Модернизация гражданского законодательства

Правовой опыт и направления развития

Монография

Под общей редакцией
доктора юридических наук, профессора
Е. В. Вавилина,
доктора юридических наук, профессора
Л. Ю. Василевской

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 347

ББК 67.404

М74

Рецензенты:

Латыпов Д. Н., доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры предпринимательского права, гражданского и арбитражного процесса Пермского государственного национального исследовательского университета;

Седова Ж. И., доктор юридических наук, доцент, заместитель генерального директора по правовым вопросам и корпоративным отношениям ПАО «ЭЛ5-Энерго».

Под общей редакцией доктора юридических наук, профессора, заведующего кафедрой гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), судьи Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации в отставке, члена Совета при Президенте Российской Федерации по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства Е. В. Вавилина, доктора юридических наук, профессора, профессора кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), члена Научно-консультативного совета при Верховном Суде Российской Федерации, Почетного работника высшего профессионального образования Российской Федерации, Заслуженного юриста Российской Федерации Л. Ю. Василевской.

Предлагаемая вниманию читателя монография – дань памяти и уважения выдающемуся цивилисту, талантливому педагогу, блестящему лектору и замечательному человеку, доктору юридических наук, профессору Виктору Павловичу Мозолину.

В работе представлены результаты авторских исследований его учеников (аспирантов, докторантов, соискателей), которые основывались на правовых воззрениях В. П. Мозолина.

В книге рассмотрены перспективы развития цивилистики и правоприменительной практики, проанализированы проблемы корпоративного, договорного и вещного права, новые цифровые объекты гражданских прав, тенденции развития гражданского законодательства в условиях цифровизации.

Законодательство приведено по состоянию на 30 марта 2025 г.

Для широкого круга ученых-юристов, интересующихся цивилистикой, практикующих юристов, преподавателей, студентов, аспирантов и докторантов высших юридических учебных заведений.

УДК 347

ББК 67.404

© Коллектив авторов, 2025

© ООО «Проспект», 2025

Светлой памяти Виктора Павловича Мозолина,
доктора юридических наук, профессора,
заведующего кафедрой гражданского права МГЮА
посвящается...

АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ

1. Аюшеева Ирина Зориктуевна — кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 2, параграф 2.

2. Белова Дина Александровна — кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 2, параграф 4.

3. Беседин Анатолий Николаевич — кандидат юридических наук, доцент кафедры предпринимательского и корпоративного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 3, параграф 1 (в соавторстве с Е. А. Козиной).

4. Вавилин Евгений Валерьевич — доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), судья Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации в отставке, член Совета при Президенте Российской Федерации по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства — глава 1, параграфы 1, 2, 3, 4, 5.

5. Вавилин Валерий Евгеньевич — ведущий советник отдела законодательства в сфере социально-экономического развития Правового департамента Министерства экономического развития Российской Федерации, аспирант кафедры предпринимательского и корпоративного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 6, параграф 3.

6. Василевская Людмила Юрьевна — доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), Почетный работник высшего профессионального образования РФ, член Научно-консультативного совета при Верховном Суде Российской Федерации, Заслуженный юрист Российской Федерации — предисловие, глава 2, параграф 1.

7. Габараев Эдуард Александрович — кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 6, параграф 5.

8. Габов Андрей Владимирович — член-корреспондент РАН, Заслуженный юрист Российской Федерации, доктор юридических наук, и. о. заведующего сектором гражданского и предпринимательского права Института государства и права РАН, научный руководитель юридического института Белгородского государственного национального исследовательского университета, член Совета при Президенте Российской Федерации по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства — глава 3, параграф 3 (в соавторстве с В. А. Лаптевым).

9. Голубцов Валерий Геннадьевич — доктор юридических наук, профессор, Председатель Арбитражного суда Пермского края, профессор кафедры предпринимательского права, гражданского и арбитражного процесса Пермского государственного национального исследовательского университета — введение.

10. Гринь Олег Сергеевич — кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры гражданского права, заведующий кафедрой медицинского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 5, параграф 1.

11. Емелькина Ирина Александровна — доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой гражданского права и процесса Юридического факультета имени М. М. Сперанского Института права и национальной безопасности Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации — глава 4, параграф 1.

12. Зайцева Юлия Анатольевна — кандидат юридических наук, государственный советник Российской Федерации 2 класса, руководитель направления по научно-методической работе общественно полезного фонда «Центр нотариальных исследований — глава 4, параграф 2.

13. Козина Елена Александровна — кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры предпринимательского и корпоративного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 3, параграф 1 (в соавторстве с А. Н. Бесединым).

14. Козлова Елена Борисовна — доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 6, параграф 1.

15. Лаптев Василий Андреевич — доктор юридических наук, советник президента РАН, главный научный сотрудник сектора гражданского и предпринимательского права Института государства и права РАН, профессор кафедры предпринимательского и корпоративного права Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), судья Арбитражного суда города Москвы в отставке — глава 3, параграф 3 (в соавторстве с А. В. Габовым).

16. Лескова Юлия Геннадьевна — доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой предпринимательского, трудового и корпоративного права Института права и национальной безопасности Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации — глава 3, параграф 5.

17. Мацакян Гоар Суреновна — кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 4, параграф 3.

18. Мухамадеева Рената Асхадулловна — кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 5, параграф 2.

19. Носов Дмитрий Владимирович — кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 3, параграф 4.

20. Османова Диана Османовна — кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 5, параграф 3.

21. Подузова Екатерина Борисовна — кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 2, параграф 3.

22. Сепиханов Сепихан Русланович — магистрант Института частного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 6, параграф 4.

23. Сойфер Татьяна Владимировна — доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 3, параграф 2.

24. Тасалов Филипп Артемьевич — доктор юридических наук, директор Института государственных и регламентированных закупок, конкурентной политики и антикоррупционных технологий, профессор кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) — глава 6, параграф 2.

ПРЕДИСЛОВИЕ

К 100-летию со дня рождения выдающегося ученого Виктора Павловича Мозолина: жизнь служения Родине и Цивилистике

Предлагаемая вниманию читателя монография — дань памяти и глубокого уважения выдающемуся цивилисту, доктору юридических наук, профессору, заведующему кафедрой гражданского права МГЮА Виктору Павловичу Мозолину.

Вклад профессора В. П. Мозолина в науку гражданского права общепризнан. Его имя известно не только в России, но и за рубежом. На трудах Виктора Павловича и учебниках по гражданскому праву под редакцией В. П. Мозолина выросло несколько поколений цивилистов, юристов-практиков в СССР и современной России.

Мне повезло в жизни. Мой профессиональный путь и рост связан с удивительным человеком, известным цивилистом планетарного масштаба, огромный творческий потенциал которого нашел отражение в различных сферах деятельности: научной, педагогической и законотворческой. Речь идет о Викторе Павловиче Мозолине, знакомство с которым состоялось в начале сентября 2005 года, когда я приехала в МГЮА к нему на собеседование для возможного трудоустройства в Академию на кафедру гражданского права. Для меня этот приезд был настоящим судьбоносным событием. А как иначе? Мне предстояло пройти собеседование — своеобразное «тестирование» на проверку профессионализма, проводимое заведующим кафедрой гражданского права Первого юридического вуза страны, имя которого ошеломляло и восхищало каждого, кому посчастливилось общаться с Виктором Павловичем! Я знала, что не каждый доктор наук мог пройти его собеседование. Эта первая встреча — до сих пор в моем сердце — самое теплое и благодарное воспоминание! Он познакомил меня со своим восприятием удивительного мира науки гражданского права и его ярчайшими представителями, имена которых у всех юристов на слуху, — это талантливые цивилисты, доктора юридических наук Алексей Иванович Масляев и Виталий Васильевич Безбах.

О дружбе В. П. Мозолина, А. И. Масляева (профессора нашей кафедры) и В. В. Безбаха (докторанта Виктора Павловича, доктора юридических наук, профессора) — трех ярких личностей, гигантов цивилистики, можно говорить, наверное, часами. Они оказались в самой гуще творческого процесса в конце 90-х годов XX столетия, рождавшего новые гражданские законы, и которые, на мой взгляд, еще больше сплотили их как единомышленников. И самое удивительное то, что совместная работа еще больше укрепляла их дружбу. Доказательством тому служило доброе и теплое отношение каждого ученого друг к другу на протяжении всей жизни.

Вспоминая прошедшие годы, я с уверенностью могу сказать, что эта встреча с Виктором Павловичем буквально перевернула всю мою профессиональную педагогическую деятельность: я стала заниматься не просто любимым делом — цивилистикой, но и оценивать проблемы гражданского законодательства через призму их видения и оценивания Виктором Павловичем. Этому, безусловно, способствовали диалоги с ним. Я не забываю об этом никогда. Часто на память приходят наши беседы, которые обычно начинались с различных вопросов, задаваемых мне Виктором Павловичем по различным проблемам гражданского права. Во время таких дискуссий Виктор Павлович излагал свое представление о гражданском праве как основной ветви права в системе российского права, о концепции интеллектуальных прав, о соотношении доктрины и закона с точки зрения Конституции, о реперных точках и реперных нормах в гражданском праве, о юридической природе корпоративных отношений и неорецепции институтов корпоративного права, о цене в возмездном договоре и многом другом. Его энциклопедичность ума и эрудиция просто поражали!

Как известно, период слома советской системы хозяйствования нередко сопровождался «рождением» в неокрепших умах тех, кто противодействовал принятию разумных дополнений и изменений в ГК РФ в период перестройки, очередных квазиконструкций, искажающих суть многих традиционных гражданско-правовых институтов. И как показала практика, самодовольное ощущение превосходства «практиков» над «теоретиками» под влиянием давления тех или иных лоббистских кругов при принятии законов и поправок в ГК РФ каждый раз терпело фиаско от сплава высочайшей научной мысли, аргументации и духовной культуры тех уникальных цивилистов, педагогическая деятельность которых была тесно связана с наукой. Виктор Павлович доказывал, что серьезная наука прочно стоит на «земле», демонстрируя на своих лекциях и практических занятиях высочайший профессионализм и компетентность в решении сложнейших практических проблем.

Я безмерно благодарна судьбе за встречу с Виктором Павловичем, и знаю абсолютно точно: не будь в далеком 2005 году моего визита в МГЮА, моя профессиональная жизнь была бы другой.

Я благодарна Виктору Павловичу не только за неизменное дружеское отношение, но и поддержку в самые сложные периоды моей жизни. Уверена, что каждый его ученик может сказать о нем только самое доброе и хорошее в превосходной степени, потому что Виктор Павлович — самый замечательный, самый лучший, самый изумительный, самый потрясающий Человек, Учитель и Ученый! Для меня он всегда на «пьедестале», а его недосягаемая профессиональная «высота» позволяет осознать достаточно банальную и простую истину: ни на минуту нельзя останавливаться в профессии. В жизни не может быть остановок, ведь гражданское право — это и есть наша жизнь, жизнь в праве, интересная, увлекательная и захватывающая!

К его творчеству с большим вниманием всегда относились видные представители юридического сообщества, коллеги, его ученики — студенты, аспиранты, докторанты, соискатели. Виктор Павлович много сделал для цивилистики, особенно для научного сообщества, которое в настоящее время представлено его многочисленными учениками.

На нашей кафедре гражданского права работают его ученики и последователи его творческого наследия, которых связывало с Виктором Павловичем творческое сотрудничество: это докторант Виктора Павловича — доктор юридических наук, профессор Т. В. Сойфер, кандидаты юридических наук, доценты нашей кафедры — Д. А. Белова, О. С. Гринь, Е. А. Моргунова, Е. Б. Подузова и др. На кафедре предпринимательского и корпоративного права преподают его ученики — кандидаты юридических наук, доценты А. Н. Беседин и Е. А. Козина.

В настоящее время кафедру гражданского права возглавляет доктор юридических наук, профессор, судья Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации в отставке, член Совета при Президенте Российской Федерации по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства Евгений Валерьевич Вавилин, докторская диссертация которого по проблеме осуществления гражданских прав и исполнению обязанностей высоко была оценена Виктором Павловичем. Я помню, как в далеком 2008 году он мне сказал: «Среди цивилистов вспыхнула новая яркая звезда — Вавилин Евгений Валерьевич. Читайте его работу, Людмила Юрьевна. Его труд — это, по сути, методология цивилистического исследования, которая касается новых подходов и трактовки осуществления гражданских прав».

Его докторантом был О. М. Свириденко — доктор юридических наук, в настоящее время — заместитель министра юстиции Российской Федерации, долгое время проработавший в органах судебной власти (Олег Михайлович был членом Высшей квалификационной коллегии судей, Председателем Арбитражного суда г. Москвы, заместителем Председателя Верховного Суда Российской Федерации — Председателем Судебной коллегии по экономическим спорам ВС РФ).

Известный цивилист, доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой предпринимательского права, гражданского и арбитражного процесса Пермского государственного национального исследовательского университета В. Г. Голубцов был докторантом Виктора Павловича, блестяще защитил в МГЮА докторскую диссертацию и в настоящее время Валерий Геннадьевич — Председатель Арбитражного суда Пермского края.

Вспоминаю время (это было в 2010 г.), когда Виктор Павлович дал мне задание (МГЮА был ведущей организацией по докторской диссертации А. В. Габова «Проблемы гражданско-правового регулирования отношений на рынке ценных бумаг») подготовить отзыв ведущей организации для обсуждения его на заседании кафедры. Вручая в своем кабинете увесистый, объемный том докторской диссертации Андрея Владимировича, Виктор Павлович сказал: «Работа фундаментальная, основательная, новаторская. Меня радует, что появилось исследование по ценным бумагам, уровень и масштаб которого таков, что можно смело утверждать — на сегодняшний день ему нет равных в современной России». В настоящее время Андрея Владимировича Габова, авторитетного и талантливого цивилиста, известного своими многочисленными трудами не только в России, но и за рубежом, знает, я в этом уверена, каждый юрист. На сегодняшний день А. В. Габов — член-корреспондент РАН, Заслуженный юрист Российской Федерации, доктор юридических наук, и. о. заведующего сектором гражданского и предпринимательского права Института государства и права РАН, научный руководитель юридического института Белгородского государственного национального исследовательского университета, член Совета при Президенте Российской Федерации по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства.

Без преувеличения можно сказать, что под влиянием идей В. П. Мозолина в настоящее время расширился спектр теоретико-правовых исследований по различным вопросам гражданского права. Речь идет, прежде всего, о проблемах трансформации гражданского права, его динамике в условиях становления нового технологического уклада и цифровизации, о модернизации гражданского законодательства. Эти фундаментальные проблемы всегда оставались в центре внимания ученого.

Я была свидетелем того, как воззрения В. П. Мозолина постепенно переходят в формат методологического инструментария науки гражданского права, используемого не только теоретиками гражданского права, но и представителями других отраслей юридического знания. Трудно представить, чтобы кто-то в юридическом сообществе не знал имя известного цивилиста.

И еще один немаловажный штрих к портрету выдающего ученого. Весь профессиональный путь Виктора Павловича — это путь прославления Цивилистики и служения ей! Его служение Родине не только в военное (В. П. Мозолин был участником Великой Отечественной войны), но и в мирное время (Виктор Павлович был замечательным педагогом, лектором, интересным собеседником и уникальным цивилистом) — наглядный и непревзойденный пример для каждого из нас!

В нем удивительно сочетались интеллигентность и благородство, твердость характера и скромность, умение отстаивать свои принципы и убеждения, бескомпромиссность и миролюбие в проблемных ситуациях, отзывчивость и сопереживание, сочувствие и заботливое отношение, целеустремленность и решительность в принятии решений, масштабность мысли с предвосхищением будущего в праве и цивилистике. Это был кристально честный человек, беззаветно служивший всю свою жизнь Родине — России. Его жизнь — это честный и добросовестный труд по имя науки гражданского права и высоких нравственных идеалов.

Кафедра гражданского права благодарно чтит память великого ученого, развивает его подходы и взгляды, которые «живут» в трудах его учеников и последователей научных идей выдающегося цивилиста.

К 100-летию со дня рождения В. П. Мозолина, к Юбилею в память о Викторе Павловиче издана монография, посвященная современным проблемам развития цивилистики.

Л. Ю. ВАСИЛЕВСКАЯ,
доктор юридических наук,
профессор, профессор кафедры гражданского права
Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА),
Почетный работник высшего профессионального образования РФ,
член Научно-консультативного совета при Верховном Суде РФ,
Заслуженный юрист Российской Федерации

30.03.2025

ВВЕДЕНИЕ. СЛОВО ОБ УЧИТЕЛЕ

Кем был учитель? Он был наставником, обладал уникальным мировоззрением и огромным жизненным опытом, он был мудрым и справедливым человеком. Он был фронтовиком, который свято хранил память о тех событиях и тех людях, которые отдавали на той страшной войне жизнь за Родину. Был уникальным, очень интересным человеком с уникальными же взглядами, мыслями и главное — знаниями. Знаниями о том, о чем большинство советских ученых не имело четкого представления и понимания: знаниями о параллельном развитии права в рамках иного мироустройства, каким был капитализм для нашего правопорядка. И при этом он старался эти знания и основанное на них особое понимание происходящего не противопоставить окружающему миру, а донести имеющееся до всех, кто был рядом. До всех, кто, по его мнению, способен был это воспринять: от своих студентов и учеников-аспирантов до маститых ученых, корифеев, членов академий и многих советов. Таким был Виктор Павлович Мозолин для меня, для человека, которому наставника такого послал, наверное, Бог и вместе с Богом — Тамара Васильевна Жмурова, которая привела меня, докторанта «первого дня обучения», в кабинет именитого заведующего кафедрой, а увела оттуда — доктором наук.

