругался.

«Кто же это может быть? — предполагал Феофан. — Может, Толя Полотухин? Только отчего он запоздал-то так?»

Толя сидел на соседней тоне — Спасской, километрах в двух, и иногда наведывался к нему, чтобы скрасить одиночество.

«Наверно, приехал на дорке, ткнулся в коргу, в мель, теперь не может в одиночку выбраться».

Толя кряхтел там, в темноте, ворчал, барахтался со своей доркой.

«Что ты, в первый раз? Мель эту не знаешь? В сухую воду решил протолкаться, вот дурёха!» — так размышлял Феофан о Толе и покуривал. Толя меж тем что-то ворчливо бормотал и всё приближался…

То, что это не Толя, Феофан разглядел слишком поздно и удрать не успел. Это был Беспалый, который тянул к берегу от корги стокилограммовую шкуру вместе с якорем. Шкура и якорь здорово упирались, цеплялись за камни, и медведь крепко ворчал, был недоволен. Удирать было поздно. Беспалый вышел прямо к нему, нос к носу… В самом деле большой, очень большой медведь.

— Толька! — крикнул Феофан медведю, сильно струхнув. — Брось шкуру!

Они разбежались в разные стороны.

Но в сальницу Беспалый больше не полез. И не потому совсем, что образумился наконец или же оробел. В его отчаянной наглости и готовности совершить новое вероломство сомневаться не приходилось. Просто Феофан пошёл на хитрость — стал подкармливать медведя. Он попросил рыбаков привозить к сальнице не одни только шкуры, а целых нерп, неосвежёванных. У сальницы снимали теперь шкуры, и рауки — нерпичьи тушки — Феофан бросал в кусты за сальницей. Каждое утро это место навещал. И почти всякий раз видел там остатки медвежьего пиршества и следы, следы… Следы Беспалого.

Так они и жили до сентября, друг друга не трогали, и жизнь эта стала привычной. А в сентябре Феофан однажды увидел на песке рядом со следами Беспалого другой медвежий след, более мелкий и тонкий, — след медведицы. И услышал тёмной и тёплой ночью в лесу страстный и восторженный медвежий рёв. Так ревут влюблённые медведи. И больше никогда в жизни не видел он ни самого Беспалого, ни его следов. Увела его любовь в другие лесные дали.

И стало немного грустно. Будто от жизни оторвалась какая-то дорогая и важная частица, упала на дорогу и потерялась. И на том месте, где она оторвалась, образовались прохлада и пустота.

ПОЗДНЕЙ ОСЕНЬЮ, НА КАЗАНСКУЮ

Повесть

1

Ночью к бабушке Парасье пришёл Николай-угодник. Он стоял у неё в ногах худенький, невысокий, седой старичок с добрым лицом. Стоял и тихонько ей улыбался. Парасья совсем и не испугалась.

— Это ты пришёл-то ко мне, голубеюшко? — спросила она его. — А я тебе и рада.

Николай ничего не сказал, а только закивал слегка головой и стал манить к себе указательным пальцем. И Парасья поняла: он пришёл за ней и зовёт к себе. Стало быть, пора помирать. Бабушка проснулась.

Давно уже Парасья не могла спать больше четырёх-пяти часов. С кряхтением и ворчанием насчёт «проклятушшой поясницы» подняла на локотки сухонькое своё тельце, выпрастала из-под тяжёлого старинного одеяла отогревшиеся только к утру ноги, обутые в длинные носочки из овечьей шерсти и, с немалым усилием повернувшись на бок, опустила ноги вниз, уселась на краешек кровати.

Перед нею было окошко, выходящее на море, на морскую даль. Но самого моря пока что не было видно в этот ранний утренний час поздней осени. В окошке стоял сумрак, слегка подсвеченный лежащим на земле тоненьким слоем первого снега. Поздним вечером, когда Парасья ложилась спать, слышала она стенания стока — как всегда крепкого восточного морского ветра, грохот волн, ударяющихся о камни, о прибрежную гальку. Постукивали стёкла в рамах. Под эти привычные с детства звуки она и уснула. А сейчас было тихо.

Снежок, вероятно, выпал под самое утро, когда сменился ветер. Он и сейчас всё ещё падал лёгкий и тихий, и снежинки в сумраке наползающего на деревню утреннего света, едва пока брезжащего, проплывали мимо окон, словно невесомый ольховый пух.

Баба Парасья весь свой длинный век не любила осень. Эти серые дни, эти вечные морские шторма, холодные ветра, подкрадывающиеся подлой татью, и всё больнее кусающий её старые ноги ревматизм. Особенно тяжело переносила она неизменное для осени и неминуемое для всего белого света сокращение дней. Дневной свет всё тусклее и короче, а ночи неизбежно длиннее и мрачнее. В эти длинные, бестолковые ночи мучила её бессонница, когда приходилось подолгу лежать, уставясь в невидимый потолок и вспоминать нелёгкую свою жизнь, переливать из пустого в порожнее разные, многажды обмусоленные уже события, думать и думать, вздыхать о встретившейся когда-то радости и вновь переживать горечь ушедшей печали.

Сейчас, как и всегда, перешёл к ней на колени из ножной части кровати кот Мелентий, большой, пушистый и тёплый, и, утробно замурлыкав, развалился поперёк ног. Кот жил с бабушкой уже много лет и всякий раз по утрам ложился Парасье на колени.

Где-то в дальнем углу деревни прогорланил петух. Ему откликнулся второй, третий. И словно какое-то шевеление пошло по дворам. В каком-то хлеву заблеяли овцы, лениво затявкала чья-то собачонка. Так было всегда, когда просыпалась деревня.

Кот Мелентий знал уже, что Парасья сейчас начнёт подниматься и перебрался опять на кровать. А бабушка сползла на пол и встала на колени. Так, на коленях, она прошаркала к красному углу своей спаленки и остановилась перед иконами.

Слёзы текли теперь у неё сами собой, когда она молилась. Наверно, потому, что с годами обращение её к Богу стало совсем искренним, прочувствованным. Вот и сейчас она достала из кармашка ночного сарафана платочек и промокнула глаза. Взор её устремился в восточный угол, где на широкой узорной полочке стояли образа Спасителя, Казанской Богородицы и Николая Чудотворца. Молитва выплеталась из души её, и потому была проста.

«Боже, всеблагий и всемилостливый! Всех сохраняй своею милостию и человеколюбием, и меня тоже. Вот я приползла к Тебе опеть, старушка бестолкова. Ума своего нету, дак хочу у Тебя занеть, Боженька любименькой. Дай Ты мне, голубеюшко, прошабаршить на белом-то Твоём свете хоть бы един сегодней денёчик, да порадеть миру, да людям. Силёнок-то во мне маловатенько осталось, у корги старой, да и глазоньки мои совсем уж затускли, а всё хочу, дура едака, по сторонам зыркать да на морюшко привольно глазеть. Ума нету, дак где возьмёшь.

Боже, Спасителю Ты наш, помози Ты сыну моему, придурку етому Генке в разум внити. Да штобы пьянку мерзку бросил, галюза окаянной, да к семье своей приник, им покинутой. Совсем ведь ошалел, пьянь. Вот, где, скажи Ты на милось, таперича внучатки мои Лёнька да Наташенька? На кого он бросил их, срамник! На Людку на свою, на шальну, глупу бабу? Дак она така же рвань, да бестолковка, как и он сам, Генка мой. Как бы не загубила она внучаточек моих, кровинушок. Не пишут оне мне чевой-то, окаянны. А я тревожусь за их, родненьких. Малы ведь совсем, а разум где им взять с такима батькой да маткой? Помози Ты им, Господи, не пропась на путех твоих. Знам ведь, что оне разны бывают у Тебе, Господи Исусе Христе. И раскокай Ты, Господи, на мелки стеколышки все бутылки у глупышей етих — у сынка моего Генки и у жёнки его Людки придурошной, штобы закончилась у их водка проклята. А я люблю Тебя, Господи, всема силами, почитаю и поминаю вековечно, всегда, ныне и присно и во веки веков, аминь».

2

Раньше, в давние годы, Парасья в Бога не верила. Причин тому было несколько. Во-первых, потому, что рано лишилась родителей и некому было её вразумить.

До пяти лет она жила в благополучной и набожной семье. У неё были отец и мать, брат и сестра. Всей семьёй по выходным они ходили в сельскую церковь, и маленькая Параша молилась вместе со всеми прихожанами Боженьке и всем святым и ставила свечечки перед небесными ликами. Отчего-то больше всех ей тогда нравился образ святого угодника Божия святителя Николая Чудотворца. С иконы, висящей на стене, на неё глядел седой старичок с глазами доброго и родного дедушки. Он будто говорил ей: «Приходи ко мне, девочка, я всегда помогу тебе». И маленькая Параша отчётливо видела, как старичок на иконе радостно щурил глазки и улыбался ей краешками губ. Росту у Параши не хватало, чтобы дотянуться до образа, и она просила отца поднять её от пола. Поравнявшись лицом с иконой, она нежно целовала полюбившегося дедушку.

Она говорила родителям:

— Он ведь живой! Вы что, не видите?

И удивлялась, что они в самом деле не могут разглядеть, как старичок улыбается и даже разговаривает с ней.

Прасковья плохо помнила тот момент, когда родители исчезли из её жизни.

Зимой тридцать второго года она жила у бабушки в соседней деревне и простудила там бронхи. Чтобы ещё больше не захворала девочка, родители решили не везти её домой, и она осталась в тёплом бабушкином доме, коротала там свою болезнь.

Пока Параша находилась у бабушки, родителей раскулачили. Отняли двух коров, коня Пеганка и растащили из дома всё имущество, а сам дом конфисковали. Маленькая Прасковья совсем не знала об этом, и бабушка ничего ей не сказала. Только почему-то плакала по ночам и днями тоже плакала. Когда Параша совсем выздоровела, она стала спрашивать бабушку, почему к ней не приезжают папа и мама и не забирают её домой? Ведь она так соскучилась и по ним, и по братику с сестрёнкой. Бабушка только прикладывала платочек к глазам и гладила внучку по головке. И говорила ещё, что они уехали в гости к родным в другой город, но скоро приедут, обязательно приедут!

Не приехали.

Много позже Прасковья узнала, что родители давным-давно умерли в ссылке где-то в неведомой и далёкой стране Коми. А брат и сестра замёрзли ещё в вагоне для скота, в котором их перевозили зимой в сорокаградусные морозы по воркутинской железной дороге.

Так она потеряла свою семью. И рана от этой утраты не зажила в её сердце никогда. Самое нелепое заключалось в том, что она за всю свою жизнь так и не поняла, в чём же заключалась вина погибших её родных, вечных тружеников? Остались у неё только сердобольная бабушка Марья Алексеевна, да отцов брат — дядя Гавриил, колхозный рыбак, плававший на сейнерах в Баренцевом море. Он время от времени навещал племянницу и приносил кусочки сахара и конфетки из Архангельска в цветных обёртках чудесной красоты.

3

Казанская Богородица глядела на неё в это утро как-то необычно. Всё было в её облике сегодня каким-то другим. Она так же нежно прикасалась к любимому своему Чаду, стоящему перед Ней, так же склоняла к Нему Свой лик, однако взгляд Её, устремлённый на Прасковью, был сегодня незнакомым. Глаза Богородицы сияли необычайной теплотой, они лучились особенно проникновенно. Казалось, Матушка, словно давняя, любящая собеседница, стремилась сказать Прасковье что-то главное. С Её губ вот-вот должна была слететь какая-то благая весть, радостная и тайная.

— Дак это што же такое-то, Матушка? — заволновалась Прасковья. — Ты уж не таи, подскажи-ко мне чего надо.

Старушка стояла перед образом на коленях с распахнутыми от удивления и волнения глазами.

— Не пойму я Тебя севодни никак, голубушка. Не пужай-ко Ты меня, старуху стару. Дай лучше разума мне глупой, помоги уразуметь-то Тебя.

Глаза Казанской светились добротой и тихой любовью.

Прасковья покачалась маленько на коленях из стороны в сторону, позыркала вокруг глазами. Взгляд остановился на коте. Тот лежал на коврике рядом с ногами. Глаза его отражали мерцающий огонёк лампадки.

— Мелентий, подскажи-ко ты мне, чего это Богородица сказыват? Может, ты чего толкуешь, огудан?

Но старый хитрый кот отмолчался — лишь сощурил свои узкие глазки, и блеск лампадки в них погас.

