О. А. Мядзелец

Возмещение вреда от незаконной уголовно-процессуальной деятельности

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.1

ББК 67.411

М99

Автор:

Мядзелец О. А., кандидат юридических наук, председатель шестого судебного состава судебной коллегии по уголовным делам Второго кассационного суда общей юрисдикции, научный сотрудник кафедры публичного права юридического факультета Государственного академического университета гуманитарных наук.

Рецензенты:

Загорский Г. И., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РСФСР, заслуженный деятель науки РФ, действительный член РАЕН, профессор кафедры уголовно-процессуального права имени Н. В. Радутной Российского государственного университета правосудия;

Муравьев К. В., доктор юридических наук, доцент, начальник научно-исследовательского центра Академии управления МВД России;

Смирнов А. В., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РФ, профессор кафедры публичного права юридического факультета Государственного академического университета гуманитарных наук, профессор кафедры уголовно-процессуального права Северо-Западного филиала Российского государственного университета правосудия.

Предметом данного монографического исследования является правовое образование в рамках уголовно-процессуальной отрасли, которое регулирует основания, условия и порядок возмещения вреда, наступившего от незаконной уголовно-процессуальной деятельности. Оно рассматривается как самостоятельный уголовно-процессуальный институт, имеющий своим назначением полное возмещение лицу имущественных и иных потерь, вызванных применением к нему мер процессуального принуждения с нарушением закона.

В книге приводятся результаты обобщения судебной практики в части применения правил ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ во взаимосвязи с соответствующими нормами Конституции РФ и правовыми позициями Конституционного Суда РФ. Особое внимание уделено понятию мер процессуального принуждения, кругу лиц, подпадающих под действие указанных правовых норм, процедурам признания незаконными процессуальных решений, связанных с уголовно-процессуальным принуждением.

Автором обоснованы предложения по совершенствованию правового регулирования деятельности органов предварительного расследования, прокуратуры и суда, связанной с разрешением вопросов возмещения вреда от незаконной уголовно-процессуальной деятельности.

Законодательство приведено по состоянию на 1 июля 2024 г.

Монография предназначена для научных и практических работников, докторантов, аспирантов, студентов, правозащитников и всех интересующихся гарантиями возмещения государством вреда, предусмотренными ст. 53 Конституции РФ и ст. 11 УПК РФ.

УДК 343.1

ББК 67.411

© Мядзелец О. А., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ВВЕДЕНИЕ

Право каждого на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц, закреплено в ч. 1 ст. 45, ч. 1 и 2 ст. 46, ст. 53 Конституции Российской Федерации, подтверждающих, что глава 18 УПК РФ «Реабилитация», а именно ч. 3 ст. 133 и ст. 139, служат примерами непосредственной реализации соответствующих конституционных положений в уголовно-процессуальном законодательстве.

Россия как государство с развитым правопорядком предусматривает такие основания юридической ответственности государства перед участниками уголовного судопроизводства за причиненный им вред, как незаконное применение мер процессуального принуждения (ч. 3 ст. 133 УПК РФ) и незаконные действия (бездействие) и решения должностных лиц, осуществляющих уголовное судопроизводство, причинившие вред юридическому лицу (ст. 139 УПК РФ). Ранее (в УПК РСФСР 1922—1923 гг. и 1960 г.) подобные аспекты уголовного процесса не затрагивались.

Правовой институт реабилитации, в рамках которого осуществляется возмещение вреда реабилитированному с использованием судебной процедуры, регламентируемой ст. 399 УПК РФ, имеет принципиальные различия с внешне схожим правовым образованием, предусмотренным ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ. К сожалению, эти различия учтены недостаточно, законодатель ограничился уточнениями, согласно которым вред в предусмотренных случаях возмещается в порядке, установленном главой 18 УПК РФ. Однако при таком подходе соответствующие положения указанной главы, предназначенные для регулирования реабилитационных отношений, к случаям возмещения вреда, причиненного лицам, незаконно подвергнутым мерам процессуального принуждения, могут применяться только по аналогии закона, что существенно повышает риски юридических ошибок и нарушений прав участников судопроизводства.

Изучение судебных материалов, максимально близких по своей правовой природе к случаям, регулируемым ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ (в «чистом виде» судебные решения, основанные исключительно на положениях ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ, встречаются крайне редко), дает достаточно информации по многим проблемным вопросам рассматриваемого правового института. В частности, эмпирические исследования подтверждают, что процедуры возмещения вреда указанным лицам приживаются на практике медленно. Здесь проявляется действие нескольких факторов:

— неразвитость доктрины данного института;

— недостатки действующего правового регулирования соответствующих отношений;

— проявление последствий конвергенции уголовно-процессуального и гражданского процессуального порядков возмещения вреда с попытками придать уголовно-процессуальным отношениям указанного вида гражданскую процессуальную форму;

— отсутствие в этой части единства судебной практики.

Поскольку УПК РФ устанавливает самостоятельную судебную процедуру реализации физическими и юридическими лицами права на возмещение вреда в случаях незаконного применения к ним соответственно принудительных мер и осуществления незаконных действий, логичным и практически полезным видится приложение усилий ученых и правоприменителей к исследованию этого уникального, не имеющего аналогов в уголовном судопроизводстве, правового инструмента. Рассмотрение этих и связанных с ними других вопросов определило основное содержание монографии.

В первую очередь нами исследовались фундаментальные для данного научного направления проблемы соотношения институтов возмещения вреда лицам, подвергавшимся уголовному преследованию и впоследствии реабилитированным, с одной стороны, а с другой — лицам, которым вред причинен незаконной уголовно-процессуальной деятельностью без предъявления им государством каких-либо уголовно-правовых претензий.

В монографии с опорой на законодательную конструкцию соответствующей судебной процедуры большое внимание уделено анализу феномена «уголовно-процессуальное принуждение», его системным взаимосвязям и противоречиям в правовом регулировании, позиционированию принуждения как одного из элементов следственного действия.

Автор предпринял попытку показать состояние современной уголовно-процессуальной доктрины права на возмещение вреда в случаях незаконного применения принудительных мер в ходе уголовного судопроизводства, обозначить перспективы и условия ее развития. Монографию можно также воспринимать в качестве исследования, отражающего далеко не всегда совпадающие теоретические идеи, умозаключения, научные выводы и практические рекомендации многих специалистов, чем подчеркивается сложность изучаемого объекта.

Представлен и авторский подход к интерпретации нормативной правовой основы возмещения вреда, возникшего вследствие незаконной уголовно-процессуальной деятельности, намечены актуальные направления ее развития.

Глава 1. ВОЗМЕЩЕНИЕ ВРЕДА, СВЯЗАННОГО С НЕЗАКОННЫМ ПРИМЕНЕНИЕМ МЕР ПРИНУЖДЕНИЯ ПРИ ПРОИЗВОДСТВЕ ПО УГОЛОВНОМУ ДЕЛУ

§ 1. Возмещение вреда от незаконной уголовно-процессуальной деятельности в контексте современной уголовно-процессуальной политики

Среди новаций УПК РФ, создающих пятому в истории Российского государства кодифицированному уголовно-процессуальному закону (к таковым мы относим и Устав уголовного судопроизводства 1864 г.) ореол сильного и надежного заступника, обеспечивающего защиту не только публичных интересов всего общества, но и индивидуальных прав и свобод частных лиц, защиту имущества и деловой репутации юридических лиц, надлежит выделить нормативно закрепленное в ч. 3 ст. 133 УПК РФ право любого лица на возмещение вреда, причиненного незаконным применением к нему мер процессуального принуждения при производстве по уголовному делу, а также предусмотренное ст. 139 УПК РФ право юридического лица на возмещение в полном объеме вреда, причиненного незаконными действиями (бездействием) и решениями суда, прокурора, следователя, органа дознания, начальника подразделения дознания, дознавателя.

Безусловно, подобный шаг законодателя демонстрирует существенные изменения в уголовно-процессуальной политике, реализует соответствующее политическое решение, подтверждает готовность государства нести ответственность за вред, причиненный в ходе уголовного судопроизводства как уголовно преследуемому, так и любому лицу, испытавшему неоправданные с точки зрения закона ограничения, понесшего в результате имущественные потери.

Это серьезное явление в современной уголовно-процессуальной политике, которое можно сравнить с «самоочищением уголовного процесса»: причинив лицу, попавшему в сферу уголовной юстиции, неоправданные и незаконные стеснения (лишения), государство берет на себя обязательства загладить, устранить их в ходе производства по уголовному делу в любой его стадии. В связи с этим актуализируется вопрос о круге лиц, в той или иной форме вовлекаемых в уголовный процесс и могущих пострадать от незаконных процессуальных действий органа расследования, прокурора, суда. Причем должно быть сделано четкое размежевание между лицами, за которыми признается: а) право на реабилитацию, включающее и возмещение им имущественного и морального вреда в специальном порядке, установленном ст. 399 УПК РФ; б) право на возмещение вреда, причиненного незаконным применением мер процессуального принуждения при производстве по уголовному делу, также возмещаемого по правилам ст. 399 УПК РФ.

Разъясняя в этой части соответствующие положения гл. 18 УПК РФ «Реабилитация», Пленум Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 29 ноября 2011 г. № 17 «О практике применения судами норм главы 18 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регламентирующих реабилитацию в уголовном судопроизводстве»¹ (в ред. от 28 июня 2022 г. № 22²) выделил две группы лиц, пострадавших от незаконной уголовно-процессуальной деятельности: 1) имеющие право на реабилитацию; 2) не имеющие права на реабилитацию. Во вторую группу входят и юридические лица, в соответствии с гл. 18 УПК РФ (п. 6).

Сам факт нормативного выражения в УПК РФ идеи ответственности государства перед участниками уголовного судопроизводства свидетельствует о несомненно позитивной динамике российского уголовно-процессуального законодательства, реализующего нормы ст. 53 Конституции РФ, в соответствии с которыми каждый имеет право на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями органов государственной власти или их должностных лиц.