Мой Виктор Павлович Мозолин, мой учитель и наставник!!! Человек, о котором мне посчастливилось написать эти несколько слов, за что я выражаю огромную признательность Московскому государственному юридическому университету имени О. М. Кутафина.

А вот какой он — Виктор Павлович Мозолин — для остальных, всех тех, кому посчастливилось знать его по блестящим работам, но кому не довелось быть с ним рядом, общаться и иметь роскошь этого человеческого общения.

Виктор Павлович Мозолин, родился 24 ноября 1924 г., — советский и российский юрист, доктор юридических наук, профессор, преподаватель.

Участник Великой Отечественной войны, воевал на Украинском фронте в составе 24-й и 60-й армий в звании лейтенанта стрелкового взвода. Награжден орденом Отечественной войны I степени, орденом Отечественной войны II степени, медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Выпускник юридического факультета МГУ (1951 г.) Впоследствии аспирант юридического факультета МГУ, где под руководством профессора А. Ф. Клеймана подготовил и в 1954 г. успешно защитил кандидатскую диссертацию на тему: «Гражданско-процессуальное правоотношение по советскому праву».

С 1954 г. — преподаватель, старший преподаватель, доцент, профессор МГУ. В Московском университете он читал лекции по международному праву. В 1961–1962 гг. проходил стажировку в Колумбийском университете (г. Нью-Йорк, США), а в 1967 г. защитил докторскую диссертацию на тему: «Правовое положение предпринимательских корпораций и основные тенденции развития законодательства о корпорациях в США».

Преподавательская и научная деятельность в МГУ продолжалась до 1970 г., там же в июне 1970 г. В. П. Мозолину было присуждено звание профессора.

С 1970 по 1980 год он работал в Университете дружбы народов им. Патриса Лумумбы, где занимал должности заведующего кафедрой, декана факультета, проректора.

С 1981 по 1999 год — главный научный сотрудник Института государства и права Академии наук СССР (РФ), в котором являлся заведующим сектором гражданского права.

В 1988–1990 г. читал лекции по советскому праву в Джорджтаунском университете (г. Вашингтон, США).

С 1992 г. — руководитель Высшей школы экономического права Международного университета и научный руководитель юридического факультета этого же университета.

В сентябре 2000 года назначен заведующим кафедрой гражданского и семейного права Московской государственной юридической академии (МГЮА) им. О. Е. Кутафина.

Член Совета при Президенте Российской Федерации по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства, член Научно-консультативного Совета при Высшем Арбитражном Суде РФ, член Научно-методического совета при Федеральной палате адвокатов, арбитр Международного Арбитражного суда при Торгово-промышленной палате.

Одновременно в 1988–2000 г. был главным юрисконсультом в группе «Мост», два года работал в английской юридической фирме «Cameron McKenna» (Лондон, Великобритания). Президент московского клуба «Ротари» (1990 г.)

Был женат, воспитал двух сыновей, троих внучек и внука.

Скончался 15 февраля 2015 года. Похоронен на Троекуровском кладбище.

На первый взгляд — сухие, банальные слова о жизненном пути. Но этого нельзя не знать о человеке, поскольку важные детали должны опираться на не менее важное знание о вехах в жизни человека!

Общение с Виктором Павловичем позволило мне в свое время узнать несколько больше, нежели то, что обозначено в официальной биографии, и чем я имею честь поделиться, поскольку именно это критично важно, по моему мнению, для приобретения не просто сухих биографических сведений, а полновесного впечатления об этом великом ученом и человеке — Викторе Павловиче Мозолине.

Виктор Павлович родился в рабочем поселке Юрино Марийской АССР. Поселок этот находился на берегу Волги и был славен тем, что рядом с ним находилась усадьба Шереметьевых. Род Мозолиных берет свое начало из Великого Новгорода. Родители его, как рассказывал Виктор Павлович, были простыми людьми, и потерял их Виктор Павлович почти одновременно, за несколько дней до начала войны. Когда началась война, ему было 16 лет, и он просился на фронт, куда его и призвали по окончании десяти классов, в августе 1942 года. В то время десять классов считалось хорошим образованием и выпускник школы — Виктор Мозолин — был назначен командиром пехотного взвода, ушел на передовую и прошел всю войну. Дважды был ранен: в боях под Полтавой и в 1944 году. Второе ранение оказалось тяжелым, он полтора года пролежал в госпитале, перенес тринадцать операций, но выжил и вернулся с войны героем.

А потом в жизни Виктора Павловича появилась юриспруденция. Сначала как профессия, а потом и как наука — дело всей жизни, которой его жизнь и была посвящена.

Первые свои шаги в науке Виктор Павлович сделал как процессуалист. Его труды о гражданском процессуальном правоотношении (основная работа «К теории правоотношения», опубликованная в 1959 г.) были общеизвестны и заняли достойное место в теории права и процессуальной науке.

Позднее сфера научных интересов Виктора Павловича сместилась к праву материальному: гражданскому и коммерческому; отечественному и что особенно выделялось — зарубежному.

Сфера его научных интересов была беспрецедентно широка: от гражданского процессуального правоотношения до концептуальных проблем современного российского гражданского права; от российского договорного права до права корпораций США и правовой специфики Индии; право собственности; договорное право; гражданское правоотношение; юридические лица; проблемы интеллектуальной собственности.

Особым направлением его исследований всегда было право публичной собственности, где вклад Виктора Павловича характеризуется как краеугольный. Достаточно в этой связи осознавать, что именно Виктор Павлович в числе первых обосновал идею о многоуровневом характере государственной собственности, противоположной тогдашнему постулату о единстве государственной собственности.

Список его работ огромен и уникален: «Права рационализаторов в СССР» (М., 1960), «Право собственности на имущество межколхозных предприятий и организаций» (М., 1963), «Корпорации, монополии и право в США» (М., 1966), «Договорное право в США и СССР: история и общие концепции» (совместно с американским профессором Е. А. Фарнсвортом) (М., 1988; Вашингтон, 1989, издана на русском и английском языке), «Право собственности в Российской Федерации в период перехода к рыночной экономике» (М., 1992; Вашингтон, 1993, издана на русском и английском языке), «Личность, право, экономика в современной Индии» (М., 1979), «Советское и иностранное гражданское право (проблемы взаимодействия и развития)» (М., 1989), «Развитие советского гражданского права на современном этапе» (М., 1980, в соавторстве), «Гражданское и торговое право капиталистических государств» (М., 1980, отв. редактор и автор нескольких разделов); отдельные главы в учебниках: «Советское гражданское право», т. II (М., 1961), т. I (М., 1969), т. II (М., 1970), «Гражданское право», часть первая, учебник для вузов (отв. редактор совместно с профессором А. И. Масляевым и автор глав), М., 2004; «Гражданское право», часть вторая, учебник для вузов (отв. редактор и автор глав), М., 2005; «Научно-практический комментарий к Гражданскому кодексу РФ части первой» (отв. редактор совместно с профессором Малеиной М. Н. и автор отдельных разделов), М., 2004; «Научно-практический комментарий к Гражданскому кодексу РФ части второй» (отв. редактор совместно с Малеиной М. Н. и автор отдельных разделов), М., 2006; «Комментарий к Федеральному закону «Об акционерных обществах» (совместно с А. П. Юденковым), М., 2002; «Современная доктрина и гражданское законодательство» (М., 2008), многочисленные статьи по проблемам совершенствования гражданского законодательства.

Важным событием для российской и не только юриспруденции стало издание учебника по гражданскому праву под его редакцией на английском языке в Великобритании, а также учебников по российскому гражданскому праву, гражданскому и торговому праву буржуазных стран.

Отдельно стоит упомянуть его, по сути, подвижническую деятельность на этапе современного реформирования гражданского права, где Виктор Павлович занимал особую позицию, как в законотворчестве, так и в анализе и формулировании академических взглядов, которые составляли основу проводимых реформ.

Краеугольными мировоззренческими и правовыми постулатами стали взгляды Виктора Павловича на правовое регулирование комплексных имущественных и неимущественных отношений и обоснование существования комплексных отношений как таковых в целом.

Уникальной его мыслью, высказанной в то время являлся тезис о том, что на смену разрозненным отраслям законодательства, регулировавшим на монопольных началах закрепленные за ними индивидуализированные виды общественных отношений, недостаточно скоординированных между собой и потому нередко противоречащих друг другу с претензиями на независимое каждого из них положение в системе права, должна прийти совершенно иная система права, базирующаяся на принципах единства входящих в систему правовых образований, действующих в режиме взаимодействия и взаимозависимости, благожелательного отношения, взаимопомощи друг к другу при исполнении лежащих на них обязанностях.

Эти мысли и суждения хранятся в том числе и в Перми и неизвестно, были ли они опубликованы в том виде, в котором готовились к публикации в 2013 году, — да простят нам все те, чьи права могут быть нарушены таким цитированием –, но я позволю себе привести цитату из той электронной переписки, которая велась нами в 2013 года, по причине того, что именно в этих тезисах выражены в самом концентрированном и понятном виде его воззрения в отношении системы современного российского права.

«На состоявшейся в октябре 2013 г. в Пермском университете очередном Конгрессе юристов — писал Виктор Павлович — нами была предложена для обсуждения разработанная в 2001 г. система трехуровневого российского права, которая полностью отражает новый тип возникших в рыночной экономике общественных отношений, регулируемых правом.

Ее основу составляет базовое в российском праве конституционное законодательство, формирующее единую целостность и эффективность действия системы российского законодательства и права в целом. Функцию структуры взаимодействия правовых образований, включенных в систему, выполняют отрасли законодательства, называемые ветвями права: гражданское, административное, налоговое, трудовое, уголовное законодательство, законодательство, регулирующее наряду с трудовым внутренние отношения в юридических лицах, и процедурное законодательство, в том числе Гражданский и Арбитражный процессуальный кодексы, а также Уголовно-процессуальный кодекс. Наконец, в третью группу правовых образований входят образования, функционирующие непосредственно в сфере удовлетворения личных потребностей граждан и производственных потребностей организаций в рыночной экономике. Речь идет о многочисленных структурно-комплексных образованиях, функционирующих на уровне композитных образований (Земельный, Жилищный и другие кодексы, общие законы об акционерных обществах, банках и банковской деятельности, некоммерческих организациях, о кооперативах и т. д.).

По своей юридической природе композитные образования характеризуются двумя важнейшими и взаимосвязанными между собой свойствами.

Во-первых, это новые повышенного качества и эффективности действия образования, созданные путем спекания существующих правовых институтов и (или) правовых норм различной отраслевой принадлежности, чаще всего публично-правовых норм. При этом получаемый при их использовании суммарный результат действия обязательно должен превосходить суммарный результат от их возможной индивидуальной деятельности, полученный от арифметического сложения двух или более цифр, например «2+2=4». В то время как суммарный результат деятельности в составе композитного образования должен быть, как минимум, не менее «2+2=5».

Во-вторых, возможность использования отраслевых особенностей объединяемых правовых институтов и норм продолжает сохраняться и при их действии в составе композитных образований».

Именно так формулировал свои мысли на этом актуальнейшем треке более чем десятилетие назад великий ученый-цивилист.

Отдельно скажу о том, как Виктор Павлович мог и умел отстаивать свои идеи. Элегантно, спокойно и уверенно. В конце своего небольшого сообщения, тогда в 2013 году он написал тогда дословно следующее: «Разумеется, автор не претендует на какую-либо непогрешимость выдвигаемых им идей. Наоборот, он будет весьма благодарен, если они не останутся без внимания со стороны всех читателей, а также самого законодателя».

Говоря о том особом вкладе в науку и том наследии, которое оставил Виктор Павлович, следует особо отметить его уникальную осведомленность о первоисточниках иностранного права, к которому многие относились в то время беспрекословно и подобострастно. И эти уникальные знания выделяли его взгляды на фоне множества других, поскольку это были не конъектурные суждения о «святости» всего иностранного, а нетривиальные идеи человека, исключительно осведомленного и понимающего суть, ученого, который черпал эти знания из первоисточников, а не довольствовался пересказом и поверхностным анализом.

Его взгляды на систему российского права отличались от общепринятых, это было смело и важно для того этапа развития российского права, поскольку дискуссия получалась широкой, а подчас даже и непримиримой. Поэтому, особенно сейчас, когда своевременность таких взглядов о комплексном характере правового регулирования даже в базовых отраслях российского права, очевидна для большинства исследователей, нужно вспомнить, кто именно обозначил такие взгляды и последовательно их отстаивал в самых разных формах и на самых разных площадках, полемизируя со многими корифеями и во многом с ними не соглашаясь. И очень важно сейчас, в канун 100-летия со дня рождения Виктора Павловича помнить и понимать его научные взгляды на систему российского права.

Комплексно-правовое регулирование экономических и иных отношений во всех сферах, начиная со второй половины XX века, становится ведущим направлением в национальном законодательстве многих промышленно развитых стран мира — писал Виктор Павлович.

В США, Англии и других странах, применяющих англо-американскую систему права, не знающую разделения права на публичное и частное, комплексное регулирование осуществляется по отдельным сферам применения права, например, в области недвижимости, корпоративного права, договорного права, банкротства.

Межотраслевые правовые институты и правовые нормы, входящие в структурно-комплексные образования, продолжают сохранять приданную им законом отраслевую целостность и принадлежность, не подвергаясь каким-либо сущностным или структурным изменениям.

Структурно-анатомическое содержание комплексных образований может включать в себя два вида правовых норм. Во-первых, это — правовые нормы, относящиеся к базовой части образования, состоящие из так называемой юридической платформы, на основе которой они должны функционировать. Данная платформа определяется сферой действия имущественных отношений, регулируемой правовыми нормами рассматриваемого комплексного образования.

Второй вид правовых норм в составе структурно-комплексного образования, выполняющих функцию специальных правовых норм, имеет чрезвычайно важное значение. Именно в этих нормах в конечном счете проявляется целевой характер всего комплекса в его практическом воздействии на регулируемые им отношения.

Они привносят в сам комплекс специфику правового регулирования, которая должна соответствовать и отображать особенность формы его применения.

Входящие в его состав правовые нормы частного и публичного права должны находиться в состоянии непрерывно функционирующей юридической совместимости при совместном их использовании в комплексе. Выражается это в необходимости органического сочетания частных и публичных интересов, принадлежащих субъектам соответствующего комплекса и выраженных в указанных видах правовых норм, что следует считать наиболее значимым фактором при определении эффективности функционирования комплексного законодательства в системе российского права.¹

Такая система была впервые предложена в докладе «О системе российского права» на Всероссийской конференции, организованной Московской государственной юридической академией 24 ноября 2001 г. и основная суть сводилась к следующему: в обобщенном виде система права структурно должна состоять из следующих трех уровней: конституционного права как базовой корнево-ствольной части российского права; системообразующих ветвей права, представляющих собой конструктивно-несущие части в структуре права; правовых образований, действующих в отдельных сферах жизнедеятельности общества и государства в форме комплексных кодексов и иных комплексных нормативных актов.

Конституционное право занимает господствующее положение в системе российского права. Все другие правовые общности (ветви права и правовые образования, относимые к третьему слою структуры российского права), берут свое начало и функционируют в строгом соответствии с конституционным правом, закрепленным в Конституции Российской Федерации.

К ветвям права с учетом вышеназванных критериев относятся семь правовых общностей: гражданское право, административное право, налоговое право, трудовое право, корпоративное право (находится в стадии нормативного формирования), уголовное право и процессуальное право, включая гражданское, арбитражное и уголовно — процессуальное право.

Наличие в полном объеме признаков понятия ветви права позволяет использовать каждую из названных ветвей права в качестве платформы для образования комплексных правовых общностей в соответствующих сферах жизнедеятельности общества и государства.

В отличие от ветвей права рассматриваемые правовые образования характеризуются тем, что входящие в их состав правовые нормы не являются по своей юридической природе однотипными нормами, принадлежащими к одной ветви права или иному одноцелевому правовому образованию. Наоборот, в комплексное правовое образование включаются нормы, принадлежащие к различным ветвям публичного и частного права.

Названные особенности комплексных образований, составляющих третий слой структуры в системе российского права, ни в какой мере не снижают юридическую важность и большую значимость их в российском праве, призванным регулировать имущественные отношения в сфере экономики. Более того, их роль в указанной сфере постоянно возрастает. Объясняется это тем, что комплексные правовые образования в сфере воздействия на экономику выступают в роли правовой формы, в которой объединяются и действуют правовые нормы, входящие в соответствующие ветви права, и специальные правовые нормы, отражающие специфику регулируемых комплексными образованиями отношений.

Гражданское право среди других ветвей права становится базовой юридической платформой, на базе которой формируются и будут формироваться в будущем комплексные правовые образования как прямые регуляторы имущественных отношений в отдельно взятых отраслях экономики нашей страны. В составе комплексных правовых образований содержатся три вида правовых норм: нормы частного права, нормы публичного права и межотраслевые нормы, именуемые реперными правовыми нормами².