Прасковья опустила голову, помолчала. Потом вдруг вздёрнула подбородок, выпучила глаза и с кряхтением, держась руками за столешницу и за стул, стала подниматься и ворчливо завыговаривала:

— От уж, Матушка, дожила-то я до форменной глупости-то! Как же забыть-то могла, дура стоеросова, — у Тебя ведь праздник завтра — день иконушки Твоей Казанской! От шаль-то кака! Ты-то мне сказывашь-сказывашь, а я в толк-то и не возьму! Шаль, дак шаль и есь! Не приведи Осподи кому ишше докорябать до этого-то сраму!

Она доковыляла до отрывного календаря, висящего на стене, аккуратненько задрала к верху передний листочек и перед ней открылась дата — 4 ноября. Не оформленный никаким другим цветом, ничем не выделенный листок. Но бабушка наизусть знала и помнила все основные церковные праздники. И было ей известно, что в этот день благодаря Казанской иконе русские войска победили врага в какой-то войне. С тех пор эта дата почитается как великий праздник.

Бабушка Прасковья всегда считала икону эту самым красивым изображением Богородицы и особенно бережно хранила образ, доставшийся из разорённого отцовского дома. Всегда ввечеру этого дня надевала она самолучшее платье, становилась перед иконой и читала ей молитву. Потом выпивала рюмочку «винча» или же стакан браги. И целовала милый сердцу образ.

— Приду я в церкву, Матушка, да поздравлю Тебя, — сказала она и в этот раз, — ежели, конечно, ноги мои стары донесут.

Она повернулась к иконе, развела в стороны руки и сказала открыто, по-доброму, хотя маленько и ворчливо, сказала доверительно, как доброй соседке:

— А вот так теперича стало, любушка. Еле-то волокусь. Ножки мои совсем худы стали, не слушают меня оне.

Бабушка прослезилась, подняла край фартука, промакнула глаза и махнула сухой ручкой:

— А к Тебе-то приду, Матушка. Ноги не понесут, дак ползком приползу. Мила Ты мне — страхи божьи как. Всю-ту жись помогашь Ты мне, голубушка.

4

Хоть и стояла в окошках темень, просыпалось и расползалось по небу над деревней утро. И надо было обряжаться. Уже звонче, громче и нахальнее голосили на поветях петухи, азартнее тявкали окончательно проснувшиеся собаки, переругивались старые враги — кобели, знавшие друг друга по голосам. Лай их перемежался злобным лютым рычанием. И это добавляло азарта в общий собачий гвалт. Похрапывали в конюшенных стойлах кони. На скотном дворе начали дружно мычать бурёнушки, требующие корма и утренней дойки. Послышались первые людские голоса, стук топора… В воздухе раннего утра повисла новая музыка деревни.

Деревня просыпалась.

Шаркая тёплыми овечьими чунями с меховыми отворотами, Прасковья добрела до печки, старой, такой же древней, как она сама, но ещё верной работнице, дающей дому тепло и готовящей ежедневную еду для хозяйки и скотинки.

— С тобой-то всяко не заколею, тёплушка ты моя тёпленька, — разговаривала с ней Прасковья и гладила шершавый выбеленный угол.

Сейчас она достала с лежанки нащипанный с вечера пучок лучин, просохший, скрипящий и тугой, сохранивший тепло кирпичей. Заодно открыла сбоку печной трубы дверцу заслонки, достала вьюшку, перекрывающую дымоход. Теперь можно было затапливать печь.

Она отодвинула заслон, открывающий печной зев, достала из-под печки старинную деревянную лопату с длинной ручкой, которой укладывают в печь поленья, противни с пирогами да шаньгами, положила её широкой частью на шесток, зажгла с краю, повременила маленько, пока разгорится, и уложила поперёк самого конца лопаты пучок лучин, и плавно просунула его в печное лоно, в глубь кирпичной бочки. Огонёк осветил печную внутренность. Там находился уложенный ещё с вечера костерок из просохших поленьев. Под углом костерка она и разместила горящие лучинья. Прилегла на шесток, загляделась на то, как огонь переходит от лучин к дровам, как внутри её печи зарождается жизнь пламени. Ей всегда нравилось это завораживающее зрелище.

В деревенском доме всегда вдосталь должно быть варёной картошки. Рядом с занявшимся огнём Прасковья с помощью ухвата выставила чугунок, заправленный доверху свежими сейгошными клубнями, залитый подсоленной водой. Потом к огню «прижала» ещё один чугунок с крупой-пшёнкой, залитой свежим коровьим молоком, только что со скотного двора, со вчерашней вечерней дойки. Пшённая каша — любимое бабушкино кушанье.

А из хлева уж давненько вовсю доносилось блеянье Парасьиных овечек, ждущих её внимания и требующих еды. Они внимательно слушали шаги хозяйки по дому и звали её к себе.

— Чичас-чичас, — громко урезонивала их Парасья. — Чё расшалелись-то ошкуйки? Померете с голоду, как же… Упряг не можите погодеть.

А сама хмурилась и улыбалась. Её овечки, милашки эти, — это её радость, это её семья.

А ноги её тем временем обихаживал, оглаживал их спинкой своей и тёплыми боками любимый и донельзя забалованный кот Мелентий. Он просовывал своё жирненькое тельце между Парасьиных щиколоток, задирал голову кверху, заглядывал ей в лицо и выговаривал по-человечьи (Парасья за много лет совместной жизни убедилась, что кот её понимает весь человеческий разговор и даже умеет разговаривать):

— Ты дала бы мне покушать-то, Параня, ты же видишь, я голодный хожу с утра. Исхудал вот совсем.

А бабушка, видя эту хитрую, нахальную и любимую котовью морду, выговаривала то, что высказывала Мелентию кажинное утро:

— И не стыднова тебе, а, нахлебнику, у бабки клянчить. Вон пошёл бы на поветь, да мышку бы хватанул каку, да смячкал бы, толста морда. Хоть бы толк от тебя был какой, от толстяка. Выгоню вот из дома, как обешшала, дак узнашь.

Мелентий понимал каждое хозяйкино слово и прекрасно знал цену этих угроз. Цена их была ноль рублей ноль копеек. Хитрый кот танцевал вокруг ног хозяйки, нежно гладил их и мурлыкал что было мочи. Матёрый котяра, давший жизнь десяткам обитающим в деревне котам и кошкам, он понимал толк в женской любви и наверняка знал, что обожающая его хозяйка никогда не выгонит его на улицу на издевательство глупым и вредным собакам.

Он перестал жалобно приплакивать лишь над мисочкой с подсоленной селёдкой и над блюдечком с молоком, разбавленным хлебными крошками.

А овцы всё взблеивали и всё звали Парасью к себе.

— У, прорвы ненасытны, всё мало им, сколько не вынеси, — поворчала старушка с неприкрытой любовью и стала готовить пойво.

Она вылила в ведро два чугунка тёплой воды, выставленных из печки, вывалила туда всё, что только можно было вывалить. Три пригоршни заготовленных и хранящихся в чуланном мешочке сухарей, хлебные корки, картофельную кожуру, старую картошку, которой вдосталь осталось сейгод в погребе после прошлой зимы… Сверху бросила охапочку душистого сена с самолучшей пожни на ручье Ржавце. Перемешала всё это узловатой палкой, специально для таких целей хранящейся в подпечке. Пойво вкусно запахло луговой травой и разваренным хлебом.

Кряхтя и ворча, Парасья приподняла ведёрко, дошаркала до двери, что вела на поветь. Сразу за ней сняла и сменила меховые пимки на галоши и, держась левой рукой за древнее перильце, сделала первый шаг вниз в хлев к своим овечкам.

— Чига-чига-чига, — сказала она ласково, — поите, чигушки, поите-ко сюды, бабка поись вам приташшила.

А тем особое приглашение и не требовалось. У овец началось форменное столпотворение. Они выпрыгивали ей навстречу, танцевали на хлевном полу. Скакать по ступеням у них не хватало умения, и дальше первой ступеньки подняться они не могли, но шум и толкотню устроили неимоверные.

Так было каждое утро, и Парасья давно приноровилась к овечкиным танцам. Медленно и степенно, громко ругая бестолковых своих животных, она дошла до последней ступеньки, оставила чуть сверху ведёрко с пойвом, наклонилась, держась одной рукой за лестничный столбик, другой подтащила поближе старое корыто, стоящее поодаль на полу, служившее хозяйкам, наверно, уже не одну сотню лет, потом, полусогнувшись, достала ведро и вылила всё пойво в корыто. Овцы, все пятеро, мигом обступили кормушку и, немилосердно чавкая, толкаясь и откашливаясь, принялись уплетать бабушкину еду.

В углу стояли лопата и ещё одно ведро, грязное, облепленное всяким мусором. Парасья лопатой поскоблила пол в хлеву, убрала за овцами всё, что скопилось за ночь, потом сгребла в кучку навоз и лопатой переложила в ведро. Затем взяла берёзовый голик, прислонённый к стене, пошаркала им пол и собранный мусор тоже переложила в ведёрко.

Вскоре поняла она, что у неё кончились силы для работы в хлеву, не было больше моченьки открывать на улицу тугую дверь и идти опять к навозной куче. Парасья поставила ведёрко в углу и решила: «Вечером вынесу».

Вернувшись в избу, она долго плескала из рукомойника на руки воду, потом взялась за самовар. Заправила свежей водой, из морильницы набрала углей и засыпала в самоварную горловинку. Старым тесаком нащипала лучинок из сухого полешка, взяла их в пригоршню, подожгла снизу и аккуратно высыпала горящие лучинки на угли. Положила сверху два уголька и поставила самоварную трубу. Другой конец трубы ушёл в отверстие, ведущее в дымоход. Чрево самовара затрещало и начало готовить для Парасьи кипяток.

А у самой Парасьи уже не было сил. Она прилегла на лежанку и стала слушать, как греется самовар. Когда тот зафырчал и забулькал, она кое-как поднялась, подошла к иконам и помолилась. Потом позавтракала — поела картошки со свежепросольной селёдкой. Парасьина картошка была самолучшей в деревне — рассыпчатой и нежно-белой. В деревне по этому поводу многие хозяйки завидовали ей и клянчили дать на рассаду. А Прасковья и не скупилась.

А селёдочку — полную трёхлитровую банку — принёс с рыбзавода окаянный её внучатый племянник Толька, шарамыжник и нагольный выпивоха. Как он раздобыл её — эту желанную селёдочку, кто ему дал её и за что — неизвестно. С другой стороны, принёс и принёс. И честно заработал у Парасьи пол-литровую банку янтарной, выдержанной бражки.

После завтрака, после чая с черничной калиткой бабушка опять прилегла отдохнуть. Очень она устала за это утро.

5

Всё детство она и прожила у бабушки Марьи в соседней деревне. Та была в стареньких годах, изрядно немощна, и получилось так, что житьё-бытьё маленькой Параши в бабушкином доме основательно подсобляло Марье Алексеевне в содержании хозяйства. Клопик совсем, а уж возила на шалажках кадушки с водой из проруби, полешку за полешком носила на слабеньких ручках домой дрова из засыпанного снегом дровенника. Ходила с бабушкой в лес за грибками-ягодками.

— Далеко в лес не ходи, девка, — останавливала Парашину прыть бабушка Марья — тутогде волк живёт, зубастой да страшной. Кусить тебя он можот, еретик. Сторожно похаживай, девка.

— А где он живёт-то, проклятой?

— Вон тамогде, в том вон кусту, посиживат змеинно рыло, — и она показывала на какой-нибудь куст около тех дальних деревьев.

Параша тут же бежала туда, подбегала к кусту, замахивалась на него корзинкой и, состроив насколько возможно было страшное личико, кричала:

— Уходи отседова, поганой, не пужай нас с бабой Маней. А то мы тебя ужо чичас палкой стуконём по твоей башке, дак ты будёшь знать!

Крадучись, она обходила куст, громко ругалась и возвращалась.

— Баба, там нету ево.

— Дак кого така девка не припужат? Он и усвистал от тебя. Озарко ему стало, окаянному.

Сказывала так бабушка Марья, а сама отворачивалась, чтобы не увидела внучка её хихиканья.

Одежда для Параши шилась из бабушкиных обносков — платьица, юбочки, фуфаечки — всё шло в дело, и всё мгновенно изнашивалось. Баба Маня не успевала зашивать дырки во внучкиной одежонке — та постоянно лазала незнамо где с деревенской шантропой и беспощадно драла бабушкино рукоделье.