«Государство как ответчик за уголовное судопроизводство (нас в данном случае интересует внутренняя ответственность государства) перед всеми гражданами и перед участниками уголовного процесса определяет соответствующие основания, условия и пределы ответственности. В России реализован максималистский подход, который допускает в качестве оснований ответственности государства и оправдательный приговор с постановлением о прекращении уголовного дела по определенным основаниям (п. 1—3 ч. 2 ст. 133 УПК РФ), и отмену вступившего в законную силу обвинительного приговора (п. 4 ч. 2 ст. 133 УПК РФ), и незаконное применение мер процессуального принуждения (ч. 3 ст. 133 УПК РФ)»³.

Глава 18 УПК РФ «Реабилитация» (в частности, ч. 3 ст. 133 и ст. 139) стала примером непосредственного воплощения исходных конституционных велений в механизме судебной защиты, что характерно лишь для государств с развитым правопорядком. В отличие от УПК РСФСР 1922—1923 и 1960 гг., в которых указанные вопросы не затрагивались, современный УПК РФ предусмотрел и разграничил четыре основания юридической ответственности государства перед участниками уголовного судопроизводства за причиненный им вред:

1) оправдательный приговор и постановление о прекращении уголовного дела по определенным основаниям (п. 1—3 ч. 2 ст. 133 УПК РФ);

2) судебное решение об отмене вступившего в законную силу обвинительного приговора (п. 4 ч. 2 ст. 133 УПК РФ);

3) незаконное применение мер процессуального принуждения (ч. 3 ст. 133 УПК РФ);

4) незаконные действия (бездействие) и решения должностных лиц, осуществляющих уголовное судопроизводство, причинившие вред юридическому лицу.

При этом подробное правовое регулирование получили исключительно общественные отношения, связанные с применением первых двух оснований. Что касается третьего и четвертого оснований, законодатель посчитал достаточным в ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ сделать уточнение, согласно которому вред возмещается в порядке, установленном главой 18 УПК РФ. Для данных целей потенциально пригодны и положения, закрепленные в ч. 5 ст. 133, ч. 1—5 ст. 135, ч. 2 ст. 136, ст. 137 УПК РФ.

Этим, как показал более чем двадцатилетний опыт применения главы 18 УПК РФ, в значительной степени отраженный в постановлении Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 29 ноября 2011 г. (в ред. от 28 июня 2022 г. № 22), был допущен просчет, фактически заблокировавший непосредственное применение в судебной практике ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ.

Оставление без надлежащего правового регулирования ряда важных аспектов нового института возмещения вреда перенаправило и так немногочисленные требования физических и юридических лиц о возмещении им вреда, причиненного незаконным применением мер процессуального принуждения, из уголовного процесса в гражданское или арбитражное судопроизводство. В результате лица, указанные в ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ, лишились более простой уголовно-процессуальной формы возмещения вреда, чем гражданское исковое производство. В правоприменительной же деятельности произошла подмена законного для рассматриваемых случаев вида уголовного судопроизводства альтернативными, причем подобная подмена прямо не предусмотрена законом. Определенные ч. 5 ст. 135 УПК РФ подсудность и порядок производства по делам о возмещении вреда, причиненного принудительными мерами в рамках уголовного дела, не применяются de facto. В связи с этим очевидно, что рассмотрение судами дел о возмещении вреда «иным лицам», не имеющим статуса уголовно-преследуемых, но понесшим имущественные потери от применения к ним мер процессуального принуждения, в сложившихся условиях представляет собой, по сути, квазиправосудие.

Отсутствие в УПК РФ полноценного механизма возмещения вреда лицам, незаконно подвергавшимся мерам уголовно-процессуального принуждения, в котором основная роль была бы отведена оценке законности применения к лицу мер процессуального принуждения, поставило перед практическими работниками ряд сложных вопросов:

— Как следует понимать незаконность применения мер процессуального принуждения?

— Какие процедуры пригодны для того, чтобы определить, законно или незаконно лицо подвергалось процессуальным принудительным мерам?

— Как трактовать, в узком или расширительном смысле, термин «меры процессуального принуждения»?

— Какие виды вреда возмещаются в соответствии с ч. 3 ст. 133 УПК РФ?

— В каких случаях возмещение вреда в связи с незаконным применением мер процессуального принуждения происходит в порядке гражданского судопроизводства?

По этим вопросам как в первые годы действия УПК РФ, так и в последующий период не было выработано внятных доктринальных позиций с учетом уникальности уголовно-процессуального средства защиты, предусмотренного ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ, имеющего своим назначением возмещение вреда лицам, в отношении которых не осуществляется уголовное преследование.

Понятие мер процессуального принуждения в контексте ч. 3 ст. 133 УПК РФ

Категория «меры процессуального принуждения», на фундаменте которой возводится институт возмещения вреда, причиненного физическому или юридическому лицу незаконным применением мер процессуального принуждения, не адаптирована для рассматриваемых случаев. Законодатель жестко не связал используемый в контексте ч. 3 ст. 133 термин «меры процессуального принуждения» с одноименным разделом IV УПК РФ. Достаточно было в ч. 3 ст. 133 УПК РФ фразу «любое лицо, незаконно подвергнутое мерам процессуального принуждения» продолжить и закончить словами «…предусмотренных главами 12—14 настоящего Кодекса», и подход законодателя к трактовке анализируемого термина полностью прояснился бы. Но этого сделано не было ни в 2001 г., в момент принятия УПК РФ, ни в последующие более чем двадцать лет.

Еще противоречивее сформулированы основания возмещения вреда юридическому лицу. В ст. 139 УПК РФ законодатель «ушел» от термина «меры процессуального принуждения», заменив его другим — «незаконные действия (бездействие) и решения». В этом был бы смысл, если исходить из того, что меры процессуального принуждения не применяются к юридическим лицам. Но разве это так?

Имущество юридического лица может быть арестовано в соответствии со ст. 54, 115 УПК РФ и ст. 1068 ГК РФ (когда юридическое лицо признается гражданским ответчиком за вред, причиненный преступлением)⁴.

В практике расследования уголовных дел об экономических и должностных преступлениях арест налагается на банковские счета, недвижимость юридического лица, если установлена фактическая их принадлежность подозреваемому или обвиняемому⁵.

Сторонники узкого, формально-догматического взгляда на сущность и виды мер процессуального принуждения в уголовном судопроизводстве исходят из следующего.

По мнению В. В. Мурылевой-Казак, основания для расширительного толкования понятия «меры процессуального принуждения» отсутствуют, т. к. из текста раздела IV УПК РФ ясно следует, что под ними понимается. При этом исследователь обращает внимание на различия в уголовно-процессуальном регулировании фактических оснований возникновения права на возмещение вреда у физических и юридических лиц: у первых оно возникает в случаях причинения им вреда незаконным применением мер процессуального принуждения, у вторых — в связи с осуществлением в отношении них незаконных действий (бездействия) и решений, принятых в ходе уголовного судопроизводства, включая как незаконное применение мер процессуального принуждения, так и иные нарушения (например, незаконное изъятие имущества в ходе проверки сообщения о преступлении, обыска или выемки и т. д.)⁶.

Однако автором лишь констатируется, но никак не объясняется несовпадение подходов законодателя в части формулирования фактических оснований для признания за физическим или юридическим лицом права на возмещение вреда. Как было показано выше, в практическом плане указанные подходы не являются альтернативными и не имеют под собой теоретического обоснования. В этом усматривается первое серьезное противоречие в конструкции механизма, призванного фактически реализовать идею ответственности государства перед участниками уголовного судопроизводства.

Нашедшая закрепление в разделе IV УПК РФ узкая трактовка термина «меры процессуального принуждения» объединяет принудительные процессуальные меры, значительно отличающиеся по степени и характеру принуждения, специальным предназначением, по субъектно-объектному составу (кем и в отношении кого они применяются), по процессуальному порядку избрания⁷. Поэтому в уголовно-процессуальной теории на протяжении нескольких десятилетий разрабатываются различные классификации мер принуждения, отличающиеся многообразием и оригинальностью⁸.

Вместе с тем независимо от критериев классификации процессуальных принудительных мер анализ норм указанного раздела, нормативных предписаний, определяющих процессуальный статус участников уголовного процесса, показывает, что сфера применения ч. 3 ст. 133 УПК РФ потенциально ограничена, поскольку большинство мер применяется в отношении уголовно преследуемых лиц. Остальные участники и лица без определенного процессуального статуса, вовлеченные в уголовно-процессуальные отношения, могут быть подвергнуты таким принудительным мерам, как обязательство о явке, привод, наложение ареста на имущество и денежное взыскание.

Законодательно закрепленная система мер процессуального принуждения по большому счету объективно не требовала учреждения дополнительной уголовно-процессуальной процедуры возмещения вреда, прежде всего имущественных потерь, лицам, незаконно подвергнутым процессуальным принудительным мерам. Во-первых, указанные меры крайне редко применяются к лицам, в отношении которых не ведется уголовное преследование. Во-вторых, вред, наступивший в результате незаконного применения данных принудительных мер, может быть возмещен по правилам гражданского судопроизводства. Потенциал положений ч. 3 ст. 133 УПК РФ рассчитан практически на любые случаи незаконного применения процессуальных принудительных мер.

Будучи обусловленным обязательностью исполнения участниками уголовного судопроизводства возложенных на них процессуальных обязанностей, многие из которых детерминированы процедурами производства следственных действий, уголовно-процессуальное принуждение выступает как качественное самостоятельное образование, во многом определяющее содержание следственного действия и явно выходящее по своему значению за рамки одного из его признаков⁹.

Этим и вызвано широкое понимание мер процессуального принуждения как любых принудительных процессуальных действий, в том числе осуществляемых дознавателем, следователем¹⁰.

