Александра Wolf
Тайна в парижской квартире

ПРОЛОГ

СОЛИН

– Вера – главный ингредиент. Если потерять веру в *la magie*, потеряешь всё.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

13 сентября 1976 – Бостон

Я всегда горевала о конце вещей. Последние ноты песни, затихающие в тишине. Падение занавеса в финале спектакля. Та самая, последняя снежинка. Прощания.

Столько прощаний.

Теперь всё это кажется таким далёким, и всё же общая боль не утихает, продолжая саднить. Наверное, я перебрала сегодня вина. Или, может, на меня просто навалилось слишком много жизни, слишком много горя – слишком много шрамов. И всё же я снова и снова возвращаюсь к этим шрамам – к карте ран, что не ведёт ни вперёд, ни назад.

Я снова принесла коробку из шкафа и поставила на кровать. Она не тяжела сама по себе, но воспоминания, что хранятся внутри, имеют иную тяжесть – ту, что ложится грузом на самое сердце.

Коробка сделана из плотного серого картона, с металлическими уголками и толстым шнуром вместо ручки. Затаив дыхание, я приподнимаю крышку и отгибаю слои смятой ткани, открывая взгляду платье. С годами оно постарело – совсем как я. Рядом лежит пачка писем – большинство на французском, несколько на английском, – перевязанная лентой. Их я перечитаю позже, как часто и делаю в такие ночи, когда пустота внутри растекается вокруг, словно тень. У этого моего ритуала есть свой порядок, последовательность, которую я никогда не нарушаю. Когда столь многое вырвано с корнем, когда столько потеряно, лишь ритуалы, даже самые печальные, могут дать утешение.

Я бережно поднимаю платье и прижимаю к себе – так же нежно и крепко, как держат дитя или данное обещание. Подхожу к зеркалу, и на мгновение в нём возникает та девушка, которой я была до прихода Гитлера в Париж, – полная надежд и наивных грёз. Но миг – и её уже нет. На смену пришла женщина, которой я стала. Уставшая и одинокая. Лишённая грёз. Взгляд снова скользит к коробке, к лежащему на дне коричневому кожаному футляру, и сердце сжимается от воспоминания о том, как я впервые увидела его.

– На хранение, – сказал он, вкладывая его мне в руки в то последнее утро.

Я в сотый раз расстёгиваю молнию, проводя пальцами по черепаховой расчёске и такому же рожку для обуви, помазку и бритве. Вещи столь личные… а он отдал их мне. Снимаю гранёный флакон, освободив его от давно ослабевшей резинки, и откручиваю крышку, жадно вдыхая в надежде уловить знакомый, яркий и свежий аромат, что навсегда запечатлелся в памяти. Смесь морского бриза и цедры свежего лайма.

Энсон.

Но на этот раз, впервые, от него не осталось и следа. Тридцать лет я подносила к носу этот пустой флакон, ища утешение в единственном, что от него осталось, – в его запахе. Теперь же исчезло и это.

Я жду слёз, но их нет. Наверное, я уже выплакала все. Опустошена. И, возможно, это к лучшему. Возвращаю флакон на место и застёгиваю футляр. Взгляд падает на пачку писем – обычно это последний шаг моего печального ритуала. Сегодня я не стану их перечитывать. Думаю, что больше не открою их никогда.

Пора отпустить. Пора отпустить всё.

Я кладу футляр для бритья обратно в коробку, аккуратно складываю платье и укладываю его внутрь, бережно расправляя рукава на лифе – словно тело на погребальном одре. Что ж, это уместно. В последний раз касаюсь ткани и накрываю её слоями ткани, прежде чем закрыть крышку.

– Прощай, Энсон, любовь моя. Con la fin.

Глава первая

РОРИ

26 мая 1985 г. – Бостон

Не может быть, чтобы сегодня было воскресенье. Уже нет.

Рори нажала кнопку повтора будильника и откинулась на подушку, мечтая, чтобы этот день поскорее закончился. Но через пять минут будильник снова завизжал, и это могло означать только одно: очередная неделя каким-то образом растворилась в тумане еды на вынос и старых фильмов, бесконечных ночей, погружённых в чужие счастливые концы.

Текст книги в мягкой обложке с грохотом упал на пол, когда она откинула одеяло и опустила ноги. «Роза зимой» Кэтлин Вудивисс, дочитанная вчера около четырёх утра, лежала раскрытой у её ног, словно подстреленная птица. Рори никогда не любила любовные романы, а теперь не могла насытиться ими. Это было тайное удовольствие, вызывавшее лёгкий стыд, как азартные игры или порнозависимость. Она схватила роман и бросила в плетёную корзину, полную дюжины таких же, ожидающих доставки в Гудвилл. У входной двери стояла ещё одна коробка, а третья – в багажнике. – Вредная пища для мозга, – так отзывалась о них мать. Но взгляд Рори уже скользил по стопке новых книг на тумбочке. Сегодня вечером её ждала последняя книга Джоанны Линдси.

Она порылась в куче нераспечатанных писем у кровати, включая каталог магистерских курсов, от которого всеми силами старалась держаться подальше, и наконец нашла стальные с золотом Rolex – подарок матери на окончание бакалавриата. Как и ожидалось, они остановились; дата в маленьком увеличительном окошке сбилась на три дня. Она перевела время, надела часы на запястье и взяла кружку крепкого кофе. Ни за что на свете она не смогла бы встретить сегодняшний день без кофеина.

На кухне её охватило нарастающее чувство подавленности: раковина, полная посуды, переполненное мусорное ведро, остатки вчерашней еды из «Истерн Парадайз» на столешнице. Она собиралась убраться после ужина, но тут началась «Случайная жатва», и не могла оторваться, пока Грир Гарсон и Рональд Колман наконец не воссоединились. К тому времени, как она перестала рыдать, о кухне уже и думать забыла. А теперь времени не оставалось, если она собиралась ехать через весь город к одиннадцати.

Она подумывала позвонить и отменить встречу, пока наливала в кружку смесь, – сослаться на боль в горле, мигрень или тяжёлое пищевое отравление, – но она уже дважды за этот месяц отказывалась, а значит, придётся идти.

В душе она репетировала предстоящий, как она знала, допрос: вопросы об учёбе, увлечениях, планах на будущее. Вопросы не менялись, и становилось всё труднее притворяться, что ей это интересно. По правде говоря, у неё не было никаких увлечений, мысль о возвращении в школу пугала, а планы на будущее повисли в воздухе. Но она делала вид, что не унывает, и говорила правильные вещи, потому что именно этого от неё ждали. И потому что альтернатива – глубокое погружение в чёрную дыру, в которую превратилась её жизнь, – была слишком изматывающей, чтобы даже думать об этом.

Она тихонько прокралась в спальню, вытирая волосы полотенцем на ходу, и изо всех сил старалась не поддаться привычному порыву – потянуться к тумбочке. Это был ритуал, который она завела недавно: начинать каждый день с одного-двух писем Хакса. Но сегодня утром времени не было. И всё же она открыла нижний ящик и достала коробку, которую там хранила. Сорок три конверта, адресованные его тонким, размашистым почерком, – спасательный круг, связывавший её с ним, не дававший опуститься на самое дно.

Первый конверт пришёл в почтовый ящик всего через пять часов после его вылета из Логана. Он отправил его ночью, чтобы письмо дошло в нужный день. Он написал ещё одно, сидя у выхода на посадку, и ещё одно – в самолёте. Сначала они приходили почти каждый день, потом сократились до одного-двух в неделю. А потом и вовсе перестали.

Она взглянула на фотографию у кровати, сделанную в ресторане на мысе в выходные после того, как он сделал ей предложение. Доктор Мэтью Эдвард Хаксли – Хакс для всех, кто его знал. Она скучала по его лицу, по смеху, глупым шуткам и фальшивому пению, по его любви ко всяким мелочам и по его идеальной яичнице-болтунье.

Они познакомились на благотворительном мероприятии в поддержку нового отделения интенсивной терапии для новорождённых в Тафтсе. От его улыбки у неё подкосились колени, но именно он, скрываясь за этой улыбкой, и решил всё.

Ребёнок двух учителей для детей с особыми потребностями, он рано усвоил ценность служения и заботы, глядя на родителей. Но на первом курсе Университета Северной Каролины лесовоз выехал на разделительную полосу шоссе I-40 и лоб в лоб врезался в машину его родителей. После похорон он бросил школу, потерянный и озлобленный, и провёл лето на Внешних отмелях, бездельничая на пляже с компанией серферов и приглушая боль с помощью Капитана Моргана.

В конце концов он взял себя в руки, вернулся в Университет Северной Каролины, а затем поступил в медицинский институт. Планировал специализироваться на внутренних болезнях, но после недели педиатрических обходов всё изменил. После окончания ординатуры он подписал контракт с «Врачами без границ», чтобы оказывать помощь детям в Южном Судане, – так он хотел почтить память родителей.

Это было одной из вещей, которые она больше всего в нём любила. Его история была далека от идеала: никакого трастового фонда или воспитания в загородном клубе для Мэтью Хаксли. Он пережил то, что потрясло его до глубины души, но сумел найти опору и способ отдать долг. Было тяжело отпускать его, когда пришло время, но она гордилась его работой, даже если письма читать было невыносимо.

В одном из писем он признался, что начал курить. – Здесь все курят как проклятые. Возможно, чтобы унять дрожь в руках. Мы все невероятно устали. – В другом он писал о журналистке по имени Тереза, которая работала над материалом для BBC, и о том, как она поддерживала его связь с внешним миром. Он рассказывал и о самой работе, о бесконечных днях в импровизированных хирургических отделениях, о детях, искалеченных, осиротевших, напуганных. Всё было хуже, чем он мог себе представить, но это делало его лучшим врачом – более жёстким, но и более сострадательным.

Ритм был изнурительным, эмоциональная травма – сильнее, чем можно выразить на бумаге. – Мы так избалованы в США. Мы не можем постичь весь масштаб беззакония и варварства, мучительную нужду, которая существует в других местах. Отсутствие элементарной человечности. То, что мы делаем, я, все мы, – капля в море по сравнению с тем, что здесь творится.

Это было последнее письмо.

Прошла неделя, другая, третья, а её письма оставались без ответа. И вот однажды, слушая NPR, она всё поняла. США подтвердили, что банда вооружённых повстанцев похитила трёх рабочих в ходе утреннего рейда в Южном Судане, включая американского врача, медсестру из Новой Зеландии и британскую журналистку, работавшую для BBC и журнала World.

Потребовалось несколько дней, чтобы подтвердить то, что она уже знала, – что Хакс был тем самым захваченным американцем, – но никаких зацепок не было. Свидетели не разглядели грузовик, который увозил их. Не было описания людей, выгнавших их из клиники под дулом пистолета. И ни слова от тех, кто взял бы на себя ответственность, что обычно происходит в первые сорок восемь часов. Они просто исчезли.

Пять месяцев спустя она всё ещё ждала. По данным Госдепартамента, были задействованы все ресурсы, отрабатывались все зацепки, хотя их было немного. Восемь недель назад в Ливии провели ночной рейд на заброшенную хижину после того, как кто-то сообщил, что видел женщину, похожую на пропавшую журналистку. Но к тому времени, как они вошли, хижина была пуста, а жильцы давно исчезли. Официальная позиция Госдепартамента заключалась в том, что они продолжают работать с различными гуманитарными организациями, чтобы найти всех сотрудников и обеспечить их безопасное возвращение. Но правда была в том, что информация иссякла, а перспективы положительного исхода становились всё призрачнее.

Рори смотрела на коробку, жаждая вытащить одно-два письма и заползти обратно в постель, но ей нужно было быть в другом месте. Вернее, в двух местах, если считать обещание встретиться с Лизетт сегодня днём в «Сахарных поцелуях».

Двадцать минут спустя она схватила сумочку и ключи, в последний раз взглянув на своё отражение. Белые брюки и рубашка без рукавов из бледно-персикового шёлка. Влажные волосы собраны в хвост. Один слой туши, ещё один блеск для губ и простые бриллиантовые серьги-гвоздики. До стандарта, конечно, далеко, но когда дело касалось её матери, ничего и никогда им не соответствовало.

Глава вторая

РОРИ

Ароматы черничных булочек и свежемолотого кофе встретили Рори на пороге. Едва войдя, она уловила жужжание соковыжималки с кухни, пока снимала туфли и ставила их у двери – обязательно носками наружу, на случай если придется спешно ретироваться. Видит Бог, такое случалось и раньше.

Как всегда, дом был безупречен – эталон изысканного вкуса с мягкими бежевыми коврами и тщательно подобранной мебелью. И, разумеется, на стенах висели настоящие картины – натюрморты с фруктами и пышные маки в тяжёлых позолоченных рамах. Ни одной криво висящей вещи, ни единой пылинки.

Таким он оставался с её детства, благодаря строгим материнским правилам. Никакой обуви дальше прихожей. Никаких рук на стенах. Никакой еды и напитков вне столовой – разве что на вечеринке. А вечеринок было предостаточно: чаепития, коктейли, званые ужины и, конечно, сбор средств для любимых благотворительных проектов матери – каждое мероприятие безупречно организовывалось, а после так же безупречно убиралось нанятой командой профессионалов.

Она застала мать на кухне за тем, как та наливала свежевыжатый апельсиновый сок в гранёный кувшин; её фирменный золотой браслет с подвесками позвякивал в такт движениям. В брюках цвета хаки и накрахмаленной белой блузке она выглядела опрятно и свежо, а тяжёлые золотистые локоны были собраны в низкий хвост, словно со страниц журнала Town & Country. Макияж, как обычно, был безупречен: нежные тени, лёгкий румянец, полупрозрачный персиковый блеск на губах. В свои сорок два она по-прежнему приковывала взгляды.

Она подняла глаза на вошедшую дочь.

– Вот ты где, – сказала она, быстрым, но оценивающим взглядом окинув Рори с ног до головы. – Я уже начала думать, что ты не появишься. У тебя волосы мокрые?

– Не было времени сушить. Что нужно сделать?

– Всё готово, и, надеюсь, не остыло. – Она протянула Рори тарелку с идеально нарезанной дыней и миску спелой клубники. – Отнеси к столу. Я принесу остальное.

Рори взяла фрукты и вышла на террасу. Утро стояло чудесное: головокружительно синее небо, лёгкий ветерок, зрелый и предвещающий раннее лето. Внизу во все стороны раскинулся Бостон – путаница кривых улочек и старых крыш. Бесконечная лента машин на Сторроу-драйв, раскинувшаяся Эспланада, утопающая в зелени, и сияющая гладь реки Чарльз, усеянная яркими парусниками.

Она обожала этот город со всеми его противоречиями, богатой колониальной историей и яркой, переплетающейся культурой. Искусство, еда, музыка, наука – всё соседствовало и боролось за внимание. Но была в этой жизни, вдали от суеты и шума, какая-то магия, словно у неё вот-вот вырастут крылья и она улетит.

В детстве она часто мечтала улететь, стать другой, прожить иную жизнь. Собственную. О карьере, не связанной с матерью. О муже, не похожем на отца. Она почти этого добилась.

Почти.

Это слово лежало камнем на груди, его тяжесть напоминала о себе постоянно, делая простейшие вещи – поход в магазин, встречу с подругой – почти невыносимыми. Желание спрятаться от мира было ненормальным, но не новым. Рори всегда была склонна к уединению, всячески избегая званых ужинов и прочих светских мероприятий, не говоря уж о внимании, которое доставалось ей как дочери одной из видных фигур бостонской общественной и филантропической элиты. Ни одной непослушной пряди, ни единой оплошности – такова была Камилла Лоуэлл Грант. Правильная одежда, правильный дом, правильное искусство. Всё правильно, если не считать хронически неверного мужа и строптивую дочь. И всё же Камилла достойно справлялась со своей ролью. Почти всегда.

Рори расставляла на столе тарелки с фруктами. Стол выглядел как иллюстрация из журнала «Виктория»: белоснежная скатерть, сервиз Royal Albert её бабушки, льняные салфетки, безупречно сложенные рядом с приборами. А в центре – ваза с восково-белыми гардениями, фирменным цветком её матери. Само совершенство. Как всегда.

Традиция воскресного бранча началась в её двенадцатый день рождения и быстро стала еженедельным ритуалом. Меню менялось: свежие фрукты, домашняя выпечка, тосты с лососем и сыром бюрен, безупречные омлеты из сезонных продуктов. И одно неизменное блюдо – мимоза со свежевыжатым соком и идеально охлаждённой «Вдовой Клико».

Задумывалось это как время для общения, но в последнее время их тет-а-тет становился всё напряжённее: мать находила новые и не слишком тонкие способы намекнуть, что, возможно, пора двигаться дальше.

Рори коснулась рубинового кольца на левой руке – маленького овала с крошечной зазубриной внизу. Этим кольцом отец Хакса сделал предложение его матери – всё, что мог себе позволить, вернувшись с Корейской войны простым солдатом. Хакс обещал отвести её в ювелирный за настоящим, но хотел, чтобы предложение было сделано именно этим, материнским кольцом. Тронутая его сентиментальностью, она решила оставить оригинал, радуясь, что он доверил ей такую драгоценность. Теперь это кольцо было всем, что у неё осталось.