При этом отмечалось особо, что Россия должна оставаться страной кодифицированного законодательства. Гражданский кодекс, опираясь на положения, закрепленные Конституцией Российской Федерации, по своей юридической сущности обречен быть основой развивающегося комплексного законодательства в сфере правового регулирования экономико-рыночных отношений. В сфере регулирования рыночной экономики в нем объединяются нормы частного и публичного права, предметом действия которых становятся, наряду с имущественными отношениями с участием третьих лиц, также отношения организационно-управленческого типа.³

Эти базовые высказанные в 2001 г. идеи и впоследствии предложения и Виктора Павловича получили признание специалистов по теории государства и права и видных ученых-цивилистов⁴. В МГЮА были подготовлены и изданы первое и второе издания учебников по гражданскому праву, включающих положения «О системе российского права» (в 2004 и 2011–2012 гг.), было защищено несколько кандидатских диссертаций.

И еще нечто очень важное, важное для того, чтобы понять каким человеком был Виктор Павлович. Он умел поддержать, умел делиться знаниями и возможностями и очень многое сделал для окружавших его людей! И это касается не только личных отношений. Он, будучи человеком с огромным управленческим опытом, возможностями и авторитетом поддерживал и давал дорогу в жизнь и многим академическим проектам. Такова история возникновения Пермского конгресса ученых-юристов.

Вскоре после защиты мной докторской диссертации, консультантом по которой выступил Виктор Павлович в Московской государственной юридической академии в диссертационном совете, который возглавлял Кантемир Николаевич Гусов — человек абсолютно легендарный, который, помимо прочего, долгие годы был бессменным руководителем экспертного совета ВАК по праву, мы с деканом юридического факультета Пермского классического университета Сергеем Георгиевичем Михайловым решили пригласить их в Пермь на ежегодную конференцию юридического факультета. Сергей Георгиевич, мудрейший человек, при этом сказал мне: «Живой классик и тот, кто реально занимается аттестацией всех юридических кадров высшей квалификации в России, навряд ли смогут поехать на обычную (хоть и достойную и существующую целых двадцать пять) региональную конференцию».

Именно так и состоялась первая сессия Пермского конгресса ученых-юристов, а на юридической карте России появилось новое мероприятие!!! Первыми его спикерами были Виктор Павлович Мозолин и Кантемир Николаевич Гусов и прошло оно в 2010 году в стенах Пермского государственного университета в продолжение славной традиции ежегодных научных мероприятий юридического факультета ПГУ, но уже в совершенно новом формате — подарил который классическому университету со столетней историей Виктор Павлович.

Потом, много лет спустя, когда Виктор Павлович в очередной раз оказался в Перми, но хоть уже в медицинской коляске — он все равно прилетел и взял слово на пленарном заседании, где в очередной раз рассказывал о своих идеях в отношении системы права России, мы сделали стенограмму этого выступления, которая также хранится в Перми.

И завершить свои воспоминания я хочу несколькими фразами, которые не касаются системы права, а касаются, как мне видится, системы жизни, которую отстаивал и завещал нам Виктор Павлович Мозолин.

«Я не хотел бы говорить о практике, хотя … мы сейчас с точки зрения категории времени, живем во времени, так называемом времени «Икс»… Старая система… у нас в крови. Но мы должны по природе своей изменяться!!! Это не просто вынуждено, а необходимо стране. Миру необходимо!!! Это должно быть обязательно!!! И никакой враждебности не должно быть… Вся система старая, она построена на непримиримом отношении друг к другу, как враги готовы съесть друг друга, а не вместе работать… Мой ответ очень простой. Этого не может быть, нельзя так относиться к праву, нельзя так относиться к нашей жизни. Я хочу, чтобы вы, молодые люди… я хочу, чтобы вы действительно это поняли!!! Что это время «Икс»…» — это он сказал последный раз с трибуны в Перми, на мероприятиии, которому дал дорогу в жизнь!

И как он сказал в одном из своих интервью: «В первую очередь надо жить честно, не вредить людям, приносить счастье. Это главные достоинства человека. Я радуюсь, получаю большое удовлетворение от того, что могу помочь людям. Правда, не люблю, когда мне помогают. Пока силы есть, я сам должен себя обеспечивать. Во-вторых, быть верным своему слову, своему долгу. В-третьих, никогда не быть предателем. Ни в отношении общества, ни в отношении друзей. Вот три заповеди, которым я следую, и которые помогают мне в жизни. А она у меня была нелегкой. Я жил как жила вся страна. Вместе с ней пережил все трудности. И я не один такой, так жило все мое поколение. Я горжусь, что принадлежу военному поколению».

Вот таким был Учитель!

В. Г. ГОЛУБЦОВ,
доктор юридических наук, профессор,
Председатель Арбитражного суда Пермского края,
профессор кафедры предпринимательского права,
гражданского и арбитражного процесса
Пермского государственного национального
исследовательского университета

27.03.2025

Глава 1. ТРАНСФОРМАЦИЯ ГРАЖДАНСКОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА В УСЛОВИЯХ БОЛЬШИХ ВЫЗОВОВ: ТЕОРЕТИКО-ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ

§ 1. Трансформация гражданско-правовых и процессуальных отношений с использованием искусственного интеллекта⁵

Введение

Внедрение новейших технологий в жизнедеятельность человека с неизбежностью приводит к смене матрицы осуществления гражданских прав и исполнения обязанностей, трансформации правосодержания.

В связи с чем возникает острая необходимость системного изучения новых отношений с использованием систем искусственного интеллекта и формирования эффективного нормативно-правового регулирования в данной сфере.

В настоящее время важно сформировать представление о цифровых возможностях в глобальных экономических (производственных) и социальных процессах, конвергенции новых технологических возможностей и права, создать теоретическую основу для дальнейшей переработки правосодержания.

В данной главе обоснованы теоретико-прикладные положения о возможностях трансформации содержания категорий «субъект права», «правосубъектность», «деликтоспособность». Сформулированы потенциально возможные в будущем признаки специальной правосубъектности (в том числе деликтоспособности) искусственного интеллекта, уточнен состав и содержание принципов осуществления прав и обязанностей в отношениях с использованием искусственного интеллекта.

Учитывая научно-технологическое развитие, обоснована в перспективе многовариантность специальной правосубъектности систем искусственного интеллекта, исходя из их функционально-целевых характеристик; доказана необходимость создания в перспективе экспериментальной законодательной классификации систем искусственного интеллекта по правосубъектности, по компетенциям.

Выработаны основы механизма установления юридической ответственности за действия (бездействие) искусственного интеллекта, включающего в себя процедуры определения ответственного лица при причинении вреда.

Намечены возможные направления формирования экспериментальных правовых режимов в цифровой сфере, механизмов установления вины и границ ответственности за действия искусственного интеллекта.

В ходе исследования были также рассмотрены проблемы трансформации объектно-субъектного состава правовых отношений, характеристик и наполнения правомочиями субъективных прав и обязанностей, принципов реализации субъективных прав и исполнения обязанностей, стадий и порядка непосредственной реализации прав и обязанностей, защиты субъективных прав, в частности, в выборе способа защиты, сформированы новаторские подходы в решении вопросов злоупотребления правами, участия (использования) искусственного интеллекта в отправлении правосудия («предсказанное правосудие»).

Постановка проблемы

Осуществление гражданских и процессуальных прав все чаще происходит с использованием систем искусственного интеллекта (далее — ИИ) не только фактически, но и юридически (формы, способа реализации, объекта правоотношений).

Соответственно, многие правоведы⁶, пытаясь установить новые правовые режимы, правовые статусы, юридические конструкции, правовые формы общественных отношений и т. п., формулируют понятие ИИ, а также юнита, нейросетей, больших данных, цифрового и информационного пространства, биоинженерных технологий, цифровых двойников, киберпространства и других цифровых инноваций с максимально возможной исчерпывающей сущностной технологической характеристикой, что представляет собой объяснимые объективные трудности.

Во-первых, ИИ представляет собой систему технологических решений. Технология сама по себе не является объектом исследования юридической науки, не создается правоведами, это область научных интересов специалистов в сфере программирования и моделирования, вычислительной математики и кибернетики, биотехнологий и других наук естественного, технического (не гуманитарного) направления.

При этом создание и развитие универсального ИИ, способного имитировать человеческие способности, интеллектуальные и духовные, обеспечивать защиту прав и свобод человека, его безопасность, может эффективно выстраиваться с учетом достижений всех наук, отраслей знаний.

Во-вторых, на сегодня дать всеобъемлющее определение понятию ИИ –задача трудно осуществимая в силу непрерывно развивающихся возможностей данных технологий, их неограниченного потенциала в совершенствовании (а также самосовершенствовании), их эвентуального соединения с живыми в биологическом смысле существами, в том числе с человеком.

В-третьих, для юристов в настоящее время представляет интерес появление новейших высоких технологий в повседневной социальной и экономической деятельности, масштабная цифровизация, внедрение ИИ, нейросетей:

а) для определения их правового режима как объекта права, или

б) установления правового статуса субъекта гражданских и процессуальных отношений при определенных условиях и обстоятельствах, либо

в) с позиции порядка, форм и способов, динамики осуществления субъективных прав и исполнения обязанностей в отношении ИИ либо с участием (использованием) ИИ;

г) принципов правового регулирования отношений, связанных с созданием, использованием (или участием в правоотношениях) ИИ, прекращением функционирования ИИ.

Для определения правовой природы, юридической характеристики, правового статуса или правового режима ИИ (нейросетей) иногда имеет значение уровень ИИ — сильный, средний (умеренный) или слабый, как в некоторых случаях систематизируют ИИ специалисты⁷. Но на первый план выходит его функциональное предназначение, то есть необходимость и целесообразность наделения ИИ соответствующим правовым статусом или специфическим юридическим содержанием как особого объекта правоотношений.

Решение обозначенных вопросов позволит сформировать базовый отправной понятийно-категориальный аппарат с целью формирования соответствующего нормативно-правового регулирования.

Однозначно можно утверждать, что внедрение новейших технологий в жизнедеятельность человека с неизбежностью приводит к смене матрицы осуществления гражданских прав и исполнения обязанностей, трансформации правосодержания.

Это находит свое отражение в вопросах объектно-субъектного состава правовых отношений, в характеристике и наполнении правомочиями субъективных прав и обязанностей, принципах реализации субъективных прав и исполнения обязанностей, в решении проблем злоупотребления правами, стадиях и порядке непосредственной реализации прав и обязанностей, защите субъективных прав, в частности в выборе способа защиты.

В области отправления правосудия ИИ позволяет максимально квалифицированно, объективно, беспристрастно и в этом смысле справедливо предлагать (принимать) решения. Учитывая возрастающий объем информации, нормативного правового материала, правоприменительной практики, оптимальной перспективой видится появление возможности создать соответствующие технологии, когда ИИ по многим качествам будет подобен человеку и даже (что не вызывает сомнения) превзойдет его в области аналитики во всех компетенциях, став незаменимым инструментом в качественной и производительной работе суда.

Как следует из определения понятия, представленного в подп. «а» пункта 5 «Национальной стратегии развития искусственного интеллекта на период до 2030 года», утвержденной Указом Президента РФ от 10 октября 2019 года № 490 «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации»⁸, ИИ — «комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека (включая самообучение и поиск решений без заранее заданного алгоритма) и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые, как минимум, с результатами интеллектуальной деятельности человека».

В настоящее время активно разрабатывается универсальный квантовый компьютер⁹, внедрение в практическую жизнедеятельность которого позволит эффективнее и быстрее решать задачи, работать с большими данными, чем самые совершенные на сегодня сверхмощные компьютеры.

Вопрос не в том, что исключительно человек должен судить человека¹⁰, а в том: правильно ли, единообразно, полно и справедливо принимаются судебные решения, исключены ли субъективизм, непрофессионализм, нарушение процессуальных сроков и другие погрешности, имеющие принципиальное значение в отправлении правосудия.

ИИ может намного эффективнее и производительнее выполнять возложенные на него функции. В то время как судья-человек может быть своего рода оператором, а по существу «второй инстанцией», проверяющей решение, предложенное ИИ-судьей.

Использование нейросетей, ИИ в качестве «умных электронных судей», помощников судьи уже факт¹¹, по сути, состоявшийся, но это только переходный этап к полноценному и широкомасштабному гибкому использованию новейших цифровых технологий и систем ИИ в качестве носителей определенных, строго специальных прав и обязанностей, в статусе субъекта с функциональными юридическим возможностями, в частности, в отправлении правосудия в качестве судьи первой (точнее — начальной) инстанции.

В настоящее время сформировался устойчивый термин «предсказанное правосудие», суть которого заключается в применении ИИ, в том числе иных цифровых технологий, в качестве виртуального помощника, копирующего идеальную, то есть формально правильную, работу судьи (арбитра), с целью алгоритмического прогнозирования исхода гражданского, арбитражного или уголовного процесса. В частности, ИИ несложно установить предмет иска, право на иск, организовать проверку юридически значимых обстоятельств, сформировать необходимую для каждого конкретного дела совокупность доказательств (истребовать необходимые доказательства), обобщить судебную практику по рассматриваемой категории дел, найти с целью дальнейшего применения необходимый нормативный правовой материал.

В литературе приводятся непосредственные примеры некоторых категорий гражданских споров, при разрешении которых уже сегодня можно было бы применять ИИ для реализации так называемого предсказанного правосудия: дела по заявлениям о признании гражданина недееспособным; дела по искам об установлении отцовства; дела по искам о взыскании начисленной, но выплаченной заработной платы, сумм оплаты отпуска, выплат при увольнении и (или) иных сумм, начисленных работнику, компенсации за задержку заработной платы в соответствии со ст. 236 Трудового кодекса РФ, компенсации морального вреда; дела о восстановлении на работе при нарушении порядка увольнения¹²; по делам, рассматриваемым в порядке упрощенного и приказное производство¹³.

ИИ может эффективно использоваться на всех стадиях гражданского и арбитражного судопроизводства: возбуждение судопроизводства, подготовка дела, судебное разбирательство, вынесение решения; поскольку все они проходят по строго определенному порядку (алгоритму), основываясь на фактах, нормах права и сложившейся единообразной правоприменительной практике.

Внедрение ИИ, продуктов, созданных на основе цифровых технологий, в социальные и экономические отношения, многократно повышая производительность труда и благополучие человека, с неизбежностью ставит вопрос о юридической природе данных элементов гражданских и процессуальных отношений.

Быть ИИ объектом или субъектом права, по всей видимости, должен решаться гибко, с учетом функциональной целесообразности.

Именно данная парадигма заложена в Указе Президента РФ от 10 октября 2019 года № 490 «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации»: «К 2030 году в Российской Федерации должна функционировать гибкая система нормативно-правового регулирования в области искусственного интеллекта, в том числе гарантирующая безопасность населения и направленная на стимулирование развития технологий искусственного интеллекта» (п. 51 Национальной стратегией развития искусственного интеллекта на период до 2030 года).

На законодательном уровне предпринимаются попытки формировать экспериментальные правовые режимы использования систем ИИ в социальной сфере и наиболее емких отраслях экономики¹⁴. В этом смысле особенно взвешенного подхода требуют вопросы ответственности за вред, причиненный системами ИИ.

На первый план в данном аспекте выходят именно функциональные характеристики юнитов, поскольку правовые возможности, которыми могут быть наделены роботы, зависят от их «способностей», от того, какие системы участвуют в отношениях — автономные системы «слабого», «узкого» интеллекта, способные самостоятельно анализировать данные, реагировать на окружающую действительность и принимать решения на основе заданных алгоритмов, или «сильного», «человекоподобного» интеллекта, сложная деятельность и способность к самообучению, изменению которого обеспечивают ему технологически неограниченную и мало прогнозируемую возможность развития и принятия решений¹⁵.

Специалисты далеки от единодушия в вопросе о том, какую роль играют эти виды систем в праве, и какими правовыми возможностями они могут (или не могут) быть наделены для эффективного развития цифровой отрасли. И учитывая, что некоторые исследователи предостерегают от признания правоспособности ИИ, опасаясь непредсказуемости и бесконтрольности таких конструкций¹⁶, а другие, напротив, выступают за признание электронной личности в праве со всеми соответствующими последствиями: признанием ее правоспособности и в том числе, способности нести ответственность за свои действия (бездействие)¹⁷, третьи — за создание «гибридной» личности, объединяющей в себе человека и робота под фикцией юридического лица¹⁸, будет не лишним еще раз проанализировать возможные подходы к пониманию правоспособности систем ИИ.

Для права в широком понимании субъект — это лицо, способное иметь права и исполнять обязанности, безотносительно от его физической или иной другой (например, цифровой) сущности. Если принять, что системы ИИ могут иметь права, например, на доброе имя, принятие решений, участия в сделках, изъявления своей (условно) воли, распоряжения имуществом (например, виртуальным кошельком), а также нести обязанности — как минимум, выполнять свои функциональные задачи, не нарушать права третьих лиц, то их правосубъектность вполне допустима.

Закономерно встает вопрос ответственности за вред, причиненный системами искусственного интеллекта и роботами. Именно сейчас, когда настало время внедрения систем ИИ практически во все сферы повседневной жизни человека, он привлек пристальное внимание специалистов разных отраслей права¹⁹.

Ни мировая, ни отечественная правовые системы пока не утвердились во мнении относительно возможности наделения систем ИИ правосубъектностью. Хотя первые попытки признать ИИ субъектом права уже известны мировой практике.

Так, в июле 2020 года Австралийский суд вынес резонансное решение о том, что система ИИ DABUS, основанная на нейронных сетях, может обладать правом на получение патента. По заявлению Стивена Талера, создавшего эту систему, именно DABUS является автором открытия²⁰. Несмотря на то, что США, Великобритания, Новая Зеландия отклонили аналогичные заявки Талера, сославшись на то, что изобретатель должен быть человеком, в ЮАР DABUS зарегистрировал свой пока единственный патент²¹.