— Ну-ко, Парасья, одень-ко, чё и получилось-то не знай, — говорила она внучке, протягивая вновь налаженную юбочку.

Девочка надевала через голову обнову, выпрямляла головку и крутилась заведённой юлой перед бабушкой и перед старым, засиженным мухами зеркалом.

— До чего фасониста девка у нас вырастат! — выговаривала Марья и звучно чмокала губами. — Все-то робята наши деревенски за тобой побежат, за любушкой за ендакой.

А та подходила к бабушке, обнимала её двумя ручками за шею и начинала плакать оттого, что её, такую красивую, не видят папа и мама, не любуются ею.

— Да приедут оне сюды, куда денутче, ты погоди только маленько, девка, — так обычно отвечала ей бабушка и, полуотвернувшись, тихо плакала и вытирала слёзы краешком платочка.

Однажды, когда Параша сидела с бабушкой на кухне и старательно перебирала костяные спицы — училась вязать носочки и протягивала шерстяную нитку из рядочка в рядочек — к ним на вечерние посиделки зашла соседка Полинарья Калинична. Разговор двух закадычных соседок отчего-то запомнился маленькой Паране.

— Слыхивала я, Лексевна, ште колхоз-от наш корабель зачал строить.

— Какой ишше корабель?

— Правленье колхозно было, и бают, ште на ем порешили самим пароход тюкать. Ды прямо говорят в деревни нашой и городить ево будут.

— А к чему ето? В Архангельской город штели всема поплывём?

— Да не, Лексевна, на правленье хто был, дак сказывают: колхоз таперича сам селёдочку да трессочку ловить намереваичче. В народи-то трешшат: самим, мол, денюжку надо заробить.

Потом в вечерних чаепитиях вопрос о корабеле вставал неоднократно. А однажды бабка Калинична принесла новую весть и так о ней высказалась:

— Шаляки-то эти, плотники — лопшари, глупыши-то эти, будто бы матерьял для корабеля-то забирают с кладбишша. Кресты, которы понове, на клинья, да на нагиля растюкивают, да на всё разно. Шаляки, дак шаляки и есь. Равзе корабель этот долго проплават, коли оне могилы разоряют! Как бы люди-то не сгинули с энтого шальства…

И ещё памятны были для Парасьи разговоры и плач по всей деревне, когда пришла весть о том, что в Баренцевом море, в акватории Мурманска погибло в шторм моторное судно «Лопшеньга». Штормовое море выбросило судно на каменистый берег и разбило его в щепки. Команда из девяти человек — все местные деревенские мужики — замёрзла на берегу. Попавшие в беду рыбаки не дошли до ближайшей деревни около двух километров. Были они промокшие насквозь, а стояла зима, зима 1936 года.

Нашли их всех на берегу по цепочке. Замерзал на ходу в ледяной одежде и падал один рыбак, потом через сотню метров другой… Так погибли все. Много лежит погибших поморов в пустынных шхерах Шпицбергена и Новой Земли, на никем не посещаемых берегах Ледовитого океана. Другой судьбы не было у мужиков. В море всё равно надо было ходить. «В море холодно, а без моря голодно».

Погиб на том боте на ледяном берегу и горячо любимый маленькой Прасковьей родной её дядя, брат отца Гавриил, который тоже любил её и баловал городскими гостинцами.

— Накаркала ведь, клуша стара, — кляла соседку Полинарью бабушка Марья, — взаправду ведь сгинули робятки наши. Подись-ко ты, каково оно сдеилось-то, не приведи Осподи.

Так она потеряла ещё одного близкого человека.

6

Морские ноябрьские ветра — это вам не шутки какие. Так, бывает, задуют, засквозят, завертят над деревней леденящую сырость…

С утра сегодня вроде бы тихо на улице, а надёжи на погоду всё равно никакой нету. Что будет через час? Куда море вывернет погодку? Одно море и знает.

Мелентий будто на часы глядел: поднялся на лапы на кровати, сладко, с лёгким хрустом потянулся во всю длину матёрого котовьего тела, длинно зевнул и соскочил с кровати на пол. Тут же стал ходить взад и вперёд от кровати до дверного порога и обратно. И стал ныть противно и протяжно. На часы можно не смотреть — это около половины девятого утра. Кот знает: хозяйка в этот час выходит из дома на морской берег.

— Экка ты занозина, уж не дашь бабке и подремать-то маненько, — сказала ему привычные добродушные слова хозяйка, — не стыдно роже-то твоей толстой бабушку свою будить.

А вредный кот похаживает и ноет так, будто ему на одно место наступили и не сходят. Всё равно не отвяжется. Надо бабушке вставать, хотя тяжесть сегодня во всём теле необычная, прижимающая к земле. А старое тело, хоть и ломота во всех суставах, будто растворилось в уюте древней постели, во всех её привычных вмятинах. Тело совсем не желало двигаться.

Кое-как, охая, приговаривая: «Не приведи Ты, Осподи, ету старось», — она сползла с кровати, стукнулась коленками о пол, потом, опираясь о кровать, кряхтя поднялась на ноги и стала одеваться. Первым делом натянула она крепкие и добротные мужские штаны, конечно, сильно укороченные ею, которые ссудил ей по доброте своей душевной внучатый её племянник Толька. Всё же мужская одежда надёжнее согревает тело, чего там говорить. Доковыляла в штанах до печки. Стянула с краю лежанки нагретые за ночь и просохшие катанки. Потом села на печной приступок и, с великим усилием впихивая штанины в голенища, кряхтя, натянула катанки на старые свои ноги. Была эта обувка настолько древняя, что Парасья помнила только, что они послевоенные, выклянченные у почтарки Акулины. Та же, в свою очередь, выторговала их у проезжего офицера за десяток солёных трешшин.

Зато почтарке Акулине досталось два ведра мочёной брусники. Катанки эти, теперь подшитые-переподшитые, представляли из себя в эту пору два неуклюжих, бесформенных, огромных и тяжёлых шаршака, но Парасья дорожила ими очень за их подхожесть к ногам, их чрезвычайную домашнюю теплоту, уютно согревающую больные её ноги.

Судя по холоду, разлитому по повети да в избе над самым полом, было ясно, что на улице пока ещё стоит ночной морозец и, стало быть, не надо напяливать на катанки калоши— Парасья терпеть не могла этого трудоёмкого занятия. Да ещё снежок пал, слава Богу… Бабушка закутала голову толстым шерстяным платком, кое-как сунула руки в телогрейку и с превеликим трудом оделась в просторную балахонистую фуфайку, застегнула все три пуговицы. И, тяжело переваливая ноги, немилосердно шаркая, вышла на улицу. Вместе с ней вывалился из дома неуклюжий от старости кот Мелентий. И тут же, поторапливаясь и со сна взбрыкивая, устремился за дровяной костёр, чтобы совершить свои неотложные утренние дела.

Стояла пасмурная благодать деревенского утра. Ночью на дома, на улицы пал морозец, выстудил в корку землю, и выпавший к утру снежок похрустывал под ногами, словно рассыпанные по земле сухарики. Наползающий на деревню рассвет, хоть и корявый, туманный и холодный, начал потихоньку серебрить утреннюю стынь. Уже видны были очертания ближайших домов, изгородей, и, хоть и в слабом свете, виден был проулок, ведущий к морю. Это и был ежеутренний путь старой Прасковьи.

Падал на деревенские улицы горьковатый и такой привычный, и такой желанный печной дым, вываливающий из труб, и создавал ощущение уюта и радостное осознание того, что ты в родной деревне, что ты дома.

Прасковья, в силу суровости быта и извечной привычки поморских женщин скрывать на людях свои эмоции, не демонстрировала никому любовь ни к деревне, ни к односельчанам, но страсть как любила выходить вот так вот ранним утром из дома на улицу, вдохнуть полной грудью тёплую, сладковатую горечь дыма, висящего над деревней.

Ещё она очень любила море.

У неё было на берегу своё заветное брёвнышко, на которое она и уселась. Оно торчало сбоку, в самом низу ядрёного, хлыстов в пятьдесят, штабеля. Брёвна были накатаны из воды, лежали тяжёлой массой друг на друге, и, когда Парасья садилась на своё, они надёжно защищали её от северного ветра, ежели такой поддувал. А со спины, как нарочно для её удобства, торчала из штабеля ещё одна нетолстая слега. На неё удобно было опираться старой Парасьиной хребтинушке.

На море стояла тишинка. Невысокие, но тяжёлые покатые волны качали густую шугу, и она шелестела по всей прибрежной шири, шумела, словно горох на пергаментном листе. Слегка плехала на твёрдый, утрамбованный волнами заплёсток покатая волна.

Уже за самой береговой кромкой море терялось в смутной утренней темени. И всё же видно было, как плывёт и плывёт вдоль берега большая стая тёмных и белых уток — гаг и самцов их — гахунов. Слышала Парасья, как шумно они плещутся, как переговариваются друг с другом. И проглядывал с южной стороны в невысоком небе, пробивался сквозь сырое морское марево тусклый, скособоченный, неровный круг утренней луны.

Как обычно, пришёл к ней и улёгся поодаль, под брёвнами, домашний кот Мелентий. Пару раз приветливо мяукнув, он улёгся в привычную, давно умятую лунку. Уже много лет он ложится в одно и то же место.

А Парасья, как всегда, стала вглядываться в море. И хотя за толстой, сырой теменью трудно было разглядеть морскую даль, она напрягала глаза и всматривалась, и выглядывала очертания горизонта. Но их пока что не было видно.

Уже много-много лет Парасья смотрит в дальние морские просторы. И всё надеется, что там, на морском краешке, покажется какая-нибудь лодчонка и подплывёт она к берегу к ней, старой Парасье, и выйдет из неё молодой да статный — каким она его запомнила — суженый её, муженёк её ненаглядный Петреюшко. И обнимет её. И скажет:

— Давненько не видел я тебя, любушка ты моя, Параня.

Однако и в это утро лодочки не видно было в туманном море.

Уже прошло много-много лет с тех пор, как Парасья потеряла окончательную надежду на появление этой вот лодочки на морском горизонте, но, наверно, в том и заключается женская поморская долюшка, чтобы ждать и ждать, хотя и не осталось никакой надежды.

Давненько-давно потеряла она дружка своего сердечного Петра-Морехода.

Росли они вместе. Только он был на пять годов старше её. Воевал и ранен был. Вернулся с фронта, когда война ещё не закончилась: списали по ранению. Была у него насквозь пробита грудь снарядным осколком. Но как-то выжил он. Выписался из госпиталя, из Польши, где лечащий пожилой военврач сказал ему:

— Крепкий ты парень, помор Пётр. Скольких я знаю с таким ранением, все померли, а ты вот живой. Наверно, ангел у тебя есть какой-то, спасает он тебя.

— Имеется такой ангел. Параней зовут.

— Хорошее имя, крепкое, — сказал военврач. — Вот и поезжай к ней. Вылечит тебя твоя Параня. А тут больные одни, микробов много. Закиснешь тут.

Он погладил бинты на груди солдата и добродушно добавил:

— Поезжай, парень, к морю своему. Там воздух целебный, там и на ноги встанешь.

А на родине, в родном доме, ангелочек по имени Параша не отходила от него. Обихаживала как могла: отпаивала старинными деревенскими снадобьями, массировала солдату грудь, чтобы включились в работу израненные, изорванные осколком лёгкие.

Было ей тогда шестнадцать лет.

Когда Пётр, отказавшись от брони рыбака-промышленника, уже в середине войны добровольцем уходил на фронт, ей только-только исполнилось четырнадцать. Он подкараулил её около дома и, волнуясь, сбивчиво, но твёрдо заявил:

— На войну иду я, девка, дак ты знай: втюрился в тебя я, спасу нету как, кабудь глупой какой. Желанна ты мне, вот и всё.

Парасья хотела убежать, да куда там, держал он её крепко за руку.

— Ты, вот што, красава… Ты, ето, дожидайсе меня. Соблюди себя… Обжениться хочу с тобой…

Скулы его ходили, будто редьки он наелся горькой. Пётр волновался. Дыханье было горячим.

— Парашка, я тебе вот что скажу: ежели приду, а ты сгульнула тут с кем-нинабудь, прикончу его и тебя, дуру, тоже прикокну. Понимашь, аль нет?