Так, порядок производства обыска допускает вскрытие любого помещения, если владелец отказывается открыть его добровольно. При этом не должно допускаться не вызываемое необходимостью повреждение имущества (ч. 6 ст. 182 УПК РФ). В случае нарушения указанных требований и причинения вреда владельцу помещения незаконными действиями (что нередко имеет место при проведении обысков в офисах коммерческих и иных организаций, где привлеченными следователем оперативными работниками фактически устраивается разгром) должен запускаться компенсаторный механизм, предусмотренный ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ.

В данной ситуации отказывать «пострадавшим» в выборе уголовно-процессуальной процедуры возмещения вреда, установленной ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ, нелогично и практически нецелесообразно. В этом заключается еще одно противоречие анализируемой процессуальной конструкции.

Таким образом, в зависимости от того, какую версию в понимании сущности и видов уголовно-процессуального принуждения будет поддерживать законодатель, сфера действия института возмещения вреда, базирующегося на положениях ч. 3 ст. 133 УПК РФ, окажется минимальной, символической либо, напротив, достаточно пространной и охватывающей большинство случаев, когда в ходе уголовного судопроизводства физическому или юридическому лицу причиняется вред мерами процессуального принуждения или незаконными действиями (бездействием) и решениями суда, прокурора, следователя, дознавателя.

Изложенное показывает, что меры процессуального принуждения, будучи элементом, определяющим содержание и границы действия рассматриваемых правил о возмещении вреда, не получили надлежащего регулирования в законе. Что касается оснований возникновения права на возмещение вреда у граждан (в соответствии с ч. 3 ст. 133 УПК РФ) и юридических лиц (в соответствии со ст. 139 УПК РФ), то они сформулированы принципиально по-разному, хотя это не обусловлено объективными причинами. Вследствие этого предусмотренное ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ процессуальное средство защиты трансформируется в труднодоступную для понимания, толкования и применения норму-декларацию.

Таким образом, следует признать неудачным законодательный эксперимент с размещением в гл. 18 УПК РФ положения о возмещении вреда, причиненного физическому или юридическому лицу незаконным применением мер процессуального принуждения, состоящего всего из двадцати слов и не имеющего ничего общего с реабилитацией. В подобном законодательном решении просматривалось некоторое «нормативное лицемерие». Уже в первые годы после введения УПК РФ в действие стало очевидно, что механизм регулирования возмещения вреда лицу в случаях, не связанных с его уголовным преследованием и реабилитацией, дабы не поддаться иллюзии о пригодности и достаточности норм гл. 18 для обеспечения реализации предписаний ч. 3 ст. 133, ст. 139, логичнее выстраивать на основе раздела IV УПК РФ «Меры процессуального принуждения».

Несмотря на неопределенность термина «меры процессуального принуждения» как базового элемента процедуры возмещения вреда, связанного с производством по уголовному делу, нечеткость его нормативного выражения, все же представляется возможным определить основной круг субъектов с правом инициирования уголовно-процессуального порядка компенсации вреда на основании ч. 3 ст. 133 УПК РФ.

В силу принципиальных отличий реабилитационных отношений и отношений по поводу возмещения вреда, причиненного лицу незаконным применением мер процессуального принуждения, к ним следует отнести, во-первых, тех участников уголовного судопроизводства, которые не подвергаются и не могут подвергаться уголовному преследованию, и, во-вторых, лиц, не имеющих процессуального статуса и вовлекаемых в производство по уголовному делу не персонально, а косвенно, посредством осуществления процессуальных действий в отношении них или их имущества.

Согласно ч. 3 ст. 133 УПК РФ, для признания у лица права на возмещение вреда, не связанного с уголовным преследованием, достаточно установить в предусмотренных законом процедурах незаконность применявшихся мер процессуального принуждения.

Буквальное восприятие терминов «любое лицо» и «меры процессуального принуждения» теоретически допускает распространение ч. 3 ст. 133 УПК РФ и на участников уголовного судопроизводства со стороны защиты, в частности на подозреваемого, обвиняемого. Однако уникальность компенсаторного механизма, предусмотренного ч. 3 ст. 133 УПК РФ, состоит в том, что он задуман для возмещения вреда участникам, которым не предъявлялось уголовно-правовой претензии, а также лицам, не имеющим в уголовном деле процессуального статуса, т. е. «третьим лицам», вовлеченным в уголовный процесс. Его не надо смешивать с институтом возмещения вреда реабилитированному, что иногда и происходит на теоретическом и правоприменительном уровне.

Интересные данные в части определения круга лиц, на которых распространяется действие положений ч. 3 ст. 133 УПК РФ, привели в своем исследовании В. В. Николюк и О. А. Зайцев. Абсолютное большинство опрошенных ими судей (79,7%) считают, что в законе недостаточно четко регламентирован круг лиц, имеющих право на возмещение вреда в соответствии с ч. 3 ст. 133 УПК РФ, вследствие чего затрудняется фактическое применение этой нормы. 76,3% этой категории респондентов исходят из того, что к числу субъектов права на возмещение вреда не относятся подозреваемый, обвиняемый, на которых распространяется действие правил реабилитации. Более половины опрошенных судей (62,7%) признают право юридических лиц на возмещение вреда от незаконного применения мер процессуального принуждения. Показательно и следующее: имеющие стаж работы в должности судьи свыше пяти лет служители Фемиды смогли привести в качестве примеров непосредственного применения предписаний ч. 3 ст. 133 УПК РФ только два случая, связанные с выемкой документов, отражающих финансово-хозяйственную деятельность юридического лица, передачей объектов недвижимости на ответственное хранение иному лицу, производством осмотра в жилище без судебного разрешения.

Приведенные результаты опроса наиболее профессионально подготовленных юристов-практиков в части перспектив применения положений ч. 3 ст. 133 УПК РФ вряд ли обнадеживающие. Им свойственны правовая неопределенность, плохо отлаженные внутри УПК РФ связи с близкими по назначению нормами, нарушающими их системное единство¹¹.

Обращая внимание на «инородность» положений ч. 3 ст. 133 в общем массиве норм, объединенных в гл. 18 УПК РФ, исследователи в большей степени старались продемонстрировать их отличия от реабилитационных норм и искусственность присоединения к институту реабилитации.

Вот как, например, восприняла О. В. Макарова соседствующие в одной главе, но не имеющие единой правовой природы нормы, регулирующие реабилитацию, и нормы, устанавливающие самостоятельный порядок возмещения вреда, наступившего от незаконной уголовно-процессуальной деятельности. Отношение ученого к содержанию ч. 3 ст. 133 хорошо видно из следующих формулировок: «спорным является положение ч. 3 ст. 133 УПК РФ», «формально и по своему содержанию ч. 3 ст. 133 УПК РФ не охватывается институтом реабилитации», «включение указанной нормы в уголовно-процессуальное законодательство поставило перед учеными и правоприменителями ряд спорных вопросов»¹².

Безусловно, предусмотренное ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ правовое регулирование возмещения вреда лицам, в отношении которых не осуществлялось уголовное преследование, однако понесших имущественные потери от незаконной уголовно-процессуальной деятельности, не давало представления о механизме компенсационной деятельности в ситуации, описанной в законе. В этом заключалась главная причина проявления правоприменителем осторожности в использовании указанных норм как одного из дополнительных уголовно-процессуальных средств защиты имущественных интересов граждан и юридических лиц.

Вместе с тем постепенно исследователи стали приходить к пониманию того, что согласно ч. 3 ст. 133 УПК РФ, к кругу субъектов права на возмещение вреда относятся: а) участники уголовного судопроизводства, не подвергаемые уголовному преследованию (свидетель, потерпевший, гражданский истец, гражданский ответчик, эксперт, специалист, переводчик, понятые, поручитель); б) лица, которые не имеют процессуального статуса, но в отношении которых применялись принудительные процессуальные меры в связи с производством следственных действий¹³.

Поддерживая в целом данный подход к пониманию адресата предписаний ч. 3 ст. 133 УПК РФ, необходимо конкретизировать категорию «лица, не имеющие процессуального статуса, в отношении которых применялись принудительные процессуальные меры в связи с производством следственных действий». В рамках расшифровки понятия «лица, не являющиеся участниками уголовного судопроизводства» учеными стало вводиться в научный оборот выражение «третьи лица в уголовном процессе», для которых характерны следующие признаки: 1) в отношении таких субъектов не ведется уголовное преследование, они также не несут гражданско-правовую ответственность за действия подозреваемого, обвиняемого; 2) вовлекаются в уголовное дело не персонально, а опосредовано в результате принятия решений и производства процессуальных действий в отношении их имущества; 3) они отстаивают в деле свой частный материально-правовой интерес, субъективное гражданское право в отношении имущества, которое подвергается ограничительным мерам; 4) процессуальные манипуляции с имуществом третьих лиц напрямую затрагивают их права; 5) выполняют эпизодическую роль в процессе производства по уголовному делу¹⁴.

Так, в связи с наложением ареста на имущество можно выделить такие виды третьих лиц, как:

— юридические и физические лица, на имущество которых наложен арест в соответствии ч. 3 ст. 115 УПК РФ;

— юридические лица, на имущество которых наложен арест в соответствии с ч. 1 ст. 115 УПК РФ с признанием такого имущества фактически принадлежащим подозреваемому, обвиняемому;

— юридические и физические лица, которые не являются собственниками, но имеют субъективное гражданское право и интерес в отношении арестованного имущества в силу гражданско-правового обязательства;

— супруги подозреваемых, обвиняемых, имеющие с ними совместно нажитое имущество в режиме совместной собственности, арестованное по правилам ч. 1 ст. 115 УПК РФ¹⁵.

Еще несколько видов третьих лиц, в той или иной форме соприкасающихся с уголовным процессом, ограничивающим имущественные права и интересы, могут быть признаны таковыми в связи с изъятием их имущества в ходе следственных действий, признанием его вещественным доказательством по уголовному делу, разрешением судьбы вещественных доказательств, которыми признано имущество.