Она отогнала тягостные мысли, когда появилась Камилла с двумя тарелками.

– Фриттата с грибами и спаржей, – с лёгким флером театральности объявила она, расставляя тарелки.

– Выглядит аппетитно, – сказала Рори, занимая своё привычное место. Её мать никогда не была образцовой хозяйкой, но в кулинарии определённо знала толк.

Камилла, садясь напротив, извлекла из-под мышки несколько каталогов и протянула их Рори.

– Они пришли на прошлой неделе, но ты пропустила бранч. Так и хотелось сказать почтальонше, что я никого по имени Рори не знаю, но не принесла ли она чего-нибудь для моей дочери Авроры?

Рори ответила сухой улыбкой.

– Тебе нужен новый материал, мама. Шутка уже отслужила своё.

– Рори – имя мужское. Тебя зовут Аврора. Это красивое имя. Женственное.

– Женственное, – резко парировала Рори. – А сократил его папа. Его это, похоже, никогда не смущало.

Камилла фыркнула.

– Чтобы смущаться, нужно хотя бы появляться.

Рори взяла вилку и безучастно поковыряла фриттату. Это была правда. Интересы отца всегда лежали в другой плоскости. Она не знала, сколько у него было романов, хотя подозревала, что мать могла бы назвать точную цифру. Она тщательно отслеживала женщин, появлявшихся и исчезавших в жизни Джеффри Гранта, аккуратно занося каждое имя в коллекцию, словно монетку в копилку для ругательств.

Почему она так и не развелась с ним, Рори не понимала, хотя подозревала, что выходные в Дорале с его двадцативосьмилетней секретаршей могли стать последней каплей, не умри он у той в постели. Скандал был тот ещё, от которого большинство светских жён не оправились бы, – клише самого восхитительного и унизительного толка, но для Камиллы он стал жемчужиной в её коллекции предательств, почётным знаком, оплаченным её гордостью.

– Ты не ешь?

Рори взяла клубнику и старательно откусила. Камилла вытащила бутылку «Вдовы» из ведерка со льдом, с трудом пытаясь открыть пробку. Через мгновение Рори протянула руку через стол и забрала у неё бутылку.

– Дай мне, пока ты кому-нибудь глаз не выбила.

Пробка с глухим хлопком поддалась. Рори налила шампанское в два бокала, добавив сверху апельсинового сока.

Они молча, по привычке, чокнулись и принялись за еду. Говорила в основном Камилла, Рори лишь изредка вставляла реплики. Сплетни о пластической хирургии и грядущих разводах. Поездка подруги в Ирландию. Планы Бостонской оперы на следующий сезон. Тема благотворительного бала, который она в этом году снова организовывала. В конце концов, светская беседа иссякла, и разговор перешёл на привычную, хоть и неудобную тему.

– На днях столкнулась с Диной Маршалл, когда отдавала ей в ремонт часы. Дениз, её младшая, осенью поступает в Бостонский колледж. Будущая арфистка, кажется. Я сказала, что ты в августе возвращаешься в Тафтс заканчивать магистратуру. А следующим летом, возможно, поедешь на ту стажировку в Париж, о которой мы говорили. Она просила передать тебе поздравления.

– Дениз играет на пианино, – безжизненно заметила Рори. – На арфе играет Патрисия.

– Да, конечно, на пианино, – Камилла подняла салфетку, изящно промокнув губы. – А ты? Рада, что возвращаешься?

Рори потянулась за бутылкой и долила в бокал шампанского, на этот раз без сока. Медленно отпила и посмотрела на мать.

– Мне нечему радоваться.

Камилла, кладя себе на тарелку булочку, вздохнула.

– Ты дуешься, Аврора?

– Мне двадцать три, мама. Я не дуюсь.

– Правда? А как назвать твоё нынешнее поведение?

– Когда? Мы позавтракали. Обсудили подтяжку лица Вики Фостер, отвратительную еду в Британии, твои планы на праздничный бал и поступление дочери Дины Маршалл. Но ты так и не нашла момента упомянуть имя моего жениха.

– Что забавного в завтраке?

– Нежного? – Рори вздрогнула, словно хорошие манеры за столом были оправданием для равнодушия. – Мне не нужна твоя нежность, мама. Мне нужно твоё участие. Но его нет. И никогда не было.

Глаза Камиллы расширились.

– Что за слова!

– Он тебе никогда не нравился. С первого дня ты вела себя так, будто это просто этап, который я перерасту, как, ты надеялась, я перерасту увлечение футболом.

– Это неправда.

– Абсолютная правда. Тебе не нравилась его внешность, ни его занятия сёрфингом, ни то, что он ушёл из частной практики. Но главная проблема в том, что он из забытого богом пляжного городка в Северной Каролине. Что его родители преподавали в школе, а не устраивали карточные игры и званые ужины.

И вот он – фирменный взгляд её матери, полный негодования: расправленные плечи, вздёрнутый подбородок, холодный взгляд, устремлённый поверх её идеального аристократического носа.

– Ужасно, что ты намекаешь на подобное.

– Я не намекала. Я сказала прямо. Большинство матерей сочли бы Хакса отличной партией, но только не ты. Тебе нужен кто-то с правильной фамилией и предками с «Мэйфлауэра». А теперь, когда Хакс пропал, ты видишь шанс всё начать заново. Хотя не понимаю, почему твой собственный брачный опыт даёт тебе право выбирать мужа для кого бы то ни было.

Камилла замерла, лицо застыло, словно она получила неожиданную пощёчину.

– Прости, – вырвалось у Рори. – Я не хотела…

– Конечно, хотела.

Рори шумно выдохнула, злясь на себя за низкий удар.

– Прости. Я просто сорвалась, а ты оказалась под рукой.

Выражение лица Камиллы смягчилось, стало обеспокоенным.

– Есть… какие-нибудь новости?

– Нет. Никаких новостей. Неважно. Я не хочу говорить об этом.

– О чём тогда? Я понятия не имею, что с тобой происходит. Ты не отвечаешь на звонки. Отказываешься от ужинов. Пропустила бранч две недели подряд. Чем ты занималась всё это время?

Рори уставилась в свой бокал, и дыхание у неё на мгновение перехватило.

– В основном ждала.

– Дорогая… – Камилла потянулась через стол, чтобы откинуть прядь волос со лба дочери.

– Не надо, – резко дернув головой, оборвала её Рори. – Не нужно меня жалеть.

– Чего же ты хочешь? Я беспокоюсь. Ты проводишь дни, уткнувшись в какую-нибудь мрачную книгу или смотря старые чёрно-белые мелодрамы до глубокой ночи. Мы уже говорили – это нездорово.

– Я в порядке. Просто… – Она отвела взгляд, отчаянно не желая продолжать этот разговор. – Мне просто нужно время.

– Дорогая, прошло уже пять месяцев.

Рори бросила на неё колкий взгляд.

– Я не знала, что тут установлен срок.

– Тебе нужно выбраться в люди. На следующей неделе у «Маркоса» – коктейльный вечер. Очередной частный приём Кассандры Мейтленд для какого-то нового виолончелиста. Сходи со мной. С утра заедем в «Розеллу» – сделаем маникюр, подстрижём чёлку, подберём тебе что-нибудь новое. Нет ничего лучше небольшой порции удовольствий, чтобы поднять настроение. Да и тебе полезно будет увидеть старых знакомых, снова почувствовать себя нормальной.

– Нормальной? – Рори холодно на неё посмотрела.

– Пожалуйста, не смотри так. Ты не можешь вечно прятаться. Я волнуюсь. Может, тебе пора… с кем-нибудь поговорить?

Рори насторожилась.

– Думаешь, я сошла с ума?

Камилла аккуратно сложила салфетку и отложила её в сторону.

– Я думаю, тебе тяжело справляться с утратой, и разговор с профессионалом мог бы помочь. – Она сделала паузу и мягко добавила: – С кем-то, кому ты доверяешь.

Рори молча переваривала её слова.

– Прости, – наконец сказала она. – За то, что было, и за свои слова. Просто… Хакс. – Дыхание перехватило, когда она произнесла его имя. – В пятницу я снова два часа провела на телефоне, большую часть – на удержании. Вечно одни и те же отговорки. «Мы делаем всё возможное». Но это неправда. Разве может это быть правдой, если они даже не знают, где он?

Камилла в ответ лишь фыркнула.

– Как это вообще возможно? У нас же, несомненно, есть специалисты. Послы. Дипломаты. Президент, в конце концов.

Знакомый камень придавил грудь Рори – тот самый, что всегда напоминал о себе, когда она позволяла себе думать о немыслимом.

– Мне начинает казаться, что он не вернётся.

– Тихо, – Камилла протянула к ней руку. – Довольно этих разговоров. Ты должна держать голову высоко и быть смелой.

Рори сглотнула подступившие слёзы, вспомнив, как в девятом классе, провалившись в отбор команды по плаванию, она поклялась никогда больше не показываться в школе. Тогда Камилла крепко обняла её, прошептав те же слова на ухо: «Ты должна держать голову высоко и быть смелой». Но сейчас она не чувствовала себя смелой. Лишь опустошённой, потерянной и бесконечно уставшей.

– Я где-то читала, что чем дольше человека нет, тем меньше шансов найти его живым. – Она убрала руку, чтобы вытереть глаза. – Я начинаю терять надежду.

– Прекрати. Серьёзно. Не зацикливайся на этом. Тебе станет легче, когда осенью начнутся занятия и ты вернёшься к привычному ритму. Учёба, встречи с друзьями. Это поможет занять мысли.

Рори подумала о лежавшем на тумбочке каталоге курсов и кивнула – потому что этого от неё ждали. Сжать губы покрепче, вернуться в университет, получить степень магистра, потом – если мать добьётся своего – стажировка в Париже, а там, глядишь, и место куратора. Так непохоже на будущее, которое они с Хаксом строили в мечтах, когда он закончит работу в «Врачах без границ».

– Знаешь, – Камилла заговорила неуверенно, – я подумала… может, тебе стоит вернуться домой, пока всё не… уладилось. Ты будешь просто болтаться по дому, а твоя комната осталась точно такой, какой ты её оставила.

– Вернуться домой?

– Я могла бы о тебе заботиться, готовить. Тебе не пришлось бы ни о чём волноваться, кроме учёбы.

Учёба. Университет. Встреча с Лизетт!

– О нет! Который час? – Рори взглянула на часы. – Мне пора.

– Что? Прямо сейчас?

– Младшая сестра Джанель Тёрнер записалась на летний семестр, и я обещала встретиться с ней, чтобы отдать свои старые учебники.

– Сегодня? Но ты же знала, что у нас бранч!

– Я забыла.

– Но ты почти ничего не съела. Дай мне хотя бы собрать тебе еду с собой.

– Не надо. – Рори резко встала, задев коленом стол, отчего фарфор звякнул, а в бокалах заплескался сок. – Мне правда пора.

Глава третья

РОРИ

Рори взглянула на часы, выходя из «Сахарных поцелуев» и вливаясь в толпу пешеходов на Ньюбери-стрит. Встреча с Лизетт затянулась, и теперь приходилось торопиться к машине, чтобы избежать штрафа.

На углу, в ожидании зелёного сигнала, она вспомнила утренний разговор с матерью. Она сказала то, что обещала себе никогда не произносить, даже если это правда, и явно задела её за живое.

Но любопытство пробудило не только материнское негодование. Был момент, когда она заговорила о Хаксе, о потере, – и мать закрыла глаза, замерши, словно отгоняя неприятные воспоминания. Редкое проявление уязвимости для женщины, которая всегда казалась несокрушимой.

– Мы истекаем кровью, как и все, – сказала она.

За исключением Камиллы Грант, для которой это было неправдой. По крайней мере, Рори никогда этого не видела. В детстве мать казалась высеченной из мрамора – чистой, изящной и прохладной на ощупь, словно «Греческий раб» Хайрама Пауэрса, но с бронзовым позвоночником роденовской «Евы». Неуязвимой. Так ей казалось. Но сегодня утром, в этом выражении лица… – Ты не представляешь, что я потеряла, Аврора.

Что она имела в виду? Наверное, не любовника. Не то чтобы Рори винила мать за поиски утешения вне брака. Она не припоминала, чтобы родители делили хотя бы комнату, не говоря уж о кровати. Как же одиноко ей, должно быть, было.

Наконец сигнал светофора сменился, и толпа тронулась. Она уже готовилась ступить на переход, когда взгляд её зацепился за старый таунхаус на противоположном углу, и она замерла. На фоне других рядных домов он ничем не выделялся – три этажа из выветрившегося кирпича с закруглённой угловой башенкой, увенчанной остроконечным шпилем. Такие на Ньюбери-стрит встречались часто, да и на половине бостонских улиц тоже. Но в этом доме было нечто, заставившее её остановиться.

Окна – без штор, затянутые пылью. Заросшая палисадника. Мусор, разбросанный по треснувшему крыльцу. Дом был явно пуст, в этом она не сомневалась. И всё же её не оставляло странное ощущение, что за ней наблюдают из одного из верхних окон.

Она уже хотела присмотреться повнимательнее, но проезжавшая полицейская машина напомнила: в шести кварталах отсюда счётчик уже тикает. На удовлетворение любопытства времени не было. Однако, продолжая путь, она с сожалением оглянулась через плечо. Это было странное чувство – словно уходишь с вечеринки в самый разгар. Что-то подсказывало, что с таунхаусом они ещё не закончили.

Было почти четыре, когда Рори наконец вернулась домой. Чудом избежав штрафа, она решила принять это за добрый знак. Теперь приходилось радоваться даже малым победам. Она смыла макияж, сменила одежду для бранча на спортивные штаны и футболку. Телевизор в спальне, как всегда, был включён, но звук убавлен. Кэри Грант и Кэтрин Хепберн. «Воспитание малыша». Оставлять телевизор включённым круглые сутки было её странностью – это создавало иллюзию присутствия и заглушало тишину, которую так легко заполняли мрачные мысли.

– Кажется, тебе трудно смириться с тем, что случилось, – прозвучали слова матери, преследуя навязчивым эхом.

Конечно, ей было трудно. Её жених исчез бесследно. И изливать душу незнакомцу, который лишь бормочет – Да, понятно, – ничего не меняло. На кухне, разбирая залежь контейнеров с едой на вынос и груду грязной посуды в раковине, она поставила в микроволновку миску консервированного минестроне. Неужели это теперь её жизнь? Консервированный суп и еда на вынос, пока гора тарелок растёт? Стопки любовных романов и еженедельные стычки с матерью?

Если не будет осторожна, станет похожей на тех женщин, чья жизнь вращается вокруг ухода за восемнадцатью кошками. Преувеличение? Возможно. Но не невозможное. Правда, для этого ещё нужно завести кошек. И несколько домашних платьев с цветочным принтом. Может, даже пару пушистых тапочек.

Она закрыла глаза, отгоняя гнетущие образы. Она выросла в достатке, типичным ребёнком из трастового фонда. Машины, одежда – всё от кутюр. Элитные летние лагеря и лучшие школы. Она ни в чём не нуждалась – кроме собственной жизни. В детстве она мечтала вырваться из-под материнской опеки и проложить свой путь. И была на волоске от осуществления мечты. Но потом Хакс исчез, и всё рухнуло.

Где бы она была сейчас, в эту самую минуту, если бы последовала его совету и пошла за своей мечтой? Собственная галерея для начинающих художников. – Неслыханное, – так она хотела её назвать. Идея названия, как и самой галереи, принадлежала Хаксу.

Они пошли послушать новую группу в местный паб и засиделись до последнего звонка. Улицы опустели, и они решили пройтись пешком, не вызывая такси. Хакс обнял её за плечи, согревая от осеннего холода. Проходя мимо небольшой галереи, она замедлила шаг, засмотревшись на одну из работ в витрине.

– Тебе нравится искусство, – заметил Хакс необычно серьёзным тоном. – Ты изучаешь его. Твой диплом – по искусству. Как выходит, что ты сама им не занимаешься?

Она лукаво улыбнулась ему.

– А кто сказал, что не занимаюсь?

– Постой. Ты рисуешь?

– Рисую? Нет. Я немного экспериментировала с текстилем, но это просто хобби. И к лучшему. Искусство – дело грязное, а мама не выносила беспорядка в доме. Если бы было по её воле, я бы пошла по её стопам – стала историком или реставратором. Респектабельно и аккуратно.

– А если бы было по-твоему?

Она моргнула, с тревогой осознав, что он ждёт ответа, и ещё большей – что у неё его нет. Никто никогда не спрашивал, чего она хочет. Ей предлагали варианты, в основном мать, – как меню в китайском ресторане: выбери одно из колонки А и одно из колонки Б. В колонке А – замужество за подходящим мужчиной, дети и стильный дом, а в колонке Б – карьера. Строго говоря, никому из Грантов работать не приходилось, но в семьях со старинными фамилиями и ещё более старыми капиталами считалось вульгарным не приносить заметной пользы. В конце концов, они не из Палм-Бич.