Отечественная практика демонстрирует неоднозначный подход к спорам, возникающим в отношениях с использованием ИИ.

Показательно в этом отношении дело, по которому суд по сути не признал ответственность владельца сайта за техническую неисправность этого интернет-ресурса, в результате которой покупатель был введен в заблуждение. Суть спора заключалась в следующем.

На сайте продавца было размещено объявление о продаже смартфона стоимостью 1 рубль, в объявлении также содержались технические характеристики товара и срок его поставки. О., ознакомившись с информацией, оформил и оплатил заказ на сайте продавца. В этот же день продавец уведомил О. о том, что в результате технической ошибки на сайте отображалась некорректная цена на смартфон, поэтому заказ был отменен автоматически, сумма, полученная в счет оплаты заказа, возвращена О.

О. потребовал понудить продавца заключить договор на объявленных условиях и возместить материальный ущерб, а также судебные издержки.

Продавец сослался на то, что установленная на сайте цена товара не соответствовала воле продавца, в результате чего нельзя рассматривать данное предложение как публичную оферту.

Суд счел, что ответчик и истец не достигли соглашения по существенному условию договора — цене товара, на этом основании договор розничной продажи не может считаться заключенным. В связи с чем суд отказал О. в понуждении к заключению договора купли-продажи Общества с ограниченной ответственностью «МВМ»²².

Немногим раньше в аналогичной же ситуации суд пришел к прямо противоположному решению, посчитав, что все необходимые условия для совершения сделки были выполнены, а последующий отказ ответчика от сделки является незаконным²³.

Приведенные примеры также подтверждают необходимость выработки единообразного подхода к спорам в отношениях с участием юнитов ИИ и свидетельствуют о том, что подобные проблемы будут возникать прямо пропорционально развитию цифровой отрасли. Поэтому существует большой практический смысл последовательного профессионального обсуждения вопросов правосубъектности и, в том числе, деликтоспособности систем ИИ.

Пока ни в одной правовой системе не существует стабильных механизмов определения гражданско-правовой, уголовной и административной ответственности в случае причинения вреда автономными системами искусственного интеллекта и робототехники.

Неопределенность в деликтных правоотношениях в свою очередь существенно ограничивает использование таких устройств, порождает недоверие к ним потребителей и в конечном итоге тормозит развитие цифровой отрасли.

Отечественный законодатель осмотрительно рекомендует проработать механизмы ответственности в отношениях с участием систем ИИ, имеющих высокую степень автономности, процедуры определения лиц, ответственных в случае причинения ими вреда²⁴. Но исходя из того, что современный уровень таких технологий позволяет использовать их как инструменты, предписано возложить ответственность за их использование на субъектов права.

Данный последовательный подход прослеживается в том числе относительно способов возмещения такого вреда, которые рекомендовано совершенствовать и развивать. Так, в пункте 5 «Развитие страховых институтов» Распоряжения Правительства РФ от 19 августа 2020 года № 2129-р «Об утверждении Концепции развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта и робототехники до 2024 года» указывается на отсутствие положений, регламентирующих страхование рисков при использовании систем ИИ и робототехники и утверждается необходимость создания специальных компенсационных фондов и порядка страхования. Кроме того, в Распоряжении актуализируется проблема идентификации системы искусственного интеллекта во взаимодействии с человеком.

В документе также идет речь о необходимости создания механизмов безвиновной гражданско-правовой ответственности, то есть возложения ответственности на сторону без установления ее вины, известной гражданскому праву, например, в отношениях с использованием источников повышенной опасности²⁵.

Подобный институт в зарубежных правопорядках известен как институт строгой ответственности. Он унаследован из германского права и основан на положении о том, что если владелец не способен эксплуатировать систему без риска причинения вреда правам и законным интересам иных лиц, то каждый, кто эксплуатирует данную систему, должен компенсировать причиненный ущерб²⁶. Это относится к использованию систем повышенного риска, когда отсутствует возможность минимизировать риск.

Необходимо также предусмотреть механизмы определения ответственного лица при причинении вреда системами искусственного интеллекта. С этой точки зрения важно выявить, на каком этапе жизнедеятельности ИИ произошло правонарушение и что явилось причиной этого: была ли это недостаточно предусмотрительная оценка рисков производителя или недостаточная защита от внешних вторжений в систему ИИ, либо злонамеренное использование ИИ. Кроме того, важно рассмотреть вопрос, существует ли необходимость (и в каких случаях она возможна) освободить пользователя от ответственности в случае причинения вреда системой ИИ без участия и ведома пользователя?

Необходимо тщательно анализировать возможные риски и учитывать их масштаб для справедливого и соразмерного распределения ответственности. Так, если риск связан с частными интересами и не угрожает безопасности и жизни людей — это один вид ответственности, то за последствия деятельности систем ИИ в сфере государственного управления, или источников повышенной опасности должна применяться ответственность без вины (ст. 1079, 1095, 1100 Гражданского кодекса РФ)²⁷.

Перечень таких систем, а также круг субъектов, к которым будет применим институт безвиновной ответственности должны быть определены в соответствующих нормативных правовых актах. Безусловно, к таким системам следует отнести беспилотные летательные аппараты, автономные транспортные средства, автономные системы управления дорожным движением, движением летательных аппаратов, водного транспорта, автономные системы управления технологическими процессами в сфере электро- и атомной энергетики, химической промышленности соответствующего класса опасности, автономные роботы и устройства в сфере медицины.

В зарубежном праве в отношении ответственности за вред, причиненный ИИ, также сложилась противоречивая ситуация.

В октябре 2020 года Европейским парламентом была принята резолюция «Режим гражданской ответственности за искусственный интеллект»²⁸, содержащая рекомендации для Комиссии по регулированию гражданской ответственности в отношении использования искусственного интеллекта. По сравнению с резолюцией 2017 года «Гражданско-правовые нормы о робототехнике»²⁹ в резолюции 2020 года прослеживается изменение позиции относительно ответственных за деятельность ИИ.

Если в резолюции 2017 года осторожно шла речь о возможности наделения правосубъектностью систем ИИ и признании «электронного лица» субъектом права, то в резолюции 2020 года ответственность за деятельность ИИ перераспределяется между традиционными участниками гражданского оборота. Кроме того, в указанном документе был рекомендован инкрементальный (поэтапный) подход в определении ответственных за вред, причиненный юнитами ИИ.

Это означает, что дифференцируется ответственность производителя и пользователя (оператора) систем ИИ.

Причем операторы делятся на два вида:

— оператор фронтенда (интерфейса) — любое физическое или юридическое лицо, которое осуществляет определенный контроль над рисками, связанными с функционированием и функционированием системы искусственного интеллекта, и извлекает выгоду из ее работы;

— внутренний (бэкенд) оператор — любое физическое или юридическое лицо, которое на постоянной основе определяет особенности технологии и предоставляет данные и необходимую службу внутренней поддержки, а также, осуществляет определенный контроль над рисками, связанными с использованием и функционированием ИИ-системы³⁰.

В этом случае производитель выступает как бэкенд-оператор. Подобный подход позволяет расширить ответственность производителя и распространить ее на этап дальнейшего функционирования юнита по сравнению с требованиями Директивы об ответственности за качество продукции³¹.

Герхарт Вагнер, профессор права и экономики юридического факультета Университета Гумбольдта, анализируя резолюцию Европейского Парламента 2020 года, настаивает на том, что ошибочно предложение возлагать ответственность за вред, причиненный автономными цифровыми системами, на пользователя, поскольку именно производители определяют характеристики безопасности систем ИИ³². В то время как пользователь не имеет (или почти не имеет) контроля над системой.

Существует и иной подход к ответственности ИИ. Так, исследователи Дэниел Сенг и Тан Ченг Хан (Сингапур, Китай) утверждают, что ответственность за ошибки, совершенные юнитами, должна возлагаться на пользователя, поскольку именно пользователю необходимо проявлять осмотрительность в выборе юнита-агента. В случае возникновения ущерба, причиненного действиями (бездействием) системой ИИ, пользователь может взыскать убытки с оператора³³.

Одновременно с этим исследуются проблемы возможного недобросовестного использования систем ИИ. В частности, затрагиваются проблемы использования систем ИИ с целью уклонения от ответственности. Например, Г. Вагнер указывает на то, что производитель может избежать ответственности, передав юнит на аутсорсинг дочерней компании³⁴.

Для предупреждения подобных случаев Эмад Абдель Рахим Дахият³⁵, предлагает возложить ответственность за действия юнитов ИИ-агентов на «гибридную личность». По сути это — юридическое лицо, корпорация, возлагающая на себя ответственность в отношениях с использованием IT-систем, в состав которой всходит система ИИ в качестве агента и действующая от имени и за счет компании. Исследователь утверждает, что это может стать подготовкой к введению в право идеи разделения ответственности с системами ИИ.

Дэниел Сенг и Тан Ченг Хан уточняют, что в этом случае компании-агенты-посредники должны обременяться обязательствами по раскрытию условий агентских договоров и их функциональных возможностях³⁶.

Особенно осложняется этот процесс в отношениях с высокоорганизованными автономными нейронными сетями, в которых будет весьма затруднительно просчитать все вероятностные риски и их амплитуду. Во-многом это вопрос технологический, для права такие показатели важны с точки зрения оснований наделения ответственностью и дальнейшей возможности защиты нарушенных законных прав и интересов. Но это одновременно и вопрос повышенного риска использования юнитов.

Согласно российскому законодательству, ответственность за вред, причиненный источником повышенной опасности, лежит на владельце источника повышенной опасности. Однако применительно к ИИ данный подход не всегда оправдан.

Федеральный закон РФ «Об экспериментальных правовых режимах и в сфере цифровых инноваций в Российской Федерации» № 258-ФЗ от 31 июля 2020 года³⁷ возлагает ответственность за вред, причиненный жизни, здоровью или имуществу человека или юридического лица на лицо, причинившее этот вред, в соответствии с гражданским законодательством Российской Федерации. Определяя в самом общем виде сферу ответственности, закон ограничивает ее кругом традиционных субъектов права.

С точки зрения установления вины за вред, причиненный системами ИИ, открывается целый спектр вопросов.

Вопрос об ответственности решается в праве путем определения адресата деликтного обязательства. Основная задача на этом пути — справедливое распределение ответственности.

Каким образом определить лиц, ответственных за деятельность систем ИИ: будет ли это производитель, разработчик программного обеспечения, оператор, пользователь или поставщик обновлений программного обеспечения? И какова доля этой ответственности?

Согласно статье 56 ГПК РФ³⁸, бремя доказывания вины ложится на истца. В отношении действий ИИ доказательства будут носить в том числе и сугубо специальный, технический характер, требующей экспертной оценки: некорректные действия ИИ могут быть обусловлены как ошибкой в коде ИИ, архитектуре, так и особенностями операционных возможностей, корреляцией программного и аппаратного обеспечения. Кроме того, необходимо установить причинно-следственную связь между действиями (бездействием) юнита и причинением вреда, что также носит специальный характер.

В 2017 году на международном юридическом форуме Kazan Legal статс-секретарь, заместитель руководителя Федеральной антимонопольной службы России Андрей Цариковский заявил, что были выявлены роботы, которые без участия человека вступали на аукционных торгах в картельные сговоры, в результате чего был нанесен ущерб в несколько десятков миллиардов рублей³⁹. С одной стороны, в этой ситуации ответственность должна ложиться на создателей такого программного обеспечения и его пользователей, с другой — каким образом распределить ответственность и установить вину в случае, если самообучающийся «сильный» ИИ, участвующий в торгах, непредвиденно сам избрал такую стратегию? Вероятно, необходимо определенным образом верифицировать деятельность таких автономных систем.

Например, в Резолюции Европейского парламента от 16 февраля 2017 года с рекомендациями Комиссии по правилам гражданского права в области робототехники (2015/2103(INL)⁴⁰ содержится предложение о создании так называемых черных ящиков для утилитов, фиксирующих оперативную деятельность нейросети. По мнению авторов Резолюции, это позволит проследить алгоритм принятия решений ИИ и приблизиться к пониманию деликтоспособности его утилитов.

Безусловно, вопрос распределения ответственности за действия (бездействие) систем ИИ базируется на этических началах. Не случайно отечественной общественностью и научным сообществом своевременно предпринимаются попытки установить этические основы взаимодействия с ИИ.

Так, подготовлен проект Кодекса этики в сфере искусственного интеллекта⁴¹, адресованный Акторам, то есть, разработчикам, заказчикам (ими могут быть лицо или организация), поставщикам данных и лицам, формирующим эти данные для ИИ, экспертам, изготовителям, пользователям, операторам и иным лицам, так или иначе принимающим участие в жизненном цикле ИИ. Таким образом, ответственность за деятельность систем ИИ распределяется между субъектами права, определенными Гражданским кодексом и иными нормативными правовыми актами РФ.

В первом разделе упомянутого проекта, помимо основных принципов деятельности участников отношений в сфере искусственного интеллекта, содержится пункт третий, поименованный в форме императива: «Ответственность за последствия применения СИИ (систем ИИ) всегда несет человек». Это положение конкретизируется двумя подпунктами. В соответствии с подпунктом 3.1 обязанность по контролю за изготовлением, программным оснащением и деятельностью ИИ должны осуществлять Акторы. Здесь же устанавливается необходимость обеспечить возможность отмены решений и действий системы ИИ человеком в социально и юридически значимых случаях. Пункт 3.2 содержит запрет на передачу полномочий нравственного выбора системам ИИ, а также переложение ответственности за результаты деятельности ИИ на системы ИИ.

Подход, представленный в проекте, в целом солидарен с подходами, выработанными мировым сообществом в сфере этики создания и использования ИИ, последовательно развивает основы, заложенные «Национальной стратегией развития искусственного интеллекта на период до 2030 года» (п. 48 Указа Президента РФ от 10 октября 2019 г. № 490 «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации»⁴²), «Концепцией развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта и робототехники на период до 2024 г.»⁴³.

Не подлежит сомнению, что вопросы законодательного регулирования ответственности за вред, причиненный системами ИИ, требуют дальнейшей разработки.

Изучение указанных проблем доказывает, что в отношениях с использованием ИИ круг ответственных лиц расширяется в связи с вовлеченностью большего числа субъектов в цикл жизнедеятельности юнитов.

При установлении санкций за вред, причиненный действиями (бездействием) системой ИИ, следует учитывать субъектный состав, отраслевую принадлежность отношений, их социальную значимость и формировать дифференцированную систему ответственности, учитывая следующие факторы.

Во-первых, для определения ответственности необходимо уяснить характер (экономический или физический), тяжесть вреда и его вероятность.

Во-вторых, следует учитывать, что объем ответственности производителя и пользователя может быть не симметричным. Чем более развита и интеллектуальна система ИИ, тем сильнее пользователь утрачивает контроль над ней, в то время как производитель имеет больший контроль.

В-третьих, необходимо стимулировать осмотрительное использование юнитов ИИ, предусмотрев ответственность пользователя за халатное отношение к системе ИИ, которое может проявляться при выборе, контроле или упущенной возможности контролировать ИИ.

Таким образом, ответственность в настоящее время может быть распределена среди лиц, которые могут и должны контролировать риски, связанные с использованием систем ИИ (физические или юридические лица), выгодоприобретателей.

Однако, в недалеком будущем с развитием нейронных сетей и существенной утратой контроля над такими системами ИИ неизбежно встанет вопрос о формировании компенсационных фондов самими юнитами для возмещения причиненного ими вреда.

По всей видимости, новые комплексные правовые режимы применения технологий ИИ будут формироваться по мере совершенствования технологических решений и развития соответствующих национальных правовых доктрин от экспериментальных до типовых (базовых), от наделения ИИ правовыми характеристиками исключительно объекта гражданских правоотношений (инструмента) до субъектно-объектного формата, где ИИ может выступать одновременно и как объект вещно-правовых и обязательственных отношений и как субъект, имеющий специальную правосубъектность, выполняющий в очерченных рамках строго определенные функции⁴⁴.

В настоящее время многие специалисты склоняются к мнению о рисках и опасности, нецелесообразности⁴⁵ или отсутствию необходимости⁴⁶ наделения ИИ правосубъектностью.

В рамках постановки проблемы в исследованиях главным образом высказываются и систематизируются мнения о наделении ИИ характеристиками объекта или субъекта права⁴⁷, о юридической ответственности субъекта (пользователя, производителя, непосредственного оператора или бенефициара) при причинении вреда личности или имущественного ущерба эксплуатацией ИИ.

Можно ли встроить новейшие и стремительно развивающиеся технологии искусственного интеллекта, использование перспективных методов искусственного интеллекта, а в дальнейшем функционирование или деятельность универсального (сильного) ИИ в действующие классические юридические конструкции?

Человечество стоит на пороге глобальной трансформации права вслед за новой технологической социально-экономической реальностью, когда «неживое» начинает автономно имитировать «живое», когда совершенствование искусственных нейросетей (копирующие биологические нейронные сети) может в итоге сформировать не только возможность принимать решения на основе исходных и запрограммированных данных, но и производить эмоции, волю (как внешнюю, выраженную изъявлением во вне, так и внутреннюю — как нейронный процесс оценки принятого решения) и в целом — определенную культурную, психоэмоциональную составляющую.