Параша совсем и не испугалась. Этот взрослый парень всё время как-то странно приветливо на неё взглядывал. Да и сам он нравился ей статью, молодой бесшабашностью, явной силушкой, белобрысой своей шевелюрой.

Но это был серьёзный разговор, и она не была к нему готова, Параша была совсем ещё девчонкой. Такой разговор с парнем был первым в её жизни.

Она не знала тогда, что так выстраивается любая человеческая судьба.

Потом она получала от него солдатские треугольники и писала ему сама.

Эти письма, эта почти детская, но искренняя и честная бумажная связь принесла ей первую и единственную в жизни сильную и настоящую любовь. Настолько сильную, что любовь эта, пронесённая через годы, и сейчас согревала её старое сердце.

К семнадцати её годам Пётр поднялся с постели, начал понемногу заниматься хозяйством и стал звать к себе.

И Парасья ушла к нему и стала жить с ним в его доме.

Как и должно быть, поползли по деревне суды-пересуды, но им с Петром было всё равно. Всякая любовь занята только собой, она ничего не видит вокруг. Злость и зависть отскакивают от неё, как мелкая дробь от стальной брони.

Вскоре они сыграли свадьбу.

Потом у них родился сын Геннадий, любимый их сын.

Пётр ходил в море, ловил рыбу на тральшиках, сыночек Гена ходил в школу, рос справным, тихим мальчиком, правда, каким-то малохольным, слабовольным, что ли? А Парасья работала дояркой. Всё было как у людей.

По вечерам, после фермы, Парасья летела домой с ведёрком молока. И муж и сын сильно были до него охочи. А она и старалась.

Парасья была счастлива в той жизни.

А потом Пётр погиб.

Их тральщик ловил треску в Атлантике. Однажды, когда спускали в воду трал, один неопытный рыбак поскользнулся на сырой палубе, и нога его попала в убегающую в море снасть. Рыбака понесло в воду. Пётр бросился его спасать, но его самого унесло в море вместе с тем рыбаком. Тогда прекратили замётывание трала, судно ходило взад и вперёд, но выпавших за борт не нашли.

Парасья не помнит тех дней, но ей сказывали потом, что ходила она как полоумная по морскому берегу с распущенными, растрёпанными волосами и вопила в морскую даль:

— Петрушенька-а-а! Плыви-ко сюды, родименько-ой! Пошто далеко в морюшко-то заплы-ыл? Потонешь ве-едь!

Беспамятство не скоро покинуло её, но и потом, уже в светлом рассудке, Парасья часто-часто ходила по морской кромке, взглядывала на морской горизонт и чуть слышно шептала:

— Петрушенька, родименькой ты мой, пошто бросил-то меня одну? Тоскую ведь я без тебя-та. А и жить-то без тебя не хочу совсем, желанной ты мой…

Если бы не сын Геночка, наверно, и не жила бы Парасья совсем.

Вот и сейчас, в это раннее, хмурое утро поздней осени, смотрела она, как над морем еле-еле поднимался рассвет, как утренняя светлость робко наползала на воду, пласталась на ней и отодвигала вверх, к небу, лежавшую всю ночь на море темноту. Вот уже прояснялась морская даль, становились видны очертания горизонта.

Старая Парасья всматривалась туда, в это просветлённое пространство, и шептала:

— Не возвернулсе ты ко мне, Петрушенька. За всю-то жись мою не пришёл… Ждала ведь я… Ну, дак я сама к тебе явлюсь. Скоро уж. Изболелась я без тебя… Скоре бы уж на тебя поглядеть, на любушку на моего.

По морщинкам её, как по глубоким речкам, текли слёзы, и Парасья утирала их краем своего толстого платка.

7

Над морем стояло уже серое утро, и Парасья собралась уходить с берега домой. Мелентий, старый лодырь, тёрся толстыми боками о её ноги, протяжно мурлыкал. Коту надоело лежать на песке в брёвнах на морском ветерке. Ему хотелось в домашнее тепло. А хозяйка его всё глядела куда-то и глядела, высматривала чего-то в морской дали. Коту это очень уж не нравилось.

Кто-то шёл к Парасье по берегу, какая-то женская фигурка с корзинкой в руке, закутанная от ветра толстыми одежонками. Концы широченного платка перекрещивались на груди и были перевязаны на спине узлом.

Впрочем, не надо было дожидаться, когда женщина подойдёт близко. Уже издали Прасковья поняла; это бабка Евдоха — Евдокея Анфимовна, старая её товарка. Ни походки перевалистой не перепутаешь, ни скрюченной, придавленной к земле фигуры. Евдоха шла по полосе выброшенных морем водорослей, собирала анфельцию, складывала её в корзинку. Перед тем как положить, каждую турину старательно выколачивала о корзинкин бок.

Парасья любила Евдоху почитай что с детства. Они вместе росли и не то чтобы дружили, а всегда как-то тянулись друг к дружке. Тем более, что Евдокея была завсегда доброжелательной, неимоверно доброй и в любом деле безотказной.

— Здрастуй-косе, Евдокея, — поприветствовала её Парасья, — до чего же ты, девка, жадна до денег к старости-то своей стала. Всю туру хошь с берега сгрести да никому и не оставить. Други-то люди тоже хочут денежку получить. Да разе ты им дашь, скупяшша ты стрась.

Бабка Евдокея присела, на чём стояла, — на анфельцию, поправила двумя руками платок, затянула потуже узел и в долгу не осталась. Она выпрастала из платочных закулем и высунула вперёд острый свой носик и тоже нашла острые словечки:

— Ты, Паранька, чево? Из-под брёвен выскочила штели, аки ведьма кака. Ты пошто людев-то пужашь, стара бабка? Я ведь не сначалась, в темени экакой — разе увидишь?

Потом они сидели вдвоём на брёвнышке, две старушки, прошедшие вместе жизнь. В эту утреннюю прохладу было им маленько зябко, и они сидели, прижавшись друг к другу старческими боками, сидели и долго судачили.

Вспомнили, как росли без отцов, как тяжело им было, малым девчонкам, как работали в колхозе от утренней до вечерней зорьки.

Евдокея высказала главное, наболевшее:

— Мы с тобой, Парасьюшка, колхоз-от строили, строили, скольки силушки потратили на ево… А таперича и нету колхоза.

Посидели они, посетовали на времена, на то, что многое ими созданное пошло прахом. Нет больше рыбокомбината, нет рыбзавода, маслозавода. Разрушен прибрежный лов, скоро зарежут последних коров…

— Пора така пришла, чего поделашь. Всё до конеча подходит, — подытожила беседу Парасья. — Дак и мы с тобой, подруженька, туда же шагам. Скоро уж пропась наша.

— А я бы, Парасьюшка, ешшо бы пошаркала маненько, — сказала скрюченная донельзя Евдокея, — у меня ета, как её, годовшшина скоро уж. Хочу на ей попеть да попляссать.

— Плясунья, едритя, — хмыкнула Парасья, — с твоей-то поясницей только и прыгать. Помрут люди-то со смеху. Пляшешь, а сама носом по полу водишь.

И добавила серьёзно:

— Дак хоть бы ты и поскакала бы, Дуняша, дак в радось. А я, дева, отпрыгала свою кадрель. На погост собралась я. Петрушу свово повидать хочу.

Для Евдокеи эта новость была не в радость. Она замахала руками, запереживала:

— Чё удумала, глупа ты, Парашка! Очумела, аль как? А мне куды? Мне-то как, подумала ты? Всю жись ведь с тобой!

— Всё, подружка моя, нажилась я, хватит уж… Севодни ночью Николай ко мне приходил, Угодник. Звал… Хватит, нажилась…

Евдокея осознала, что разговор-то идёт серьёзный. Она вдруг шумно зашмыгала носом, запричитала:

— Не шалей давай, Парасья! Я наперёд должна, я всяко постарше тебя-та, на год, считай! Эко ты вперёд пехаессе, торописсе порато. Меня пропусти, потом и пехайсе, шальна баба! Не суйсе без спросу!

Парасья высморкалась в платок, глянула на Евдокею серьёзно и сказала:

— Прибери меня, как помру. У меня всё собрано, отышешь в шкапчиках.

8

Вернувшись в избу, Парасья с превеликим трудом, волоча ноги, дочапала до кровати, тяжело рухнула на неё и сразу же уснула. Но спать довелось мало — всего полчасика, у неё было много дел.

Перво-наперво надо было истопить баню. Сегодня ведь суббота — банный день. Да и постирки накопилось, а это тоже забота и труд, тяжёлый для неё — старушки. Но помыться было надо обязательно, это Парасья понимала крепко.

Банька её — не совсем ещё развалюшка — находилась на другом конце огорода. Построенная лет двадцать назад, крытая толстым тёсом, почерневшая от солнца и сырости, подгнившая в первых венцах, она стояла, приплюснутая временем, но вполне ещё крепкая и тёплая.

Парасья вползла в её старое чрево и села на стульчик справа от печки. Так и есть: дров всего три полена. Наношенные в предыдущий раз три охапки уже сгорели, а воды в баке — над самым донышком, вёдра под холоденку тоже пусты. Ну куды ей, древней старушке, справиться с экой тяжестью — с водой да с дровами. Надо теперь будет конаться к злыдню этому, к Тольке, двоюродному племяннику ейному. Считай, бутылка опять и ушла. Без неё, проклятой, и пальцем не пошевелит. Нахлебник он и пьяница — вот и весь разговор.

Что тут делать? Дошла она до общей с ним огороды, благо, что рядом она. Опёрлась двумя руками о верхнюю жердину.

— Анатольюшко! — крикнула что есть мочи.

В ответ — ни гугу.

«Спит опеть, змееватик, дрыхнет со вчерашней квасни, чучело», — подумала она о родственничке. Надо было кричать громче. В обход, к калитке, ко крыльцу шаркать было очень далеко, не под силу ей. Да спотыкнёшься, не приведи Господи. Нет, надо звать огудана, чего больше.

— Племянничок мой, где-ка ты, голубеюшко, а? Выдь-ко к тётушки-то своё-ей.

«Верно, нахряпалси вчерась, синюшник. От, шалабудина… Морды своей пьяной от подушки отодрать не могёт. Скольки ни налей — всё выжрет, галюзина».

— Толюшка-а!

И вот на белый свет вылез Толька. Вернее, скуксившаяся физиономия его, непроснувшаяся и недовольная — лицо человека, оторванного от важных дел. Анатолий стоял, придерживаясь рукой за угол и маленько покачиваясь. Обескураженные, рассеянные глаза его глядели в размытое пространство. Вероятно, он пытался сфокусировать взгляд, но у него это явно не получалось.

Наконец он увидел свою тётушку, стоящую у забора и размахивающую руками, и взгляд его осмыслился.

— Чёго, тёта?

Всё! Разговор начался, и Парасья его сразу приструнила.

— Дак ты подойди сюды-то, охломон, ядритя, мне поди-кось чижало, бабке-то, на всю деревню орать.

Толька подходил нетвёрдой походкой, но всё его нетрезвое тело всё же настойчиво двигалось вперёд и выражало готовность пособить своей бабушке чем только можно. Толька всю жизнь искренне любил её. Ведь Парасья всегда дарила ему лишь добро, жалела его, поддерживала материально и стряпала пироги, кулебяки и всякую другую еду. Кто бы ещё алкоголику так в жизни помогал?

— Баньку бы мне истопить, Анатолий. А у меня ни водины, ни дровины.

Багровая Толина физиономия становится совсем уж тёмной и кислой. Да куда же ему деваться. Он молча машет рукой, с тяжёлым пыхтением переваливается через жердины. Но ослабленные похмельем руки его не выдерживают тяжесть грузноватого тела, и он падает боком на мёрзлую землю, невнятно матюкается и бредёт в баню. Там звякают вёдра. Потом Анатолий выползает обратно сквозь низкие и узкие банные косяки, стукается головой о верхний, бурчит какие-то страшные ругательства и идёт к колодцу. Ему тяжело с бодуна, он ворчит, кряхтит, однако же, ходит взад-вперёд с вёдрами.

Наконец и кадушка, и котёл, и вёдра стоят полные.

Толька идёт в дровянник, машет там колуном. Постепенно движения его становятся размашистыми, осмысленными, походка уверенной. Толька приходит в себя, начинает крутить по сторонам головой. Начинает соображать. И его, похоже, это самого радует.

— Чего эт я нажрался-то вчерась? — спрашивает он весело неизвестно кого. И радостно подытоживает: — Всё, тёта, завязываю я с етим делом. Глупось одна ета пьянка.