Таким образом, анализ п. 4 ч. 3 ст. 81, ч. 3 ст. 104.1, ст. 115, ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ показывает, что в уголовном судопроизводстве наряду с участниками (лица с соответствующим правовым статусом) фигурируют многочисленные «третьи лица», имуществу которых причиняется вред незаконными процессуальными действиями. Они как бы выпадают из сферы уголовно-процессуального регулирования и в случае причинения им вреда неправомерной уголовно-процессуальной деятельностью вряд ли могут рассчитывать на эффективную защиту их прав. Сбалансированной и доступной системы процессуальных средств защиты прав «третьих лиц» в законодательстве на текущий момент не предусмотрено, что является пробелом правового регулирования.

В уголовно-процессуальной теории обращается внимание и на такую важную особенность самостоятельной процедуры возмещения вреда лицам, указанным в ч. 3 ст. 133 УПК РФ, как подключение к правовому регулированию общественных отношений, возникающих при причинении вреда лицам незаконным применением к ним мер процессуального принуждения, норм ГК РФ и ГПК РФ.

По убеждению Л. В. Головко, в случаях, если возмещения вреда, причиненного незаконным применением мер процессуального принуждения, требует лицо, не подвергавшееся уголовному преследованию (потерпевший, свидетель и т. п.), и если возмещения вреда, причиненного в ходе производства по уголовному делу незаконными действиями (бездействием) и решениями суда, прокурора, органа расследования, требует юридическое лицо (ст. 139 УПК РФ), применяется безальтернативный гражданский процессуальный порядок рассмотрения в судебном заседании. Специальный уголовно-процессуальный порядок здесь исключен, что вытекает из смысла ст. 134, 135 УПК РФ¹⁶. Подобный вывод разделяется и другими процессуалистами¹⁷, но не всеми безоговорочно.

Например, В. В. Николюк придерживается правовой позиции Верховного Суда РФ, согласно которой вопросы о производстве выплат, возврате имущества в случаях, предусмотренных гл. 18 УПК РФ, разрешаются в уголовно-процессуальном порядке и не могут рассматриваться по правилам гражданского судопроизводства¹⁸.

Двоякое решение обсуждаемого вопроса допускает В. В. Мурылева-Казак: 1) комплексное реформирование УПК РФ в указанной части; 2) установление исключительно гражданско-процессуальной формы защиты права на возмещение вреда. «Мы полагаем, — пишет В. В. Мурылева-Казак, — что второй вариант является более предпочтительным исходя из отраслевой принадлежности права на возмещение вреда и предмета уголовно-процессуального права»¹⁹.

С учетом изложенного есть основания позиционировать нормы о возмещении вреда, причиненного лицу незаконной уголовно-процессуальной деятельностью в связи с производством по уголовному делу, в качестве: а) института гражданского и гражданского процессуального права; б) института уголовно-процессуального права; в) смешанного межотраслевого института, имеющего как уголовно-процессуальный компонент, так и гражданско-правовую составляющую, придающие ему эластичность и возможность использования комбинированного порядка восстановления прав участников уголовного процесса, а также третьих лиц.

Каждый из обозначенных подходов к трактовке оригинальных и обладающих высоким регулятивным потенциалом норм, не имеющих аналогов в действовавшем до УПК РФ 2001 г. российском кодифицированном уголовно-процессуальном законодательстве, в той или иной степени отражает действующее правовое регулирование, соответствующие правовые позиции Конституционного и Верховного судов РФ. Автор монографии не склонен уже на первых ее страницах форсировать поиск и определение юридической природы правового образования, развивающегося на базе компактной группы норм, технологически помещенных в гл. 18 УПК РФ «Реабилитация» (ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ). Такой анализ более уместен при рассмотрении теоретических аспектов относительно нового и по существу дополнительного уголовно-процессуального средства (способа, процедуры) защиты прав физических и юридических лиц, понесших вред (расходы, убытки, повреждение и утрата имущества) от незаконной уголовно-процессуальной деятельности. Не исключено, что в перспективе предусмотренный ч. 3 ст. 133, ч. 3—5 ст. 135, ст. 139 УПК РФ порядок восстановления нарушенных, преимущественно имущественных прав участников уголовного процесса и «третьих лиц», в отношении которых не осуществлялось уголовное преследование, станет обычным, традиционным наряду с ныне используемыми (ст. 119—122, 124, 125, 389.2, 401.1—401.3, 412.1—412.3 УПК РФ). В заключительной части настоящего параграфа, по существу решающего задачу постановки исследовательских проблем, обусловленных институциональными промахами законодателя, представим свои соображения относительно закрепленного в УПК РФ механизма возмещения вреда, причиненного лицу незаконной уголовно-процессуальной деятельностью в связи с производством по уголовному делу. Авторская позиция в этой части рассматривается в контексте популярных у современных исследователей системного и структурно-функционального методов, с помощью которых в структуре уголовно-процессуального права с завидной оперативностью множатся все новые и новые уголовно-процессуальные институты. В их реестре с легкой руки некоторых ученых обнаруживается наряду с институтом реабилитации и институт возмещения вреда, причиненного в рамках правомерного уголовного преследования. Так ли это?

Как самостоятельный уголовно-процессуальный институт возмещения вреда в ходе уголовного судопроизводства, которое само по себе нельзя признать ни незаконным, ни необоснованным (т. е. оно правомерно), рассматривает Л. В. Головко. «Появление данного института свидетельствует о несомненном позитивном развитии отечественного законодательства, которое, — отмечает ученый, — не только идет много дальше классических теоретических подходов, оформившихся в конце XIX — начале XX в., но и заметно превосходит в плане стремления возместить вред за любые неоправданные стеснения, причиненные в ходе уголовного судопроизводства, большинство развитых правопорядков. Еще не так давно сама постановка вопроса об ответственности государства при осуществлении правомерного уголовного преследования могла бы показаться теоретическим нонсенсом»²⁰.

Поддерживает данную точку зрения В. В. Мурылева-Казак, противопоставляя институту реабилитации институт возмещения вреда, причиненного в рамках правомерного уголовного преследования²¹.

Будучи сторонником позиционирования правового образования, фиксируемого в ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ, в качестве развивающегося самостоятельного уголовно-процессуального института, не «поглощаемого» институтом реабилитации, автор монографии не считает точным и удачным выражение «правомерное уголовное преследование», используемое для характеристики сущности института возмещения вреда, наступившего от незаконных процессуальных действий в отношении лица, не связанных с его уголовным преследованием. Правомерность уголовного преследования понимается в данном случае не как «чистая» от нарушений процедура уголовного преследования подозреваемого или обвиняемого. Правомерность уголовного преследования в контексте ч. 3 ст. 133 УПК РФ означает осуществление уголовного преследования в режиме реального времени либо принятие по уголовному делу итогового решения о признании подсудимого виновным в совершении преступления и о назначении ему наказания или иной меры уголовно-правового характера.

Допускаемые при производстве по уголовному делу грубые нарушения закона, ограничивающие конституционные права участников уголовного процесса и «третьих лиц», причиняющие им вред, не вяжутся с оценкой такой уголовно-процессуальной деятельности по осуществлению уголовного преследования как правомерной. Скорее она неправомерная, если брать во внимание ее уголовно-процессуальный аспект. Поэтому использование термина «правомерное уголовное преследование» в названии, предусмотренного ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ самостоятельного средства защиты прав граждан следует признать дискуссионным.

Надлежит привести и мнение В. В. Николюк, полагающей, что положения ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ ни формально, ни по своему содержанию не охватываются институтом реабилитации, лишь утвердительно отвечают на вопрос о наличии права на возмещение вреда, причиненного физическому или юридическому лицу незаконным применением мер процессуального принуждения. «Данные нормы, — пишет В. В. Николюк, — нельзя считать ни прообразом, основой, ни тем более фундаментом самостоятельного уголовно-процессуального института»²².

Подобный подход к трактовке содержания ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ обусловлен несоответствием указанных нормативных предписаний одному из обязательных признаков правового института — наличию в законе группы норм, объединенных специфическими приемами общеотраслевого метода правового регулирования для нормативного упорядочения определенного вида общественных отношений. Одна же норма не может образовать отдельный правовой институт.

Высказанную В. В. Николюк точку зрения, согласно которой правовое образование, предусмотренное ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ, преждевременно относить к числу самостоятельных уголовно-процессуальных институтов, трудно оспорить. Вместе с тем при понимании нормативной основы порядка возмещения вреда, причиненного физическому или юридическому лицу незаконным применением мер процессуального принуждения, в широком смысле ситуация меняется.

Анализируя нормативную основу изучаемого порядка, надлежит прежде всего обратить внимание на то, что нормы Конституции РФ (ч. 1 ст. 45, ч. 1 и 2 ст. 46, ст. 53), утверждающие право каждого на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц, — это нормы прямого действия и в полном объеме участвуют в регулировании соответствующих общественных отношений.

Несложно также заметить, что ч. 3 ст. 133 УПК РФ структурно состоит из нескольких относительно самостоятельных элементов. Они взаимодействуют с группой законоположений, имеющих общую с ними юридическую природу.

Например, категория «меры процессуального принуждения» находится в единстве с нормами раздела IV УПК РФ «Меры процессуального принуждения» и нормами, регулирующими порядок производства следственных действий.

«Незаконность уголовно-процессуального принуждения» как конструктивный элемент правового механизма возмещения вреда в соответствии с ч. 3 ст. 133 УПК РФ опирается на нормативный массив, предметом регулирования которого являются процедуры оценки законности процессуальных решений о применении к лицу мер процессуального принуждения (ст. 125, 125.1, ч. 5 ст. 165, гл. 45.1, 47.1 УПК РФ).

С учетом содержания ч. 3 ст. 133, ст. 139, которыми прямо предусмотрено применение правил гл. 18 УПК РФ для возмещения вреда физическим и юридическим лицам, пострадавшим от незаконных действий властных субъектов уголовного процесса, нормы указанной главы дополняют нормативный массив, ориентированный на регулирование процедуры возмещения. К ним относятся положения, закрепленные в ч. 5 ст. 133, ч. 1—5 ст. 135, ч. 2 ст. 136, ст. 137 УПК РФ. Однако указанные законоположения, участвующие в регулировании реабилитационных отношений как элемент механизма возмещения вреда, причиненного лицам, незаконно подвергнутым мерам процессуального принуждения, могут применяться по аналогии закона.