Таким образом, во-первых, правосубъектность ИИ необходима для того, чтобы ИИ был ограничен в своих правах конкретным функциональным предназначением.

Наличие прав и обязанностей у ИИ будет обязывать разработчиков данных высоких технологий, нейросетей наделять тот или иной тип или вид ИИ соответствующими технологическими возможностями⁴⁸.

Именно функциональная составляющая ИИ, создание максимально благоприятных условий для развития технологий ИИ, целесообразность его внедрения в социальные и экономические отношения с целью повышения производительности труда и безопасности актуализируют вопросы максимального использования возможностей ИИ, в том числе в администрировании, разработке принципиально новой научно-технической продукции, принятии самостоятельных управленческих решений.

Внедрение в практическую деятельность даже слабого ИИ показало колоссальные возможности этих технологий в различных сферах жизнедеятельности (документооборот, торговый оборот, медицина, градостроительство, транспорт, экология, энергетика, финансовая сфера, промышленное производство, предоставление государственных и муниципальных услуг, освоение космоса и т. д.⁴⁹), направленные на благополучие человека.

Во-вторых, достаточно наделить ИИ конкретным набором прав и обязанностей, то есть предусмотреть специальную техническую правосубъектность.

В-третьих, в дальнейшем увеличивать количество и набор прав и обязанностей, гражданско-правовую и административную ответственность ИИ можно будет в зависимости от технологических возможностей ИИ, его совершенствования и безопасного функционирования, и конечно, функциональной целесообразности.

В-четвертых, системы ИИ с учетом своих функциональных возможностей, заложенных разработчиками (которыми могут быть люди либо нейросети, биоинженерные нейросети), сертифицированные, прошедшие необходимую экспертизу на безопасность и работоспособность, зарегистрированные в установленном порядке, гипотетически могут обладать статусом: а) объекта правоотношений; б) агента в реализации гражданских, процессуальных и иных субъективных прав и обязанностей; в) субъекта права с ограниченной специальной технической правосубъектностью; г) универсального сильного ИИ с широким набором прав и обязанностей, например, при осуществлении попечительства или опеки.

При этом ответственность за принятие решений ИИ в субсидиарном (или солидарном) порядке может быть сохранена за разработчиком и лицом, влияющим на принимаемые ИИ решения, например, бенефициаром.

В-пятых, вопросы безопасности производства и эксплуатации любых технологий, в том числе нейросетей и систем ИИ, прежде всего находятся в плоскости фактического объективного их существования, а не в вопросах юридического оформления и наименования их действий. Следовательно, вопросы безопасности технологий ИИ для человека, общества и государства должны рассматриваться уже при их непосредственном создании, проектировании.

«Если волей может (предположим) обладать иное — то это иное может само начать воспроизводить собственную реальность, создавать собственных субъектов, по своему автономному усмотрению формировать субъект-объектную реальность»⁵⁰.

Важна подконтрольность этих технологий. Нравственные, этические и правовые нормы могут и должны быть частью программного обеспечения работы систем ИИ, основой автономности работы нейросетей и дальнейшего их апгрейда.

Соответственно и новые правовые режимы должны выстраиваться на основе принципов безопасности личности, общества и государства; недопустимости ограничения конституционных прав и свобод граждан, умаления гарантий защиты прав граждан и организаций; прозрачности и открытости. Именно данные исходные начала заложены в ст. 4 Федерального закона от 31 июля 2020 года № 258-ФЗ (в ред. от 2 июля 2021 г. № 331-ФЗ) «Об экспериментальных правовых режимах в сфере цифровых инноваций в Российской Федерации»⁵¹.

С этой целью при использовании цифровых технологий в каждой сфере материальных и процессуальных отношений необходимо установить источники рисков. «Выявление факторов рисков … необходимо для выработки правового инструментария, способного нивелировать влияние организационной (технической) стороны, которая всегда будет носить вероятностный характер»⁵².

В-шестых, создание правовой среды, формирование принципиально новой фундаментальной основы гражданско-правового и процессуального регулирования отношений в цифровой экономике должно происходить скоординировано, в определенной степени синхронно, с учетом развития системообразующих цифровых технологий: беспроводной передачи данных (сотовая связь, Bluetooth, Wi-fi), биоинженерных (Biotech), больших данных (big data), дополненной реальности (augmented reality), индустриального интернета вещей (Industrial Internet of Things, IIoT), искусственной реальности (virtual reality), квантовых технологий, нейросетей (взаимодействие искусственных нейронов на основе принципов жизнедеятельности биологических нейронных сетей), «облачных» хранилищ и вычислений данных, технологии распределенного реестра (Blockchain), ИИ (Artificial intelligence, Ai), цифровых платформ, новых производственных технологий по созданию кастомизированных продуктов.

«Все наше законодательство нужно настроить на новую технологическую реальность»⁵³.

В-седьмых, конституционное, гражданское, административное и уголовное судопроизводство без сомнения будет трансформировано с учетом новейших информационных и цифровых технологий, использования ИИ.

В настоящее время необходимо и в этой области создать экспериментальные правовые режимы.

Это позволит определить качество отправления правосудия — законность, обоснованность и справедливость принимаемых с использование (участием) ИИ решений; оценить производительность работы судов в целом; сформировать представления о факторах риска в обеспечении прав граждан на судебную защиту; создать, по сути, новое материальное и процессуальное законодательство, обеспечивающее на новом технологическом и производительном уровне систему конституционных гарантий реализации прав граждан.

Список литературы

1. Алексеев С. С. Собрание сочинений в 10 т. Т. 6: Восхождение к праву. — М.: Статут, 2010. — 558 с.

2. Антонов А. А. Искусственный интеллект как источник повышенной опасности // Юрист. — 2020. — № 7. — С. 69–74.

3. Архипов В. В., Наумов В. Б. Искусственный интеллект и автономные устройства в контексте права: о разработке первого в России закона о робототехнике // Труды СПИИРАН. — 2017. — Вып. 55. — С. 46–62.

4. Архипов В. В., Наумов В. Б. О некоторых вопросах теоретических оснований развития законодательства о робототехнике: аспекты воли и правосубъектности // Закон. — 2017. — № 5. — С. 157–170.

5. Афанасьев С. Ф. К вопросу о законодательном регулировании искусственного интеллекта// Российская юстиция. 2020. — № 7. — С. 46–49.

6. Баракина Е. Ю. К вопросу формирования перспективной терминологии в области правового регулирования применения искусственного интеллекта // Юрист. М., 2020. № 9 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

7. Вавилин Е. В. Трансформация гражданско-правовых и процессуальных отношений с использованием искусственного интеллекта: формирование новых правовых режимов // Вестник гражданского процесса. — 2021. — № 6. — С. 13–35.

8. Вавилин Е. В. Искусственный интеллект как участник гражданских отношений: транформация права // Вестник Томского государственного университета. Право. — 2021. — № 42. — С. 135–146.

9. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: проблемы и тенденции развития (цивилистическое исследование): Монография: в 5 т. Т. 1. / отв. ред. Л. Ю. Василевская. — Москва: Проспект, 2021. — 288 с.

10. Василевская Л. Ю. Искусственный интеллект: проблемы гражданско-правовой квалификации // Вестник Университета имени О. Е. Кутафина. — 2023. — № 5. — С. 32 — 40.

11. Василевская Л. Ю. «Искусственный интеллект» и технологии «искусственного интеллекта»: общее и особенное в гражданско-правовой регламентации // Хозяйство и право. — 2021. — № 11. — С. 3 — 19.

12. Воронцова И. В., Луконина Ю. А. Дефиниция «искусственный интеллект» и ее семантико-процессуальное значение в судебной системе России и зарубежных стран / Российский судья. — 2020. — № 10. С. 41–45 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

13. Габов А. В. Правосубъектность: традиционная категория права в современную эпоху // Вестник Саратовской государственной юридической академии. — 2018. — № 2 (121). — С. 116–117.

14. Габов А. В., Хаванова И. А. Эволюция роботов и право XXI века // Вестник Томского государственного университета. — 2018. — № 435. — С. 227, 220–238.

15. Мозолин В. П. О макро- и микроправовом регулировании комплексных имущественных отношений в сфере экономики // Журнал российского права. — 2012. — № 9. — С. 19–28 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

16. Морхат П. М. Правосубъектность искусственного интеллекта в сфере права интеллектуальной собственности: гражданско-правовые проблемы: дис. ... д-ра юрид. наук. М., 2018. С. 46–91.

17. Морхат П. М. Юнит искусственного интеллекта как электронное лицо // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Юриспруденция. — 2018. — № 2. — С. 62–63.

18. Понкин И. В. Искусственный интеллект с точки зрения права // Вестник РУДН. Серия: Юридические науки. — 2018. — Т. 22. № 1. — С. 91–105.

19. Понкин И. В., Редькина А. И. Искусственный интеллект с точки зрения права // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Юридические науки. — 2018. — Т. 1. № 1. — С. 94–95.

20. Резолюция Европейского парламента от 16 февраля 2017 года с рекомендациями Комиссии по правилам гражданского права в области робототехники (2015/2103(INL) // URL: https://www.europarl.europa.eu/doceo/document/TA-8-2017 0051_EN.html (дата обращения: 25.03.2025).

21. Ручкина Г. Ф. Искусственный интеллект, роботы и объекты робототехники: к вопросу о теории правового регулирования в Российской Федерации// Банковское право. — 2020. — № 1. — С. 7–18.

22. Соседова М. В. Возможность применения искусственного интеллекта при рассмотрении отдельных категорий гражданских дел: предсказанное правосудие / Арбитражный и гражданский процесс. — 2020. — № 5. — С. 32–37 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

23. Спицин И. Н., Тарасов И. Н. Использование искусственного интеллекта при отправлении правосудия: теоретические аспекты правовой регламентации (постановка проблемы) // Актуальные вопросы российского права. 2020. — Т. 15. № 8. — С. 96–107.

24. Терентьева Л. В. Судебная юрисдикция по трансграничным частноправовым спорам в киберпространстве: автореф. дис. … доктора юридических наук. М., 2021. — 61 с.

25. Дахият Э. А. Р. Закон и программные агенты: являются ли они «агентами»? // Artificial Intelligence and Law. — 2021. — № 59 // URL: https://doi.org/10.1007/s10506–020–09265–1Ра (дата обращения: 25.03.2025).

26. Winston P. H. Artificial Intelligence. London: Addison-Wesley Publishing Company, 1984.

27. Kaplan A., Haenlein M. Siri, Siri, in my hand: Who’s the fairest in the land? On the interpretations, illustrations, and implications of artificial intelligence / Article in Business Horizons · November, 2018 // URL: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0007681318301393 (дата обращения: 05.06.2021).

28. Wagner G. Liability for Artificial Intelligence: A Proposal of the European Parliament // URL: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=3886294 (дата обращения: 05.06.2021).

29. Vasilevskaya L. Yu. «Artificial Intelligence»: Problems of Civil Law Qualification // Legal Issues in the Digital Age. 4(3). P. 23–39 // URL: https://lida.hse.ru/article/view/18248 (дата обращения: 05.06.2021).

30. Civil Law Rules on Robotics. European Parliament resolution of 16 February 2017 with recommendations to the Commission on Civil Law Rules on Robotics (2015/2103(INL) // URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52017IP0051&from=EN (дата обращения: 05.06.2021).

31. Daniel Kiat Boon Seng, Cheng Han Tan. Artificial Intelligence and Agents // URL: https://papers.ssrn.com/sol3/Papers.cfm?abstract_id=3935446 (дата обращения: 24.03.2025).

32. Directive 2019/904 of the European Parliament and of the Council of 5 June 2019 on the reduction of the impact of certain plastic products on the environment // URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:32019L0904 (дата обращения: 25.03.2025).

33. European Parliament resolution of 16 February 2017 with recommendations to the Commission on Civil Law Rules on Robotics (2015/2103(INL)) (2018/C252/25) // URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52017IP0051&from=EN (дата обращения: 25.03.2025).

34. Federal Court of Australia // URL: https://www.judgments.fedcourt.gov.au/judgments/Judgments/fca/single/2021/2021fca0879 (дата обращения: 25.03.2025).

35. Mark A. Geistfeld, Hidden in plain sight: A Normative Source of Modern Tort Law, 91 N.Y.U. L. REV. 1517, 1551 (2016) // URL: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2924649 (дата обращения: 25.03.2025).

36. Neapolitan R., Jiang X. Artificial Intelligence: With an Introduction to Machine Learning. Chapman & Hall/CRC, 2018. — 480 p.

§ 2. Искусственный интеллект как потенциальный участник имущественного оборота

Национальная стратегия развития искусственного интеллекта на период до 2030 года⁵⁴, определяя приоритетные направления развития и использования технологий ИИ в социальной и экономической сферах, указывает в качестве отдельных путей оптимизации указанных отраслей автоматизацию рутинных (повторяющихся) производственных операций, использование автономного интеллектуального оборудования и робототехнических комплексов, интеллектуальных систем управления логистикой.

Таким образом, повсеместное внедрение IT-технологий в том числе и в экономические, хозяйственные отношения является стратегической задачей.

Следует обратить внимание на тот факт, что разнообразные носители искусственного интеллекта в той или иной мере уже выполняют определенные операции, юридически значимые действия (в большей или меньшей степени автономно): с помощью голосовых сообщений боты информируют потребителей услуг, способны поддерживать простейшие диалоги, в финансовой сфере они проводят некоторые простейшие операции, транзакции, в разных сферах постепенно внедряются беспилотные транспортные средства.

Необходимо признать — искусственный интеллект на сегодняшний день является активным участником гражданского оборота, следовательно, остро стоит проблема правовой регламентации отношений с его участием.

Поэтому безотлагательными являются такие ключевые вопросы, как правовая природа различных форм ИИ, их способность (или неспособность) обладать правами и нести обязанности, особенности осуществления прав и исполнения обязанностей с их участием, вопросы границ ответственности за ненадлежащую реализацию прав и исполнение обязанностей с участием юнитов ИИ.

В этой связи в науке о праве активно дискутируются несколько направлений.

Первой, требующей неспешного рассмотрения, является проблема дефиниций понятия «искусственный интеллект». Пока можно констатировать, что многочисленные попытки исчерпывающе и универсально определить указанное понятие, отражают отдельные, свойственные не всем видам цифровых, электронных, программируемых устройств, характеристики, а иногда грешат описательностью и узкоспециальным подходом⁵⁵.

Данное понятие используется правоведами очень собирательно и подчас включает в себя разнообразные и разнородные явления, объединенные тем не менее единой сферой бытования — цифровой средой.

В рамках дискуссии о признаках ИИ, позволяющих рассматривать его юниты как участников гражданско-правовых отношений, можно утверждать, что наиболее релевантной характеристикой любого цифрового участника гражданских отношений необходимо признать его роль в осуществлении прав и исполнении обязанностей.

При этом наиболее важна степень самостоятельности юнитов, поскольку разные формы ИИ наделены этим признаком в разной степени.

Убедительными являются аргументы в пользу того, что робототехнику, выполняющую простейшие вспомогательные, рутинные производственные операции и работающую по строго заданным алгоритмам, а также лишенную функции принимать самостоятельные решения, необходимо рассматривать как объект в праве.

Вместе с тем необходимо учитывать, что роботы, наделенные когнитивными способностями, способностью взаимодействовать со средой и вносить в нее изменения, то есть обладающие высокой степенью автономности, уже не являются исключительно инструментом, а значит, не могут признаваться объектом права.

Предложения специалистов по поводу наделения цифрового актанта способностью обладать правами и нести обязанности вызывают наиболее острые дискуссии.

Сторонники наделения ИИ правоспособностью оперируют следующими аргументами.

Во-первых, не одно столетие существует и оправдывает себя в качестве субъекта права фикция — юридическое лицо. Юниты ИИ по аналогии предлагается наделить статусом специфических субъектов права⁵⁶, учитывая способность отдельных разновидностей обладать когнитивными способностями, реагировать на изменения окружающей действительности и действовать на основе полученных ими самими аналитических данных⁵⁷.

Противники наделения ИИ правосубъектностью усматривают в этом покушение на антропоцентризм⁵⁸.

Но как правило в отношении ИИ специалисты не ведут речь о самоценности цифровых актантов. Цель правовой регламентации отношений в указанной сфере — упорядочить их и создать возможности безопасного и полезного использования достижений IT-технологий во благо человечеству. Поэтому идея создания нового субъекта права — электронного лица — нашла достаточно активную поддержку среди правоведов⁵⁹.

Наиболее часто сомнения исследователей, связанные с наделением форм ИИ правосубъектностью, обусловлены такой характеристикой, как антропоморфизм, то есть, перенесение на программируемые системы психических свойств, присущих человеку⁶⁰.

В качестве основного аргумента невозможности наделения правосубъектностью ИИ противники выдвигают отсутствие у него воли⁶¹. Между тем из всех известных гражданскому праву субъектов — физического лица, юридического лица, публично-правовых образований, волей в собственно биологическом, психологическом смысле обладает исключительно физическое лицо. По отношению ко всем остальным субъектам понятие воли применяется в специальном условном смысле, подразумевая коллективное волеизъявление или иную демонстрацию намерений.

Правоспособностью, подразумевающей, по справедливому замечанию, «индивидуальные потребности субъекта, определяющие основные компоненты социально-психологической регуляции его поведения: интерес, цели, мотивы, волю, социально-правовые установки»⁶² может быть наделен и ИИ, учитывая, что его волеизъявление проявляется в соответствии с интересом, целями и мотивами, социально-правовыми установками, заданными программными алгоритмами, то есть имеет технологический характер.