– Право, не знаю, – наконец ответила она. – Полагаю, у меня была бы маленькая студия. Настоящая, с видом на море, и я бы создавала морские пейзажи из самых разных тканей.

– Это реально?

– Это называется текстильное искусство. Что-то среднее между скульптурой и живописью, только из лоскутков. Я увлеклась этим ещё в детстве. Обожала пляж, но родители никогда не находили времени меня свозить. Вот я и делала свои пляжи – из обрезков ткани. Иногда возвращаюсь к этому, но с учёбой времени не хватает.

Она пожала плечами, внезапно смутившись.

– Так и есть – или было. Как я сказала, времени нет. Но однажды подруга сфотографировала несколько работ и показала знакомому дизайнеру интерьеров. Он взял семь штук на комиссию и распродал за две недели.

– Ага! Вот и ещё один кусочек пазла. Так когда я смогу на них взглянуть? Или я не заслужил?

– Что? Сейчас?

Его энтузиазм вызвал у неё в груди приятную теплоту. Обычно она избегала показывать свои работы, но было приятно, что кто-то воспринимает их всерьёз.

– Если вам действительно интересно, я могу устроить приватный показ – если вы не торопитесь домой.

– Что? Прямо сейчас?

Она протянула ему руку.

– Пойдёмте со мной.

Пятнадцать минут спустя они стояли перед «Финном», одним из самых фешенебельных рыбных ресторанов Бостона, разглядывая прекрасно освещённый морской пейзаж в витрине.

Она молчала, пытаясь увидеть работу его глазами – впервые. Мучительное море и усеянный камнями берег, низкое свинцовое небо. Она подбирала ткани с особой тщательностью: мокрый шёлк и жатую тафту, деним и саржу, крепдешин, тюль и пышное кружево, накладывая слой за слоем, чтобы передать движение и глубину.

– Ты правда это сделала? – спросил он, не отрывая взгляда от витрины. – Это невероятно. Кажется, будто можно шагнуть прямо в эти волны. А небо… – Его лицо было наполовину в тени, когда он наконец повернулся к ней, но та половина, что была видна, улыбалась. – Рори, это больше чем хобби. Это дар. Они все такие?

– Похожи, но эта – моя любимая. Она называется «К северу от ноября».

– До сих пор не могу поверить. Твои работы должны быть в галереях по всему городу.

Она рассмеялась.

– Если бы.

– Что?

– Ты просто так в галерею не попадёшь, Хакс. Особенно если ты никто. У начинающего художника больше шансов выиграть в лотерею. Честно говоря, я почти уверена, что эту работу взяли только из-за моей фамилии. Владелец, наверное, думал, что так подольстится к моей матери. Он явно ошибся.

– Твоя мать не поддерживает твоё творчество?

– В том-то и дело. Она не считает это искусством. По крайней мере, настоящим.

– А что такое – настоящее искусство?

– Старые мастера. Рембрандт. Рафаэль. Караваджо.

– Они все мертвы уже сотни лет.

– Именно.

Он нахмурился, качая головой.

– Так нужно умереть, чтобы твои работы стали чего-то стоить? Не очень-то справедливо.

– А ты бы стал?

– Разумеется.

Её первая работа была грубой и неумелой, но страсть к творчеству уже проникла в кровь, заставляя оттачивать мастерство. То, что началось как увлечение, стало тихой одержимостью, вылившись в серию работ под названием « Коллекция Штормового Предупреждения».

Когда ей позвонили и сообщили, что «К северу от ноября» продана и будет висеть на всеобщем обозрении, она ворвалась в кабинет матери без стука. Камилла снисходительно улыбнулась, заявив, что ничуть не удивлена: картина симпатичная, а туристы любят такие вещи. Она не хотела казаться высокомерной, но эти слова задели Рори больнее, чем можно было представить. После этого она занималась творчеством всё меньше. Пока Хакс не разжёг в ней огонь разговором о галерее. Но с его исчезновением огонь погас.

К тому времени, как микроволновка звякнула, Рори потеряла аппетит. Вместо еды она направилась в свободную комнату, которую когда-то приспособила под студию. Она не заходила сюда с тех пор, как пропал Хакс – сначала была слишком подавлена, чтобы работать, потом не могла смотреть ни на что, что напоминало бы о нём. Комната казалась меньше, чем в памяти, загромождённой и душной, в воздухе витал лёгкий запах текстильного клея. Стол, заваленный каталогами художественных принадлежностей, стоял в углу; напротив – мольберт для эскизов. Вдоль стены тянулись полки с образцами тканей, а под окном пылилась подержанная «Бернина», купленная вначале, но редко использовавшаяся – она предпочитала ручную стежку.

Взгляд её скользнул к необрамлённой работе за столом – огромной волне, разбивающейся о стену величественного гранитного маяка. Её любимая работа, навеянная фотографией, которую она однажды увидела и не смогла забыть. Она назвала её «Бесстрашная», потому что именно так та себя и ощущала – стойкой и неукротимой.

В шкафу хранились ещё четыре картины – часть новой коллекции, над которой она работала, когда Хакс исчез. Всего пять месяцев назад она представляла, как они висят на стене галереи. Её галереи. Теперь она не могла представить ничего.

Пройдя вглубь, она остановилась перед двумя большими пяльцами, где месяцами пылились незаконченные работы. Она провела пальцами по ткани, вспоминая часы кропотливого труда, вложенные в каждый завиток и водоворот. Теперь она их не закончит. Осенью начнётся учёба, и времени не будет. Да и смысла тоже.

И вдруг в памяти всплыл тот таунхаус на Ньюбери-стрит. Странное было ощущение – словно кто-то коснулся плеча, она обернулась и увидела старого друга. Он был не похож на холодные, угловатые здания, которые она рассматривала в прошлом году, но внезапно она поняла: он идеально подошёл бы для галереи. Наполненный историей и очарованием старого Бостона, он, заполненный работами, которые она себе представляла, стал бы идеальным сочетанием старого и нового.

Неслыханно.

Название прошепталось тихо, будто нечто, пробуждающееся после долгого сна. Неужели она действительно об этом думает? О том, чтобы вернуться к планам, отложенным месяцы назад? А как же Хакс? Было ли это эгоистично, когда его жизнь – их общая жизнь – всё ещё висела на волоске? Но она чувствовала: планы, которые она считала похороненными, потихоньку шевелятся.

– В этой мечте повсюду было твоё имя.

Не успев обдумать порыв, она открыла ящик стола и стала перебирать содержимое, пока не нашла визитку Бретта Глисона, агента по недвижимости, которого нанимала в прошлом году для поиска помещений. Она смотрела на неё, борясь с желанием взять трубку. Что плохого в том, чтобы просто проверить? Ни к чему не обязывает; там даже нет таблички. – Просто удовлетворить любопытство, – сказала она себе, набирая номер.

***

Два дня спустя Бретт перезвонил. Рори как раз несла тарелку с яичницей в гостиную, когда зазвонил телефон. Она замерла на месте, как всегда в такие моменты. Это оно? Есть новости? Поставив тарелку, она огляделась в поисках трубки. Сердце колотилось, когда она её нашла.

– Алло?

– Привет, это Бретт.

Дыхание перехватило.

– Я не ждала от тебя звонка так скоро. Удалось что-то выяснить?

– Вообще-то, да. Согласно городским записям, недвижимость принадлежит некой Солин Руссель. Похоже, там был её свадебный салон, пока несколько лет назад не случился пожар. После этого его полностью разобрали, начали ремонт, но так и не закончили. С тех пор он пустует. В последнее время предложений о продаже не было, так что, вероятно, она продавать не собирается. Странно, что не сдаёт в аренду – немного доработать, и место станет золотым дном.

– Рори? Ты ещё на связи?

Рори опустилась на диван, обдумывая возможные варианты. Насколько далеко она готова зайти?

– Да, я здесь.

– Ты правда думаешь об этом?

– Не знаю. Возможно.

– Что ж, тогда это отличные новости. Я всегда считал идею стоящей. Но после всех мест, что мы смотрели прошлым летом, почему именно это?

– Не знаю. Чувство, что ли. Женская интуиция.

На мгновение воцарилась тишина, в трубке послышался чужой телефонный звонок.

– Я, конечно, могу это выяснить, – наконец ответил Бретт. – Но буду с тобой честен. Мы просмотрели с двадцать объектов, и ты все отвергла. Если я сейчас пойду на разведку и буду давить на эту женщину, мне нужно знать, что ты действительно готова действовать.

– Рори?

Глава четвертая

СОЛИНИЯ

Мы можем отказаться от Дела, но Дело никогда не оставит нас. Оно будет бороться за нас, снова и снова возникая на нашем пути, пока мы наконец не обратим на него внимание. Вот что значит быть избранным.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

29 мая 1985 г. – Бостон

Я вздрагиваю, когда ровно в восемь утра звонит телефон. Мне давно уже не звонят, или, по крайней мере, не так часто, а если и звонят, то редко до того, как я допью кофе. Я жду, пока он смолкнет, наполняя графин и нажимая на поршень кофеварки, надеясь, что тот, кто это делает, повесит трубку. Мне не с кем говорить.

Телефон продолжает звонить. Я поднимаю трубку и тут же кладу её. Спустя несколько секунд звонок раздаётся вновь. Я снова вешаю трубку, не проронив ни слова, в надежде, что звонящий поймёт намёк и оставит меня в покое. Когда телефон зазвонил в третий раз, я сорвала трубку с рычага.

– Я ничего не хочу покупать!

Я уже готова была бросить трубку, как услышала резкий взрыв смеха. Знакомый и на удивление приятный звук, даже в это бескофеиновое время суток. Мой адвокат, а по совместительству – друг, полагаю, с которым мы не общались несколько месяцев.

– Дэниел Баллантайн, это вы?

– Да, это я. И звоню я не затем, чтобы вы что-то купили. Я хочу спросить, не хотите ли вы что-нибудь продать. Или, если точнее, сдать в аренду.

– О чём вы?

– Мне вчера вечером звонили. Интересовались недвижимостью в Фэрфилде.

Повисает пауза, вежливая, но неловкая.

– Ну, магазина там уже много лет нет, но кто-то действительно заинтересовался вашим зданием.

Меня будто обдало холодом в затылок.

– Кто-то хочет купить мой магазин?

– Кто?

– Агент не назвал имени своего клиента, но если этот человек нашёл меня, он явно провёл подготовку. Его зовут Бретт Глисон, из группы «Бэк-Бэй Лэнд». Они предложили встретиться.

– Оно не продаётся и не сдаётся.

Дэниел издаёт звук, который у него всегда вырывается, когда он на меня злится: нечто среднее между хрюканьем и вздохом.

– Солин, прошло уже три года – больше трёх, если начистоту, – и мы оба знаем, что открытие не планируется. Пожар нанёс серьёзный ущерб, и в целом…

– Ты имеешь в виду мои руки? – тихо спрашиваю я.

– Я имею в виду всё, Солин. Ты приехала сюда одна и вкалывала без устали, сделала себе имя буквально из ничего. Люди никогда не забудут фамилию Руссель и то, что она значила. Но теперь ты на пенсии. Зачем оставлять здание пустовать? Сейчас рынок аренды сулит огромные деньги.

– Мне не нужны деньги.

– Нет. Тебе точно не нужны. Но и воспоминания тебе не нужны. Может, пора отпустить их и двигаться дальше.

Его слова зажигают во мне искру.

– Думаешь, этого будет достаточно? Подпишу бумаги, кто-то другой въедет, и всё на этом закончится?

Дэниел вздыхает.

– Я не это имел в виду. Я знаю, через что ты прошла, и понимаю, почему тебе не хочется отпускать. Но ты бы и не отпустила. Не полностью. Хотя, честно говоря, я не уверен, что сейчас тебе полезно цепляться за это.

Я хмуро смотрю на кофейный пресс, тихонько проклиная его. Зачем ему было звонить сейчас, когда мне так хорошо удавалось притворяться, что я ничего не чувствую?

– Я не хочу сейчас об этом говорить.

– Просто пообещай, что подумаешь.

Я вздыхаю, устав от этого назойливого натиска.

– Ладно.

– Ладно – это ты сдаёшь в аренду?

– Ладно – это я подумаю.

У нас много названий: цыгане, колдуны, белые ведьмы, шаманы. В Англии нас называют хитрым народом, хотя я всегда ненавидела этот термин. Возможно, потому что он рисует образ ловких мошенников, поджидающих, когда у доверчивого прохожего выпадет из кармана несколько монет, шарлатанов с их фальшивой магией и вульгарным шоуменством, сколачивающих состояния на раздаче банальностей. Мы не такие. Для нас Работа – это священное призвание.

Во Франции, откуда я родом, нас зовут *les tisseuses de sort* – Ткачи Заклинаний, – что, по крайней мере, ближе к истине. Мы обладаем определёнными навыками, талантом обращаться с такими вещами, как амулеты и травы, карты и камни, или, в нашем случае, с иглой и ниткой. Нас осталось немного, или, точнее, не так много тех, кто кормится этим ремеслом. Но некоторые всё ещё есть, если знать, где искать. И какое-то время я была одной из них, как моя мать и её мать до неё, живя в узких извилистых переулках Парижа, которые скромно именовали ремесленным кварталом.

Мы были Русселями, семьёй портних – точнее, модельеров свадебных платьев – но с особой специализацией. Невесте, надевшей в день свадьбы платье от Руссель, гарантирован счастливый конец. Мы – избранные, по крайней мере, так гласит история. Служанки *La Mère Divine* – Божественной Матери. И, как все служанки, мы должны смиряться со своей одинокой участью, жертвовать собственным счастьем ради служения другим. Подобно святым католическим сёстрам, чёрно-белым, как называла их тётушка Лилу, нас с юных лет учили, что счастливый конец уготован другим.

Дар, – утверждала мама, хотя, оглядываясь назад, я не уверена, что он когда-либо стоил своей цены. А цена была. С магией всегда приходится чем-то платить. И Руссели слишком хорошо усвоили цену неповиновения.

Зловредное проклятие – проклятие, передававшееся из поколения в поколение, – возникло потому, что один из нас, какая-то глупая Руссель, чьё имя давно забыто, однажды воспользовалась магией, чтобы украсть чужого мужа, нарушив первый принцип нашего кредо: не навреди.

Вероятно, это миф, хотя, подозреваю, как и в любом мифе, в нём есть крупица истины. А часто повторяемое становится правдой, подобно тому, как ровная капля воды пробивает себе путь сквозь камень. Так проклятие врезалось в нас, в мою мать, в её мать и в мать той – ещё дальше, предостерегая от несчастной участи тех, кто сбился с пути. Наши сердца должны оставаться наглухо запертыми, закрытыми для искушений, способных заставить нас забыть об истинном предназначении – дарить счастье другим. Так гласит катехизис Русселей. Но сердце часто требует своего, и Руссели пали жертвами как любви, так и её последствий. Суеверие, – скажут некоторые. Но я сама видела доказательства или, по крайней мере, слышала о них. Жизель, мать моей матери, брошенная мужем-неудачником после рождения второй дочери. Тётушка Лилу, овдовевшая, когда её красавец-муж британец въехал на машине в кювет в день их возвращения из свадебного путешествия в Греции. Маман, покинутая таинственным молодым любовником, когда оказалась беременной. И я, конечно же. Но это история для другого раза.

А пока вернёмся к Работе. Маман называла её священной, призванием, запечатлённым в наших сердцах задолго до нашего рождения. Полагаю, это тоже сближает нас с католическими сёстрами, хотя мы и не приносим официальных обетов. Наше имя – наш обет. Наша кровь – наш обет. Наш труд – амулеты, кропотливо вшитые в шов белого шёлкового платья, – наш обет. И за свою работу мы получаем щедрую плату.

В Париже, где мода и имябрание идут рука об руку, мы были никем. Фамилия Руссель вряд ли звучала в модных салонах, где высший свет потягивал шампанское и закусывал тропезиен. Подобные почести были уготованы таким домам, как Шанель, Ланвен и Пату. Но в более укромных уголках города, где женщины с определёнными навыками получали деньги за хранение чужих секретов, Маман, урождённая Эсме Руссель, дочь Жизель Руссель, была известна как Ведьма Платья.

Это имя перешло к ней после смерти моей бабушки и должно было стать моим, когда Маман наконец отложит иглу. Но я никогда не хотела носить его. Я унаследовала от матери дар владения иглой и намного превзошла её в дизайне, но никогда не могла сравниться с ней в колдовстве. У меня не хватало терпения на подобные вещи. Потому что мои мысли – мои мечты – лежали совсем в другой плоскости.

Маман изо всех сил старалась отучить меня от них. Она была суровой наставницей, быстрой на выговор и скупой на похвалу. Для неё я была эгоистичной и неблагодарной дикаркой, которая однажды пострадает, если не прекратит свои глупые мечтания и не покорится призванию. – Мечтательница! – огрызалась она, когда мои мысли блуждали и это отвлекало руки. Мечтательница. Я, конечно, заслуживала этого. Я и была мечтательницей. С восторженными глазами и фантазиями, как и подобает любой юной девушке.