Для применения положений ч. 3 ст. 133 УПК РФ важное значение имеют правовые позиции Конституционного Суда РФ, выраженные им в связи с проверкой конституционности ряда норм гл. 18 УПК РФ по вопросам выбора вида судопроизводства (уголовно-процессуального или гражданского процессуального) для рассмотрения судьей требования лица о возмещении вреда, бремени и правилах доказывания его размера, активности суда в получении доказательств.

Судебная практика (правовые позиции Верховного Суда РФ, сформулированные им по конкретным вопросам судебной практики и выраженные в соответствующих постановлениях Пленума, тематических обзорах судебной практики, ответах на вопросы, поступившие в Верховный Суд РФ из судов, решения апелляционных и кассационных судов по конкретным делам) является, по нашему мнению, неотъемлемой частью правовой системы. Указанные материалы способствуют уяснению содержания правовых категорий, представляющих понятийный аппарат процессуальной конструкции возмещения вреда лицам, незаконно подвергнутым мерам процессуального принуждения. Конструктивное значение судебной практики кратно усиливается на стадии формирования «молодых» правовых институтов, к которым относится исследуемое правовое явление, развивающееся на основе ч. 3 ст. 133 УПК РФ.

Таким образом, формирование нормативной основы возмещения вреда, причиненного незаконным применением мер процессуального принуждения лицам, вовлеченным в уголовный процесс, отвечает требованию центричности, задано конституционными положениями о праве каждого на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями или бездействием органов государственной власти и их должностных лиц, а также о способах реализации этого права. Подобный подход снимает вопрос о препятствиях к признанию полноценным институтом (по критерию наличия совокупности однородных норм) правового образования, предусмотревшего самостоятельный компенсаторный способ устранения последствий вреда, причиненного незаконным уголовно-процессуальным принуждением.

Наиболее часто в числе признаков уголовно-процессуального института указывается формальная обособленность и внешнее выражение в отдельных разделах УПК РФ. Указанному признаку в уголовно-процессуальной доктрине придается важное значение. Отмечается, что для внешней формы институтов уголовно-процессуального права характерны главы УПК РФ. «Почти все институты этой отрасли права, — пишет Н. В. Лантух, — закреплены в виде самостоятельных глав в УПК РФ: например, глава 3 «Уголовное преследование», раздел II «Участники уголовного судопроизводства», раздел III «Доказательства и доказывание». Однако полного соответствия института и главы в УПК РФ нет. В некоторые главы и разделы УПК РФ включено несколько институтов»²³.

При таком подходе выделение в качестве самостоятельного признака уголовно-процессуального института формальной обособленности норм, определяющих содержание института, теряет смысл. Данное требование приемлемо в отношении классических, устоявшихся и развитых процессуальных институтов, регулирующих строго определенный сегмент общественных отношений. Такие процессуальные институты легко выживают при очередной кодификации уголовно-процессуального законодательства либо при серьезном его реформировании. Речь идет о процессуальных институтах, образующих несущую конструкцию как всего уголовного судопроизводства, так и его базовых частей. Их содержание имеет завершенный вид, и только в исключительных случаях возникает необходимость в его обновлении.

Так, О. Н. Игнатова отмечает, что нормы, регламентирующие делегирование процессуальных полномочий, несмотря на отсутствие обособленности в УПК РФ, регулируют определенный вид общественных отношений и, следовательно, обладают признаками правового института²⁴.

К числу закрепившихся в УПК РФ институтов можно смело отнести совокупности норм, регламентирующих доказательства и доказывание (разд. III), меры процессуального принуждения (разд. IV), предварительное расследование (разд. VIII), следственные действия (гл. 24—27), производство в суде первой инстанции (разд. IX) и др. Законодатель стремится обособить нормы, входящие в содержание процессуального института, от других норм отрасли уголовно-процессуального права. В ходе упорядочения и систематизации нормативного материала в рамках уголовно-процессуальной отрасли появляются условия для налаживания связей между правовыми нормами внутри институтов, приведения к общему знаменателю терминов, понятий, уточнения конструкций.

Внешнее обособление институтов уголовно-процессуального права не сводится к чисто техническим операциям, распределяющим однородные процессуальные нормы по полочкам. Фактически работа законодателя в этой части, если она проводится профессионально, выводит законодательство на новый качественный уровень, способный обеспечить эффективность правового регулирования общественных отношений.

Вместе с тем для уголовно-процессуального права вполне обыденное явление — нахождение органически связанных между собой правовых норм, образующих в целом процессуальный институт, сразу в нескольких главах УПК РФ.

В рассматриваемом аспекте представляет интерес юридико-техническое оформление в УПК процедуры расследования и судебного рассмотрения уголовных дел о преступлениях несовершеннолетних, нормативная основа которой отвечает главным признакам уголовно-процессуального института (однородность правовых норм, их юридическое и логическое единство; полнота регулируемых отношений; наличие собственной регулятивной задачи; нормативная обособленность). Для российской модели ювенального уголовного судопроизводства характерно конструирование дополнительных к общему порядку уголовного судопроизводства специальных правил расследования и судебного разбирательства уголовных дел, учитывающих возрастные и психологические особенности несовершеннолетних. В УПК РФ специфика производства по уголовным делам о преступлениях несовершеннолетних учтена в гл. 50, состоящей из 13 статей. Кроме того, ряд ювенальных норм вынесен за рамки гл. 50 УПК РФ (п. 21 ч. 1 ст. 30, ст. 48, п. 2 ч. 1 ст. 51, ч. 4 ст. 96, ст. 105, ч. 2 ст. 108, подп. «г» п. 1 ч. 2 ст. 151, п. 2 ч. 2 ст. 241). Они являются обязательными элементами процессуального механизма регулирования отношений в случаях совершения преступления лицом в возрасте до 18 лет или частью общего института производства по делам в отношении несовершеннолетних.

Обращает на себя внимание и следующий факт: гл. 50 УПК РФ регламентируется исключительно порядок производства по уголовному делу о преступлении, совершенном несовершеннолетним. Любопытно также и то, что нормы, устанавливающие основания и порядок применения меры пресечения в виде присмотра за несовершеннолетним подозреваемым или обвиняемым, помещены в гл. 13 УПК РФ «Меры пресечения». В УПК РСФСР избрание данной меры пресечения регламентировалось ст. 394, находящейся в гл. 32 «Производство по делам несовершеннолетних»²⁵.

Применительно к анализируемому признаку уголовно-процессуального института отметим, что не всегда однородные правовые нормы целесообразно собирать в одном подразделе кодекса. Законодатель учитывает не только сходство их юридической природы, но и наличие в законе надлежащей инфраструктуры для эффективного применения конкретных нормативных правил: формулирование общих условий производства процессуальных действий, оснований принятия процессуальных решений. Например, особенности следственных действий с участием несовершеннолетнего потерпевшего и свидетеля регламентируются нормами, объединенными в ст. 191 УПК РФ, размещенной не в гл. 50, а в гл. 26, где подробно прописан общий порядок допроса, очной ставки, опознания, проверки показаний. Разъединение взаимосвязанных процессуальных правил общего плана, относящихся к проведению допроса, очной ставки, опознания, проверке показаний, и специальных правил, предусматривающих особенности производства данных следственных действий, было бы нерациональным.

Иногда процесс обособления норм права, образующих содержание уголовно-процессуального института, объективно невозможен по причине «многослойности», «объемности» правового регулирования общественных отношений при дефиците нормативных предписаний²⁶. Это характерно для развивающихся правовых институтов. Иллюстрацией к сказанному может служить трактовка нормативной основы института возмещения вреда, причиненного незаконным применением мер уголовно-процессуального принуждения: в настоящее время механизм компенсации вреда в случаях, предусмотренных ч. 3 ст. 133 УПК РФ, фактически полностью зиждется на нормах Конституции РФ (ч. 1 ст. 45, ч. 1 и 2 ст. 46, ст. 53), утверждающих право каждого на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц, и имеющих прямое действие.

Обозначенные конституционные основы следует трактовать расширительно: собственно указанные выше нормы Конституции РФ и применимые к процедуре возмещения вреда от незаконного применения принудительных мер правовые позиции Конституционного Суда РФ, высказанные им по вопросам выбора вида судопроизводства (уголовно-процессуального или гражданского процессуального) для рассмотрения судьей требования лица о возмещении вреда, бремени и правилах доказывания его размера, активности суда в получении доказательств. Поэтому внешнее обособление уголовно-процессуального института возмещения вреда в связи с незаконным применением мер процессуального принуждения преждевременно, для этого отсутствуют предпосылки.

Институциональные нормы представляют собой особую юридическую конструкцию, некоторые общие положения, принципы.

Государство, беря на себя ответственность за вред, причиненный лицам в ходе уголовного судопроизводства, не может не моделировать наиболее оптимальные процедуры компенсации (по форме они могут быть уголовно-процессуальными, гражданско-процессуальными либо смешанными).

Законодатель не оставил на своих местах расстановку норм, предлагавших прибегать к гражданским правовым способам возмещения вреда лицам, испытавшим на себе принудительное уголовно-процессуальное воздействие. Произошло разделение их на лиц, в отношении которых осуществлялось уголовное преследование (ч. 2 ст. 133 УПК РФ), и лиц, не имеющих статуса уголовно-преследуемых (ч. 3 ст. 133 УПК РФ). Соответственно, введена единая процессуальная форма возмещения вреда — реабилитационное производство (гл. 18 УПК РФ).