Необходимо понимать, что само существо волеизъявления по отношению к цифровому интеллекту другое, как и в случае, скажем, с юридическим лицом. Здесь следует развести два принципиально разных понятия, имеющих различное значение для права — воля и волеизъявление.

ИИ также способен на волеизъявление, которое повлечет определенные юридические последствия, в частности, в финансовой сфере боты, совершающие транзакции, проявляют волеизъявление, имеющее совершенно конкретные правовые последствия. То есть для права важно проявление воли вовне, а не внутренние психологические процессы⁶³.

В качестве еще одного аргумента в пользу признания объективированного волеизъявления ИИ служит и следующий довод: волеизъявление в его субъективном проявлении может порождать ряд негативных явлений — злоупотребление правом, шикану. Волеизъявление ИИ формируется объективно через заданные алгоритмы и в этом смысле более непредвзято, поскольку запрограммировано на достижение конкретных законных результатов. Если ИИ действует с противоправной целью — ответственность, в первую очередь, должна лежать на разработчиках и программного обеспечения, владельцах устройства.

Если ИИ сертифицирован и прошел государственную регистрацию, то его волеизъявление прогнозируемо и одобрено государственными органами. Таким образом будет обеспечена безопасность его деятельности, подтверждена частная и общественная польза и легитимность. В этом случае вред, причиненный действиями ИИ, должен возмещаться из государственной казны, по аналогии с вредом, причиненными действиями (бездействием) государственных органов.

Именно в контексте проблем наделения ИИ способностью к волеизъявлению минимизируется субъективизм в реализации прав и исполнении обязанностей.

Следующее обстоятельство, которое, по мнению некоторых исследователей, препятствует наделению ИИ правоспособностью заключается в том, что в отличие от субъектов права в классическом понимании, у ИИ отсутствует осознанность. Но, с одной стороны, это сближает их с субъектами-носителями неполной или ограниченной дееспособности. Вспомним известный пример наделения правами и обязанностями лиц с ущербным сознанием или вовсе без такового — несовершеннолетних, душевнобольных⁶⁴, юридических лиц — в противовес аргументу о том, что ИИ не наделен сознанием⁶⁵.

Кроме того, уже сейчас умные роботы могут в разной степени «осознавать» и оценивать свои действия. Таким образом, правовой статус ИИ будет зависеть от понимания специфики его самосознания (либо отсутствия такового). Доводы о том, что ИИ не может быть субъектом, поскольку лишен способности осознавать и оценивать свои действия, опровергнуты действительностью: сложные нейронные сети уже способны самоидентифицироваться, наделены отдельными свойствами самосознания.

ИИ не может и не должен обладать антропоморфизмом во всей смысловой полноте этого понятия, поскольку продуктам цифровых технологий не свойственны определенные, присущие исключительно человеку характеристики. Человек руководствуется не только рациональными, но и ценностными ориентирами, осуществляя ту или иную деятельность, у цифровых субъектов отсутствует такой ценностно-ориентированный самоконтроль. Безусловно, неприменимы по отношению к ИИ такие эмоционально-оценочные гуманистические качества, как чувство долга, привязанности и ряд им подобных. Вместе с тем это обстоятельство не означает, что деяния ИИ не должны оцениваться с позиций этики.

Служебная функция носителей ИИ и подконтрольность не снимают возможности их самостоятельных, юридически значимых действий. Проблема заключается не в том, как относиться к юниту, а в том, как рационально и безопасно организовать его деятельность. Эта идея выражена в перечне поручений Правительству РФ, утвержденных Президентом по итогам конференции по искусственному интеллекту 31 декабря 2020 года, где первой следует задача принять федеральные законы, предусматривающие «возможность установления в отдельных отраслях экономики и социальной сфере экспериментальных правовых режимов в целях расширения применения технологий искусственного интеллекта».

Теоретическая мысль уже приходила к необходимости выработки критериев, в соответствии с которыми отдельные разновидности ИИ могут наделяться правами и обязанностями, а также деликтоспосбностью, поскольку это проблема, вызванная к жизни необходимостью оценивать юридически значимые действия ИИ.

В частности, в 2016 году была предпринята попытка предложить соответствующие изменения в гражданское законодательство, дополнив ГК РФ главой о роботах-агентах⁶⁶. Эта попытка не лишена рационального зерна в части способности электронных агентов иметь права и обязанности, нести гражданско-правовую ответственность. Однако во многом механическое переложение главы о юридических лицах не отразило всей специфики принципиально иной природы цифровых субъектов и отношений в сфере использования ИИ.

Пока отечественная доктрина не выработала универсального подхода к природе явлений, обозначенных собирательным термином ИИ. Следует ли наделять таких участников гражданских отношений статусом объекта права, использовать применительно к ним нормы об ограниченной дееспособности или делегировать им статус субъектов — необходимо признать все еще открытыми вопросами.

Вместе с тем достаточно убедительно звучат доводы в пользу как гражданско-правовой, так и уголовной ответственности за результаты деятельности ИИ владельцев, создателей ИИ и разработчиков программного обеспечения для него.

Так, Резолюция Европейского парламента от 16 февраля 2017 года с рекомендациями Комиссии по правилам гражданского права в области робототехники (2015/2103(INL) (далее — Резолюция) указывает на то, что в вопросах использования ИИ центральными становятся проблемы ответственности лиц, связанных с процессами разработки и коммерческого использования устройств с ИИ (Введение, п. М)⁶⁷.

На наш взгляд, степень автономности и самостоятельности должна определяться объективными критериями — наличием тех или иных компетенций. Критерии этих компетенций могут быть выработаны совместными усилиями специалистов в области информационных технологий и правоведами и закреплены нормативно. При этом следует учитывать сложность прогнозирования и верификации результатов действия систем ИИ и предусмотреть способы такой верификации.

Например, в Резолюции содержится предложение о создании так называемых черных ящиков для утилитов, фиксирующих оперативную деятельность нейросети. По мнению авторов Резолюции, это позволит проследить алгоритм принятия решений ИИ и приблизиться к пониманию деликтоспособности его утилитов.

В мировой практике существует несколько подходов к пониманию правового статуса и деликтоспособности ИИ: ИИ и робототехника как объекты, ИИ как юридическое лицо, ИИ как физическое лицо, ИИ как электронный субъект права⁶⁸.

Согласно действующим в ЕС правилам, ответственность за вред, причиненный действиями (бездействием) роботов третьим лицам, находится в причинно-следственной связи с действиями (бездействием) производителей, разработчиков, операторов, владельцев или пользователей, если они могли предвидеть и избежать действий роботов, в результате которых причинен ущерб, вред⁶⁹. В Резолюции указывается на пробельность норм в случаях, когда ущерб причинен по причине самостоятельно принятых ИИ решений. В документе ставится вопрос о том, насколько автономные роботы вписываются в систему существующих правовых категорий и не следует ли рассматривать их как принципиально новую категорию права (п. AC).

В отечественных исследованиях в узкоспециальных смыслах вопросам ответственности носителей ИИ периодически уделяется внимание. Так, было предложено признать беспилотные транспортные средства источником повышенной опасности, а ответственность за вред, причиненный ими, возложить на лицо, его программировавшее или лицо, ответственное за его использование⁷⁰.

Исследователями было предложено несколько моделей ответственности за действия (бездействия) юнитов ИИ. В зависимости от степени самостоятельности волеизъявления ИИ, ответственность за его действия (бездействие) могут нести как непосредственно правонарушитель, так и изготовитель (программист), сам ИИ, а также владелец или пользователь ИИ⁷¹.

Действительно, в отношении деликтоспособности ИИ должен применяться принцип гибкого правового регулирования, о котором отчетливо сказано в Национальной стратегии развития искусственного интеллекта на период до 2023 года (п. 51). Подобный дифференцированный подход к цифровым технологиям видится наиболее продуктивным и справедливым по следующим соображениям. Деликтоспособность ИИ должна определяться в соответствии с правовым статусом робота (объект или субъект, компетенции ИИ), отраслевой принадлежностью отношений, уровнем автономности ИИ (уровнем организации нейросетей).

В настоящее время используются четыре основных вида ИИ. К наиболее простым относят реактивные машины, те, которые не имеют памяти и запрограммированные на выполнение отдельных конкретных задач, они лишены памяти и не способны использовать собственный опыт.

Второй разновидностью являются системы с ограниченной памятью, основанной на прошлом опыте, который вместе с тем не сохраняется и не входит в библиотеку информации ИИ.

Третий тип (теория разума) уже способен распознавать человеческие эмоции и намерения, обладают социальным интеллектом и способны участвовать в командной работе.

И наконец, системы ИИ, обладающие самосознанием, способные сформировать представление о себе, что почти полностью имитирует человеческий мозг⁷².

Это самый общий посыл для разграничения правовых статусов разных видов ИИ. Но если первые два типа с большой долей уверенности можно отнести к категории объектов права, то более совершенные виды ИИ могут быть дифференцированно отнесены к субъектам права.

Задача правоведов на данном этапе — выработать критерии для определения правового статуса разных видов ИИ.

Именно в связи с появлением новых участников гражданских отношений — различных форм ИИ — в настоящее время происходит коренное переустройство самой системы права, начиная с его субъектно-объектного состава, вплоть до пересмотра базовых категорий правоспособности, деликтоспособности, принципов осуществления прав и исполнения обязанностей.

В определении границ возможного, дозволенного и должного, ответственности по отношению к наиболее автономным и развитым формам ИИ особую значимость приобретают принципы осуществления прав и исполнения обязанностей. Данные начала должны быть заложены в алгоритмы программного обеспечения ИИ. Поэтому особое внимание должно уделяться оценке качества программного обеспечения ИИ.

При этом, как и в отношении других участников гражданских отношений, эти установления должны содержать императивы двух уровней. Первый из них — комплекс целеполагающих начал, концентрирующих в себе представления о нормальном, долженствующем развитии гражданско-правовых отношений, выраженных в форме идей, освоенных доктриной и функционирующих в процессе законотворчества. Эти принципы осуществления представляют собой концентрированные подходы к правореализации и правоприменению. В данной группе начал выражены ценностные, гуманистические, социальные приоритеты, на которых должен быть основан механизм осуществления прав и исполнения обязанностей ИИ.К таковым относятся — принцип гарантированного осуществления прав и исполнения обязанностей, принцип сочетания частных (личных) и общественных интересов, принцип эффективности.

Второй уровень принципов осуществления — принципы-методы, определяющие выбор способов и средств осуществления прав и исполнения обязанностей. В группе принципов-методов отражаются приемы и способы, пути достижения этих целей. Принципы-методы в механизме осуществления гражданских прав и исполнения обязанностей выполняют специфичные функции: часть из них направлена непосредственно на формирование определенного типа поведения субъектов правоотношений и связана с волеизъявлением участников правоотношений (например, принцип беспрепятственного осуществления прав, принцип диспозитивности, недопустимость злоупотребления правом), остальные — на формирование объективных условий, не зависящих от воли правообладателя (принципы сохранения прав в случае отказа граждан и юридических лиц от этих прав, равенства участников гражданских правоотношений, соразмерности гражданских прав и обязанностей).

Таким образом, принципы-методы формируют конкретные субъектно-объектные связи в пределах каждой стадии действия механизма осуществления прав и исполнения обязанностей.

Следует признать изменение состава и содержания принципов осуществления прав в цифровых взаимодействиях. Так, применительно к ИИ теряет свою актуальность принцип добросовестного осуществления прав и исполнения обязанностей. Это связано с тем, что само правосодержание применительно к цифровому агенту другое. При осуществлении прав и исполнении обязанностей субъектами-носителям ИИ отсутствует элемент субъективности, так как юнит действует по заданному алгоритму, следовательно, личное волеизъявление отсутствует.

С другой стороны, актуализируется вопрос о корректном понимании равенства участников гражданских правоотношений с участием ИИ.

В уже упомянутой Резолюции этой проблеме посвящена часть «Этические принципы», в которой, в частности, говорится о том, что вся система руководящих принципов в сфере использования ИИ должна базироваться на правилах «делай благо» и «не навреди».

Подводя некоторые итоги, можно отметить, что ИИ становится участником гражданских отношений, которые требуют соответствующего правового регулирования. Для права определяющей характеристикой любого цифрового участника гражданских отношений является его роль в осуществлении прав и исполнении обязанностей.

Очевидно, что ИИ должен быть наделен правоспособностью и нести ответственность за свои деяния, иначе мы не сможем использовать в полной мере весь потенциал ИИ как технологии (лица), позволяющего реализовывать определенные компетенции, поскольку действия такого участника правоотношений не могут быть признаны юридически значимыми: будь то торговля, транспортные отношения, медицина, образование, сфера услуг (в том числе государственные), государственное управление, реализация правосудия, коммуникации, различная операторская деятельность.

В соответствии со своим предназначением и регистрацией ИИ может наделяться (или не наделяться) разной правосубъектностью: быть объектом правоотношений, быть агентом — субъектом с узкоспециальной правоспособностью в рамках определенных функций, участвовать в гражданских отношениях как полноправный субъект.

Но правоспособность эта специфическая, обусловленная наличием у робота определенного набора качеств, таких как уровень самосознания, автономность, сложность нейросетей, и компетенций.

Необходимо создать классификацию форм ИИ по правосубъектности, по компетенциям, которые сертифицированы посредством государственной регистрации. Например, юнит-судья, помощник судьи должны иметь круг определенных компетенций, в соответствии с которыми определяется граница ответственности за их действия (бездействие). Соответственно должны быть определены правовые статусы разных типов ИИ, включая новый специфичный правовой статус ограниченной цифровой правоспособности.

Необходимо рассматривать правосубъектность ИИ в связи с его правоосуществлением, принципами права, правосодержанием.

Требуется создать для разновидностей ИИ определенный механизм ответственности, обусловленный правовым статусом, присвоенным ему при государственной регистрации.

Если ИИ осуществляет функции государственных органов или ответственного лица, то ответственность за его действия (бездействие) должна быть возложена на государство, субъекта государства или муниципальное образование. Если ИИ действует в интересах физического лица — ответственным за деяния ИИ должен признаваться бенефициар. Не исключена в ряде случаев необходимость признавать самостоятельную ответственность ИИ за свои деяния.

Таким образом, применительно к носителям ИИ меняется природа осуществления права — уходит субъективное волеизъявление, осуществление становится объективным, непредвзятым.

При осуществлении прав ИИ отпадает необходимость в толковании права.

В программном обеспечении ИИ должна быта заложена выверенная система принципов осуществления прав и исполнения обязанностей. Таким образом ИИ будет сертифицирован на определенный объем правомочий, ориентирован на конкретные компетенции и наделен специфичной деликтоспособностью.

Список литературы

1. Алексеев С. С. Собрание сочинений в 10 т. Т. 6: Восхождение к праву. — М.: Статут, 2010. — 558 с.

2. Антонов А. А. Искусственный интеллект как источник повышенной опасности // Юрист. — 2020. — № 7. — С. 69–74.

3. Архипов В. В., Наумов В. Б. Искусственный интеллект и автономные устройства в контексте права: о разработке первого в России закона о робототехнике // Труды СПИИРАН. — 2017. — Вып. 55. — С. 46–62.

4. Архипов В. В., Наумов В. Б. О некоторых вопросах теоретических оснований развития законодательства о робототехнике: аспекты воли и правосубъектности // Закон. — 2017. — № 5. — С. 157–170.

5. Афанасьев С. Ф. К вопросу о законодательном регулировании искусственного интеллекта// Российская юстиция. — 2020. — № 7. — С. 46–49.

6. Баракина Е. Ю. К вопросу формирования перспективной терминологии в области правового регулирования применения искусственного интеллекта / Юрист. — 2020. — № 9 — С. 56–65 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

7. Вавилин Е. В. Трансформация гражданско-правовых и процессуальных отношений с использованием искусственного интеллекта: формирование новых правовых режимов // Вестник гражданского процесса. — 2021. — № 6. — С. 13–35.

8. Вавилин Е. В. Искусственный интеллект как участник гражданских отношений: транформация права // Вестник Томского государственного университета. Право. — 2021. — № 42. — С. 135–146.

9. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: проблемы и тенденции развития (цивилистическое исследование): Монография: в 5 т. Т. 1. / отв. ред. Л. Ю. Василевская. — М.: Проспект, 2021. — 288 с.

10. Василевская Л. Ю. Искусственный интеллект: проблемы гражданско-правовой квалификации // Вестник Университета имени О. Е. Кутафина. — 2023. — № 5. — С. 32 — 40.

11. Василевская Л. Ю. «Искусственный интеллект» и технологии «искусственного интеллекта»: общее и особенное в гражданско-правовой регламентации // Хозяйство и право. — 2021. — № 11. — С. 3 — 19.

12. Василевская Л. Ю. Кодекс этики для «искусственного интеллекта»: юридический миф и реальность // Гражданское право. — 2023. — № 2. — С. 19–22.

13. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: правовая характеристика «искусственного интеллекта» и «цифровых» субъектов (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. III / отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Проспект, 2021. — 288 с.

14. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б. Цифровизация гражданского оборота: «искусственный интеллект» и технологии «искусственного интеллекта» в механизме договорного регулирования (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. IV / отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Проспект, 2022. — 336 с.