И, как любая юная девушка, я хранила свои мечты в книге. Не в той, куда записывала наставления мамы, а в совершенно другой. В книге с чистыми белыми страницами, которые только и ждали, чтобы их заполнили мои собственные творения. Страница за страницей – наряды, которые я когда-нибудь создам и на которых поставлю своё имя. Платья, костюмы и потрясающие вечерние туалеты всех цветов радуги. Охристые, лазурные, баклажановые.

Таковы были цвета моих девичьих грёз. Увы, нам, женщинам, редко достаётся жизнь, которую мы выбираем сами. Вместо этого нашу судьбу выбирают за нас те, кто уверен, что знает лучше, и прежде чем мы опомнимся, из нас лепят кого-то незнакомого, переделывают по чужому образу и подобию. Для Русселей это особенно верно.

Семьдесят лет мы держали салон на улице Лежандр с небольшой квартиркой наверху. Он был не таким уж большим – маленьким, но элегантным, со ставнями на окнах и фиолетовой дверью, чтобы выделяться среди соседей. Фиолетовый – цвет нашего рода, цвет магии. Мы могли бы позволить себе более эффектную вывеску или нарядные брезентовые навесы, но наши клиентки ценили скромность почти так же высоко, как и дар Маман владеть иглой. И кто может их винить? Ни одна женщина, а уж француженка и подавно, не хочет, чтобы кто-то знал о её нужде в помощи в делах сердечных. Хотя многим она действительно была нужна. Тем не менее, многим отказывали, считая их несовместимыми с избранниками и, следовательно, неподходящими для свадебной церемонии.

Нельзя было просто прийти и заказать платье у Маман. Чтобы стать невестой Руссель, требовались три вещи: рекомендация прежней клиентки, обет скромности и абсолютная честность. Но даже тогда не было гарантии, что будущая невеста окажется достойной. Существовал процесс: испытания, которые нужно было пройти, вопросы, на которые нужно было ответить, и, конечно, гадание, которое проходило в маленькой гостиной Маман в задней части салона.

Потенциальная клиентка приходила в назначенное время. Одна. Никогда с матерью. Её всегда ждал поднос с угощениями – тарелка с печеньем и сладкий тёмный шоколад в тонких фарфоровых чашечках. Невеста усаживалась на стул с угощениями. Маман улыбалась своей обезоруживающей улыбкой над краем чашки, и начинались вопросы.

– Как давно вы знаете своего молодого человека? Как вы познакомились? Одобряет ли вас его мать? Одобряет ли его ваша? Вы обсуждали рождение детей? Были ли вы с ним близки? Доставляет ли он вам физическое удовольствие? Изменял ли он вам когда-нибудь? Изменяли ли вы ему?

Иногда они пытались солгать, но это не помогало. Маман чувствовала ложь ещё до того, как она слетала с губ. А цена лжи – отказ.

После вопросов следовало настоящее испытание. Женщинам полагалось принести на собеседование что-то личное, а также что-то, принадлежавшее их жениху: расчёску или кольцо, которыми каждый пользовался и к которым прикасался ежедневно. Маман брала эти предметы в руки по одному, позволяя взгляду смягчиться, а дыханию – стать глубоким, пока не начинали возникать образы. Эхо, как она их называла. Того, что было, и того, что должно было случиться.

Вам это может показаться игрой воображения. Ещё страннее было подсматривать в замочную скважину, когда я была маленькой девочкой, подглядывая за тем, чего ещё не понимала. И вот однажды Маман объяснила: каждая душа создаёт своё эхо. Как отпечаток пальца или подпись, которая впитывается в окружающие нас вещи. Кто мы. Где мы. Что мы призваны принести в этот мир. Нет двух одинаковых эхо. Они наши и только наши. Но они неполны – половина совершенного целого. Как зеркало без отражения. И потому каждое эхо постоянно ищет свою вторую половину, чтобы завершиться. Именно это мы и ищем в гадании – знак того, что эхо влюблённых совпадает.

Почти две трети невест, обращавшихся к Маман, получали отказ, и никакие деньги не могли заставить её передумать. В конце концов, это были вопросы принципиальные. На кону стояла её репутация, и ей приходилось быть осмотрительной. Одна неудача могла погубить её, погубить всех Русселей.

Моё обучение состояло из трёх частей. Первой было гадание, на котором, по словам Маман, должен сосредоточиться любой уважающий себя колдун. У него есть и другие названия: скраинг, обливание, инвокация. Как бы его ни называли – неважно. Магия – вещь гибкая, мощная, но податливая, приспосабливающаяся ко многим формам и применениям. Обоняние. Слух. Зрение. Осязание. Даже вкус может быть использован, если практик достаточно обучен. Для Русселей это осязание и способность считывать историю человека – его отголоски – через кончики пальцев.

Когда дело доходит до заклинаний – и до счастья, – универсального подхода не существует. Хорошая магия, действенная магия – это знание истории клиента, того, кто он, как живёт, что им движет. Чтобы быть эффективной, нужно докопаться до истины. Мы работали каждый день после закрытия магазина, используя вещи, которые мама находила или покупала за бесценок в комиссионных лавках. Она учила меня утихомириваться внутри, расслаблять взгляд и замедлять дыхание – очень-очень медленно, – пока всё вокруг не исчезало и образы не всплывали на поверхность. Любовь, потери, дети, свадьбы, несчастные случаи, болезни – всё это проносилось перед моим внутренним взором, словно страницы фотоальбома. Потом мама спрашивала, совпадают ли мои видения с её.

Поначалу я чувствовала себя ужасно, переполненная тем, что всплывало в моей голове. Я была молода и считала неловким быть посвящённой в интимные подробности жизни незнакомцев, будто я подглядывала через жалюзи или читала их дневники. Маман лишь закатывала глаза. Эхо не лжёт, – напоминала она мне. Это мемуары человека, лишённые прикрас и самообмана, суровая и неприкрытая правда, и эти истины – основа всего остального. Под «всем остальным» она подразумевала создание амулета.

Для каждой невесты Руссель необходимо было создать особый амулет, тщательно подобрав слова и сложив их в некое подобие стиха, призванного устранить определённые препятствия и обеспечить счастливый исход. Написание связующего заклинания считалось священным действом и должно было совершаться с благоговением. Никогда в спешке и никогда, ни при каких обстоятельствах, с намерением сломить волю другого. Оба влюблённых должны добровольно вступить в союз и всем сердцем верить в связующую силу заклинания. Вера – краеугольный камень любой магии. Без неё даже самое сильное заклинание бесполезно.

Когда заклинание готово, его вшивают в платье, аккуратно, в тот шов, что окажется ближе всего к сердцу невесты. Слова должны быть вышиты белой шёлковой нитью, стежки почти невидимы невооружённым глазом, – это защита от копирования и незаконного присвоения. Связующие заклинания требуют мощной магии и в неосторожных руках могут причинить вред, который трудно, если не невозможно, обратить вспять. Но в умелых руках тщательно сделанная вязка гарантирует и защиту, и счастье. В день свадьбы, когда влюблённые обмениваются клятвами, их союз, как говорят, становится *envoûtée* – зачарованным.

Эта часть обучения давалась мне с трудом. Я была нетерпелива, и это делало меня неуклюжей, возможно, потому что работа казалась мне невыносимо скучной. Я мечтала шить платья – прекрасные, мерцающие, как на картинках в «Журнале мод». Но мама не позволяла мне делать ничего, кроме подшивания подола или обведения выкройки, пока я не освою изготовление амулетов.

Я считала её ужасно несправедливой. В пятнадцать лет я владела иглой не хуже неё, а может, и лучше, и у меня был альбом, полный идей, которые я жаждала воплотить в жизнь. Пышные юбки принцесс, осиные талии, расшитые бисером корсажи и широкие атласные банты с поясами до пола. Эти платья должны были воспевать женские формы, открывая плечи, спину и грудь.

Маман терпеть их не могла, называя вычурными и вульгарными, годными разве что для сцены. Её мнение задевало меня сильнее, чем я показывала, но однажды, после очередной резкой критики, я заявила, что её бесформенные творения *très démodé* – унылы и устарели. Ни одна женщина, – я угрюмо буркнула, – даже та, что нуждается в нашей помощи, – не захочет идти к алтарю в платье, сшитом из лучшей скатерти её матери, и уж точно не по тем ценам, что мы запрашиваем.

Она ответила так, как я и ожидала, указав, что наши клиентки платят не за моду, а за душевный покой. Тем не менее, я презирала саму мысль, что невеста Руссель должна выбирать между модой и магией. Я не видела причин, почему она не может получить и то, и другое. Если бы она разрешила мне сшить несколько платьев и выставить их в салоне, она бы убедилась, что я права. Но Маман не поддалась. И тогда я начала шить тайком, работая каждую ночь после того, как в её комнате гас свет, мечтая о дне, когда женщины пойдут к алтарю в платьях с моим именем на этикетке.

Сейчас, спустя годы и за океаном от того места, где я начинала, воспоминания всё ещё свежи, но именно работа помогла мне собраться с силами после Парижа и всего, что случилось потом. Даниэль прав. Несмотря ни на что, мне удалось сделать себе имя и продолжить дело Руссель так, как, я надеюсь, Маман могла бы мной гордиться. Мой магазин дал мне уверенность в себе. И я обрела себя. Продать его, сколько бы лет он ни стоял пустым, значило бы расстаться со всем этим – расстаться с самой собой, – и я не знаю, готова ли я на это.

Глава пятая

СОЛИНИЯ

Всегда должна быть свобода воли. Мы не должны навязывать свои убеждения другим или пытаться убедить кого-то следовать нашим обрядам. Мы не ищем тех, кто нуждается в нашей помощи. Напротив, они должны искать нас и просить о помощи.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

31 мая 1985 г. – Бостон

На этот раз Дэниел ждёт до завтрака, чтобы позвонить. Я подумываю подождать, но понимаю, что это бесполезно. Он всё равно появится у моей двери с коробкой моих любимых трюфелей. За столько лет он знает, как меня обвести вокруг пальца.

Я не торопясь наливаю кофе, а телефон продолжает звонить. Семь раз. Восемь. Девять. Я всё ещё не знаю, что сказать. Я не позволяла себе думать об этом с самого его первого звонка. Но теперь приходится, потому что он знает, что я здесь – где же мне ещё быть? – и он не сдаётся.

– Ты становишься обузой, – рычу я, наконец сняв трубку.

– А если бы это был не я? – В его голосе слышится улыбка и нотка раздражения от того, что я заставила его ждать.

– Кто ещё мог бы мне звонить?

– Верно. Ты думала о том, чем бы хотела заняться?

Я делаю глоток кофе, морщась от горячего и крепкого. Мне хочется повернуть время вспять, вернуться в те дни, когда у меня ещё были мечты, до того как моё сердце замёрзло.

– Нет, – категорично отвечаю я. – У меня не было времени.

– Я знаю немного больше, чем в прошлый раз. Агент звонил снова вчера. Его клиент ищет помещение для галереи. Они определённо рассматривают аренду, а не продажу, а значит, ты не собираешься отдавать помещение. Ты просто… делишь им. Ради благого дела.

Я вздыхаю.

– В этом городе полно недвижимости. Зачем ему моя?

– На самом деле, это женщина, хотя агент так и не назвал её имени. Он сказал, что в галерее будут выставляться начинающие художники. У неё даже есть название. Она хочет назвать её «Неслыханно».

Я прокручиваю название в голове. Умно. Интригующе. Конечно же, это женщина.

– Надо было сказать ему, что галерея недоступна, когда он звонил в первый раз, – огрызаюсь я, раздражённая тем, что жизнь намерена бросить меня в прошлое, когда всё, чего я хочу, – чтобы меня оставили в покое.

– Я не твой сторожевой пёс, – говорит Дэниел тем тоном, который он приберегает для моих вспышек раздражения. – Я твой адвокат. Моя работа – давать советы, когда появляется серьёзная возможность. А эта – серьёзная. Они знают о пожаре, о том, что ремонт так и не завершён. Глисон говорит, что ей всё равно. Судя по всему, они искали помещение почти год, но ничего из того, что он ей показывал, не подошло. В конце концов, она отложила эту идею. Потом увидела таунхаус и сразу поняла, что это то самое. Её точные слова. Она сказала, что здание словно ждало её.

Ждёт её…

Эти слова вибрируют у меня в груди, будто камертон по которому ударили.

– Она думает, что здание – моё здание – ждало её?

– Так он и сказал. Кто знает, что с этими артистами.

– Я артист, – сухо напоминаю я ему.

– Знаю. Так, может быть, вы с этой будущей галеристкой – родственные души. Может, мне договориться о встрече?

– Я этого не говорила.

– Перестань уговаривать, Дэниел. Я не ребёнок.

– Конечно. Но, возможно, она права. Может, здание её ждало. Может, и ты тоже. Они говорят только об аренде. И ты бы поняла, что оно используется для чего-то важного. Для искусства.

В трубке повисает удивлённое молчание.

– На какой день?

– Ты не хочешь встретиться с этой загадочной женщиной?

К его чести, он молчит. Правда в том, что я иногда бываю немного по-детски: угрюмая и непреклонная. И да, трудная. Наверное, так и должно быть, когда жизнь отказывает тебе во всём, чего ты когда-либо хотел. Но теперь речь о ком-то другом. О ком-то с мечтой. О ком-то, кто верит в искусство и художников. Неужели я действительно хочу всё испортить?

Я помню день, когда узнала, что придут нацисты. Помню, где я была и что на мне было надето. Помню, что было надето на маман и что она сказала. И помню, как не хотела верить в это. Это было невозможно. Но маман знала лучше и тихо начала запасать всё, что могло нам понадобиться – что понадобится мне – и на моё шестнадцатилетие она решила, что пришло время подготовить меня к тому, что должно было случиться.

Глава шестая

СОЛИН

Распятие на шее и магический чарм в кармане могут отпугнуть охотников на ведьм, но они бесполезны против нацистов.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

17 сентября 1939 г. – Париж

Приближается время закрытия, я убираюсь в мастерской, жалуясь на рулоны ткани, что скопились по углам, и тут швейная машинка мамы замолкает.

– Придёт время, – серьёзно говорит она, – когда нам понадобится нечто большее, чем мука и сахар, чтобы выжить.

Моя мать никогда не была склонна к драматизму. Она – женщина, живущая в прохладе и сдержанности, у неё нет времени на театральность, поэтому это мрачное предсказание, свалившееся как гром среди ясного неба, застаёт меня врасплох.

Я моргаю.

– Кто что-то говорил о муке?

Она протягивает руку, выключает радио, затем складывает руки на коленях.

– Мне пора сказать тебе несколько слов, Солин, и я хочу, чтобы ты выслушала.

Одного этого достаточно, чтобы насторожиться. Maman не болтлива, разве что когда указывает на неровный подол или неказистый узор. Но война всё меняет. У меня сжимается живот, когда я встречаюсь с её глазами, такими же тёмными, как мои собственные, с бахромой чёрных ресниц, которые внезапно и необъяснимо наполняются слезами.

Она указывает на пустой стул у своего рабочего стола.

– Садись рядом со мной и послушай.

Её слёзы, такие редкие, пугают меня.

– Что такое?

– Грядут перемены, – начинает она. – Тёмные времена, которые станут испытанием для всех нас. Даже сейчас дуют ветры.

Она перебирает пальцами золотое распятие, которое теперь носит каждый день – новая привычка, как и гранатовые чётки в кармане фартука, к которым она рассеянно прикасается, когда руки свободны.

Да, Maman носит чётки. И носит распятие. Для таких, как мы, не редкость исповедовать смесь католицизма и «магии духов». Она не ходит на мессу и не исповедуется, но время от времени заходит в церковь поставить свечку – как своего рода защиту от несчастий.

Возможно, это отголосок ранних дней церкви, когда наши праздники вписывали в христианский календарь, пытаясь загнать таких женщин, как мы, в лоно истинной веры. Или пережиток тех самых тёмных времён, когда не-католика могли привязать к столбу и сжечь. Как бы то ни было, многие одарённые во Франции и поныне балансируют на грани между святыми и духами. Особенно женщины.

Наш пол всегда был источником проблем для власть имущих, ведь мы видим и знаем. А теперь ещё и мама что-то знает. Поэтому я сижу тихо и жду.

– Опять немцы, – резко говорит она, возвращаясь к разговору. – Во главе стоит un fou – безумец с тенью на душе. Он заберёт всё. А что не сможет взять – уничтожит.

Она замолкает, кладя руку мне на плечо.

– Ты должна быть готова, Так-Так.

Она редко прикасается ко мне. И никогда не называет меня Так-Так. Это ласковое прозвище придумала тётя Лилу, и оно всегда действовало маме на нервы. Её внезапная нежность пробирает меня до дрожи.

– Откуда ты знаешь?

– Я уже это пережила. И не так давно. И вот оно снова наступает.

Она крепко зажмуривается, словно пытаясь стереть эти образы.

– Эта война будет не мелочью. Это варварство, которого мир ещё не видывал, а потому и не разглядит.

Она поднимает голову, её взгляд прикован к моему лицу.