Парасья сидит на штабельке из досок, что притулился у банной стены, и качает головой: сколько уж раз слышала она от внучатого племянника заверения бросить свою глупую пьянку, да только понимает, что эти обещания только до следующей капли водочки, которая попадёт племяннику в рот…

Потом они с Парасьей сидят в бане, на лавочке, судачат. В печке трещат дрова. Баня греется.

— Чево бы я, бабка стара, без тебя-то и делала, Анатольюшко. Вон ты как споможил-то мне. Я вон посиживаю, а в бани-то всё уж обряженось.

Парасья сидит, глядит на отблески огня, прыгающего в печи, и думает заветную думку про то, как было бы хорошо им, если бы Толька не глушил эту гадость… А тот, алкаш проклятый, не может уж, чтобы не испортить такого доброго настроения:

— Дак не задаром же я, тёта, тружусь-то чичас, — говорит он и вопросительно заглядывает тётушке в лицо.

— Успокойсе ты, греховодина, налью я тебе, всяко уж налью.

Толька и успокаивается.

Потрескивал огонь в печи, баня согревалась.

И тогда Парасья сказала. Ей очень надо было это сказать. Она сосредоточилась как-то вся, подобралась:

— Ты хотя и пьюшшой, Толюшка, а мастеровой ты. Стюкай-ко, милушко, домовину мне последню, тётушки-то своей.

Племянник вытаращил глаза, посидел, поморгал, соображал чего-то. Потом, словно окостенел, застыл, будто покойник, в одном положении. Он переваривал новую, опасную для себя ситуацию.

— Ошалела ты, аль как, тётушка, каку ишше домовину? Гроб, штели, заказывашь?

— Во-во, гробик мне надоть будет.

— А тебе зачем? Ты вон леташь почишше вороны какой.

Для Парасьи вопрос был решённый, она не стала чего-то объяснять, упрашивать:

— Отлеталась бабка, сам вишь. Еле шаркаю. На погост надоть мне, Толя.

Племянник понял, что дело серьёзно. Такой разговор впервые… Тяжело ему будет без тётушки… Он вскочил, потоптался, махнул рукой и сел. И ничего не сказал, только голову опустил. Племянник вдруг осознал, что дела у него плохи. Это его испугало. Помрёт — и его не спросит. И чего тогда?

— А я тебе, Анатольюшко, денежку-то в карман-то и суну. Стюкай-ко, а.

Племянник вяло, без обычной ухмылочки завозражал:

— Как ты мне, тёта, сунешь, коли помрёшь. Сама-та рассуди. Ты уж тогда вперёд давай, выдели прям чичас. Потом-то разе дождёсся от тебя?

— Дак уважу я тебя, уважу. Успокойсе ты, — машет руками Парасья. — Зальёшь опеть свою физию. Прям счас и налью…

9

Одной Парасье было бы не помыться. Руки еле-еле поднимались до головы, спину тоже не потереть мочалкой. Стара она… Уж год как мыть её приходила соседка Лена, бухгалтерша колхозная. Не за денежки, а так, из доброго соседского расположения.

Она помыла её, облила чистой водой, уложила в предбаннике на лавку и положила под голову валенки, укрыв их сверху полотенцем. Бабушка отдохнула.

Парасья лежала и размышляла и сказала себе самой: «Вот таперича и на погост ступать можно. Чистенька я…»

Потом Лена одела её и привела домой.

10

Часов в восемь вечера к ней зашёл-забежал Игорько Репин, весь запыханный, худой, долговязый и вечно торопливый, будто всё время он торопится пожары тушить. Глава местной администрации, или по-старому председатель сельсовета. Прасковья ещё отдыхала после бани, полёживала на кровати и крепко маялась от осознания, что надо ввечеру накормить овечек и обрядиться в доме. А вставать ей не хотелось. Старое расслабленное тело ещё бы полежало на постельке.

— Параскева Никаноровна, что это за разговоры я слышал в деревне?

— Каки-таки?

— Будто вы помирать собрались. Что за глупость вы людям говорите? Нельзя же так!

Игорько доводился родным внучком Тихановны, самолучшей, разлюбезной Парасьиной подруженьки, ушедшей в Царство Божие в прошлом годе. Попито было Игорьком вместе со своей бабушкой чаёв в доме у Парасьи, много попито, когда он был ещё голопузым парнишкой.

— Нельзя же так голословно, Парасья Никаноровна, такие глупые слухи распускать! Что за шутки такие?

Прасковья понимала: Репин — человек на службе, имеет право и спросить… Она, кряхтя, с трудом, с помощью Игоря подняла от подушки туловище, села на край кровати. Голова её кружилась, и она сама маленько покачивалась с боку на бок.

— Чего ты стоишь, оглобля, присел бы к бабки-то да и поговорил бы толком. Пожар у ево…

Глава администрации подвинул табуретку, присел. Лицо серьёзное, недоумённое.

— Смертушка приходит, дак куды ты денесся. Возьмёт за ручку да и уведёт.

— Я вас прошу прекратить такие несерьёзные разговоры. Праздник народный на носу. А вы тут людей смущаете. Вы же у нас ветеран труда, гордость колхоза. Мы вам грамоту приготовили. Прошу отставить глупые разговорчики.

Игорь недавно пришёл из армии. Командиром там был каким-то, привык командовать…

Прасковья вяло махнула рукой, поглядела на его молодое лицо.

— Позвали меня, Игорюшко. Всё равно ведь уйду, зовут дак… Не обижжайсе ты на меня, на старуху, не ругай… Нажилась, слава Те, Осподи.

Она глядела в пол, качала головой, повязанной белым платочком. Седые волосы висели на висках.

— А тебе конаюсь, парнишечко, овечек моих передай в хороши руки, они у мня сыты, забалованы, зато шерсь от их сверкат. За домом последи, напиши шаляку моему, Генке, пусь дом не продават, а сам пусь ездит сюды, в дом отеческой, да живёт в ем как путней человек. И внучаток моих возит. Для их дом-от, для кого ишше…

Она с трудом подняла руку, опустила на шевелюру Игоря, погладила её.

— А меня схорони, как положено, по-человечески, заслужила я всяко уж. Пусь люди добры хороши слова про меня скажут, когда зарывать меня будут в земельку. Мне порато приятно станет от ентова, глупой бабки. Понял ты, Игорько, аль нет?

Репин кивнул опущенной головой.

— Ежели не так чего, спрошу потом с тебя, учти ето, — Парасья заулыбалась, хитро сощурилась.

А Игорь Репин сидел, опершись локтями на колени, держал в ладонях голову. И время от времени вытирал рукой глаза.

Потом, когда наступила ночь, Прасковья уставшая, изнемогшая лежала на кровати лицом вверх и вспоминала свою жизнь.

11

В войну, когда ей было пятнадцать годков, в начале лета продуктов никаких в доме не осталось. Прошлогоднее жито на повети да картошка кончились, новое не наросло. А мужика в доме нету — только Параша да старая бабушка. В начале июня стало совсем худо. Они варили и ели крапиву, да траву всяку, да остатки гнилой картошки со дна погреба. У девочки Параши развивалась цинга. А бабушке за работу в колхозе денег не платили, ставили в ведомостях трудодни — галочки и палочки. С ними в лавку не пойдёшь и поесть не купишь.

Бабушка Марья побрела в колхозную контору. Сказала там:

— Или мы помрём с внучкой, или дайте нам какунинабудь разживу.

Там поглядели, покачали головами и дали подсказку:

— Поди-ко, Марья Олексевна, к бригадиру Серапиону Бронникову, он по тоням главной. Могет быть, Параньку куда и определит.

Бронников глянул на девочку, потрогал её руки, покачал головой.

— Исхудала ты, девка, спасу нету, как и ходишь на ногах-то, бажена. Смошь-нет мужикам уху-то сварить да избу содержать?

— Смогет, деушка, смогет, — закивала головой Марья Алексеевна, — разумяшша она стрась, и дома всё делат, помогат мне — и мужикам поможет.

Определили Парашу на рыбацкую тоню Берестянку, что в четырёх километрах от деревни. Сидели на этой тоне два пожилых мужика, которых по возрасту не взяли на войну, да ещё один старик. Держали они два колхозных сёмужьих ставных невода. Ну и, конечно, у каждого от берега на кольях были растянуты самоловки-рюжи на всякую там прибрежную мелочь: камбалку, наважку, ревяка, селёдочку да мелкую трещочку.

Денег не платили, но зато, когда дела все сделаны, примерно раз в неделю бегала Параша домой с корзинкой, в которой поверх донышка, примерно на две-три ластежки, лежала заветная рыба, спасение от сущего голода её и бабушки. Рыбы хватало даже и на угощение других добрых деревенских людей.

Работы у Параши хватало тоже. Она содержала в чистоте рыбацкую избу, чистила рыбу, готовила еду, мыла посуду — была хозяйкой. Кроме того, помогала мужикам вытаскивать на берег карбасы, после штормов вместе с ними очищала от водорослей и грязи снасти.

Рыбаки относились к ней, как к внучке, — доброжелательно и заботливо. Параша на тоне быстро окрепла, и бабушка радовалась наступившим в их жизни добрым переменам.

Однажды девочка едва не погибла.

Рыбаки ушли на сенокос, оставив её одну на хозяйстве. День с утра был солнечный и ветреный, задувал крепкий южный, летний ветер. Стояло ведрие — самая сенокосная погодка, как раз под заготовку сена. Но к полудню тёплый ветер вдруг стих, и какое-то время стоял мёртвый штиль. Потом запотягивал полуночник, северо-восток, и начал быстро превращаться в штормовой. К берегу подошла дальняя морская волна, на её кончиках забелели барашки. Пошёл штормовой шквал.

А сёмужьи невода стояли в море.

Чего было делать девочке Паране? Она не могла бросить кормильцы-снасти на растерзание шторма. Поморский обычай этого не допускал. И потом: ей же было доверено быть хозяйкой, и она обязана это доверие оправдать. Ждать из леса мужиков не имело смысла: неизвестно ведь, когда они явятся.

И девочка Параня пошла на отчаянный поступок — села в карбас, плавающий у берега, достала из воды якорь и погребла к неводу. Расстояние было небольшое, но в нос била волна и мешал встречный ветер. Кое-как догребла до ближнего кола, отвязала от него снасть и стала вытягивать её в лодку. Перебираясь слабыми руками вперёд, преодолевая мощный натиск волн и подтаскивая карбас, она вскоре осознала, что ей не справиться. Мокрый невод был слишком тяжёл для девочки-подростка. Она с превеликим трудом доставала его из воды, подтягивалась дальше и дальше, перехватывала верхницу.

Но быстро вконец обессилела и дальше двигаться уже не могла. Солёные брызги верхушек волн хлестали ей в лицо, заливали глаза. Она сидела на банке, опустив мокрые плечи на холодном ветру. У неё не было сил даже пореветь от своей беспомощности.

Но Параша совершила главное и тем самым спасла невод — она достала из воды его начало, которое стояло на мелководье, в самых россыпях. Если бы невод там остался, его бы шторм изорвал в клочья. А Параша вместе с этой его частью была уже на глубине, где россыпей не было. Тем самым Парашина смелость спасла рыбацкое имущество.

К ней, обессилевшей и продрогшей, и подошли на другом карбасе подоспевшие, прибежавшие с сенокоса рыбаки. Потом до конца сезона они нахваливали её и рассказывали об её смелом поступке в деревне. И вся деревня её тоже хвалила, и в колхозе её хвалили, и бабушка Маня чрезвычайно была довольна своей внучкой. Параше это было очень приятно, и она ещё больше старалась быть прилежной.

То сиденье на Берестянке спасло её и бабушку от лютого голода, а может, и от голодной смерти самой.

А где-то грохотала война, скрежетали танки, стреляли пушки. И девочка Параша иногда во сне слышала дальние взрывы и стрельбу. Она вздрагивала, ворочалась, просыпалась на своей лежанке и долго глядела в сумрачный потолок. И казалось ей, что вон бегут с винтовками советские солдаты, а навстречу им бегут тоже солдаты, только враги, немцы, и все они стреляют друг в друга… А вокруг взрывы, взрывы, а вокруг идёт война. И падают убитые. Среди наших воинов, идущих в победную атаку, выделяется красивый, статный солдат с медалью на груди и с лицом её Петруши. В руке у него винтовка, на голове — будёновка.