Однако практическая реализация данной конструкции была блокирована, поскольку с очевидностью стало проявляться противоречие: указанные в ч. 3 ст. 133 УПК РФ лица не имеют никакого отношения к реабилитации, не относятся к реабилитированным, и в то же время компенсационные действия в отношении них должны осуществляться по правилам гл. 18 УПК РФ «Реабилитация». Вполне естественным выглядело и то, что в случаях, подразумеваемых ч. 3 ст. 133 УПК РФ, лицо, понесшее материальные потери, могло требовать их возмещения в порядке гражданского судопроизводства.

Какой же все-таки вариант юридической конструкции компенсаторного механизма возмещения вреда лицам, незаконно подвергнутым мерам процессуального принуждения в ходе уголовного судопроизводства, напрашивался для закрепления в законе? При этом, как отмечает В. В. Мурылева-Казак, рассматривая ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ автономно от реабилитации, «обоснованность наличия данных норм в уголовно-процессуальном законодательстве следует оценивать не столько с точки зрения их соответствия содержанию института реабилитации, сколько исходя из правовой природы регулируемых ими правоотношений, а также возможности эффективно защитить свои права и законные интересы тем лицом, которому был причинен вред»²⁷.

Нормы о возмещении вреда лицам, указанным в ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ, находятся под влиянием норм гражданского материального права о возмещении вреда. Можно утверждать, что они имеют гражданско-правовую природу и адаптированы к сфере уголовно-процессуальной деятельности. Изначально ст. 447 ГК РСФСР, а затем и ее «правопреемница», ст. 1070 ГК РФ, установили: вред, причиненный гражданину или юридическому лицу в результате незаконной деятельности органов дознания, предварительного следствия, прокуратуры, не повлекший последствий, предусмотренных п. 1 этой же статьи (например, незаконное осуждение, незаконное привлечение к уголовной ответственности) возмещается по основаниям и в порядке, установленном ст. 1069 ГК РФ.

Однако гражданско-правовая природа норм о возмещении вреда, причиненного вовлеченным в уголовно-процессуальные отношения лицам в результате неправомерного применения к ним уголовно-процессуального принуждения, автоматически не исключает вопрос о возможности использования альтернативных гражданскому процессуальному порядку процедур (средств) защиты их прав, прежде всего имущественных.

Трудно оспорить правильность и справедливость подхода, согласно которому для возмещения вреда лицам, незаконно подвергнутым мерам уголовно-процессуального принуждения, следует применять наиболее оптимальные процедуры, обеспечивающие реальную компенсацию имущественных потерь в разумные сроки. Относительно анализируемых ситуаций гражданский процессуальный порядок производства по требованию о возмещении вреда на основании ч. 3 ст. 133 УПК РФ затратен и малоэффективен. Данное предположение безусловно подтверждалось результатами изучения судебной практики, о чем последует речь далее.

В силу неопределенности и нечеткости правого регулирования возмещения имущественных потерь, связанных с производством по уголовному делу, судьи испытывают затруднения, к какой процедуре им надо прибегать в каждом конкретном случае и есть ли у заинтересованного лица право выбора соответствующей процедуры. Как замечает В. В. Мурылева-Казак, УПК РФ предусматривает три разных по природе механизма компенсации имущественных потерь как последствий осуществления уголовно-процессуальной деятельности: 1) процедура реабилитации; 2) возмещение вреда в порядке реабилитации для лиц, которые не подвергались уголовному преследованию; 3) возмещение процессуальных издержек. В силу гражданско-правовой природы отношений, регулируемых ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ, которая предопределяет процессуальную форму защиты, возмещение вреда лицам, указанным в ч. 3 ст. 133 и ст. 139, должно происходить в гражданско-процессуальной форме. При этом не требуется ждать окончания уголовного судопроизводства²⁸.

По поводу приведенного высказывания ограничимся следующими репликами. Материально-правовая природа права не всегда предопределяет процессуальную форму его защиты. Наглядный пример этому — институт реабилитации, в рамках которого требование реабилитированного о возмещении имущественного вреда, основанного на нормах гражданского права, приоритетно подлежит рассмотрению по правилам ст. 399 УПК РФ.

Касаемо утверждения В. В. Мурылевой-Казак о том, что уголовно-процессуальные средства защиты права на возмещение вреда, причиненного лицам, не являющимся участниками уголовного судопроизводства, задействуются только после окончания производства по уголовному делу, оно не вытекает из содержания гл. 18 УПК РФ. Итоговое решение по уголовному делу в данном случае не имеет юридического значения. Например, причинение имущественного вреда лицу, состоящему в родственных отношениях с обвиняемым, при производстве обыска в его жилище, порождает право на компенсацию имущественных потерь, возникших в результате нарушения требования закона о недопустимости не вызываемого необходимостью повреждения имущества (ч. 6 ст. 182 УПК РФ). В этой ситуации достаточно процессуального решения о признании незаконным проведения обыска в части повреждения имущества.

Изложенное показывает, что как на теоретическом, так и на нормативном уровнях концептуализация института возмещения вреда лицам, указанным в ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ, если иметь в виду закрепление в законодательстве самостоятельной юридической конструкции, компенсаторного механизма, выступающих существенным признаком любого правового института, не завершилась. В этом в текущий момент проявляется слабое место рассматриваемого правового образования. Но прогресс в этой части очевиден.

Нормативное образование, на основе которого и развивается, формируется в области уголовного судопроизводства институт возмещения лицу вреда, причиненного незаконным применением мер процессуального принуждения при производстве по уголовному делу, обнаруживается в ассоциации, объединяющей конституционные законоположения и соответствующие правовые позиции Конституционного Суда РФ, нормы УПК Ф и других федеральных законов, правовые позиции Верховного Суда РФ. Формально-юридическое, догматическое восприятие нормативной основы для возмещения вреда третьим лицам, когда он ассоциируется исключительно с комплексом правовых норм, объединенных в ряде статей и главах кодифицированного законодательного акта, в контексте современной методологии исследования отодвигается на второй план. Применительно к возмещению вреда в соответствии с ч. 3 ст. 133, ст. 139 юридическая конструкция выстроена в российской правовой системе в следующем виде: 1) нормы Конституции РФ; 2) правовые позиции Конституционного Суда РФ; 3) нормы УПК РФ и других федеральных законов; 4) правовые позиции Верховного Суда РФ.

Очевидно, что дефицит правовых предписаний в регулировании отношений, возникающих в связи с защитой права лица на возмещение вреда, причиненного ему незаконным применением мер процессуального принуждения, приводит к тому, что указанные общественные отношения надлежащим образом не урегулированы УПК РФ. Соответственно, юридический признак правового института, понимаемый как совокупность норм, закрепленных в законе, нуждается в дополнительном нормативном выражении, что фактически реализуемо в результате внесения изменений в действующее законодательство.

В перспективе следует ожидать уточнения содержания отдельных признаков рассматриваемого института в условиях, когда в теории и социологии права разрабатываются концептуальные и методологические основания теории юридических институтов, происходит овладение институциональным подходом к изучению права, что способно привести к коренному изменению современных взглядов на процессы образования и функционирования правовых систем, к постановке и решению новых проблем правоведения²⁹.

Возвращаясь к характеристике положений ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ, данной Л. В. Головко, выделим ту ее часть, где ученый особо отмечает стремление государства возместить участнику уголовно-процессуальных отношений вред за любые неоправданные стеснения, причиненные в ходе уголовного судопроизводства. Насущная задача сегодняшнего дня — придать этим гуманистическим намерениям государства оптимальную правовую форму практической реализации.

В теории уголовного процесса в этой части ведутся специальные исследования, итогом которых стали соответствующие предложения по совершенствованию уголовно-процессуального законодательства. Особо следует отметить разработанный В. В. Николюк доктринальный проект гл. 18.1 УПК РФ «Возмещение гражданам и юридическим лицам вреда, причиненного незаконным и необоснованным применением по уголовному делу мер процессуального принуждения и производством следственных действий»³⁰. Привлекают к себе внимание детальностью проработки и другие авторские предложения по дополнению и расширению нормативной основы возмещения вреда лицам, названным в ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ.

Так, Н. А. Аменицкая совершенно справедливо обращает внимание на многофункциональность института возмещения вреда, восстановления прав, нарушенных при применении принуждения в ходе производства по уголовным делам, который кроме восстановительной функции играет и превентивную роль, заставляя более ответственно, обоснованно принимать решения, связанные с принуждением. «Вопросы возможности и условий применения реабилитации, — пишет Н. А. Аменицкая, — связаны с оценкой законности и обоснованности принуждения, уголовного преследования, непосредственно затрагивают интересы участников противоположных сторон и являются в связи с этим проблемным институтом, нормы которого наиболее часто подвергаются толкованию и оспариваются участниками, а значит, требуют более тщательной и детальной регламентации»³¹.

Структурой монографии предусмотрено отдельное рассмотрение теоретических основ изучаемого института. В теории уголовного процесса нет сформировавшейся доктрины института возмещения вреда, причиненного незаконным применением мер уголовно-процессуального принуждения. Основные доктринальные подходы к исследованию сущности и назначения в уголовном судопроизводстве формирующегося в его недрах института возмещения вреда лицам, пострадавшим не собственно от незаконного уголовного преследования, а от незаконной уголовно-процессуальной деятельности, которая не охватывается вектором базовой функции обвинения (является по отношению к ней вспомогательной, обеспечительной), предполагают специальное, отдельное исследование признаков названного института. Также важно получить представление о правоприменительной практике в данной области. Вопросы практического применения норм о возмещении лицу вреда, возникшего в связи с производством по уголовному делу, составляют предмет исследования следующего параграфа.

§ 2. Конкретизация судебной практикой права на возмещение вреда, причиненного незаконной уголовно-процессуальной деятельностью

Излагаемая ниже информация как результат изучения судебных материалов, рассмотренных судами разных регионов страны, в целом отражает современное восприятие судебной практикой конституционного права каждого на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц (ст. 53 Конституции РФ). При этом нас интересуют не только многочисленные примеры из судебной практики, иллюстрирующие подмену уголовно-процессуального порядка гражданским, процессуальным. Поскольку подобная практика существует уже более 20 лет, т. е. носит устойчивый характер, напрашивается несколько предположений, могущих объяснить текущее состояние правоприменительной деятельности в этой части.