– Тебе нужно быть сильной, ma fille. И осторожной.

Она внезапно бледнеет, её тёмные глаза, словно бусинки, твердеют, заставляя меня смотреть в них. Как я могла не заметить, как её лицо заострилось, как истончились её некогда пухлые губы? Она напугана, а я никогда не видела её испуганной.

Она что-то недоговаривает, что-то, что пугает её больше, чем сама война. И мне внезапно становится страшно.

– Когда, мама?

Её взгляд неподвижен, и впервые за всю мою память её эмоции не скрыты. Страх. Печаль. И безмолвное извинение. И вдруг я понимаю, что она не договаривает, и что я сама не позволяла себе увидеть до сих пор. Впалые щёки и тени под глазами, кашель, что я порой слышу по ночам. Мама больна, и скоро её не станет.

Глава седьмая

СОЛИН

– Более двухсот лет существует Ведьма Шитья, хранительница наших секретов и учительница нашего ремесла. Наш дар передается по наследству, титул переходит из поколения в поколение. Когда мать откладывает иглу, дочь ее берет. И так продолжается Работа.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

17 января 1940 г. – Париж

Пока что, кажется, ничего не изменилось. Столики в уличных кафе по-прежнему полны посетителей, кофейни – художников и философов, потягивающих бесконечные чашки черного кофе, грызущих жизнь, как кость. Шеф-повара готовят, вино льется рекой, кинотеатры привлекают привычную толпу, а мода остается главным развлечением парижанок. Что еще важнее – по крайней мере, для Руссель – молодые влюбленные продолжают жениться. Маман говорит, это из-за гитлеровских войск, что несутся по Европе, словно саранча. Перспектива увидеть солдат на наших улицах нервирует всех, и невесты отчаянно пытаются попасть под венец, пока не случилось худшее.

Каждый день мы просыпаемся под сообщения о новых зверствах. Женщина, бежавшая из Берлина с престарелыми родителями, рассказала Маман о той ночи, когда десятки евреев из её района были отправлены в лагеря, их синагоги сожжены, предприятия разгромлены, а улицы, где они жили и работали, усеяны осколками стекла. Ту ночь назвали «Хрустальной» – Ночью разбитого стекла. Мы, конечно, слышали об этом по радио, но не так, как она рассказывала.

А сегодня утром сообщают, как матери сажают детей в поезда, отдавая их незнакомцам, чтобы спасти от грядущего. Маман рыдает уже несколько часов, то затихая, то снова начиная. Она стремительно худеет, лицо стало таким исхудавшим, что кости проступают сквозь кожу, а кашель усиливается с каждым днём. Она отказывается идти к врачу, уверяя меня с пугающим спокойствием, что это ничего не изменит. Между нами больше нет притворства. Она умирает, а я могу лишь наблюдать.

– Долго это еще продлится? – спрашиваю я, когда она выключает радио и откидывается на подушки. – До того как они придут в Париж, я имею в виду.

Она отворачивается, кашляя в платок, прерывистый хрип, от которого задыхается и бледнеет.

– Они всё ближе с каждым днём. Не остановятся, пока не захватят всё.

Её ответ не удивляет. То же самое говорят и по «Радио Лондон».

– Они уже захватили половину Европы. Зачем им Париж?

– Они хотят очистить всю Европу. Многие умрут. А те, кто выживет, потеряют всё.

Я киваю, потому что сомневаться в её правоте уже не приходится. Каждый день приносит новые ужасы. Рейды и облавы. Поезда, что пересекают Европу, загруженные заключенными для лагерей. Коммунисты. Евреи. Цыгане.

– Тогда никто не будет в безопасности?

– Те, кто готов закрыть глаза и подчиниться, – только они. Иные даже наживутся на этом. Остальные придут со своими косами и скосят всякого, кто встанет у них на пути. А меня здесь не будет. Некому будет тебя защитить.

Хочу сказать, что она ошибается, что поправится и всё будет хорошо, но мы обе знаем – это неправда. Поэтому я молчу.

– Я получила письмо от Лилу, – резко говорит она.

Эта новость лишает меня дара речи. Мама так и не простила сестру за то, что та влюбилась в англичанина и сбежала, чтобы выйти замуж. Он был богат и красив, имел квартиру в Лондоне и загородный дом, где держал лошадей и овец. Мне всё это казалось ужасно романтичным. Маман же видела ситуацию иначе и не проявила никаких эмоций, когда пришло известие о смерти мужа Лилу. Она разорвала письмо в клочья и бросила в огонь, бормоча, что так и должно было случиться, и сестра получила по заслугам за то, что бросила нас. Теперь, спустя больше десяти лет, пришло новое письмо.

– Я не знала, что вы с Лилу переписываетесь.

– Война всё меняет, – сухо отвечает мама. – И было… что сказать.

– Ты сказала ей, что больна?

– Она сказала, что тебе нужно приехать.

Я смотрю на неё.

– В Лондон?

– Без тебя?

Её глаза сверкают, в них лихорадочный блеск смешался со страхом.

– Разве ты не видишь? Им не нужна причина! Но они её найдут. Люди всегда найдут способ оправдать свою ненависть и дать другим повод подчиниться. Они вкладывают слова в уста, внедряют их, как вирусы, и смотрят, как те расползаются. Люди здесь, в Париже, люди, которых мы знаем, заразятся. И когда лихорадка распространится, они будут указывать пальцем на любого, кто, по их мнению, может их спасти. Пожалуйста, умоляю, уезжай к Лилу.

– Как я могу уехать? – слова вырываются резче, чем я хотела, но она просит невозможного. Мы никогда не были близки – не так, как большинство матерей и дочерей, – но она моя мать. Я не могу её просто бросить. – Ты так слаба, что не спускаешься по лестнице и едва можешь есть сама. Если я уйду, некому будет о тебе заботиться.

– Ты должна, Солин. Ты должна уехать. Сейчас же.

– А как же Работа? Кто-то должен быть здесь, чтобы делать Работу.

– Работы не будет, Солин. Не будет невест, потому что не будет женихов. Мужчины уйдут. Все.

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Я слышала истории о прошлой войне, о нехватке мужчин на выданье потом, потому что они ушли воевать и не вернулись. Не думала, что это повторится. Но, конечно, она права. Заказов уже почти нет, и будет только хуже. А потом? И всё же я не могу сделать то, о чём она просит.

– Я не оставлю тебя здесь одну.

– Маленькая дурочка! – у неё вспыхивают глаза, и она хватает меня за запястье. – Думаешь, что-то изменится, если ты будешь здесь, когда придёт мой час? Сможешь остановить то, что со мной происходит? Не сможешь. От этого нет никакого волшебства. Как и от того, что грядёт. Тебе здесь больше нечего делать.

Когда-то у меня был отец, человек, которому удалось хоть раз привлечь Эсме Руссель в свою постель. Я не знаю его имени. Знаю лишь, что он был музыкантом, учившимся в Париже, и уехал, не женившись на ней. Маман никогда о нём не говорила, и Лилу странно молчала на этот счёт, несмотря на моё любопытство. Так он и остался тенью, безымянной ошибкой, расплатой за которую стала маленькая девочка.

Лилу, что остригла волосы, подрумянила губы и называла меня «ma pêche». Та, что последовала за сердцем, вышла за своего британца и оставила Париж далеко позади. Она отличалась от Маман во всём, и я её обожала. Она не жаловала правила и не верила в сожаления – или в грех, который, по её словам, был уловкой, чтобы заставить женщин извиняться за свои желания. Как же я мечтала быть на неё похожей в детстве – смотреть миру прямо в глаза, бросая вызов чужому мнению, следовать своим мечтам. Возможно, когда-нибудь так и будет, – но не тогда, когда Маман нужна моя помощь.

Глава восьмая

РОРИ

16 июня 1985 г. – Бостон

Рори затаила дыхание, ступив в мрачное нутро таунхауса. Электричество должны были включить только завтра, но с шести вечера прошлого дня дом принадлежал ей – со всеми его замками, деньгами и арендной платой.

Надолго задержаться она не могла. В одиннадцать нужно было быть у матери на бранче. Но свежеизготовленная связка ключей, вчера переданная Дэниелом Баллантайном, прожигала карман. Дождавшись рассвета, она пришла сюда, чтобы впитать атмосферу и насладиться моментом.

Сквозь грязное переднее окно проникал тусклый свет, создавая ощущение подводного мира. Рори прищурилась, давая глазам привыкнуть, и медленно зашагала по гостиной. В нынешнем состоянии это место сложно было назвать гламурным, хотя когда-то здесь располагался один из самых эксклюзивных свадебных салонов Бостона, принадлежавший парижской портнихе, известной изысканным вкусом и авангардным дизайном.

Если бы она когда-нибудь задумалась о прошлом здания (чего не случилось), его история лишь убедила бы её в правильности выбора. Она подумала, что когда-то этот тафт, органза и кремовый атлас служили созданию чего-то долговечного и прекрасного. Это было словно знак, посланный самой судьбой. Возможно, поэтому Солин Руссель не продала здание после пожара – оно будто ждало её, чтобы стать галереей.

С момента принятия решения всё изменилось стремительно. После нескольких телефонных звонков и одного краткого показа она сделала предложение, потребовавшее ещё одного звонка, прежде чем его наконец приняли. Рори ужасно нервничала в ожидании оформления документов, опасаясь, что таинственная хозяйка передумает и расторгнет сделку. К счастью, всё пошло по плану – или почти. Она надеялась наконец встретиться с неуловимой мисс Руссель на подписании, но, как обычно, её интересы представлял адвокат.

Рори попросила у Дэниела номер телефона или адрес мисс Руссель, чтобы отправить благодарственное письмо, когда всё уладится, но он мягко отклонил эту идею, объяснив, что его клиентка – человек очень закрытый и предпочитает оставлять деловые вопросы ему. Все дальнейшие запросы следовало решать через его офис.

Рори сомневалась, что дополнительные запросы понадобятся. Она была готова начать ремонт. Пожар в основном затронул квартиру на втором этаже, где, собственно, и началось возгорание, но дым и вода оставили следы и здесь. Крышу, мансардные и верхние окна заменили вскоре после пожара, но после первоначального, довольно небрежного ремонта внутренние работы забросили, оставив от здания пустую оболочку, обшарпанную до основания, заваленную тряпками, брошенными инструментами и вёдрами, набитыми мусором.

Подрядчик, друг Бретта, нанятый для ремонта, подсчитал, что работы на первом этаже можно завершить дней за девяносто. После потребуется несколько недель, чтобы обставить помещение и расставить художественные инсталляции. Если всё пойдёт хорошо, открытие состоится в октябре. В крайнем случае – в ноябре.

Она представила себе конечный результат, и её охватило предвкушение. Глянцевые чёрные полы и приглушённый свет, нежно-серые стены в обрамлении изящных рам. Лакированные чёрные цоколи. Акриловые витрины. Удобно расставленные скамейки для отдыха и бесед. А позже, наверху, – комнаты для чтения, лекций, может, даже время от времени – мастерская.

Взгляд её упал на лестницу с чёрными мраморными перилами и коваными украшениями в стиле ар-деко. Как и всё остальное, она требовала ухода, но, слава богу, её не снесли. Рори провела ладонью по прохладному мрамору, по почти чувственному изгибу чугунных перил, представив, как всё это эффектно подсвечено сверху и отражается в тени на стене – настоящий фильм-нуар.

На мгновение ей пришла мысль подняться наверх, но времени не оставалось. Не то чтобы ей не терпелось сообщить матери, что та не вернётся в школу осенью. Она откладывала этот разговор неделями, решив не говорить о своём решении до подписания договора аренды. Но теперь пора было взять быка за рога.

Может, вернуться после завтрака, помыть окна и вынести мусор до прихода рабочих? Это даст ей повод для предвкушения. Она уже отворачивалась, всё ещё держась за перила, когда почувствовала – или показалось, что почувствовала? – лёгкую вибрацию, пробежавшую по пальцам и вверх по руке, словно звон камертона, пронзивший кости. Ещё страннее были вспышки ртути, мелькнувшие за сомкнутыми веками, словно молнии, отпечатавшиеся на внутренней стороне век странным месивом образов.

Она дёрнула руку, потирая голую кожу. Удар током? Но как? Электричества не было уже много лет. Вопреки здравому смыслу, она снова коснулась перил кончиками пальцев – быстро, словно проверяя утюг или конфорку. Ничего.

Померещилось? Она была уверена, что подрядчик проверял проводку во время обхода, и не припоминала, чтобы он нашёл какие-то проблемы. Всё равно она попросит его перепроверить. Последнее, что ей было нужно, – это возгорание или, того хуже, чей-то удар током в ночь открытия.

В ночь открытия.

От одной мысли об этих словах у неё в животе затрепетали маленькие крылышки. Она взяла сумочку и направилась к двери. Это напомнило ей о Хаксе и его вере в её мечту. Его голос звучал в её голове всё утро: пока она чистила зубы, размешивала сливки в кофе, ехала сюда. И он прозвучал снова, когда она запирала за собой дверь.

– Мечты – как волны, детка. Нужно дождаться своей, той, на которой написано твоё имя. И когда она приходит – встать и прокатиться.

* * *

Когда она пришла, мать уже была на террасе. Та оторвалась от номера «Town & Country» и слегка приподняла подведённые брови.

– Аврора. Ты почти вовремя.

Рори едва заметно кивнула.

– И тебе доброго утра.

– Я просто не вынесла еду, потому что не ждала тебя так рано. В духовке греется шпинатно-томатный рулет. И те маленькие кексы с цуккини, которые ты любишь. – Она отложила журнал и встала. – Открой «Вдову», а я принесу еду.

Рори принялась за пробку, надеясь, что новость лучше воспримется под шампанское. Всю дорогу она репетировала, что сказать, но поняла: это неважно. Просто не было хорошего способа сообщить такое.

Через несколько мгновений Камилла вернулась с кувшином апельсинового сока.

– Думаю, мы готовы сесть.

Рори виновато засуетилась, чуть не опрокинув бокал. Камилла с любопытством на неё посмотрела.

– Ты в порядке? Кажется, ты рассеяна.

– Всё хорошо. Давай есть.

Повисла тишина, пока они наполняли тарелки. Наконец Камилла подняла бокал.

– За солнечное воскресное утро!

Рори послушно подняла свой, словно выполняла обязанность. Она чувствовала на себе оценивающий, вопрошающий взгляд. Наконец мать опустила нож.

– Ты уверена, что всё в порядке, Аврора? Ты какая-то не такая.

– Всё хорошо. – Она потянулась за бокалом и сделала ещё глоток. – Как успехи с праздничным мероприятием?

Камилла моргнула, явно удивлённая.

– Вообще-та, да. Я подумываю о теме Гэтсби. Костюмы в стиле «ревущих двадцатых», хороший джаз-бэнд. Много перьев и блёсток. Чёрный, золотой и кремовый. Очень элегантно, разумеется.

– Конечно. Ты пойдёшь в образе флэппера?

Лёгкий, почти девичий смех Камиллы разнёсся по террасе.

– Не глупи. Я давно уже не того возраста, чтобы выставлять напоказ коленки. – Она замолчала, сгребая несколько ярко-красных ягод. – А ты? Удалось распланировать занятия на осень?

Вот он. Момент истины. Рори потянулась к стакану и осушила его одним глотком.

– Не совсем, нет.

– Но, дорогая, ты же обещала…

– Я не вернусь осенью, – выпалила она. О какой тактичности могла идти речь? – Я решила заняться своими планами по галерее.

Камилла опустила ложку, и несколько ягод рассыпались по скатерти.

– Галерея? Я думала…

– Знаю. Я тоже. А потом я увидела то здание, старый таунхаус на углу Ньюбери и Фэрфилд, и поняла – это моё.

Камилла вздохнула.

– Аврора, мы уже говорили. У тебя нет ни опыта в бизнесе, ни настоящей практики в мире искусства. Тебе нужно закончить учёбу, прежде чем бросаться в омут. Подтянуть квалификацию, чтобы было на что опереться.

– На случай, если я провалюсь, ты хочешь сказать?

– Твоя мечта… – Камилла пренебрежительно покачала головой. – До недавнего времени я ни разу не слышала от тебя слова «галерея». Всё это Мэтью внушил тебе. Он думает, раз у тебя есть трастовый фонд, неважно, прогоришь ты или нет. Он ничего не смыслит в искусстве, но вбил тебе в голову эту глупую идею – галерея для никому не известных художников. Ты уже once бросала это. А теперь снова бежишь, потому что не знаешь, чем себя занять.

– Это неправда. Но даже если бы и так, какое это имеет значение? Почему я не могу просто хотеть того, чего хочу? Почему всё, что я делаю, должно проходить твою проверку?

– Дело не во мне, Аврора. И даже не в тебе. Дело в Мэтью. Ты пытаешься что-то доказать тому, кого здесь нет, потому что несчастна и напугана. Ты не представляешь, как управлять галереей, что бывает, когда рискуешь и падаешь. А я знаю. Ты совершенно не готова, и если бы хоть на минуту остановилась, то поняла бы это.