С каких-то недавних пор она всё думает о нём и думает. И в этих мечтах её иногда бывает такое, что самой потом становится стыдно. И хочется ей, чтобы укрывался он в высоком окопе, а не бежал бы во весь рост, и чтобы все пули и осколки пролетали бы над ним, мимо него, а в него бы не попадали…

12

Вспоминала она сейчас, как в сентябре сорок третьего года, когда надо было идти в седьмой класс, всех её одногодок погнали на практику. Сначала думали: как обычно отправят на картошку или на берег — на заготовку и распиловку моребойного леса. Да нет, сказали всем прихватить рабочую одежду, смену белья, запастись едой на пару дней, и седьмой класс где пешком, где на лодках, где на подводах добрался до села Куртеево, что на Онежском тракте.

Предстояла заготовка дров для нужд фронта. Потом оказалось — для города Молотовска, будущего Северодвинска, где разворачивался завод по производству подводных лодок. Город надо было строить и обогревать. Седьмой класс и бросили на выполнение этой задачи.

Всем сказали: практика продлится две недели, а потом по домам. Обещали кормить ребят по солдатским нормам.

Всё бы ничего, первую ночь провели в каком-то бараке, где гудело и кусалось множество комаров, но в целом было терпимо. Но уже на следующий день ученикам выдали топоры, пилы, ломы и лопаты и увели далеко в лес.

Там, под открытым небом, в глухой тайге класс приступил к лесозаготовкам.

Все смертельно устали в первый же день. К вечеру с непривычки многие не могли стоять на ногах.

Помещений в этих местах не было никаких, поэтому первый раз все ночевали под деревьями, благо ночь была не холодной. Школьники и сопровождавший их учитель — завуч Клавдия Никифоровна — стали возмущаться. Но бригадир — списанный с фронта солдат-туберкулёзник — быстро пресёк разговорчики. Он выстроил усталый класс на новой вырубке, сам сел перед неровным потупившимся строем на пенёк и с пенька сказал сквозь хриплый, кровавый кашель:

— А солдатам на фронте, что думаете, легче? Где ночь застала, там и спят. А ежели бой, так и не спят совсем. Вы тоже теперь, как солдаты. Вся страна воюет, и вы тоже.

Закоренелый курильщик, доживающий из-за съеденных болезнью лёгких последние месяцы на грешной этой земле, бригадир сворачивал на коленке цигарку и наставлял:

— Время военное, школяры. Имейте в виду — кто будет сачковать, отлынивать и прятаться от работы, тот будет иметь дело с военным трибуналом.

Он пыхтел «козьей ногой», судорожно корячился на пеньке от смертного хрипа, и глаза его сурово поблёскивали из-за дымной тучи:

— А как вы хотели? По законам военного времени…

Но, человек бывалый, он помог школьникам выстроить шалаши, научил их утеплять, укрываться от холода, идущего от земли. Показал, как надо разводить костры, как сделать так, чтобы дым костра согревал шалаш и ночью.

Взятой из домов еды хватило только на пару дней. Потом началась жесточайшая голодуха. Ребята вытряхнули и съели запасы из всех мешков, из котомок, собрали в округе все грибы и ягоды… Но от них было мало толку: молодые организмы требовали хлеба, а хлеб ушёл очень быстро…

Потом стали варить траву, листья, затем и кору сосен да ёлок, мох. Через две недели седьмой класс еле передвигался на ногах.

А работа была тяжёлая: валить деревья, рубить сучья, брёвна распиливать на чурки. Их, в свою очередь, надо было расколоть, дрова сложить в поленницы… Каждый день класс из четырнадцати человек должен был заготовить два кубометра готовых к вывозу дров. Ежедневно из Молотовска приходили подводы и увозили дрова в город.

Когда ребята от голода стали похожи на скелеты и начали падать с ног, бригадир, тоже схожий из-за болезни и голода с еле ползающим скелетом, воткнул топор в пень и хрипло изрёк:

— Всё, шабашим! Ну их нахер, этих уродов! Совсем у их совести нету, забыли про нас! Поеду морды бить гадам. Приказываю всем сидеть у костров и не шевелиться. А то сдохнете все с голодухи, а грех на меня лягет, что детей голодом заморил. А мне больно это надоть…

Он лёг на дрова очередной телеги и уехал в город. Вконец обессилевший, сидеть он не мог.

А ребята, изнемогшие, изголодавшиеся, легли в свои шалаши и стали ждать смерти. Брошенные взрослыми на непосильную работу, обессилевшие, они потеряли ко всему интерес.

Беда их коренилась в обстоятельствах, совсем им неведомым.

Они не знали того, что город, для которого они заготавливали дрова, представлял из себя большой концентрационный лагерь: военный судостроительный завод строили заключённые, согнанные сюда из тюрем и лагерей всей страны. Об этих людях никто не заботился. Все они страшно голодали сами и ежедневно умирали в огромных количествах вследствие диких, бесчеловечных условий содержания. В стране действовали законы военного времени, шла война с фашистами, и Главному управлению лагерей (ГУЛАГу), ведавшему и этой стройкой, и этими людьми, были абсолютно безразличны судьбы безвестных бедолаг, проходивших по делам врагами рабочего класса и трудового крестьянства.

Тем более в условиях страшной тыловой неразберихи, массы нерешённых вопросов руководство стройки даже и не представляло, что где-то в лесу умирают от голода и холода деревенские школьники, заготавливающие для них дрова.

Бригада семиклассников, брошенная в лесу, оказалась всего лишь безвестной каплей в море голода, смертей и ужаса, царившего вокруг военной стройки. Ребята невольно сами оказались в тисках смертоносного ГУЛАГа. И они, конечно, погибли бы, если бы не их туберкулёзник-бригадир.

Потрясая своей воинской инвалидной книжкой, меча на всех стоящих на его пути кровавые чахоточные брызги, тем самым распугивая всех, он, скрюченный болезнью, едва живой, прорвался к какому-то большому начальству через кордоны безразличных, отупевших от несчастий людей, обозвал при этом всех ему мешавших последними суками, предателями и вредителями и лёг начальству на стол, потому что ноги совсем его не держали. И в такой позе разъяснил начальству суть своих требований.

Начальство от всего этого пришло в большой экстаз и очень хотело вытолкать его из кабинета, но умирающий от чахотки солдат всё же выиграл свой последний бой.

— Я перестреляю вас всех, бездельников, — орал он бескровными губами, — ежели ребят не накормите! В тепле пригрелись тут, вражьи гады, жрёте от пуза, а ребятки помирают из-за вас, шкурников!

— Какие такие школьники, не знаем никого, — огрызалось начальство. — Самим жрать нечего, вся стройка с голоду пухнет!

— А мне наклать на вас, — отвечал солдат, — не поможете ребятам, я гранату сюда принесу, долбану вас, козлов. Я умею…

Он приехал с очередной подводой и привёз на делянку кое-какую еду: буханки плесневелого хлеба, шматы подкисшего, но всё же съедобного тюленьего мяса. Привёз тюленье сало, страшно воняющее ворванью, но оказавшееся спасительным от цинги, бочонок солёной селёдки… И несколько головок настоящего сахара. Всё это было бесценным богатством, было спасением…

И ещё бригадир выпросил и доставил ребятам семнадцать штук драных-предраных, но всё же тёплых зековских фуфаек. Они хоть немного, но защитили парней и девчонок от ночных заморозков прибывающей осени.

Вместо двух недель семиклассников продержали в лесу два месяца. Им разрешили отбыть домой, только когда в лесу на шалашах плотным слоем лежал снег.

Многие привезли с собой из леса хроническую простуду, тяжёлые, неизлечимые болезни лёгких и бронхов, искривлённые позвоночники: детские организмы не справились с перегрузками. Два человека заболели и не избавились потом от туберкулёза, рано ушли из жизни. В те годы болезнь эта считалась смертельной.

Параше, можно сказать, повезло. Её тяжёлую простуду выгнала из тельца бабушка Мария. Она обязательно два раза в неделю топила жаркую баню и подолгу хлестала ослабевшую внучку берёзовым и можжевеловым вениками, ставила какие-то целебные примочки и пичкала одной ей известными травяными снадобьями.

К весне Параня совсем выздоровела, но как-то вдруг она посерьёзнела, повзрослела, что ли. Жизнь преподнесла такие уроки, от которых из неё выпорхнула и улетела в безвозвратную даль юношеская беспечность.

13

Ну какая, скажите на милость, может быть в конце войны свадьба, когда кругом столько ещё горя, когда похоронки вовсю приходят, когда голодно в каждом доме? Народ изнурён разрухой, безденежьем, а в домах живёт печаль по невернувшимся с фронта. Ну и потом, на свадьбе должен быть добрый стол, должны быть подвыпившие гости и обязана петь, плясать и шуметь человеческая радость. А без всего этого — какая уж тут свадьба! И какая потом память о ней сквозь все годы, через всю жизнь?

У Петра с Парасьей вот такая вот свадьба, несмотря на все препятствия, всё-таки была, и добром запомнилась и им, и всей деревне.

Состоялась она в тяжёлом сорок шестом, когда Параше было всего-то семнадцать годков.

Чего греха таить, жили они тогда с Петрушей уже как муж и жена. Но деревня ведь: всё тайком да украдкой, а самое лютое дело было — людская молва. Так кости перемоют — по деревне не пройдёшь, в лавку не сбегаешь, за водой не сходишь без злых языков, без пересуду. Народу будто делать нечего, всем до тебя дело. Бегала она к нему поздними вечерами, пряталась от чужих глаз. Да разве спрячешься! На деревне каждое окошко, как шпион, за тобой подсматривает. Разговоры о них, конечно, ходили, но вслух никто не укорял, только за глаза. Молодые, само собой, боялись деревенского суду-пересуду. Но молва — хуже змеюки подколодной: кусает исподтишка, даже и убить может.

Пётр, жаркий, раскрасневшийся, лежал с Парашей на одной подушке и горячо шептал:

— Ежли кака сволочь вякнет тебе чего, убью заразу! Враз закокаю! Ейно ли дело!

А Параше в её семнадцать лет не полагалось по закону быть пока что замужней женой, рановато было. В сельсовете пеняли Петру и Парасье, когда они туда обращались:

— Ишь, прытки каки! Погодьте покеда, ешшо время ваше не вышло. Разве супротив закону мы пойдём? Права не имем.

Пётр скрипел зубами:

— Жалко, я «Вальтер» свой не привёз с фронту. Был ведь… Счас бы погонял придурков по деревни…

И они уходили из сельсовета в деревню, полную слухов и людского шёпота.

Потом всё получилось как-то само собой. Парасья забеременела. Пётр гладил её не вполне созревший ещё животик, закатывал глаза и сказывал:

— Не, маленько рановатенько пока ешшо. Пускай ешшо надует. Тогды и пойдём с тобой, Парасьюшка, штобы умолкли оне, заразы. Пусь тогды попробуют не регистрировать…

В сельсовете секретарь, троюродница Петра Настя Крюкова, недавно получившая на мужа похоронку, ехидна та ещё, подозрительно взглядывала на троюродного брата и на его невесту:

— А можа, вы напридумывали чего, живота-то вон особого и не видать пока, можа, пыжиче она, Параха-та, живот свой дует. А как я без живота запись-то совершу. Меня тогды и заарестуют за нарушенье советских законов.

Пётр терпел-терпел и не выдержал:

— Научилась умны речи произносить в сельсовети своём, дура хренова! — троюродник её рассвирепел и хряпнул кулаком по председательскому столу. Кулак у него был тяжёлый, оттого графин на столе подпрыгнул, а стакан вообще свалился на бок и покатился ко краю. Председатель Агафонов перехватил его, поставил на место и укоризненно сказал:

— Ты, Петро, хоть и фронтовик, а громить сельсовет не надо. Откуда мы тут знам, беременна Параня али нет. Без этого нельзя, понимать должон.

Пётр вытаращил и без того бешеные глаза:

— А чево и она! Вопросы мне тут задават, родня! Парасьюшка, а ну раскинь-ко одёжку. Да покажи писакам етим, чего у тебя имеется.

И та, послушно потупив глаза, покраснев донельзя, расстегнула фуфаечку и показала всем уже вполне округлившийся свой животик.

— Чево ишше вам надоть? Видали неверы? — зыркал глазами Пётр и торжествовал. — Жонки моей рожать приспичило, а оне губой трясут.