1. Имущественные потери лиц, указанных в ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ, возникшие вследствие незаконной уголовно-процессуальной деятельности, являются гражданско-правовым вредом. Они должны возмещаться по правилам гл. 59 ГК РФ, а ч. 3 ст. 133 и ст. 139 УПК РФ в данных случаях целесообразно признавать утратившими силу.

2. Право на возмещение вреда, возникшее вследствие незаконной уголовно-процессуальной деятельности, может защищаться с помощью уголовно-процессуальных средств. Привилегированный уголовно-процессуальный порядок, регулируемый гл. 18, ст. 399 УПК РФ, уже длительное время применяется для возмещения имущественного вреда реабилитированному и ничем себя не скомпрометировал. В доработанном и адаптированном варианте он вполне пригоден для рассмотрения требований о возмещении имущественных потерь, возникших вследствие незаконной уголовно-процессуальной деятельности.

3. Принципиальная возможность использования для защиты права лица на возмещение вреда, наступившего от незаконной уголовно-процессуальной деятельности, гражданско-процессуальной либо уголовно-процессуальной форм обусловлена неоднозначностью юридической природы и отраслевой принадлежности возникающих в данных случаях отношений. Кроме того, «вживление» в УПК РФ дополнительных норм о порядке признания у лица права на возмещение вреда, причиненного в ходе производства по уголовному делу, но не связанного с его уголовным преследованием, не встречает препятствий с позиций законодательной техники.

В контексте приведенных положений и осуществлена выборка дел для изучения, а также применена следующая методика их анализа. Суть ее заключается в том, что анализ принятых по делу промежуточных и итоговых решений не ограничивается, как это обычно принято, их научным комментарием. Предприняты попытки определить в каждом случае правовую природу отношений, возникших при обращении граждан в суд с заявлением о возмещении им вреда, причиненного в ходе производства по уголовному делу. Мотивировочная часть соответствующих процессуальных актов, где концентрируются все установленные по делу сведения, после проверки и оценки которых дело разрешается по существу, исследуется также с позиций возможности принятия судом альтернативных решений на основе одних и тех же сведений, имеющихся в деле. Материалы каждого дела воспринимаются также с точки зрения объективного влияния пробелов в нормативном регулировании возмещения вреда лицам, подвергавшимся незаконному процессуальному принуждению в ходе производства по уголовному делу, на принятые по нему итоговые решения. С позиций предпочтения использования для возмещения лицу имущественных потерь, обусловленных применением к нему процессуальных принудительных мер, привилегированного уголовно-процессуального порядка (гл. 18, ст. 399 УПК РФ) материалы изученных дел учитывались также при моделировании доктринальных проектных норм о внесении изменений и дополнений в УПК РФ в части признания за физическими и юридическими лицами права на возмещение вреда, причиненного им незаконной уголовно-процессуальной деятельностью.

Подробный анализ нормативно-правового регулирования общественных отношений, возникающих в сфере защиты прав и законных интересов физических и юридических лиц, предусмотрен третьей главой монографии. Здесь следует напомнить о том, что правовой институт реабилитации, в рамках которого осуществляется возмещение вреда реабилитированному с использованием судебной процедуры, регламентируемой ст. 399 УПК РФ, имеет принципиальные различия с внешне схожим другим правовым институтом, также имеющим своим назначением возместить вред лицам, указанным в ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ.

В отношении реабилитированного в законе говорится отдельно об основаниях возникновения права на реабилитацию, в качестве которых выступают вынесение судом, следователем, дознавателем итогового решения по делу, аннулирующего уголовное преследование лица независимо от стадии производства (ст. 133 УПК РФ), и о признании права на реабилитацию, включая право на возмещение вреда в связи со снятием уголовного преследования с подозреваемого, обвиняемого, подсудимого, осужденного (ст. 134 УПК РФ).

Немаловажно, что закон, усиливая значение момента, легитимирующего право на возмещение вреда, связанного с уголовным преследованием, предписывает обязательность письменного отражения в судебном приговоре, постановлении дознавателя, следователя факта признания названного права у реабилитированного. И, наконец, суд, следователь, дознаватель обязаны также письменно известить реабилитированного о праве на возмещение вреда с разъяснением порядка его возмещения (ч. 1 ст. 134 УПК РФ). И только имея на руках извещение о порядке возмещения вреда, реабилитированный вправе обратиться в суд с требованием о возмещении имущественного вреда и принятии судебного решения о производстве выплат.

Совершенно иначе выглядит нормативное правовое регулирование оснований и порядка возмещения вреда в соответствии с ч. 3 ст. 133, ст. 139 УПК РФ. Значимы ли здесь практически такие понятия, как «возникновение права на возмещение вреда» и «признание права на возмещение вреда»? Скорее всего, ответ может быть только положительным. Но указанный элемент процедуры возмещения вреда для данных случаев выпал из поля зрения законодателя.

Далее на основе материалов судебных дел, абсолютно не похожих по фактическим обстоятельствам, излагаются результаты анализа конкретных процессуальных решений и действий профессиональных участников уголовного процесса. Такая подача материала позволяет избирательно акцентировать внимание на наиболее интересных и спорных вопросах исследуемой темы, не превращая результаты изучения судебной практики в обзор или письменную консультацию.

Во многом схожая методика исследования судебного правоприменения в части производства по разрешению требований физических и юридических лиц о возмещении имущественных потерь, вызванных незаконной уголовно-процессуальной деятельностью, применена при анализе нормативно-правовой основы данного вида компенсаторного производства. Однако судебная практика рассматривается в несколько ином аспекте — в контексте понимания и как источника уголовно-процессуального права. Соответствующий материал также выделен в отдельный параграф в силу своей существенной специфики.

Как правильно считают авторы интересной и чрезвычайно информативной коллективной монографии «Формирование и развитие отраслей права в исторической и современной правовой реальности России», подготовленной башкирскими учеными-процессуалистами, обобщения судебной практики важны сами по себе, независимо от того, выражены они в специальных официальных документах органов судебной власти или предназначены исключительно для нужд повышения квалификации судей и других практикующих юристов. Многие нестандартные ситуации, новые для большинства судей, либо просто не получившие широкого распространения, требуют от последних столь же нестандартных, эвристических подходов к их разрешению, на которые по определению способны не все³².

Итак, первое дело. В суд с иском к Министерству финансов РФ в лице казначейства по Мурманской области о возмещении имущественного вреда и компенсации морального вреда обратился Ю. Вред причинен истцу в результате проведения осмотров 7 сентября 2019 г. и 19 декабря 2019 г. в принадлежащих ему помещениях: ангаре и нежилых зданиях.

Постановлением прокурора Мурманской области от 6 декабря 2019 г. и постановлением заместителя прокурора Первомайского округа г. Мурманска от 6 февраля 2019 г. протоколы осмотра признаны незаконными. В ходе осмотра было повреждено имущество истца: замок холодильника на 50 тонн, роллерные ворота, металлические ворота, общая стоимость составила 77 600 рублей, моральный вред истец оценил в 100 000 рублей, а также просил взыскать расходы по оплате услуг представителя и эксперта в сумме 43 000 рублей и 14 000 рублей.

Решением Октябрьского районного суда г. Мурманска от 30 августа 2022 г., оставленным без изменения апелляционным определением судебной коллегии по гражданским делам Мурманского областного суда от 1 февраля 2023 г., в удовлетворении исковых требований Ю. отказано.

Определением судебной коллегии по гражданским делам Третьего кассационного суда общей юрисдикции от 26 июня 2023 г. отменено апелляционное определение судебной коллегии по гражданским делам Мурманского областного суда от 1 февраля 2023 г., дело направлено на новое рассмотрение в суд апелляционной инстанции.

Отменив решение Октябрьского районного суда г. Мурманска от 30 августа 2022 г., судебная коллегия по гражданским делам Мурманского областного суда удовлетворила требования Ю.³³

Доктринальная оценка принятых по делу судебных решений. Суд, рассматривая требование о возмещении имущественного вреда и компенсации морального вреда, причиненного при проведении следственных действий в виде осмотра принадлежащих истцу помещений, не посчитал надлежащим и достаточным порядок признания прокурором названных следственных действий незаконным в соответствии со ст. 124 УПК РФ для того, чтобы разрешить требование заявителя о возврате имущественных потерь по правилам ч. 3 ст. 133 УПК РФ.

Недостатки правового регулирования. Принятое итоговое судебное решение со стороны выглядит как обычное дискреционное усмотрение судьи. Заявлен гражданский иск, который рассматривался в порядке гражданского производства фактически четыре года. Столь же естественным воспринималось бы использование для разрешения вопроса о возмещении имущественного вреда Ю. процедуры, предусмотренной нормами гл. 18 УПК РФ, среди которых центром притяжения является ч. 3 ст. 133 УПК РФ. Однако в УПК РФ не определены и не названы должностное лицо или орган, которые обязаны разъяснять «жертве» незаконной уголовно-процессуальной деятельности его право и порядок восстановления имущественного положения, альтернативный процедуре рассмотрения гражданского иска. В анализируемой ситуации было бы логичным, чтобы такое разъяснение давалось прокурором, принимающим в порядке ст. 124 УПК РФ решение по жалобе с оценкой законности и обоснованности мер процессуального принуждения, которым подвергался участник уголовно-процессуальных отношений, в том числе при проведении следственных действий.

Традиционный гражданский процессуальный порядок возмещения ущерба, причиненный незаконным ведением уголовного судопроизводства, как показывает ознакомление с правоприменительной практикой в этой части, явно выпадает за границы разумного срока уголовного судопроизводства. В приведенном примере решения о признании результатов осмотра незаконными приняты прокурором 6 декабря 2019 г., а о возмещении вреда — спустя четыре года.