Слова задели больнее, чем Рори хотелось признать. Всё произошло так стремительно, без должной осмотрительности. Что, если мать права? Что, если она прыгнула в омут с головой из-за слов Хакса, сказанных когда-то, потому что не могла вынести мысли, что больше никогда его не увидит?

– Ты ничего как следует не продумала, Аврора. Дай я свяжусь со Стивеном Мерсером, попрошу его сделать пару звонков. Это может тебе дорого обойтись – поспешные решения всегда дороги, – но этот человек знает толк в контрактах. Мне всё равно, что ты подписала. Он тебя вытащит.

Рори напряглась, взбешённая холодной уверенностью матери.

– Я не хочу, чтобы меня вытаскивали.

Камилла наклонилась вперёд, вцепившись обеими руками в край стола.

– А что, если у тебя ничего не выйдет? Ты об этом думала? Или ты собираешься вкладывать деньги, пока не спустишь весь свой трастовый фонд?

Рори откинулась на спинку стула.

– Твоя вера в меня поистине непоколебима.

Лицо Камиллы смягчилось.

– Это не связано с верой. Я просто не хочу видеть тебя разочарованной, а боюсь, что так и случится. Открыть галерею – дело серьёзное. И тем более, если ты не готова. Статистически…

– Да, да. Ты уже говорила. Обещаю, если прогорю, я уеду и сменю имя. Не опозорю тебя. И кто знает, может, тогда ты наконец мной гордишься.

На мгновение Камилла выглядела искренне ошеломлённой.

– Я всегда тобой гордилась, Аврора. Всегда.

Рори не отводила взгляда.

– Правда?

– Конечно, гордилась.

– Тогда порадуйся за меня. После всех этих ужасных месяцев наконец-то происходит что-то хорошее. Отпразднуй со мной. Пожалуйста.

Камилла холодно кивнула, неохотно признавая поражение. Она потянулась за бутылкой «Вдовы», наполнила оба бокала, затем, плеснув апельсинового сока, подняла коктейль.

– Моей дочери – владелице галереи.

– Спасибо, – сказала Рори поверх края бокала. Вряд ли это было безоговорочное одобрение, но она его и не ждала. Они достигли перемирия, и пока этого было достаточно. Так всегда и было в их отношениях – бесконечный круговорот стрел и оливковых ветвей. – Я знаю, это не то, чего ты хотела для меня. Но это то, чего хочу я.

Улыбка Камиллы померкла.

– Ты всегда была куда смелее меня.

Это было странное признание. Не исповедь – её мать в них не верила, – а неожиданный комплимент.

– Уверяю, это не храбрость. На самом деле, я просто боюсь, что всё, что ты сказала, – правда. Что я не готова. Что делаю это не по той причине. Но эта галерея – первое, что волнует меня за последние месяцы. Да, всё произошло быстро. И да, это огромный риск, но это повод вставать с кровати по утрам. А вставать становилось всё труднее. – Она замолчала, впервые осознав, насколько это было правдой. – Дело не только в желании. Мне это нужно.

– Тогда, пожалуй, расскажи мне про свой таунхаус. Боюсь, strata совсем остыла. Занести её и разогреть?

– Он на Ньюбери, рядом с «DeLuca’s». Красный кирпич, славный башенок и большое эркерное окно спереди. Правда, требует ремонта. Несколько лет назад был пожар, и отделку так и не закончили.

– Ясно. Владелец решил не открываться снова, но и продавать не стал. Подрядчик говорит, открытие осенью возможно. Сначала займёмся первым этажом, а потом, когда всё запустится, возьмёмся за верхние. Ах да, ещё там потрясающая лестница из чёрного мрамора и кованого железа. Очень эффектно. Я думаю о бледно-сером и перламутровом, приглушённом свете, глянцевых чёрных полах.

Камилла подняла взгляд от тарелки.

– Похоже, ты много над этим думала.

– Я всегда знала, какое настроение мне нужно. Чистота. Монохром. Как только я увидела таунхаус, сразу поняла – он идеален. У меня просто возникло это чувство, понимаешь?

Камилла приподняла бровь, кладя на тарелку ещё клубники.

– Какое чувство?

– Не знаю. Оно должно было случиться, наверное. Я, может, сто раз проходила мимо и не замечала. А потом, несколько недель назад, по дороге домой от Лизетт, я его будто впервые увидела. Клянусь, это было как по волшебству.

– А что там было раньше?

– Свадебный салон. Владелицу зовут Солин Руссель. Я надеялась встретиться с ней на подписании, но она не пришла. Её адвокат говорит, она теперь редко выходит.

Камилла нахмурилась, словно копаясь в памяти.

– Кажется, я её знаю.

– Вы знаете Солин Руссель?

– Прости. Я хотела сказать, что знаю, кто она. В моё время все её знали. Из Парижа, или так утверждала. Не помню названия её салона, что-то французское, но клиентура у неё была, насколько я помню, богатая. Славилась своими бантами.

– Бантами?

– Её фирменный знак, можно сказать. Бант Руссель. Он был на всех платьях, в том или ином виде. На талии, плечах, турнюре. Она была очень à la mode тогда, со своим акцентом и элегантным магазинчиком, обещавшим, что её платья принесут удачу.

Рори подняла заинтригованный взгляд.

– Удачу?

– Так говорили – будто её платья гарантируют счастливый брак. Она шила их все вручную, словно талисман на удачу для каждой невесты. Отличный трюк, наверное, если заставить людей поверить. Но большинство невест и так верят во что угодно. Добавь французский шарм – и они будут есть с руки. И они ели. Мои подруги с ума сходили по её платьям.

– А вы – нет?

Камилла пожала плечами.

– То, чего я хотела, не имело значения. Местный салон никак не годился.

– Чего же вы хотели?

– Я была Лоуэлл, дорогая. Для Лоуэлл подходило только должное платье из Парижа. Так что мы и поехали в Париж, в дом Dior. Уехали с двумя сундуками, а вернулись с семью.

– И каким же оно было? Ваше платье?

Камилла брезгливо фыркнула.

– Белым, французским и таким тесным, что я думала, рухну, не дойдя до алтаря. Но свою работу оно сделало.

Эти два слова говорили обо всём, что Камилла думала о священных узах брака. Они же сигнализировали, что разговор пора возвращать в безопасное русло.

– Вы много о ней знаете? О Руссель?

– Я помню тот пожар – или, по крайней мере, новости о нём. Это было как раз, когда умер твой отец. Не припоминаю, с чего началось, но помню, будто она попала в больницу с серьёзными ожогами.

Рори кивнула без особого энтузиазма. Это была правда. История Солин Руссель не должна была иметь значения, но почему-то имела. Возможно, оттого, что Рори стала понимать, как потеря чего-то драгоценного может разрушить жизнь.

Глава девятая

РОРИ

19 июня 1985 г. – Бостон

Рори опустилась на нижнюю ступеньку с блокнотом, уставшая, но счастливая – ещё один пункт из списка дел был выполнен. Рабочие подрядчика доставили леса для ремонта потолка; она сама вымыла все окна, вынесла оставшийся мусор, встретилась с электриком и договорилась о визите специалиста для осмотра печи. Неплохо для двух часов.

Дела предстояло ещё много, если она хотела успеть к осени. Нужно было подбирать артистов, составлять маркетинговый план и календарь мероприятий, разобраться с пресс-релизами и придумать идеи для торжественного открытия. Обучение обещало быть непростым, ошибок почти наверняка не избежать, но, несмотря ни на что, она была полна решимости. Никто не сможет сказать, что «Неслыханное» – просто тщеславная затея, подпитанная деньгами из трастового фонда.

Желудок Рори заурчал, напоминая, что она пропустила обед. Она ещё раз пробежала глазами по списку и решила: на сегодня достаточно. Пойдёт домой, возьмёт сэндвич, примет душ и займётся брошюрой.

Только она заперла дверь и наклонилась за сумочкой, как заметила в тёмных деревянных панелях у стены нечто, похожее на маленькую дверцу. Рори никогда раньше её не видела, но вот она – с небольшим отверстием вместо ручки. После нескольких рывков дверь поддалась, открыв низкий, непроглядно тёмный подвал. Ни выключателя, ни шнура, ни намёка на свет. Опустившись на колено, она вглядывалась в проём, стараясь не думать о том, что могло поселиться здесь за четыре года забвения.

Пол был голым, деревянным, покрытым пылью, но, по крайней мере, ничего не шевелилось. Затаив дыхание, она шарила рукой в темноте, не зная, что ищет. С первой попытки ничего, но со второй костяшки пальцев задели что-то большое и плоское, похожее на коробку.

Пришлось повозиться, но в конце концов ей удалось вытащить находку и водрузить её себе на колени. Это была старая картонная коробка для платьев, похожая на те замысловатые шляпные коробки, что женщины брали с собой в путешествия. Сделанная из плотного серого картона, с металлическими уголками для прочности и потёртым шнуром вместо ручки.

В одном углу угадывалась надпись. Она стёрла грязь ладонью, и проступила строка, выведенная курсивом: «Мадам Руссель, Париж». Выходит, Солин Руссель владела парижским магазином и привезла эту коробку в Бостон. Но что она делала под лестницей? Заставив себя не спешить, Рори развязала шнур и осторожно приподняла крышку. Внутри лежали смятые, пожелтевшие от времени листы папиросной бумаги. Она снимала их один за другим, затаив дыхание, пока перед ней не открылось бескрайнее полотно кремово-белого кружева.

Это было словно из сказки: лиф с вырезом-сердечком, инкрустированный переливающимися кристаллами и мелкими жемчужинами, рукава из прорезной органзы, тонкие, как стрекозиные крылья, нежно наслаивающиеся друг на друга. Платье явно было винтажным, и, судя по качеству работы, почти наверняка сшитым вручную.

Рори с тоской разглядывала его, мечтая прикоснуться к этой красоте: воздушному кружеву, шёлку тонкому, как ткань, прохладной шероховатости бисера. И всё же она медлила. Тревожить его сейчас, после стольких лет в темноте, казалось кощунством – словно прикасаться к содержимому гробницы Тутанхамона. Но это было глупо. Если бы платье что-то значило, его не заперли бы в пыльной коробке.

Платье тихо вздохнуло, когда она вынула его, словно радуясь свободе. Юбки из органзы с панелями распустились лепестками, когда Рори нежно встряхнула их, – сияющие и воздушные. Даже спина была потрясающей: шнуровка, как у корсета, и широкий атласный бант с поясом, ниспадающим до самого пола.

Бант Руссель.

Теперь она понимала, почему Солин Руссель сделала себе имя. Это было самое красивое платье из всех, что она видела – или могла представить. Платье, достойное принцессы, пусть и очень миниатюрной. Рукава, явно рассчитанные на длину в три четверти, не доходили до запястья сантиметров на пятнадцать, а талия была до смешного узкой. Значит, платье шили на заказ, и на нём нет ни следов носки, ни изъянов – его, вероятно, никогда не надевали. Что же случилось с невестой, для которой его создавали?

Этот вопрос тревожил её сильнее, чем хотелось бы. Наверное, потому, что каждая придуманная ею история была душераздирающей. Болезнь. Предательство. Смерть. И все они заканчивались одинаково – свадьбой, которая так и не состоялась.

Рори закрыла глаза, отгоняя мысли. Какой бы ни была история – а она наверняка была – это была чужая жизнь. Не знак и не предзнаменование. К ней это не имело никакого отношения. Разумнее всего было вернуть коробку на место.

Но, перекладывая папиросную бумагу, она нащупала на дне пачку писем и кожаный футляр на молнии с золотой монограммой. Подняв его, она узнала в нём дорожный набор для бритья. Телячья кожа была потёрта, монограмма стёрлась, но качество угадывалось.

Она расстегнула молнию, и футляр раскрылся, как книга. С одной стороны лежали помазок и бритва с серебряной ручкой, с другой – черепаховая расчёска, такой же рожок для обуви и пустой флакон из-под одеколона. Она провела пальцем по остаткам монограммы – А. В. П. Эндрю? Аллен? Она вряд ли узнает. Разве что письма подскажут.

Она развязала ленту и, раскладывая конверты, пересчитала их. Всего восемнадцать. Ни на одном не было ни марки, ни адреса, хотя на некоторых с лицевой стороны стояло «Мадемуазель Руссель». Значит, их доставляли лично. Хранили вместе – наверное, из сентиментальных соображений. Любовные письма от А. В. П.?

Она выбрала одно наугад и вынула из конверта листок синей веленевой бумаги. Текст был на французском. Досада – французский, выученный на первом курсе Тафтса, она давно забыла. Но дату разобрала: 17 декабря 1942 года. Она проверила ещё одно, затем другое. Даты были похожими, и все они были на французском. Наконец, ближе к концу пачки, она нашла несколько писем на английском. Первое было датировано 4 августа 1964 года.

– Дорогая мадемуазель Руссель,

– Прошёл почти год с тех пор, как мы с Дэвидом обменялись клятвами, и хотя вы просили подождать до нашей первой годовщины, я не могу ждать ни дня дольше, чтобы выразить вам благодарность за вашу доброту, когда я пришла к вам со своей бедой. Ваша щедрость до сих пор поражает меня. Идти к алтарю в одном из ваших платьев – о таком не могла и мечтать бедная девушка из южного Бостона. Но что важнее, Дэвид чудесным образом оправился после несчастного случая. Это настолько поразительно, что его врачи не могут ни поверить, ни объяснить. Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не сказать им, что всё дело в вашем платье. Они бы сочли меня сумасшедшей, и год назад я бы с ними согласилась. Но теперь я знаю, что своим счастливым концом обязана вам и вашему обаянию. И нашему малышу, который появится на свет в новом году. Если я когда-нибудь смогу отблагодарить вас за вашу доброту, просто скажите.

– С глубочайшей благодарностью,

– Кэтлин П. Шор

Рори перечитывала письмо несколько раз, каждый раз находя новую деталь. Бедная девушка из южного Бостона. Чудесное выздоровление. Свадебное платье, подарившее счастливый конец. Какое-то очарование. Это было невероятно. Но разве не то же самое мать говорила за завтраком на прошлой неделе? Волшебные платья. Гарантированный счастливый конец. Неужели такое возможно?

Кэтлин Шор, похоже, в это верила.

Другое письмо, выбранное наугад, было написано в том же духе, хотя и датировано двумя годами позже. Молодая невеста благодарила мисс Руссель за разрешение своих финансовых трудностей, случившихся через месяц после свадьбы в одном из её счастливых платьев. Третья писала, что смогла простить жениху его безрассудную измену накануне церемонии. Четвёртая рассказывала, как излечилась от хронической болезни, которая, по прогнозам врачей, через пару лет приковала бы её к инвалидной коляске.

Каждое новое письмо казалось невероятнее предыдущего. И все они приписывали невероятную удачу особым умениям портнихи Солин Руссель. Можно было предположить, что и французские письма содержали похожие истории. Восемнадцать невест. Восемнадцать писем. Восемнадцать счастливых концов, хранящихся в старой коробке для платьев.

Рори собрала письма, перевязала их и вернула в коробку. Связка писем, охватывающих десятилетия, свадебное платье, достойное принцессы, и мужской набор для бритья – всё вместе складывалось в ощущение незаконченной истории. Грустной и незавершённой.

Глава десятая

РОРИ

20 июня 1985 г. – Бостон

Рори привыкла просыпаться с книгой рядом, но сегодня утром обнаружила письмо, лежащее открытым среди смятых простыней. Она аккуратно сложила его и положила на тумбочку к остальным. Она перечитала их все прошлой ночью. Или, по крайней мере, те, что были написаны на английском. Все они были вариациями одной и той же истории: здоровье восстановлено, состояние возвращено, карьера спасена, ссоры улажены, потерянные вещи найдены. И всё это – благодаря платью от Русселя. По крайней мере, так считали благодарные невесты.

Её взгляд скользнул к коробке с платьем на комоде под окном. Проще всего было бы убрать её обратно под лестницу, где она не думала бы о свадьбах, которые так и не состоялись. Вместо этого она отнесла письмо домой, чувствуя себя неловко от мысли снова засунуть его во тьму. Она понимала, что это глупо, но не могла забыть слова матери. Изготовленный на заказ амулет на удачу для каждой невесты.

Она подошла к шкатулке и подняла крышку, проведя рукой по прозрачному рукаву. Такое прелестное, и явно не из готовых – мадемуазель Руссель не делала готовых изделий. Оно было создано для кого-то, кому-то принадлежало. Но кому? И как к нему был причастен набор для бритья? Всегда оставалась вероятность, что никак, но это казалось маловероятным.

А при чём здесь письма? Очевидно, они были важны когда-то, и всё же их заперли под лестницей вместе с другими вещами, оставшимися после закрытия магазина. Разве что… Возможно ли, что Солин Руссель не знала, что они уцелели после пожара?

Рори заварила кофе, затем набрала номер Дэниела Баллантайна. Она удивилась, когда администратор сразу же соединила её.

– Мисс Грант, я не ожидал услышать от вас так скоро. Надеюсь, всё в порядке.

– Нет. Не совсем. Но мне нужно связаться с мисс Руссель. Я знаю, вы сказали, что она не любит, когда её беспокоят, но это довольно важно. Я надеялась уговорить вас дать мне её номер.