15. Воронцова И. В., Луконина Ю. А. Дефиниция «искусственный интеллект» и ее семантико-процессуальное значение в судебной системе России и зарубежных стран / Российский судья. — 2020. — № 10. — С. 41–45 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

16. Габов А. В. Правосубъектность: традиционная категория права в современную эпоху // Вестник Саратовской государственной юридической академии. — 2018. — № 2 (121). — С. 116–117.

17. Габов А. В., Хаванова И. А. Эволюция роботов и право XXI века // Вестник Томского государственного университета. 2018. № 435. С. 215–233.

18. Мозолин В. П. О макро- и микроправовом регулировании комплексных имущественных отношений в сфере экономики // Журнал российского права. — 2012. — № 9. — С. 19–28 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

19. Морхат П. М. Правосубъектность искусственного интеллекта в сфере права интеллектуальной собственности: гражданско-правовые проблемы: дис. ... д-ра юрид. наук. М., 2018. — 420 с.

20. Морхат П. М. Юнит искусственного интеллекта как электронное лицо // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Юриспруденция. — 2018. — № 2. — С. 61–73.

21. Понкин И. В. Искусственный интеллект с точки зрения права // Вестник РУДН. Серия: Юридические науки. — 2018. — Т. 22. № 1. — С. 91–105.

22. Понкин И. В., Редькина А. И. Искусственный интеллект с точки зрения права // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Юридические науки. — 2018. — № 1. — С. 91–109.

23. Ручкина Г. Ф. Искусственный интеллект, роботы и объекты робототехники: к вопросу о теории правового регулирования в Российской Федерации// Банковское право. — 2020. — № 1. — С. 7–18.

24. Рыженков А. Я. Действие своей волей и в своем интересе как принцип гражданского законодательства // Юрист. — 2014. — № 16. — С. 16–21.

25. Санникова Л. В., Харитонова Ю. С. Цифровые активы: правовой анализ: монография. М.: 4 Принт, 2020. 304 с. // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

26. Синюков В. Н. Доклад на пленарном заседании VIII Международного юридического форума 8 апреля 2021 г. — М.: Московский государственный юридический университет им. О. Е. Кутафина. 2021.

27. Соседова М. В. Возможность применения искусственного интеллекта при рассмотрении отдельных категорий гражданских дел: предсказанное правосудие / Арбитражный и гражданский процесс. — 2020. — № 5. — С. 32–37 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

28. Спицин И. Н., Тарасов И. Н. использование искусственного интеллекта при отправлении правосудия: теоретические аспекты правовой регламентации (постановка проблемы) // Актуальные вопросы российского права — 2020. — Т. 15. № 8. — С. 96–107.

29. Терентьева Л. В. Судебная юрисдикция по трансграничным частноправовым спорам в киберпространстве: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. М., 2021. — 61 с.

30. Резолюция Европейского парламента от 16 февраля 2017 года с рекомендациями Комиссии по правилам гражданского права в области робототехники (2015/2103(INL) // URL: https://www.europarl.europa.eu/doceo/do cument/TA-8-2017 0051_EN.html (дата обращения: 25.03.2025).

31. Winston P. H. Artificial Intelligence. London: Addison-Wesley Publishing Company, 1984. — 444 p.

32. Kaplan A., Haenlein M. Siri, Siri, in my hand: Who’s the fairest in the land? On the interpretations, illustrations, and implications of artificial intelligence / Article in Business Horizons · November, 2018 // URL: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0007681318301393 (дата обращения: 05.03.2025).

33. Civil Law Rules on Robotics. European Parliament resolution of 16 February 2017 with recommendations to the Commission on Civil Law Rules on Robotics (2015/2103(INL) // URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri=CELEX:52017IP0051&from=EN (дата обращения: 05.03.2025).

34. Directive 2019/904 of the European Parliament and of the Council of 5 June 2019 on the reduction of the impact of certain plastic products on the environment // URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/PDF/?uri= CELEX:32019L0904 (дата обращения: 05.03.2025).

35. Mark A. Geistfeld, Hidden in plain sight: A Normative Source of Modern Tort Law, 91 N.Y.U. L. REV. 1517, 1551 (2016) // URL: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2924649 (дата обращения: 05.03.2025).

36. Neapolitan R., Jiang X. Artificial Intelligence: With an Introduction to Machine Learning. Chapman & Hall/CRC, 2018. — 480 p.

37. Эмад Абдель Рахим Дахият. Закон и программные агенты: являются ли они «агентами»? // Artificial Intelligence and Law. 2021. № 59 // URL: https://doi.org/10.1007/s10506-020-09265-1Ра (дата обращения: 12.03.2025).

§ 3. Правовой режим цифрового рубля

Развитие высоких технологий ведет к тому, что гражданские правоотношения уходят в принципиально иную форму — цифровую. И это не просто формальная переориентация, это изменение самой природы отношений, закономерностей и привычных связей между субъектами, субъектом и объектом, содержания права. Поэтому необходимость выработки нового подхода к регулированию отношений в digital-среде заявляет о себе самым очевидным образом.

Новаторский и во многом актуальный взгляд на дальнейшее развитие отечественной правовой системы высказал В. Н. Синюков в докладе «Право XXI века: алгоритмы в действии или осмысленная нормативность»⁷³. Опираясь на традиции римского права, ученый определил перспективу развития отечественной правовой доктрины и законодательства как отказ от нормативности, основанной на общих правилах и определениях, поскольку существующая нормативность сталкивается с невозможностью отразить специфику быстроменяющихся общественных отношений и характеризуется архаичностью, антиинновационностью.

Жизнеспособным в мире взрывной технологической эволюции, по мнению исследователя, станет правопорядок, который сможет построить систему с предельно емкой техникой правовой регуляторики без общих нормативных понятий, по типу юридических фактов, так называемый «юридизм в утилитарной практической форме»⁷⁴.

Изучение показало, что именно такой подход оправдан в формировании основ регулирования отношений в сфере использования цифрового рубля.

24 июля 2023 года принят федеральный закон № 339-ФЗ «О внесении изменений в статьи 128 и 140 части первой, часть вторую и статьи 1128 и 1174 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации»⁷⁵ (далее — Федеральный закон). Необходимо осмыслить, какой подход в регулировании указанных отношений избрал законодатель, и насколько этот подход отвечает существу этих отношений и обеспечивает законные интересы сторон.

Технологически цифровой рубль представляет собой уникальный цифровой код, выпущенный Центральным банком Российской Федерации. Оборот цифрового рубля будет проходить на специализированной цифровой платформе, организуемой Банком России. Храниться электронные деньги будут в цифровом кошельке, пополняемом как наличными денежными средствами, так и безналичными. Сделки с использованием цифрового рубля основаны на сочетании технологий распределенного и нераспределенного реестров, то есть вся информация о владельцах электронных счетов (кошельков) и операции будут зафиксированы в централизованном нераспределенном реестре⁷⁶.

Эмитировать цифровой рубль будет Центральный банк Российской Федерации. Предполагается, что цифровой рубль станет эффективным средством платежа, в первую очередь, с использованием государственных средств, а транзакции с ним будут выгодно отличаться низкими издержками по сравнению с оборотом иных форм денег.

Доктрина уже некоторое время пытается выработать целостное представление о правовой природе этого объекта отношений.

Основные исследовательские подходы к пониманию правового режима цифрового рубля на сегодня выражены в следующих заключениях.

Понятия и явления «цифровой рубль» и «цифровая валюта» не равнозначны: без юридического нормирования отношений с использованием цифровой валюты, их нельзя рассматривать как гражданско-правовое явление, они существуют вне правового поля.

Цифровой рубль является легальным объектом гражданского оборота, в то время как криптовалюты по ряду признаков не могут считаться таковыми⁷⁷.

В качестве основных отличий цифрового рубля от криптовалют можно выделить отсутствие централизованного эмитента у последних, материальную необеспеченность, обусловленность внутренней конъюнктурой данного рынка. Специалисты сходятся во мнении, что этот денежный суррогат не может являться ни национальной, ни транснациональной валютой⁷⁸.

Законодатель также разделяет эти понятия, согласно статье 10 рассматриваемого федерального закона цифровой рубль не является цифровой валютой, а в Концепции цифрового рубля⁷⁹, представленной Центральным банком РФ, по результатам публичного обсуждения доклада Банка России 2020 года⁸⁰, цифровой рубль определен как форма российской национальной валюты, обязательство Банка России.

По форме цифровой рубль близок безналичным деньгам. Традиционно различают несколько подходов к пониманию природы безналичных денег — от вещно-правового до комплексного вещно-обязательственного⁸¹.

Безналичные денежные средства, исходя из их природы, традиционно относят к объектам обязательственных отношений. По поводу электронных денег, как и цифрового рубля, как объектов правоотношений в доктрине ведется дискуссия. Было высказано мнение о том, что цифровой рубль в юридическом смысле не может считаться обязательством Центрального банка РФ⁸².

Когда речь идет об обязательстве, формально определено, что имеют место относительные правоотношения.

Классическое понимание обязательства в гражданском праве основано на представлении о том, что одно лицо (должник) обязано совершить в пользу другого лица (кредитора) определенное действие.

Федеральный закон «О внесении изменений в статьи 128 и 140 части первой, часть вторую и статьи 1128 и 1174 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» устанавливает обязанности оператора платформы цифрового рубля, в числе которых: открытие цифровых счетов (кошельков) участникам и пользователям платформы цифрового рубля, обеспечение доступа к платформе цифрового рубля и цифровым счетам участникам платформы, доступ к цифровым кошелькам пользователям, возможности восстановления доступа при его утрате и приостановлении, произошедших по вине оператора.

В обязанность оператора также включено управление рисками и непрерывностью функционирования платформы цифрового рубля.

Кроме того, с помощью цифрового рубля будут осуществляться безналичные расчеты, хорошо известные отечественному правопорядку как обязательственные. Таким образом, складывающееся взаимодействие сторон в сфере использования цифрового рубля представляет собой определенный вид относительных правоотношений.

Цифровой рубль также имеет признаки, сближающие его с наличными деньгами. С одной стороны, цифровой рубль соотносим с наличными деньгами по признаку индивидуальной определенности (наличия уникального цифрового кода, записи о транзакции в централизованном реестре), и в случае нарушения прав правообладателя возможно применение истребования из чужого незаконного владения.

С другой — сама вещно-правовая природа наличных денег тоже является условностью. Очевидно, что со времени возникновения наличный рубль существенно изменил свой экономический смысл от эквивалента драгоценных металлов до условной единицы платежа в настоящее время. Ценность представляют не сами по себе банкноты и монеты, а та условная стоимость, которая в них заложена, то есть владение и распоряжение ими предполагает и обязательственные права их владельца, то есть права требования к Центральному банку РФ, например, в случае обмена банкнот и монет на денежные единицы нового образца или деноминации денег.

Тем не менее статья 30 Федерального закона «О Центральном банке Российской Федерации (Банке России)»⁸³ устанавливает, что наличные деньги (банкноты и монеты) являются безусловными обязательствами Банка России и обеспечиваются всеми его активами. То есть вещная природа наличных денег не исключает обязательственных правоотношений. Но в данном случае вещно-правовой режим наличных денег целесообразен для формирования эффективного механизма защиты прав законного правообладателя.

Цифровой рубль, учитывая его безналичную форму, с точки зрения права, — имущественное право требования. Об этом прямо сказано в Концепции, хотя оговорка о том, что обязательством Банка России Концепция называет его в «экономическом смысле», дала основания для утверждений о том, что в юридическом смысле цифровой рубль таковым не является⁸⁴.

Позволим себе не согласиться с этим, поскольку по отношению к цифровому рублю обязательственное право, возникающее при осуществлении расчетов этой формой валюты, к банку является одновременно и самостоятельным объектом, по аналогии с платежами безналичными денежными средствами⁸⁵.

Таким образом, очевидно, что в природе самого объекта (денег) независимо от его формы — наличной, безналичной или цифровой, коренится единство двух начал — вещного и обязательственного, в большей или меньшей степени проявляющееся в любой форме денег.

Следовательно, определять правовой режим цифровой валюты необходимо, также исходя из этой двойственности и соображений эффективных механизмов реализации и защиты прав.

Какой регулятивный потенциал дает понимание природы цифрового рубля?

С точки зрения права существенным признаком является безналичная природа цифрового рубля и наличие у каждого из них индивидуального кода, далее специфика отношений зависит в том числе от субъектного состава и четкого понимания положения каждого из участников.

Субъектами отношений в обороте цифрового рубля являются оператор цифровой платформы, участники и пользователи. Оператором платформы, согласно Федеральному закону, является Банк России, он же является эмитентом цифрового рубля и организатором платформы.

Технология централизованного реестра, используемая для создания платформы цифрового рубля, представляет собой систему учета цифровой валюты и предполагает наличие контролирующего субъекта, отвечающего за достоверность сведений в этом реестре. Эти функции возложены на Банк России.

Таким образом, цифровой рубль в отношениях пользователи-эмитент выступает как объект обязательств Центрального банка Российской Федерации, в отношениях участник платформы цифрового рубля-пользователь — тоже как обязательство, финансовые организации вступают в договорные отношения с пользователями и функционируют как операторы по переводу денежных средств.

В качестве участников выступают финансовые организации и Федеральное казначейство. Финансовые организации являются посредниками и обеспечивают переход прав на имущество, то есть отвечают за динамику правоотношений.

Пользователями являются владельцы цифровых кошельков. В качестве таковых могут выступать физические и юридические лица, индивидуальные предприниматели, в установленных законом случаях федеральный орган исполнительной власти, орган исполнительной власти субъекта РФ, орган местного самоуправления (ст. 8 Федерального закона).

Федеральный закон в самых общих чертах дает представление о правовом положении участников этих отношений, определяя порядок приобретения и перевода цифровых рублей. Этот порядок имеет ряд отличий от порядка переводов безналичных денежных средств.

Так, окончательность перевода цифрового рубля по сравнению с переводами безналичных денежных средств наступит не в момент зачисления денежных средств на банковский счет оператора по переводу денежных средств, обслуживающего получателя средств, а в момент зачисления цифровых рублей на цифровой счет (кошелек) получателя.

Безотзывность перевода цифрового рубля возникает с начала выполнения процедур приема к исполнению распоряжения о переводе цифровых рублей участником платформы цифрового рубля, в отличие безотзывности перевода безналичных денежных средств, которая наступает с момента списания денежных средств с банковского счета плательщика или с момента предоставления плательщиком наличных денежных средств в целях перевода денежных средств без открытия банковского счета (п. 7 ст. 5 Федерального закона от 27.06.2011 № 161-ФЗ «О национальной платежной системе»⁸⁶).

Предполагается, что пользователям платформы цифрового рубля будет обеспечена возможность «бесшовного» (т. е. беспрепятственного) перевода безналичных денежных средств в цифровые и обратно для осуществления платежей.

Законопроект дает представление об экономических преимуществах цифрового рубля и сделок с ним.

Специфика перехода прав и регистрация юридических действий по распоряжению ими на платформе цифрового рубля заключается в том, что оператор выполняет процедуры приема к исполнению и исполнения распоряжений о переводе цифровых рублей, в то время как участник платформы осуществляет открытие цифрового счета (кошелька) пользователю, принимает распоряжения о переводе цифровых рублей и обязан удостовериться в праве плательщика, получателя, взыскателя средств распоряжаться остатком цифровых рублей. Вместе с тем остается вне поля законодательного регулирования распределение ответственности между операторами и участниками цифровой платформы перед пользователем, а также основания возникновения этой ответственности.

В рассматриваемом Федеральном законе «О внесении изменений в статьи 128 и 140 части первой, часть вторую и статьи 1128 и 1174 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» заложены отдельные меры по защите прав правообладателя.

Во-первых, сама технология централизованного реестра, на основе которой планируется создание платформы цифрового рубля, обеспечивает контролируемость всех транзакций и идентификацию пользователей, дает основу для создания механизма защиты прав участников отношений.

Во-вторых, наличие единого эмитента-оператора платформы (Центральный банк Российской Федерации), несущего ответственность за сохранность цифрового рубля, правильность учета информации об операциях с цифровыми рублями.

Также Банк России несет ответственность за убытки пользователя, возникшие вследствие непредоставления доступа к платформе цифрового рубля, доступа к цифровому счету (кошельку), неисполнение или ненадлежащее исполнение переводов цифровых рублей.

В-третьих, пользователи могут быть только идентифицируемыми, таким образом ограничивается круг лиц, к которым может быть предъявлено требование.

В-четвертых, оператор платформы цифрового рубля несет ответственность за сохранность цифровых рублей, правильность учета информации об операциях с цифровыми рублями.

Вместе с тем, учитывая специфику бытования цифрового рубля, возникает необходимость справедливого распределения ответственности перед пользователем за ущерб, причиненный в результате сбоя программного обеспечения.

В рассматриваемом Федеральном законе не сформирован механизм защиты персональных данных. Риск утечки персональных данных достаточно велик, поскольку участник цифровой платформы становится посредником между пользователем и исполнителем распоряжений о переводе цифрового рубля. И обработка соответствующей информации осуществляется как участниками, так и оператором платформы цифрового рубля, к тому же хранится в едином реестре. Если ответственность перед пользователями платформы цифрового рубля за убытки, возникшие в результате непредоставления доступа к платформе, цифровому счету (кошельку), неисполнение или ненадлежащее исполнение обязательств по переводу цифровых рублей несет участник цифровой платформы, то кто несет ответственность в момент получения распоряжения о переводе цифровых рублей, проверки необходимой информации о правообладателе и на этапе осуществления этого перевода?