Выводы. Отсутствие в УПК РФ предписаний об обязанности дознавателя, следователя, прокурора, суда разъяснять лицу, подвергавшемуся незаконному уголовно-процессуальному принуждению, право и порядок восстановления его имущественного положения, альтернативный процедуре рассмотрения гражданского иска, — явный пробел в уголовно-процессуальном законодательстве. Он негативно сказывается на фактической реализации ч. 4 ст. 11 УПК РФ, гарантирующей возмещение вреда любому лицу, пострадавшему от незаконных процессуальных действий. Данный недостаток в правовом регулировании механизма возмещения вреда лицам, указанным в ч. 3 ст. 133 УПК РФ, требует устранения.

Рассмотрим другие случаи. Представитель юридического лица обратился в Нижегородский районный суд г. Н. Новгород с жалобой в порядке ст. 125 УПК РФ, в которой просил признать незаконными действия следователя по проведению обыска в помещении общества и изъятию документов, принадлежащих иному юридическому лицу. В обоснование жалобы заявитель указал, что следователь произвел обыск в здании юридического лица и иных помещениях, не имея при этом разрешения на производство обыска.

Постановлением судьи Нижегородского районного суда г. Н. Новгород от 26 августа 2020 г. заявителю отказано в принятии жалобы к рассмотрению ввиду отсутствия предмета судебного контроля в порядке ст. 125 УПК РФ.

В апелляционной жалобе представитель юридического лица просил отменить постановление судьи, поскольку не является участником уголовного судопроизводства на стадии судебного разбирательства уголовного дела и не имеет возможности оспорить обыск.

Апелляционным постановлением Нижегородского областного суда от 29 октября 2020 г. в удовлетворении апелляционной жалобы отказано³⁴.

Данный пример отражает распространенные в следственно-судебной практике ситуации, когда заинтересованные лица оспаривают и законность обыска, проведенного на основании «судебного ордера». Поэтому обратимся к материалам другого уголовного дела, при расследовании которого имел место обыск в квартире по месту проживания подозреваемого.

В Сормовский районный суд г. Н. Новгород от С. поступила жалоба в порядке ст. 125 УПК РФ, в которой заявитель просила признать незаконными действия следователя по проведению обыска в ее жилище и изъятию в ходе обыска предметов.

Постановлением судьи Сормовского районного суда г. Н. Новгород от 8 декабря 2021 г. заявительнице отказано в принятии жалобы к рассмотрению ввиду отсутствия предмета судебного контроля в порядке ст. 125 УПК РФ.

В апелляционной жалобе С. указала, что не является подозреваемой, обвиняемой по уголовному делу, изъятие ее имущества следователем не мотивировано.

Суд апелляционной инстанции, отказывая заявителю в удовлетворении жалобы, указал: вопрос о наличии правовых оснований для производства обыска в жилище С. разрешался ранее при даче разрешения следователю на проведение данного следственного действия, вопрос о признании незаконными действий следователя предрешает оценку протокола обыска, которая может быть дана в ходе рассмотрения уголовного дела по существу³⁵.

Итак, в рамках производства по данному уголовному делу проведен обыск в жилище С. на основании соответствующего судебного решения. В ходе обыска изъята, наряду с другим имуществом, компьютерная техника, принадлежащая, со слов С., детям, а также бытовая техника, принадлежащая ей. В жалобе, поданной в суд в порядке ст. 125 УПК РФ, С. просит вернуть указанное имущество как изъятое незаконно.

Доктринальная оценка принятых по делу судебных решений. Выбор порядка проверки законности обыска зависит от следующих объективно установленных обстоятельств.

Во-первых, в обоих случаях обыск проводился на основании судебного решения, принятого в соответствии с правилами ст. 165 УПК РФ. Его законность с точки зрения наличия правовых оснований не оспаривалась участниками уголовного судопроизводства. При необходимости единственно возможной процессуальной формой проверки законности судебного постановлении об удовлетворении ходатайства следователя о производстве обыска в жилище является апелляционный и кассационный порядок пересмотра судебных актов (гл. 45.1, гл. 47.1 УПК РФ).

Во-вторых, выдача судьей следователю разрешения на обыск в жилище не страхует от возможных незаконных действий со стороны следователя и привлеченных к проведению обыска сотрудников органа дознания. В случае нарушения требований закона о недопустимости при обыске не вызываемых необходимостью повреждений имущества (ч. 6 ст. 182 УПК РФ) не исключается обжалование в суд в порядке ст. 125 УПК РФ незаконных действий следователя и оперативных сотрудников, имевших место при проведении обыска и причинивших вред, хотя обыск и был санкционирован судом.

Приемлемость жалобы на законность изъятия при обыске имущества вызывает сомнения. Закон и судебная практика исходят из того, что изымаемые предметы и документы могут иметь значение вещественных доказательств, в связи с чем они должны быть осмотрены, описаны, сфотографированы, в случае признания вещественными доказательствами они приобщаются и хранятся при уголовном деле. Процессуальный режим обращения с вещественными доказательствами установлен в законе (ст. 81.1 и 82 УПК РФ) и ряде постановлений Правительства РФ. Он предусматривает и возвращение изъятого имущества собственнику (владельцу). Отсутствие у заявителя процессуального статуса подозреваемого, обвиняемого в уголовном деле, как это и было в анализируемом случае, значения не имеет. Большая часть таких жалоб, поданных в суд в порядке ст. 125 УПК РФ, не принимаются к рассмотрению.

Иной порядок проведения обыска, допускающий судебное обжалование действий следователя в части изъятия при обыске предметов и документов, могущих иметь значение вещественных доказательств либо служить целям возмещения ущерба, причиненного преступлением, затруднил бы работу судов и органов предварительного расследования, ежедневно проводящих, если брать масштабы страны, тысячи обысков и выемок.

Проведенный анализ судебных материалов о рассмотрении жалобы С., считающей действия следователя при обыске незаконными, «высвечивает» несколько серьезных аспектов, которые допустимо проецировать на институт возмещения вреда лицам, незаконно подвергавшимся мерам процессуального принуждения.

Для установления наличия или отсутствия основания и условий применения положений ч. 3 ст. 133 УПК РФ следует иметь в виду ситуации, когда имущественные потери лица являются следствием законного и обоснованного применения меры процессуального принуждения. Например, наложение ареста на имущество всегда связано с ограничениями во владении, пользовании и распоряжении имуществом, причем в течение длительного времени, что неизбежно причиняет материальный вред лицам, на имущество которых наложены правоограничения.

Изъятие при обыске различных предметов, денег, ценностей, транспортных средств с признанием их вещественными доказательствами по уголовному делу и отдельным их хранением вызывает череду имущественных потерь для собственника и владельца имущества, лиц, в жилище которых проводился обыск.

Если применявшиеся в ходе производства по уголовному делу меры процессуального принуждения не признаны в установленном законом порядке незаконными и необоснованными, то действует презумпция «правомерного уголовного преследования» или «правомерного производства следственного действия».

Ошибочно полагать, что любой вред, нанесенный кому-либо принудительными процессуальными мерами, может и должен быть возмещен в рамках принятой на себя ответственности государства перед участниками уголовного судопроизводства. Законодатель допускает в интересах раскрытия и расследования преступлений различные виды принуждения, применение которых способно принести лицу имущественные потери. Например, к таким последствиям приводит наложение ареста на имущество или вызванное необходимостью повреждение имущества физических и юридических лиц в связи с проведением обыска.

Недостатки правового регулирования. Устанавливая порядок обыска и подчиняя его цели формирования доказательств в уголовном деле, достижение которых в том числе обеспечивается и мерами государственного принуждения, закон считает недопустимым при обыске повреждение имущества, если это не вызывается необходимостью (ч. 6 ст. 182 УПК РФ). Когда соответствующие повреждения имуществу нанесены, и есть основания полагать, что они излишни, не оправданы, на подобные незаконные действия следует реагировать оперативно и не откладывать их проверку до момента рассмотрения уголовного дела по существу. Поэтому не должно исключаться обжалование в суд в порядке ст. 125 УПК РФ незаконных действий, имевших место при проведении обыска и причинивших вред, хотя обыск и был санкционирован судом.

Выводы. Данный подход к пониманию ответственности государства перед участниками уголовно-процессуальной деятельности представляется правильным, и его надлежит нормативно выразить в УПК РФ. Для этого ч. 6 ст. 182 УПК РФ целесообразно изложить в следующей редакции:

«6. При производстве обыска могут вскрываться любые помещения, если владелец отказывается добровольно их открыть. При этом не должно допускаться не вызываемое необходимостью повреждение имущества. Действия дознавателя, следователя, должностных лиц органа, осуществляющего ОРД, участвующих в обыске, выразившиеся в повреждении имущества, явно несоразмерные необходимому, могут быть обжалованы в районный суд по месту производства обыска в порядке, предусмотренном ст. 125 настоящего Кодекса».

В Бабушкинский районный суд г. Москвы обратился заявитель — адвокат Л. — с жалобой, поданной в порядке ст. 125 УПК РФ, в которой он просит признать незаконным решение следователя от 19 мая 2022 г. о принудительном приводе свидетеля К. Заявитель ссылался на то, что К. зарегистрирована в Ростовской области, повестки в ее адрес не поступали. К. была незаконно задержана и доставлена к следователю. Тем самым принудительным приводом ограничено ее право на свободу передвижения.

Жалоба заявителя рассмотрена 12 октября 2022 г. с участием заинтересованных лиц. В судебное заседание следователем представлены постановление о приводе свидетеля К., рапорт сотрудника полиции о доставлении К. к следователю, протокол допроса ее в качестве свидетеля. Иные документы в судебное заседание не представлены. На основании изложенного суд жалобу заявителя удовлетворил, признал незаконным решение следователя о приводе свидетеля К.

На указанное постановление суда было принесено прокурором апелляционное представление, которое 5 декабря 2022 г. рассмотрено Московским городским судом и удовлетворено. В обоснование решения