– Боюсь, что нет. Как я уже говорил, все её дела проходят через меня.

– Рори, пожалуйста. И это не бизнес. Это личное дело. Обещаю не докучать ей. Мне просто нужно поговорить с ней один раз.

Рори не знала, сколько рассказать, а сколько оставить при себе.

– Я бы предпочла никому об этом не рассказывать, кроме мисс Руссель, если вы не против. Это довольно… деликатный вопрос.

– О чём, если вы не против, что я спрошу?

– Лучшее, что я могу сделать, – это передать ваш номер, – наконец сказал он. – Хотя сомневаюсь, что это вам поможет. Мисс Руссель не в восторге от телефона. Она почти не разговаривает со мной.

– Хорошо, тогда. Скажите ей, что я нашла кое-что, что может принадлежать ей – шкатулку.

– Какую шкатулку?

Рори снова не хотела раскрывать слишком многого.

– Просто скажите ей, что я нашла шкатулку. Если это важно, она узнает.

– Хорошо. Я передам. Но не удивляйтесь, если вам не перезвонят.

Два часа спустя зазвонил телефон. Рори отложила список дел, над которым работала, и схватила трубку.

– Алло?

Повисла тишина, а затем наконец раздался женский голос:

– Я звоню мисс Грант.

– Это Аврора, – сердце Рори участилось.

– Меня зовут Солин Руссель. Мне звонил мой адвокат, Дэниел Баллантайн. Он сказал, что вы… что-то нашли. Коробку.

– Под лестницей, да. Не знаю, как она там оказалась, но я подумала, что вы, возможно, захотите её вернуть.

– Я была бы рада привезти её вам, если вы дадите мне ваш адрес.

– Спасибо, нет. Дэниел мил, но он бывает немного надоедлив, а я предпочитаю не отвечать на множество вопросов. Содержимое коробки… ну, оно довольно личное, как вы, наверное, догадались.

– На соседней улице есть кондитерская под названием «Bisous Sucrés». Вы знаете её? Мы могли бы встретиться там в половине второго.

Она почувствовала прилив волнения, кладя трубку. Она наконец встретится с Солин Руссель.

Рори, покачиваясь, въехала на своём Audi на тесную парковку на Бойлстон-стрит, оставила несколько четвертаков в паркомате и пошла по тротуару с коробкой из-под платья в руках.

Через несколько минут показался знакомый чёрно-белый тент кондитерской. Её настоящее название – «Bisous Sucrés» – было выведено на полотне золотыми буквами, а под ним, в ярко-розовых скобках, помещался перевод на английский. Как обычно, дела шли бойко.

Рори пробиралась между столиками бистро во дворе, всматриваясь в лица, пока не поняла, что понятия не имеет, кого ищет. От волнения она забыла спросить у мисс Руссель, как её узнать. Тут она вспомнила, что мать упоминала об ожогах. Предположительно, остались шрамы.

Когда она вошла в парадную дверь, её встретил пьянящий аромат шоколада, вишни и насыщенного тёмного кофе. Очередь у стойки тянулась почти до самого входа. Рори проскользнула мимо, осматривая зал. Семьи. Туристы. Студенты, склонившиеся над учебниками. Но никого, кто соответствовал бы её придуманному образу Солин Руссель, которую она представляла себе хрупкой восьмидесятилетней старушкой со шрамами и неловким взглядом.

Её взгляд внезапно встретился с взглядом женщины, сидевшей в одиночестве у дальней стены магазина. Тёмные волосы были собраны в блестящий шиньон, а на ней был элегантный малиновый костюм с чёрными бархатными манжетами и блестящими золотыми пуговицами. На шее красовался шарф в красно-бело-чёрную клетку, завязанный наподобие галстука и закреплённый жемчужной булавкой. Когда их взгляды встретились, женщина выглядела испуганной, словно её на мгновение охватила паника. Через мгновение она, казалось, взяла себя в руки и слегка наклонила голову.

Рори переставила коробку на бедро и подошла к столу, не замечая до последнего момента, что перед пустым стулом стоят кружка и тарелка.

– Простите, – выпалила она. – Я думала…

– Мисс Грант?

Рори узнала голос из телефона, низкий и с придыханием. Француженка. Но она была так молода – под шестьдесят, может, и старше, но ненамного. И невероятно красива, с фарфорово-бледной кожей и идеальными красными губами. Ни единого шрама.

– Вы… мисс Руссель?

– Да, – она указала подбородком на пустой стул.

Рори поставила коробку на угол стола и села. Она не могла отвести взгляд.

– Я позволила себе заказать вам кое-что – в знак благодарности.

Рори взглянула на стол, где её ждали мильфей и кофе с молоком.

– Спасибо. Я обожаю их выпечку. Но вам, мисс Руссель, совсем не обязательно было это делать. Я была рада прийти.

– Солин, пожалуйста. У тебя, конечно, есть вопросы.

Рори моргнула, застигнутая врасплох этим прямым приглашением. Она не знала, с чего начать.

Солин, казалось, почувствовала её неловкость.

– Тебя зовут Аврора. Красивое имя. Во Франции мы говорим Оро́р. Это означает богиня рассвета.

Рори невольно улыбнулась. Это звучало так мило, когда она это произнесла. Совсем не по-девичьи.

– Меня зовут Рори, – смущённо сказала она. – Моя мама это ненавидит.

Губы Солин дрогнули, мелькнув в улыбке.

– Матери любят имена, которые нам дают.

Её улыбка померкла, когда взгляд упал на коробку с платьем.

– Ты открывала коробку, да?

Рори опустила голову.

– Да. Извини. Я просто так удивилась, когда нашла её. Не могла понять, почему…

– Спрашивай, о чём хочешь спросить, – подсказала Солин, когда Рори замолчала.

Рори удивилась её резкому тону и тому, что она даже не прикоснулась к коробке. Вместо этого она сидела, выпрямившись, чопорно сложив руки под столом, словно готовясь к допросу.

– Платье, – неуверенно начала Рори. – Оно одно из твоих?

– Да.

– А остальные… вещи?

– Они тоже мои.

– Платье такое красивое, словно из сказки, – она замолчала, не зная, как продолжить. – Оно выглядит… совершенно новым.

– Оно новое. И очень старое.

– Ты хочешь сказать, его ни разу не носили?

Солин опустила взгляд.

– Уи.

Одно-единственное слово вызывало больше вопросов, чем давало ответов. Почему платье ни разу не носили? Измена? Или какая-то трагедия? Она вспомнила письма, написанные благодарными невестами, которым достался легендарный счастливый конец. Но, похоже, обладательнице сказочного платья не повезло. Почему?

– Я читала некоторые письма.

– Но не просто платье, – настаивала Рори, чувствуя уклончивость в ответе. – Платье от Русселя. В них есть что-то особенное, не так ли? Что-то, что делает их счастливыми?

– Пей свой кофе, Аврора. Пока не остыло.

Рори послушно подняла кружку.

– Извини за любопытство. Я просто пытаюсь понять, что прочитала. Все эти благодарные невесты с такими удивительными удачами. И все они, казалось, благодарили тебя, как будто каким-то образом ты это сделала. Я знаю, что люди говорили – моя мама рассказывала – и письма, кажется, говорят то же самое: твои платья… волшебные.

Уголки губ Солин изогнулись, придавая ей лёгкое кошачье выражение.

– Любая уважающая себя деловая женщина знает цену хорошему трюку. Зубная паста, которая делает тебя желанной для поцелуев. Блестящие полы, которым завидуют соседи. Невесты хотят сказок, вот что я им дарила.

Рори скептически посмотрела на неё.

– Ты хочешь сказать, что твои платья не имеют никакого отношения к тому, что было в этих письмах?

– Я говорю, что люди склонны цепляться за идеи, которые делают мир лучше, чем он есть на самом деле. И, возможно, этого следовало ожидать. Когда жизнь трудна, помогает цепляться за иллюзии. Полагаю, письма когда-то были для меня таким же образом. Но жизнь научила меня, что даже в сказках героиня должна творить свою собственную магию – или нет, смотря по обстоятельствам.

– Но ты их сохранила. Ты могла бы их выбросить, но не выкинула.

Солин глубоко вздохнула и очень медленно выдохнула.

– Тогда было столько уродства, столько душевной боли и потерь, куда ни глянь. Письма были способом вспомнить хорошее.

– И всё же они оказались в коробке под лестницей.

Повисло неловкое молчание, но наконец Солин ответила:

– Перед смертью мама сказала мне, что есть время держаться и время отпускать, и что мне нужно научиться отличать одно от другого. Тогда я этого не понимала, но пришёл момент, когда я осознала, что должна отпустить эти осколки своей жизни. В конце концов, я не смогла вынести расставания с ними. Я подумала, что если спрячу их от себя, положу туда, где не буду видеть их каждый день, этого будет достаточно.

Рори смотрела на неё поверх края кружки. За безупречным стилем и аккуратно наложенной косметикой таилась трагичность, напоминавшая ей о Камилле.

– Правда?

– Тебе, должно быть, кажется глупым цепляться за такие болезненные воспоминания, но это всё, что у меня осталось от той части моей жизни. От Парижа и той жизни, которую я себе представляла.

«Жизнь, которую я себе представляла». Рори прокручивала эти слова в голове. Они могли бы так же легко вырваться из её уст.

– Нет, – наконец сказала она. – Это совсем не кажется глупым. У каждого свой способ справиться.

– А ты, шерí? – спросила Солин, и её взгляд вдруг пронзительно загорелся. – Ты… справляешься?

Рори поёрзала на стуле, выбитая из колеи и вопросом, и пристальным взглядом Солин.

– Думаю, мы все пытаемся справиться, так или иначе.

Она пыталась казаться безразличной, но это вышло неубедительно. Пора сменить тему.

– Мне было жаль слышать о твоём магазине. О пожаре, я имею в виду. Ты никогда не думала открыть его снова?

Солин посмотрела на свои колени, словно взвешивая ответ.

– Жизнь умеет давать нам знать, когда что-то заканчивается. Это не всегда приятно, но всегда очевидно, если быть внимательным. Я полжизни тянулась к вещам, которые мне не принадлежали – и дорого за это заплатила. В какой-то момент нужно уметь читать знаки.

Рори отпила кофе, размышляя о том, к каким вещам тянулась Солин и почему они не были ей предназначены.

– У тебя есть другие вопросы? – резко спросила Солин. – Ну давай, задавай. Полагаю, я тебе задолжала.

Рори нашла её прямоту одновременно тревожной и приятной – приятное изменение после стольких обстоятельных разговоров с матерью.

– Набор для бритья. Он ведь связан с платьем, верно? Он принадлежал жениху?

– Да.

– Санитарной службы, – тихо добавила Солин. – Его убили на войне.

Она покачала головой, словно досадуя на себя.

– Прости, что растрогалась. Это просто… после пожара… Говорили, всё погибло. Я не ожидала снова это увидеть.

– Се ублиé, – прошептала она, протягивая руку за салфеткой и аккуратно промокая глаза. – Это забыто.

Рори сделала вид, что не заметила.

– Пока не забыла, хочу поблагодарить тебя за то, что разрешила арендовать таунхаус. Я, вообще-то, уже отказалась от идеи открывать галерею. И вот однажды я переходила улицу и увидела его. Я была в отчаянии, когда Дэниел сказал, что он недоступен. Я так рада, что ты передумала.

Солин закатила глаза.

– Мистер Баллантайн знает, как меня разжалобить. Он рассказал мне о вашей галерее для новых художников. Он знал, что это смягчит меня. Когда вы открываетесь?

Рори с облегчением вздохнула, когда разговор перешёл на более безопасную тему.

– В октябре, если всё пройдёт хорошо. Я бы очень хотела, чтобы вы посмотрели её, когда она будет готова. Может быть, вы могли бы прийти на открытие. Для меня это будет честью.

Плечи Солин напряглись.

– Спасибо, нет. Я в последнее время редко выхожу из дома и не была в магазине с той ночи, когда случился пожар.

– Ни разу за четыре года?

Солин пожала плечами.

– Воспоминания, понимаешь. Это… тяжело.

– Мне так жаль. Из-за… всего.

– Неважно. Жалость – мой яд.

Она поднялась на ноги, удивительно миниатюрная, несмотря на гладкие чёрные каблуки.

– Ещё раз спасибо, Аврора. Очень мило с твоей стороны, что ты потрудилась. Желаю тебе удачи с твоей галереей.

Она взяла сумочку. Рори наблюдала, как она возится с ремешком, её пальцы в перчатках были скованы и неуклюжи. После нескольких попыток ей удалось накинуть ремешок на плечо, но коробка с платьем была почти такого же размера, как она сама. Ей повезёт, если она вообще выйдет из кафе, не говоря уже о том, чтобы пройти по переполненному тротуару.

– Если хочешь, я могу проводить тебя до машины.

– Спасибо. В этом нет необходимости. Я больше не вожу машину. Но мой дом недалеко.

– Тогда позволь мне подвезти. Коробка…

– Я уже доставила достаточно хлопот, и я вполне могу ходить.

– Это не проблема, – заверила её Рори, поднимаясь на ноги и забирая коробку со стола. – Я припаркована прямо на этой улице.

Глава одиннадцатая

РОРИ

Солин чопорно сидела на пассажирском сиденье, скрытая за тёмными очками в стиле Хепберн и сжимая сумочку на коленях. С тех пор как она выпалила адрес в Бикон-Хилл, от неё не последовало ни слова. Рори взглянула на неё, сворачивая на Сидар-стрит и сбавляя газ.

– Какой дом?

– Вон тот, – сказала она, указывая. – С красной дверью. Просто высади меня здесь. Со мной всё будет в порядке.

Рори подъехала к обочине и заглушила двигатель.

– Я отнесу коробку внутрь.

Не дав Солин возразить, она выскочила из машины и достала с заднего сиденья коробку с платьем. Солин немного поборолась с ремнём безопасности, но в конце концов выбралась и прошла мимо, держа ключи наготове.

Рори последовала за ней, разглядывая по пути георгианский фасад дома. Обветшенный красный кирпич, глянцевые чёрные ставни, дымоходы по обоим концам. Да ещё в одном из самых престижных районов Бостона. Судя по всему, Солин неплохо устроилась.

Повозившись с ключом, та вошла внутрь, и Рори оказалась в просторном холле, где доминировали резной столик и люстра в стиле французского ампира. Солин сняла солнцезащитные очки, положила их на стол вместе с сумочкой и тут же принялась за перчатки.

Рори с тревогой наблюдала, пока не стало ясно, что у той ничего не выходит.

– Эти пуговицы выглядят сложными. Позволь помочь.

Плечи Солин поникли, словно увядший цветок. Она молча протянула руки. Рори поставила коробку на стол и расстегнула обе перчатки, затем встретилась с ней взглядом.

– Хочешь, я…

Солин кивнула.

– Но не снимай их за пальцы. Тяни. Медленно.

Рори выполнила указание, затаив дыхание и оттягивая кожу. Раздался громкий вздох, когда освободилась первая перчатка – она не могла сказать, чей именно. Когда Солин протянула вторую руку, Рори снова принялась за работу, заметив, что та закусила нижнюю губу. Очевидно, её мучило не одно смущение.

Закончив, Рори положила перчатки на стол – безжизненные и вывернутые наизнанку, словно сброшенная шкурка огромного насекомого. Эта мысль заставила её содрогнуться, и она отвела взгляд. Солин же принялась массировать руки длинными, повторяющимися движениями. Кожа на них была местами восково-белой, местами сморщенной и розовой, а пальцы скрючились, слегка напоминая когти. Рори отвернулась, не желая показаться грубой.

– Давай, – спокойно сказала Солин. – Посмотри на них.

В горле у Рори встал ком, пока она разглядывала повреждения: сморщенные ладони, утолщённая рубцовая ткань, слегка перепончатые пальцы. Бесполезные для женщины, которая зарабатывала на жизнь иголкой и ниткой.

– Это случилось во время пожара, – объяснила Солин. – Но ты, конечно, уже догадалась.

– Шрамы смущают людей, поэтому я прикрываю их на людях, что теперь бывает нечасто. Легче держаться от всех подальше, чем терпеть их жалость. Они не виноваты. Выглядит это довольно отвратительно.

Рори кивнула.

– А я-то думала, почему ты носила перчатки в июне.

– Некоторое время я надеялась, что смогу вернуться к работе. Мне хотелось верить, что врачи сотворят чудо. Думаю, поначалу они и сами верили в это. Но повреждения оказались слишком сильными.

– Это… больно?

– Не в том смысле, о котором ты подумала. Руки почти ничего не чувствуют – в рубцовой ткани нет нервных окончаний. Но при глубоких ожогах, особенно на кистях, возникает контрактура. Когда образуется рубец, он стягивает пальцы внутрь или скручивает их в сторону. – Солин снова подняла руки, предлагая Рори рассмотреть их ближе. На правой руке почти не осталось ногтей, а подушечки пальцев были глянцевыми и плоскими.

Рори хотела извиниться, но сдержалась. Никакой жалости.