— Ладно-ладно, Пётр, уймись, доказал своё, давайте паспорта, молодожёны…

И пока Агафонов выписывал брачное свидетельство, взглядывал на молодых вполне дружелюбно и ворчал:

— Видали ево, стаканы колотить в сельсовети моду взял, в атаку он поскакал, кавалерист, мать его… Знавали мы таких… Тоже саблями помахали в своечасье…

А потом была свадьба-свадебка. Хоть и голодная, хоть и захудалая, а всё же свадьба.

Народу поначалу было мало — только близкая родня. Но распеться не успели, как потекли люди в дом, и как-то всё разухабилось, расшумелось…

А к ночи гуляла вся деревня. Все понимали, что у молодых есть нечего, и приносили люди с собой, кто чего мог.

Народ устал от войны, от беды, от непрестанного горя. И возрадовался чужому счастью, тому, что — вот она — снова на деревне свадьба, что опять радость приходит в дома, что наконец-то возвращается нормальная жизнь!

14

Когда Петруша сгинул в дальних морях, Парасья долго была сумасшедшей.

Внешне это почти никак не выражалось. Ежедневно она выходила на работу в коровник, где была дояркой. Кормила и доила коров, гремела вёдрами, участвовала в социалистическом соревновании, судачила с людьми о том да о сём, бранилась с начальством. Всё было как у всех.

Но были у неё странности, которые смущали людей.

Она ждала и ждала из моря своего Петрушу. И когда приходила с работы домой, то всегда интересовалась у сына Гены:

— А папа наш не приходил из моря? Скажи-ко, паренёчик, ну куда ето он пропал от нас? Разве можно жену да сына на эстолько времени покидать? Можа, он загулял где? Ну, придёт — дак уж я ему задам.

И часто-часто в тёмные осенние ночи сидела она на морском берегу и палила костерок. Подбрасывала в огонь побольше дров, костёр разгорался яркий, и отблески его плясали на ночных деревенских домах, на дровяных кострищах, разбросанных на пустынном берегу, на верхушках чёрных морских волн.

Деревенским жителям поначалу было даже интересно: чего это Парасья по ночам огни на берегу разводит? К ней подходили, присаживались и интересовались. А она отвечала так, будто это само собой разумелось:

— Чего не понимашь, Петруша же в море? Ему надоть к берегу приплыть, а как он деревню разглядит в темени-то эдакой? А огонёк-от ему и светит. Вот и приплывёт сюды родименькой. Надо же ему спомогнуть!

Люди не спорили с ней, все понимали, что Парасья не в себе.

Вся деревня любила её за доброту, за безотказность, за трудолюбие. И за эту верность своему Петруше.

И вся деревня жалела её. Но никто не знал, как же излечить её от страшного недуга.

И вот однажды поздним вечером к ней на берег пришёл и присел к костерку председатель колхоза Волокитин. Мудрый человек, хлебнувший на войне и в жизни много горюшка, повидавший всякое. Он примостился рядом на краешек бревна, поглядел на огонь, на его прыгающие блики и сказал простые слова:

— Нашему тральщику повариха нужна. Может, ты, Параскева Никаноровна, в море сходишь?

И в Парасье что-то взыграло. В море! В море! Туда, где Петруша её обитает, откуда не возвращается никак.

— Да как же, Вячеслав Егорович, коров-то своих куды дену? Оне ж как дети малы, обихода моего требуют. А Генка мой, его-то куды?

Председателя вопросы не смутили. Он, видно, всё хорошо продумал.

— Всего-то на три месяца. Коровы твои, жёночка, без тебя не сдохнут, други люди найдутся, всяко обиходят. А сынок твой у меня поживёт. Они с моим Пашком дружат.

И сказал уважительный аргумент:

— Ну, а повариха ты, Парасьюшка, отменна. Вся деревня это знат. Так что собирайся, голубушка. Неделя тебе…

Он помолчал, потыкал палочкой угли.

— А может, в море и найдёшь своего любого Петрушу, того, кого ищешь. Всяко ведь быват.

Так Парасья попала в команду среднего рыболовецкого траулера СРТ-307, в простонародье именуемого семёркой. Это была совершенно другая, неведомая раньше жизнь. Маленький, дружный, работящий коллектив, морская качка, незлобивые, крепкие разговоры. Нацеленность на улов, самозабвенная работа. А кругом море, море, море…

Парасье понравилось готовить для команды еду. Всё у неё получалось — и первое, и второе, и третье. Знатной стряпухой была бабушка, такой же умелой поварихой была и Парасья. Рыбаки нахваливали её и не в шутку грозили не отпускать на берег.

— Я к коровушкам обратно желаю, — добродушно сопротивлялась Парасья, — да к сынку своему, к Геночке. Они ведь без меня тоскуют тамогде, а я-та как без их? Мне без их порато худо.

— А мы Генку твоего тоже в команду определим. Пусь с нами вкалыват, деньги зарабатыват, мужик всяко растёт, — весело сопротивлялась команда.

Лучше всего у неё получалась рыбная солянка.

— В жись такой не едали, — сказывали рыбаки и просили добавки.

А капитану судна, соломбальскому трескоеду Ситникову, настолько нравились Парасьины разносолы, что он по рации требовал у мурманского порта выписать повару почётную грамоту. Что и было сделано.

По вечерам, когда на судне всё успокаивалось, Парасья выходила на палубу, шла в самый нос и вглядывалась в кромешную морскую даль. Плавно и размашисто ходили перед ней свинцовые волны, и не было в этом просторе никакого другого звука, кроме плеска воды да криков чаек.

Она избавилась от своей болезни примерно через месяц работы на тральщике. Как это было уже много раз, стояла она вблизи от уходящего в холодную воду трала, заворожённо глядела, как мгновенно падают с палубы и скрываются в глубине буйки, снасть…

Она поняла: если муж её сорвался в воду, то вместе с тралом он также сразу ушёл в морскую бездну.

Ей за долгое время стало вдруг совершенно очевидно, что из той ледяной глубины человек не сможет вернуться назад.

Она впервые познала со всей очевидностью, что Петруша её погиб и никогда к ней не воротится. Что ждать его бесполезно.

Наверно, на это и рассчитывал мудрый председатель Волокитин.

Парасья села на мокрую, холодную палубу и зарыдала. Отчаянно, громко, навзрыд.

Она выздоровела.

В Мурманске Парасья накупила подарков для сыночка, для своей животноводческой бригады, для соседей.

И никогда больше не сидела по ночам на морском берегу и не жгла костры. А только вслух, прилюдно, печалилась по своему Петруше.

15

Колхозный бригадир Николай Пищихин шёл мимо скотного двора. Шёл по своим неотложным, служебным делам, как и подобает бригадиру. Шёл и никого не трогал.

Человек женатый, степенный, был он в выходной красной рубашке и направлялся к Запрудным пожням. Там, на самолучших колхозных сенокосьях, трудились сегодня гребеи, убиравшие просохшее сено. И была посреди этих славных тружениц давняя-предавняя его зазнобушка Платонида Ивановна, душа ненаглядная. Крепкая, ядрёная, налитая вдовушка. Уж год, как приключилась промежду ними пылкая любовь. Тайная, грешная, но такая сладкая, такая неотвязная.

Николаю приключился свободный часок, и шагал он, торопился, чтобы, кроме справы бригадирского контрольного пригляду, хотя бы глянуть глазком на свою зазнобушку, полюбоваться крепким её телом. Да, может, словом перемолвиться как бы ненароком, свиданье новое наметить.

А рубашку красную надел, потому как больно нравился он Платониде в этой рубашечке.

Напротив скотного двора приключилось с ним событие, форменным образом прервавшее его поход и испоганившее хорошее настроение.

Между скотным двором и Белой рекой, рядом с тропинкой, по которой шагал бригадир, стоял бык Богатко. Стоял и со свистом выдыхал через ноздри воздух. И глаза его сегодня были почему-то красные. И сам вид по какой-то причине был свирепый.

Николай не боялся колхозного быка. Он сам лично разглядел в нём, ещё в телёнке, будущего производителя и дал команду дояркам оставить его на вырост. С тех пор, проходя мимо стада, Пищихин безбоязненно подходил к подрастающему быку, чесал у него за ухом и трепал загривок. И по-хозяйски наставлял:

— Давай-ко, Богатко, прибавляй стадо, работай, не сачкуй…

А Богатко завсегда приветствовал его радостным мычанием. В общем, были между ними приятельские взаимоотношения.

До сегодняшнего дня.

Бригадир в мечтах о Платониде совсем позабыл всем известную бычью привычку: они терпеть не могут красный цвет.

И вот давний приятель Богатко двинулся на Пищихина, ковыряя при этом копытом землю и угрожающе фырча.

— Ты чево это, придурок, чево фыркашь-то, — ласково сказал ему Николай. Но вдруг сообразил при этом, что сегодня чесать за ухом быка Богатка ему совсем даже не следует.

Богатко подскочил к нему и, наклонив чуть не до земли голову, резко остановился в двух метрах и опять угрожающе фыркнул. Бригадир понял тогда, что никакой дружбы промежду ними совсем уже не осталось, а есть только реальная возможность оказаться на рогах озверевшего вдруг Богатка. Он сам резво подпрыгнул ввысь и вбок и что было мочи прыскнул к реке. Бык — за ним.

Река бригадира и спасла. Он забежал на глубину сколько мог, потом нырнул и вынырнул уже под другим берегом. И стоял там по пояс в воде, трясся от холода и пережитого ужаса. С выпученными глазами глядел на быка и ничего не понимал.

— Ни хрена себе, — только и смог сказать Пищихин и сгрёб с глаз пук мокрых волос.

Бык стоял в воде, зыркал кровавыми глазищами на бригадира и страшным образом фыркал.

«Вдруг в воду полезет, гад, мне-то куды же тогды? Забодат до смертушки, да и всё. Чего у его на уме-то, — тоскливо размышлял Пищихин, — и не убежишь ведь от его, бегат быстро, скотина».

Они враждебно глядели друг на друга, два до сегодняшнего дня дружка-приятеля. Их разделяла совсем неширокая Белая река. От безысходности Николай начал выкрикивать какие-то бестолковые, но, на его взгляд, грозные слова.

— Этто што тут за дела за таки? Ты, огудан, давно жердей по хребту не получал? — зазвенел звонкий крик с того берега.

И Пищихин к своей неожиданной радости узнал и хозяйку этого голоса. То была Парасья Худякова, знатная доярка, уважаемая в деревне жёночка, командирша среди людей и коров. Это она кастила и прогоняла с берега быка Богатка.

Досталось и самому Пищихину:

— Ты скажи-ко мне, Николай! Ум-то есть ли у тебя али нету его совсем? Одёжу-то пошто одел красну да к быку-то в ей сунулсе? Ты бы ишше красну шляпу напялил, умник! Вылезай давай, фартовина хренова!

Она схватила лежащую на берегу палку, прямо в своих сапожных обрезках забрела в воду и принялась дубастить быка по бокам да по широченной заднице.

— Выходи-ко, выходи-ко, окаянной, — шумела она, — вишь, удумал чего — людей пужать.

Бык виновато потупил голову перед хозяйкой, стал переступать передними ногами, разворачиваться к берегу и наконец вынес гигантскую свою тушу на берег. И понуро побрёл к скотному двору. Он всё же пару раз оглянулся кровавыми глазами на Николая, звучно пофыркал и, подгоняемый Парасьей, побрёл домой.

— Пофырчи у мня ишшо, пофырчи, гнойна твоя харя, — ругала его Парасья, впрочем, вполне дружелюбным тоном. — Пошто мужика-то до смерти перепужал. Таперича из воды вон выползти не смет, — Парасья сама тоже тихонько фыркала и украдкой хихикала.

Перечить ей бык не мог. Животные очень уважают своих хозяев.

А бригадир Пищихин выбредал из воды и крепко ругался. Красная рубашка его потеряла праздничный вид. Да и сегодняшнее любовное приключение явно не состоялось.

16

По возвращении с тральщика Парасья вновь пошла на ферму к своим коровушкам. А те, странное дело, узнали её и встретили звонкий и громкий голос своей командирши радостным мычанием и дробным топотом копыт. Точно так топочет ногами и деревенская публика в сельском клубе, когда ей нравится какая-нибудь постановка. Люди и коровы одинаково выражают свой восторг. Вместе со своими коровами и с колхозом прошла Парасья долгий, трудный и славный путь успехов и неудач, подъёмов и падений. Всякое бывало на этом пути.