– Вот почему ты так и не открыла магазин, – сказала она вместо этого. – Из-за рук.

– С моими платьями это невозможно. Работа слишком тонкая, очень… особая.

– Но разве нельзя было кого-нибудь обучить? Взять подмастерье?

– Моей работе нельзя научить, её нужно делать вручную – только мне.

– Моя мама помнит твой салон. Говорила, это был самый элегантный свадебный салон в городе. Жаль, я не застала его раньше… – Рори осеклась. – Прости. Я хотела сказать, что он, наверное, был прекрасен.

Солин отступила на шаг, затем замерла, оглядываясь через плечо.

– Иди за мной и неси коробку.

Они прошли через большую гостиную со стенами грифельно-серого цвета и длинным диваном, обитым кожей карамельного оттенка, затем через французские двери – в небольшой кабинет.

Комната была тёплой и уютной, хотя обставлена скупо: старинный письменный стол, кресло для чтения, небольшой столик перед камином, полки, уставленные старыми книгами в кожаных переплётах цвета драгоценных камней. Но внимание Рори привлекла противоположная стена – коллаж из фотографий в одинаковых чёрных рамках. Снимки, газетные вырезки, обложки журналов и несколько грубых карандашных набросков творений Солин. Она поставила коробку с платьем на пол и подошла ближе, вчитываясь в подписи, многие из которых были тридцатилетней давности.

*О, ля-ля! «Вкус Парижа» прибывает в Бэк-Бэй.*

*Свадебная мода приезжает в Бостон.*

*Бант Русселя: обязательный атрибут невесты этого года.*

Фотографии были чудесными: Солин склоняется над пышным творением с полным ртом булавок; восседает на лестнице, доставая с полки рулон ткани; поправляет большой бант из тафты на талии худенькой блондинки. Рори на мгновение задержалась на этом снимке, изучая руки Солин – длинные, тонкие пальцы с аккуратным маникюром. Красивые и такие функциональные – а теперь изувеченные.

Самая поздняя фотография была сделана для журнала «Boston Bride» четыре года назад – меньше чем за год до пожара. Было странно видеть салон таким, каким он был тогда: элегантно обставленным в оловянно-кремовых тонах. Всё тщательно подобрано – и очень по-французски. По крайней мере, именно так она всегда представляла себе французский интерьер.

Там же был снимок большого эркера, сделанный с улицы. Название салона было выведено на стекле изящными золотыми буквами, но разобрать его не удавалось. Она повернулась к Солин.

– Что там написано?

– L’Aiguille Enchantée, – тихо ответила та. – Это означает «Зачарованная Игла».

– Зачарованная Игла, – мечтательно повторила Рори. От самого названия веяло магией. – Идеальное название для магазина, где продаются сказочные платья и счастливые концовки.

– Выдумка, – резко ответила Солин. – Глупости, которые передаются в семье Русселей из поколения в поколение.

– Ты не веришь в сказки?

– Уже давно нет.

Рори всмотрелась в отражение Солин в стекле рамы.

– Но когда-то верила?

– Иногда.

– Сказки могут быть опасны, Аврора. Легко забыть, что они ненастоящие. И тогда, не успеешь оглянуться, как теряешься в них. Вот почему мы должны научиться отпускать то, что было, и жить с тем, что есть.

Рори почувствовала, как по её шее пробежал холодок. Конечно, Солин говорила о своей потере – об А.В.П. Но эти слова с тем же успехом могли быть обращены и к ней. Нельзя было отрицать сходство их историй: страсть к творчеству, потерянная любовь, склонность отгораживаться от мира. Даже этот таунхаус.

Совпадение? Или невидимая рука направила её навстречу этой трагической женщине и её покинутому платью? Возможно, это была предостерегающая история о том, что бывает, когда слишком отчаянно цепляешься за надежду на счастливый конец?

– А.В.П… – тихо проговорила Рори.

– Его звали Энсон.

– Энсон, значит. Ты всё ещё… помнишь его лицо?

– Я так и думала. Но нет, не забыла. – Она глубоко вдохнула и медленно выдохла. – Сначала я видела его повсюду: на улице, ловя такси, в баре переполненного ресторана, в окне парикмахерской. Он был везде – и нигде.

Солин прищурилась, явно встревожившись.

– Дорогая, что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?

– Что-то не так.

– Аврора…

Рори продолжила идти, отчаянно пытаясь добраться до входной двери, пока не превратилась в жалкую лужу. Она получила то, что хотела: твёрдо решила узнать историю Солин Руссель – и ей это удалось. Теперь, поспешно отступая, она невольно задумалась, не дали ли ей в придачу мельком увидеть и своё собственное отражение.

Глава двенадцатая

СОЛИНИЯ

Мы торгуем обещанием жить долго и счастливо, но не всем сужден такой сказочный конец. Одни не способны, другие не хотят, а третьим и вовся внушили, что они этого недостойны. Задача Ткачихи Заклинаний – распознать, кто есть кто.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

20 июня 1985 г. – Бостон

Я закрываю глаза, делая первый глоток вина. Луи Жадо Жевре-Шамбертен. Моё тайное наслаждение. В нём – шоколад и спелая вишня, меловые нотки на языке, бархатистость при глотке. Вино роскошное и дорогое. Забавно, что именно в Америке я научилась ценить французские вина – у мамы их никогда не водилось в доме. Но я научилась. Возможно, даже чересчур. Зато оно помогает моим рукам. Унимает боль. И… другие муки. Или я просто делаю вид, что помогает.

Сегодняшний день меня потряс. И по причинам, которые я слишком хорошо понимаю, и по тем, что мне неведомы. Гости в моём доме – редкость. Если честно, их не бывает вовсе. Ни ужинов, ни коктейльных вечеринок, ни обедов с друзьями. Друзей у меня нет. Да, я знаю, как это ужасно звучит. Как грустно и жалко. Но я не жажду жалости. Это мой сознательный выбор, сделанный много лет назад. После пожара. Вся моя жизнь, кажется, делится на «до» и «после». Не то чтобы с той ужасной ночи в ней было много особенного. Опять же, мой выбор.

Я и не вспомню, когда в последний раз у меня кто-то был. Год назад? Нет, больше. Разве что на позапрошлое Рождество заглядывали Дэниел с женой. Мне комфортно одной – или я просто привыкла. И всё же я удивилась тому уколу сожаления, что пронзил меня, когда за той девушкой закрылась дверь. Впрочем, сегодня многое меня удивило. Звонок от незнакомца. Пачка старых писем. Платье. Боже мой… платье. Воспоминания, от которых я годами пряталась – даже дольше, чем готова признаться. И вот они настигли меня. Потому что меня нашла Аврора Грант.

Рори – девушка, что воскресила моё прошлое.

Когда она вошла в кондитерскую, на мгновение мне показалось, будто я её знаю. Возможно, одна из клиенток. Или невеста, которой я отказала. В ней было что-то знакомое, какая-то связь, которую я ощутила в тот же миг, как наши взгляды встретились. Но когда она подошла ближе, я поняла: нет, не знаю.

Но я её узнала. Это была я. Или моя тень в её годы. Потерянная. Горюющая. Отчаянно ищущая проблеск в конце очень тёмного туннеля. Она была прекрасна. Острые, красивые черты лица, кожа розово-кремового оттенка. Глаза цвета неба перед грозой – ни голубые, ни серые, а грива медовых волн, что так и норовят упасть на лицо, – ловкий способ спрятаться от мира.

Я понимаю это – нежелание показывать миру свою печаль. Кажется, будто только ты одна обречена судьбой на страдания. Конечно, это не так, но чувствуешь именно так. Весь мир движется вперёд, живёт, мечтает, а ты застыл, навеки застыл в том ужасном мгновении, когда твой мир перестал вращаться и земля ушла из-под ног. Ты существуешь в пустоте, где всё бесконечно и темно, пока свет не становится невыносимым.

Она хотела узнать мою историю, хотела, чтобы я открыла шкатулку тут же, и была разочарована, увидев мой отказ. И всё же она сделала всё, чтобы оказать мне услугу. Я почувствовала себя обязанной удовлетворить часть её любопытства.

В своих вопросах она была деликатна, бережна к моим чувствам. Скорбь рождает особую эмпатию – невидимую нить, что связывает рану с раной. Иначе зачем бы я позволила ей отвезти меня домой? А потом та ужасная история с перчатками, когда я показала ей свои руки.

Я до сих пор помню выражение её лица, когда я их протянула. Нежность, а не жалость. Я готова была её за это поцеловать. А потом, когда её глаза наполнились слезами и она выбежала из дома, мне захотелось броситься вслед, обнять её и дать выплакать своё бедное сердце. В её истории есть грусть. Думаю, очень глубокая. Настолько, что она не смогла её сдержать, хоть и пыталась.

Я не знаю, что пришлось пережить Авроре Грант, что опечалило её так. Знаю лишь, что что-то было. Но она молода. У неё ещё есть время, чтобы вырваться из пустоты. Её галерея станет спасением. Как когда-то магазин стал моим. Мне нравится сама идея – галерея неизвестных художников. И название – «Неслыханное». И сама девушка мне нравится, и её слова о здании – будто оно её ждало. Возможно, это правильно, что её линия жизни начинается там, где моя оборвалась. Судьба подхватила наши нити и сплела их вместе. Пусть неровно, но отныне – неразрывно.

Я допиваю вино и возвращаюсь в кабинет, останавливаясь у стены, увешанной фотографиями в рамках. В последнее время я редко на них смотрю – даже сейчас груз утраты тяжек, – но сегодня, когда Рори была здесь, я ловила себя на том, что смотрю ей через плечо, пытаясь увидеть их её глазами, впервые. Она разглядывала снимок у окна, спрашивая, помню ли я лицо Энсона, и вдруг я увидела наши отражения в стекле рамы. Она смотрела на меня, и на долю секунды Энсон будто бы стоял рядом, его лицо наложилось на её. Я моргнула – и он исчез, оставив в стекле лишь нас двоих. Это была просто игра света и памяти, но в тот миг всё казалось таким реальным, таким поразительно и мучительно реальным.

Коробка с платьем всё ещё стоит на полу, где она её оставила. Я беру её, сажусь в кресло и какое-то время держу на коленях. Мне не нужно заглядывать внутрь. Я знаю, что там: осколки моего прошлого, готовые вонзиться в сердце, словно раненые останки. Напоминания об утраченных счастливых концах. Я думала, они исчезли, канули в тёмное пространство под лестницей, а потом обратились в пепел. Но их эксгумировали, и у меня не осталось выбора, кроме как вспомнить.

Дыхание перехватывает, когда я поднимаю крышку и откидываю салфетку. Платье такое же, каким я его помню, – мерцающее, белоснежное. Я провожу пальцами по бисеру, вспоминая долгие ночи, проведённые за тайным шитьём. Мама никогда бы не одобрила, узнай она. Сочла бы ужасной расточительностью – к тому времени, как я его закончила, во Франции почти не осталось женихов. И всё же я взяла его с собой, уезжая. Потому что всё ещё мечтала о своём счастливом конце. О том дне, когда надену это прекрасное платье с его искусным очарованием и докажу, что мама была не права. Докажу, что ошибались все Руссели. И у меня почти получилось. Но вместо этого я потеряла всё. Слёзы обжигают горло, когда я убираю коробку и гашу свет. Я думала, что готова, но это не так.

Бокал с вином всё ещё в моей руке, пока я иду по коридору в спальню. Я устала, голова раскалывается. Я забыла, как шумны бывают люди и сколько сил они отнимают. Мысли сами возвращаются к пластиковому флакону на тумбочке – рецепт, который выписал один из врачей при выписке, чтобы заглушить боль. Я перестала их принимать через неделю. От них была одна тяжесть. Но флакон всё тут, как страховка на случай, если ночи станут слишком длинными, а дни – слишком пустыми. Время от времени я о них думаю. Иногда даже высыпаю таблетки на ладонь, представляя, как глотаю все разом. Конечно, я этого не сделаю. Сегодня у меня другие мысли.

Я раздеваюсь в темноте и ложусь в постель, мысли снова уплывают к Рори. Если бы я читала её, как учила мама, что бы я увидела? С ней, думаю, было бы легко. В этом она похожа на меня – или на ту, какой я была когда-то. Открытая миру. Мама меня за это ругала. Говорила, я не умею ничего скрывать, что всё написано у меня на лице.

Когда-то это была правда, но с годами я научилась скрывать многое от мира. И от себя самой, наверное. Боль закаляет, каждое новое разбитое сердце наращивает новый слой защиты, словно перламутр на жемчужине, пока нам не начинает казаться, будто мы стали неуязвимы – ни для настоящего, ни для прошлого.

Как же мы глупы, веря в это.

Глава тринадцатая

СОЛИНЕ

Может возникнуть искушение использовать магию в корыстных целях. Но подобные прегрешения всегда приносят дурной ветер, который затем обрушится на будущие поколения.

– Эсме Руссель, Ведьма в платье

11 декабря 1942 года – Париж

Два с половиной года нацистской оккупации опустошили Париж.

Я никогда не забуду то утро, когда они пришли. Я услышала солдат ещё до того, как увидела, – словно далёкие раскаты грома, пока спешила по улице Лежандр к площади Согласия. Не знаю, чего ожидала, сворачивая на Елисейские поля. Войны, наверное. Чтобы паникующие парижане высыпали на улицы в последней попытке отразить нападение захватчиков, солдаты размахивали оружием и брали пленных. Пушки. Бомбы. Огонь. Кровь. Хаос.

Но хаоса не было. Во всём этом сквозила странная и зловещая упорядоченность, стальная точность, от которой почти захватывало дух. Мотоциклы, лошади, колонны танков и бронемашин, и тысячи солдат, двигавшихся в ногу, безупречные в касках и серо-зелёной форме. Что касается парижан, вышедших на улицы, – ничего подобного. Вместо этого зеваки выстроились вдоль тротуаров, молчаливые, с отвисшими челюстями, заворожённые машиной, что поглощала их город целиком. Вернее, то, что от него к тому моменту оставалось.

Богатые и влиятельные неделями хлынули из Парижа: автомобили, поезда, конные повозки запрудили дороги к побережью, когда исход набрал силу. Магазины закрылись. Отели опустели. Театры погрузились во тьму. Даже рыночные прилавки затихли в ожидании вторжения. И наконец, в июне 1940 года, это свершилось. Гитлеровский вермахт вошёл в Париж без единого выстрела, и к вечеру свастики развевались над Триумфальной аркой и Эйфелевой башней.

С того ужасного дня жизнь превратилась в туман. Введён комендантский час, который строго соблюдается. Французские вывески сменились немецкими, а часы переведены на германское время – словно чёрный палец, ткнувший в глаз и без того униженного города. Даже наше время нам больше не принадлежит.

Французские газеты закрыты, радиостанции настроены на немецкую пропаганду. Повсюду расклеены плакаты, призывающие видеть в оккупантах друзей. Как будто мы не чувствуем, как они неуклонно сжимают хватку на наших горлах.

Введены карточки на еду и одежду, что породило бесконечные очереди за самым необходимым. Париж превратился в город, одержимый едой: найти её, позволить себе, растянуть. Женщины проводят дни в поисках яйца или косточки для супа, а журналы учат, как разводить масло с желатином и печь торт без яиц. Наша семья страдает меньше многих благодаря запасливости Маман, но и наши припасы тают с пугающей скоростью.

Передвигаться тоже сложно. Бензина нет, остались лишь велосипеды и метро. Или ходить пешком, как делаю обычно я. Нацистские солдаты повсюду: в кафе и магазинах, пьют наше вино и сметают полки, слоняются по углам и заигрывают с нашими женщинами, будто всё во Франции принадлежит им. Что, пожалуй, так и есть. Но больше всех страдают евреи.

Помимо конфискации имущества, Закон о евреях запрещает им работать по ряду профессий, ходить в театры, делать покупки в большинстве магазинов и даже владеть радиоприёмниками. Все евреи старше шести лет обязаны носить на груди жёлтую звезду с надписью «Juif» – чтобы было проще определить их для преследования. За эту «честь» им выдают месячный паёк одежды. Некоторые нарушают закон, хотя это сопряжено с огромным риском. Тех, кого ловят или на кого доносят сторонники нацистов, избивают или подвергают ещё более жестоким расправам.

И облавы уже начались. Тысячи евреев, в основном женщин и детей, задерживают на несколько дней без еды и воды, сначала отправляют в лагерь временного содержания в Дранси, а затем загружают в вагоны для скота и увозят. Одна из облав, названная «Операцией Весенний бриз», была организована и проведена французской полицией.

Нашей собственной полицией.

Но это было только начало. Стали просачиваться подробности о лагерях смерти. Слухи о газовых камерах и печах, о неглубоких траншеях, заполненных телами. По всей Европе уничтожают евреев. И французское правительство помогает в этом. Мы узнаём новости – настоящие новости – так же, как и большинство парижан: из запрещённых передач BBC на «Радио Лондон» или из подпольных листовок, что тихонько передаются из рук в руки. Как и всё остальное в наши дни, за поимкой следует суровое наказание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.