Поначалу содержание коров было совсем убогим. Колхоз держал пятнадцать-двадцать голов да примерно столько же телят на вырост и на мясо. Хорошей производительной маслобойки тоже не было. Всё делалось вручную, кустарно. Продукция расходилась между деревенскими жителями по копеечным ценам. Весь животноводческий цикл крутился из-под палки, был как бы данью всеобщей колхозной моде, жил по командам из райцентра. Коровки содержались в старом, тесном, продуваемом ветрами скотнике. Электричества не было. А значит, и не было подачи воды. Доярки сами носили ушатами из колодца воду, надрывались и падали на зимних скользких дорогах вместе с ушатами. Оттого постоянно было много ушибов и синяков на женских телах.

Жизнь налаживалась медленно, мучительно, постепенно. «Худа жись» отступала неохотно, огрызалась и уползала из деревни, скалясь и ворча, словно нерадивая псина, изгнанная из дома за безделье и воровство.

Перемены пришли после того, как в деревенских домах и на скотном дворе появилось электричество.

Тогда на протекающей рядом с фермой Белой реке организовали водокачку, провели от неё трубы, и вскоре стойло каждой коровы оснастили автопоилкой.

Вот уж благодать настала! Не стало нужным теперь дояркам носить на своих плечах по множеству тяжёлых ушатов с речной водой. Ткнёт коровушка плоской своей мордочкой в лопатку, что в автопоилке, в железном её корытце, и пожалуйста — пей сколько хошь, Бурёнушка, водицы из речки!

А затем крепко, до ста голов, выросло стадо, а значит, увеличилось и количество доярок. Вместе с этим, как положено, заработал на всю катушку и маслозавод. И самолучшее сливочное маслице, замешанное на травах Белого моря, стало продаваться в Архангельске и в Северодвинске.

Парасью Худякову назначили тогда бригадиром животноводческой бригады.

Набравшая опыт, снискавшая уважение земляков, могла бы теперь она ослабить нагрузку — начальница всё же, — да куда там: обряжала пятнадцать коров, как и все. Начинала дойку в семь утра, потом дойка днём, затем в пять вечера. Поспевала и дом в чистоте держать, и у сыночка Гены уроки проверить, одежду в порядок привести, накормить мальчишку…

Минутки свободной у неё не было.

Отдохнуть при этом как-то успевала. На всех, считай, госьбах не было певуньи голосистее да звончее, чем она. После второй да третьей рюмочки подвыпивший народец просил:

— Спой-ко, Параньюшка, теперь ты-то, голубушка. Давнёхонько тебя-та не слыхивали.

Хотя выступала она на последней госьбе совсем даже намедни.

Парасья, подобравшись, сосредоточившись, посерьёзнев, начинала поудобнее устраиваться на лавке, распрямлять спину и грудь, чтобы в лёгкие попало побольше воздуха да чтобы песня шире и разудалей получилась. Проходило малое время, и вот уже во всех сторонах шумного стола прекращались галдёж, шиканье, госьба как будто замирала. Вся застольная публика смотрела на неё, на Парасью, со вниманием и уважением.

И вот она, как будто бы освоившись с ролью запевалы, смело оглядывалась по сторонам, словно приглашая народ поддержать её и её песню… Приосанивалась, распрямляла плечи — и звенел чистый, звонкий голос.

Всё-то вы, голубушки, летаите,
Всё-то, пташки вольны, воркуите…

А народ уже и рад поддержать всем знакомую, старую, славную песенку. И вот она набирает силу, разносится по деревне. И во всех домах её подхватывают и напевают. И песня звенит над домами, над морем, над лесом… И у всех становится отрадно на душе, и дружно, и уютно.

17

Однажды глухой зимней ночью посреди деревни загремел сторожевой рельс, который вместо «пережитка прошлого» — церковного колокола, давно увезённого из деревни на металлолом, — висел на металлическом тросе, закреплённом на бревенчатой треноге.

Парасья сунулась в окно, увидала тёмно-бордовое зарево в стороне фермы, услышала крики на улице… Она схватила со стены икону Неопалимой Купины и, накинув на ночную сорочку фуфайку, бросилась к своим коровушкам.

Парасья вывела из огня своих скотинушек, всех пятнадцать, хотя одежда её обуглилась и наполовину сгорели волосы, потом выводила остальных коров, помогала тушить пожар, бегала за водой к проруби и заливала огонь, и заливала… И ещё молилась Господу Богу, Пресвятой Богородице и взятой из дома иконе, чтобы остановили пожар, чтобы спасся скот. Она кричала молитвы громко, во весь голос, и люди, бывшие рядом, подумали, что она опять сошла с ума. Но она просто молилась. Хотя это было совсем не принято в те годы.

В колхозе Параскева Худякова проработала всю главную часть своей жизни. Это были славные её годы. От колхоза и от государства она получила много наград. И хотя личная жизнь её не получилась, основным для неё было то, что заслужила она людское уважение. Всем всегда она несла только добро. Добро и свет.

18

Праздничная служба в церкви начиналась в девять, и у Парасьи было время на подготовку к последнему в её жизни празднику — дню Казанской иконы Матери Божией.

Как и всегда, она проснулась в пять часов утра.

Как всегда, доковыляла до окошка, вгляделась в тусклый осенний, брезжущий с тёмных небес свет, выпустила кота за дверь. Потом с трудом стала на колени перед образами и прочитала утренние молитвы, которые давно помнила наизусть. Поздравила с праздником все небесные силы и «весь крешшоной мир». Как всегда, с особенным трепетом душевным, с вниманием и тщанием произнесла молитовку Царя Давида, пятидесятый его псалом, в котором содержится просьба о Господнем помиловании грешной её души: «Помилуй меня, Боже, по велицей милости Твоей…» Произнося эти древние слова, она всегда искренне волновалась, а вдруг да не помилует, возьмёт и накажет, прямо сейчас ударит молнией или ещё чем-нибудь за грехи её немилосердные.

Потом, тяжело шаркая по дому, обрядилась с собой и с овечками. Завтракать не стала, хотя в чулане, на холодке, стояла любимая селёдочка пряного посола. А к чайку заготовлены были овсяные калачики, полежавшие на комодной полке пару-тройку дней. Такие всегда казались ей более душистыми, настоявшимися, чем пресные свежие. Кому как, а ей — вот так!

Есть было нельзя. Большой грех перед вкушением святых Божьих даров.

Парасья твёрдо решила на сегодняшней литургии исповедоваться священнику в своих грехах и причаститься тела и крови Господня. Она понимала, что больше у неё такой возможности не будет, что всё это в последний раз.

Деревенская церковь была новодельная. Старая, в которой она бывала ещё девочкой, той, в которой с иконы ей улыбался Святой Николай Чудотворец, давно уже не существовала. В начале тридцатых из храма изгнали деревенского батюшку, создали там сельский клуб, и в бывшей церкви зазвучали голоса тальянок, балалаек, потом уже и радиолы. На месте амвона сделали сцену. Вместо алтаря появилась гримёрная, она же и распивочная, и кабинет завклубом.

Затем храм окончательно разрушили и пустили на дрова.

Только совсем недавно один добрый человек из новых русских, предприниматель, бывший деревенский житель, живущий теперь в городе, на свои деньги выстроил новый храм.

Теперь в церковные праздники в деревню приезжает из Архангельска батюшка и проводит службы. Праздник Казанской иконы — одно из таких духовных событий, и сосед-забулдыга Толька уже сообщил бабушке Парасье, что приехал районный благочинный и что будет литургия.

Вот уж кстати, вот уж радость! Для Парасьи это форменная благодать.

Теперь она стояла перед иконами на коленях и готовилась, вычитывала, как положено, последование ко святому причащению.

Утро за окошком потихоньку рассеивало сиреневый свет посреди ноябрьской темени, оттого сквозь стекло в избу просачивалось тусклое свечение зарождающегося дня. Этот слабый свет разрушал ночь, что, в свою очередь, наполняло душу Прасковьи свежей радостью и ожиданием новых событий и перемен. В её жизни было так много тёмных сумерек и ночей. Она не любила ночь.

Молитва была длинной, и Парасья не всё понимала в этих сложных духовных текстах. Но она давно осознала главное: в молитвах можно чего-то не понять. Важно только среди мудрёных этих слов разглядеть Господа Бога и Его волю. И ещё должна быть изначальная любовь к Святому Писанию, к Божьему слову.

Всё это так у неё и было. И со страниц Писания, с каждой его буквы глядел на неё внимательный и добрый лик молодого Бога — Иисуса Христа. Он одобрительно кивал ей и тихо улыбался. Во всё время чтения сердце её наполнялось всё более сильной любовью к Нему и благословенным страхом оттого, что сегодняшним утром она сможет вкусить от Источника Живого Святых Христовых Тайн.

И ещё одно сладкое и тревожное ожидание волновало и согревало её душу — встреча с Божией Матерью Казанской и с дорогим её сердцу Николаем Чудотворцем. Как-то они встретят старую старушку с грешной её душой?

Бабушка еле-еле дошаркала на слабых подгибающихся ногах до храма, опустила в ящичек денежку, купила свечечки и вошла в церковный зал.

Вот и он! Перед нею стоит Николай Чудотворец! Он глядит прямо на неё. Старая икона, та самая, к которой тянула ручки маленькая Параня, сидевшая на отцовских руках. Нашлась! Добрые люди сохранили её и вернули в храм. Святой старец, как и тогда, в её детстве, глядит на неё внимательно с приветливой улыбкой. Он снова улыбается ей! Николай рад новой встрече.

Бабушка Парасья протягивает к нему свои искорежённые тяжёлой жизнью и работой руки, гладит икону и целует, как когда-то это делала маленькая девочка Параня.

Они здороваются. Два старых, любящих друг друга человека. По щекам Парасьи текут слёзы.

Потом старушка садится на лавку — ей тяжело стоять, склоняет низко голову. Сквозь пелену прожитых долгих лет к ней возвращаются образы родителей, безвинно загубленных неизвестно за что, лицо доброй бабушки Марьи, спасшей её. Парасье жалко, что не нажилась она с ними, бесконечно дорогими людьми. Жалко тяжёлой жизни, проведённой без драгоценного, сердечно любимого мужа, так рано её покинувшего…

Бесконечно жаль ей и кровинушку свою, дорогого человечка — сыночка Геночку. Отпустила она его рано от себя, а слабый он, нехарактерный. Надо было подержать около дома родного, пусть бы окреп сначала. А потом уж о городе проклятом думал. Город-то его и надломил. Запил там сыночек, потерялся… Да ещё с бабой дурной связался… Всё одно к одному. И как их деточки — Лёнька да Наташенька, внучатки её, с такими родителями жить теперь будут? Дети ведь малые…

Грустные мысли живут с ней рядом постоянно, Парасья невольно давно уже свыклась с ними. Но вот сегодня к ней пришла радость. Это потому, что в своё последнее утро находится она в церкви, что опять, как в далёком детстве, ласково смотрит на неё Николай-угодник, живший всю жизнь в её сердце. А ещё радостно было оттого, что Парасья твёрдо верила: вымолит она сегодня лучшую долю для своего заблудшего сына, убережёт и вразумит его, непутёвого, Господь и спасёт по заступничеству Николая Чудотворца её дорогих далёких внученек-кровинушек. Не сомневалась сегодня Парасья, что будет у них счастливая жизнь. А иначе — для чего все её страдания и жертвы. Жертвой жизнь ладится.

На исповеди она стояла на коленях, потому что ноги её уже не держали. Батюшка, отец Владимир, исповедовавший её, тоже встал перед ней на колени.

Голос Парасьи дрожал. Она, утирая глаза платочком, поведала священнику свою горькую жизнь, рассказала о несуразных и неразумных делах своих, которые считала грехами, о неправильных мыслях, о несбывшихся мечтах.

Батюшка, близко к ней наклонившись, слушал и улыбался. Он давно знал бабушку Парасью, уже исповедовал её раньше и хорошо понимал, что за этой старой женщиной нет никаких грехов, а есть человеческие, объяснимые поступки, совершённые в разных обстоятельствах. Он любил Парасью как священник и как человек, поэтому добрая улыбка не сходила с его лица во всё время исповеди.

С лёгким сердцем он отпустил ей все прегрешения и простодушно подумал:

«Вот если бы у всех людей были такие грехи, мир был бы святым…»

В конце литургии Парасья причастилась и, низко поклонившись образу Казанской Богородицы, поблагодарила Её за всё, за всё, за всё.

И добрые люди помогли