Кроме того, возникают сомнения в целесообразности разделения функций между оператором и участником платформы, если сам оператор может функционировать как участник. Подобная организация отношений чревата как временными издержками, так и дополнительными рисками.

Таким образом, дискуссия о правовой природе цифрового рубля замкнулась на обсуждении целесообразности применения в отношении него вещно-правовых, либо обязательственно-правовых способов защиты прав, что существенным образом не повлияло на формирование принципов регулирования отношений.

В праве наметилась явная тенденция к универсализации правовых инструментов: классическая система объектов гражданского права, с привычной градацией объектов и имущества на вещи и не вещи в цифровой сфере теряет свою актуальность, хотя определенные способы реализации и защиты прав вполне могут оправдать свою надежность и применительно к цифровым объектам.

Многочисленные попытки определить правовую природу криптовалют, цифрового рубля, токенов до сих по не привели к формированию устойчивого понимания их правовой природы и действенных механизмов правового регулирования соответствующих отношений.

По-видимому, доктрина будет развиваться совсем иным путем, чем это было в доцифровую эпоху. Действительно, не столь важно выработать дефиниции цифровых объектов и не так принципиально, к какому виду имущества из ныне определенных законодателем относится цифровой объект, следует оставить попытки хоть как-то вписать новые цифровые объекты в существующую традиционную систему объектов гражданских прав. Гораздо важнее сформировать специальные нормативно-правовые положения, позволяющие эффективно осуществлять и защищать права на эти digital-объекты, учитывая их функциональные признаки и роль, которую они играют в гражданском обороте.

По отношению к цифровым объектам права становится нецелесообразно придерживаться строгой классической системы категорий, любые жесткие законодательно установленные системы понятий и категорий цифрового мира станут препятствием для формирования эффективных механизмов осуществления и защиты гражданских прав. Так, сейчас наблюдается размывание категории «вещь» в праве. Да и сам перечень объектов гражданского права не способствует формированию эффективных механизмов правового регулирования новых общественных отношений⁸⁷.

Право, регулирующее отношения по поводу цифровых объектов, будет представлять собой качественно иную систему, основанную не на комплексе классических определений объектов права, системообразующей станут не категории, понятия и правила регулирования, а функциональные признаки объектов и механизмы правового регулирования отношений с использованием этих объектов.

Нормы, связанные с digital-средой, будут лишены привычной централизованной структуры: общей и особенной части в классическом понимании, целесообразно формировать в сфере цифровизации комплексы специальных норм, регулирующих типичные виды отношений по поводу сходных объектов. Структура этого права, подобно сотам, будет состоять из конкретных механизмов правового регулирования по принципам функционального сходства объекта и целесообразности использования того или иного механизма правового регулирования. Будет ли назван этот раздел законодательства назван «Цифровое право» или как-либо еще, не меняет сути, совершенно очевидно, что необходим иной законодательный подход, построенный принципиально на иных системообразующих принципах, рассчитанный на профессиональное юридическое мышление.

Список литературы

1. Андрюшин С. А. Цифровая валюта Центрального Банка как третья форма денег государства // Актуальные проблемы экономики и права. — 2021. Т. 15. № 1. С. 54–76.

2. Варнавский А. В. Токен или криптовалюта: технологическое содержание и экономическая сущность // Финансы: теория и практика. 2018. № 5. С. 122–140.

3. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: проблемы и тенденции развития (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. I. / отв. ред. Л. Ю. Василевская. — М.: Проспект, 2021. — 288 с.

4. Василевская Л. Ю. Гражданско-правовой режим цифровых денег: проблемы определения и толкования // Хозяйство и право. 2021. № 4. С. 3–18.

5. Василевская Л. Ю. Цифровой рубль: взгляд цивилиста на проблему // Lex Russica. 2023. № 1. С. 9–19.

6. Василевская Л. Ю. Цифровые права как новый объект гражданских прав: проблемы юридической квалификации // Хозяйство и право. 2019. № 5. С. 3–14.

7. Габов А. В. Цифровой рубль Центрального Банка как объект гражданских прав // Актуальные проблемы российского права. 2021. № 4. С. 55–65.

8. Ефимова Л. Г. О правовой природе безналичных денег, цифровой валюты и цифрового рубля // Цивилист. 2022. № 4. С. 6–15.

9. Кучеров И. И. Законное платежное средство как категория финансового права // Журнал российского права. 2014. № 8.

10. Лунц Л. А. Денежное обязательство в гражданском и коллизионном праве капиталистических государств // Лунц Л. А. Деньги и денежные обязательства в гражданском праве (серия «Классика российской цивилистики»). — М.: Статут, 1999. — 236.

11. Мозолин В. П. Модернизация права собственности в экономическом измерении // Журнал российского права. 2011. № 1. С. 27–28.

12. Нестеров А. В. Цифровое право против информационного кодекса // Юрист. 2021. № 11. С. 8–12.

13. Новоселова Л. А. Денежные расчеты в предпринимательской деятельности. — М.: ЮрИнфоР, 1996 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

14. Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. М.: Статут (в серии «Классика российской цивилистики»), 1998. — 353 с.

15. Рожкова М. А. Цифровые деньги: мобильная, фиатная валюта, валюта виртуальных миров, валюта корпоративного значения, криптовалюта и национальная криптовалюта // URL: https://zakon.ru/blog/2019/10/07/cifrovye_dengi_mobilnaya_fiatnaya_valyuta_valyuta_virtualnyh_mirov_valyuta_korpo rativnogo_znacheniya (дата обращения: 10.02.2025).

16. Саженов А. В. Криптовалюты: дематериализация категории вещей в гражданском праве // Закон. — 2018. — № 9. // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

17. Санникова Л. В., Харитонова Ю. С. Цифровые активы: правовой анализ: монография //СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

18. Ситник А. А. Цифровые валюты: проблемы правового регулирования // Актуальные проблемы российского права. 2020. № 11. С. 103–113.

19. Турбанов А. В. Цифровой рубль как новая форма денег // Актуальные проблемы российского права. — 2022. — № 5. — С. 73–90.

20. Vasilevskaya L. Yu., Poduzova E. B. “Artificial Intelligence” technologies in the Mechanis of Contractual Regulation in the Russian Federation // Kutafin Law Review. — 2022. — Т. 9 — № 2. — С. 343–354.

21. Vasilevskaya L. Yu. “Artificial Intelligence”: Problems of Civil Law Qualification // Legal Issues in the Digital Age. — 2023. — № 3. — С. 23–39.

§ 4. Цифровая трансформация отношений в сфере закупок товаров, работ и услуг для государственных и муниципальных нужд

Законодательство в сфере закупок товаров, работ и услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд включает в себя нормы различных отраслей права.

Так, по мнению Виктора Павловича Мозолина, законодательство о государственном заказе относится к числу структурно-комплексных образований, в котором имущественные и организационно-управленческие отношения регулируются нормами различных отраслей публичного и частного права. Соответственно федеральные законы от 5 апреля 2013 года № 44 «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд» (ред. от 24.04.2020)⁸⁸, от 18 июля 2011 года № 223-ФЗ «О закупках товаров, работ, услуг отдельными видами юридических лиц» (ред. от 24.04.2020)⁸⁹ и другие нормативные правовые акты в данной сфере экономической деятельности функционируют в форме межотраслевых федеральных институтов права⁹⁰.

Говоря о макро- и микроправовом регулировании комплексных имущественных отношений в сфере экономики, В. П. Мозолин подчеркивает, что «правовые нормы, входящие в структурно-комплексные образования, продолжают сохранять приданную им законом отраслевую целостность и принадлежность, не подвергаясь каким-либо сущностным или структурным изменениям»⁹¹. Другими словами, «в комплексное правовое образование включаются нормы, принадлежащие к различным ветвям публичного и частного права»⁹².

Это принципиально важная сентенция, не подвергающая сомнению отраслевую структуру права.

В. П. Мозолин видел трансформацию отечественного права в переходе на трехуровневую систему права: уровень конституционного права, отраслевой уровень и уровень комплексных правовых образований. К числу последних относил жилищное, водное, банковское, страховое, градостроительное, таможенное, транспортное, природоресурсное, лесное, земельное право, законодательство о недрах и т. д., а также нормативную правовую базу в сфере закупок товаров, работ и услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд⁹³.

Решая теоретические задачи межотраслевого взаимодействия, устранения противоречий, связанных с отраслевой природой правовых норм, и смешения понятий, В. П. Мозолин в известной работе «Роль гражданского законодательства в регулировании комплексных имущественных отношений»⁹⁴ предложил выделить ранее не существовавшие нормы межотраслевого характера, то есть нормы частного и публичного права, утратившие свою отраслевую целостность в результате соответствующего преобразования, слияния, и назвать их реперными (от французского языка repère — знак, начало, исходная точка) правовыми нормами⁹⁵.

Например, «концепция единого права собственности … основана на образовании на базе существующих норм новой разновидности правовых норм внеотраслевого характера, называемых реперными нормами права. В результате такого образования создается качественно новое понятие единого права собственности, исключающее саму возможность какого-либо противопоставления цивилистических правовых норм нормам конституционного права»⁹⁶.

В Гражданском кодексе РФ должно быть «два вида основных правовых норм … Это, во-первых, нормы чисто цивилистического характера и, во-вторых, внеотраслевые (реперные) правовые нормы, определяющие статус и динамику развития правоотношений, создаваемых при применении модели гражданского правоотношения в комплексных имущественных отношениях»⁹⁷.

Различные сферы общественной жизнедеятельности регулируются теми или иными правовыми институтами, относящимися к определенной отрасли права. Исходя из цели правового регулирования, правовой природы складывающихся отношений в хозяйственной (экономической) сфере могут применяться гражданско-правовые нормы, трудовые, налоговые, административные и иные правовые положения. При этом не происходит слияния различных по природе правоотношений. Наиболее наглядно это проявляется в сфере закупок для государственных и муниципальных нужд.

Законодательство в сфере закупок товаров, работ и услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд является комплексным, то есть включает в себя нормы различных отраслей права: гражданского, бюджетного, налогового, финансового, административного, муниципального права. При этом не происходит смешения правоотношений различной правовой природы.

Научно-технический прогресс, объективные условия (факторы) развития экономических и социальных отношений обуславливает (мотивирует) трансформацию права в иной концептуальной основе.

Изменения российского законодательства, регулирующего отношения в области госзакупок государственных и муниципальных унитарных предприятий, происходят с учетом внедрения новых цифровых технологий, появляются возможности, способствующие формированию цифровой экосистемы с использованием в ближайшей перспективе ресурсов искусственного интеллекта (нейросетей). Это позволит перейти на новый уровень производительности всех операционных закупочных процессов, оптимизировать и повысить эффективность взаимодействия хозяйствующих субъектов.

С учетом глобальных изменений в области цифровизации, внедрения институциональных и инфраструктурных систем, новых технологий и платформ, появляется возможность оптимизировать контрактную систему в сфере закупок товаров, работ и услуг, сделать ее более удобной для участников закупок с точки зрения обеспечения конкуренции, прозрачности, открытости, дальнейшего стимулирования инноваций, экономичности и эффективности.

Таким образом, принципы контрактной системы в сфере закупок находят свое яркое воплощение и реализацию с внедрения и использования новых технологий.

Происходит формирование основы для коренной трансформации права, затрагивающей пересмотр содержания права, создания принципиально новых правовых моделей⁹⁸.

Этот глобальный тренд наглядно проявляется в сфере законодательного регулирования контрактных отношений по закупкам товаров, работ и услуг.

Внедрение искусственного интеллекта в качестве исполнителя всех цифровых процедур позволит создать качественно новую цифровую экосистему закупок. Совершенствование закупочной системы происходит поступательно: инкорпорирование в процедуры закупок операторов-ботов Единой информационной системы, создание Единого агрегатора торговли и объединение с другими цифровыми платформами.

Искусственный интеллект позволяет освободить человека от выполнения рутинных технических процедур и деловой коммуникации, не требующей уникального творческого подхода, кроме того, он в отличие от человека, способен проводить закупочные процедуры на конкурсной основе объективно без субъективных издержек и злоупотреблений.

Пример из правоприменительной практики, где оператором электронной торговой площадки нарушен принцип равного доступа участников конкурентной закупки в электронной форме к участию в ней, не обеспечена надежность функционирования программных и технических средств.

Решением Федеральной антимонопольной службы России от 28 сентября 2018 года по делу № 223ФЗ-732/18, принятым по результатам рассмотрения жалобы общества с ограниченной ответственностью «Регион-Ресурс» на действия АО «РАД» — оператора электронной торговой площадки при проведении открытого запроса котировок в электронной форме на право заключения договора на поставку картриджей, в действиях заявителя установлено нарушение части 12 статьи 3.3 Федерального закона от 18 июля 2011 года № 223-ФЗ «О закупках товаров, работ, услуг отдельными видами юридических лиц»⁹⁹ (далее — Закон о закупках). На основании указанного решения выдано предписание об устранении нарушения. Не согласившись с оспариваемыми решением и предписанием, оператор электронной торговой площадки обратился в суд.

Отказывая в удовлетворении требований, суды пришли к выводу, что жалоба ООО «Регион-Ресурс» рассмотрена антимонопольным органов в соответствии с пунктом 2.1 части 10 статьи 3 Закона о закупках в порядке, установленном статьей 18.1 Федерального закона от 26 июля 2006 года № 135-ФЗ «О защите конкуренции»¹⁰⁰, факт ненадлежащего обеспечения заявителем (оператором электронной торговой площадки) надежного функционирования программных и технических средств, используемых при проведении Запроса котировок, в результате чего у ООО «Регион-Ресурс» отсутствовала возможность подать заявку на участие в Запросе котировок, подтвержден соответствующими доказательствами, что свидетельствует о нарушении части 12 статьи 3.3 Закона о закупках.

Частью 12 статьи 3.3 Закона о закупках установлено, что оператор электронной площадки обязан обеспечить непрерывность осуществления конкурентной закупки в электронной форме, неизменность подписанных электронной подписью электронных документов, надежность функционирования программных и технических средств, используемых для осуществления конкурентной закупки в электронной форме, равный доступ участников конкурентной закупки в электронной форме к участию в ней. За нарушение указанных требований оператор электронной площадки несет ответственность в соответствии с законодательством Российской Федерации.

Судами установлено, что ООО «Регион-Ресурс» было лишено возможности подать 20 сентября 2018 года в период с 15:16 до 17:01 заявку для участия в запросе котировок на сайте Оператора электронной площадки в связи с тем, что веб-страница проведения аукциона не отображалась (в связи с нахождением сайта в нерабочем состоянии, интернет страница не загружалась, заявка загружалась более двух часов). Указанные обстоятельства отражены в решении антимонопольного органа, подтверждаются видеозаписью, представленной ООО «Регион-Ресурс», и не опровергнуты заявителем, на что судами обращено внимание. Факт неработоспособности сайта оператора электронной площадки в указанный период подтверждается также жалобами иных лиц. Оценив имеющиеся в материалах дела доказательства, суды, с учетом положения части 1 статьи 71 АПК РФ, применительно к конкретным обстоятельствам настоящего дела, установили в действиях Оператора электронной площадки нарушение части 12 статьи 3.3 Закона о закупках¹⁰¹.

Другой яркий пример, в котором оператор электронной торговой площадки не обеспечил надежность функционирования программных и технических средств проведения конкурентных закупок.

ООО ТПК «ИнструментСервис» обратилось в Федеральную антимонопольную службу России с жалобой на действия оператора электронной площадки при проведении открытого аукциона в электронной форме на право заключения договора на поставку штамповых кубиков, выразившиеся в том, что оператором электронной площадки 22 марта 2019 года не обеспечена надежность функционирования программных и технических средств, используемых при проведении аукциона, в результате чего у ООО ТПК «ИнструментСервис» отсутствовала возможность для подачи ценового предложения на сайте оператора электронной площадки.

По результатам рассмотрения данной жалобы Федеральная антимонопольная служба России приняла решение от 17 апреля 2019 года № 223ФЗ-464/19, которым признала оператора электронной торговой площадки нарушившим часть 12 статьи 3.3 Федерального закона от 18 июля 2011 года № 223-ФЗ «О закупках товаров, работ, услуг отдельными видами юридических лиц» при проведении электронного аукциона, и на основании данного решения выдала обществу предписание, которым указала совершить действия, направленные на устранение нарушений порядка проведения торгов. Данные обстоятельства послужили основанием для обращения общества в арбитражный суд с указанным заявлением.

Разрешая спор, суды первой и апелляционной инстанций пришли к выводу о законности решения и предписания Федеральной антимонопольной службы России, принятии данных актов в рамках предоставленных ФАС России полномочий с соблюдением порядка рассмотрения жалобы ООО ТПК «ИнструментСервис», признав по результатам оценки имеющихся в деле доказательств, исследования доводов лиц, участвующих в деле, что обществом как оператором электронной площадки не обеспечена надежность функционирования программных и технических средств, что является нарушением части 12 статьи 3.3 Закона о закупках.

При этом суды установили, что ООО ТПК «ИнструментСервис» 22 марта 2019 года предпринята попытка подачи ценового предложения на сайте оператора электронной площадки в пределах шага аукциона. Однако при направлении ценового предложения сайт электронной торговой площадки выдавал ошибку в связи с чем ООО ТПК «ИнструментСервис» не было подано очередное ценовое предложение. Общество (оператор электронной площадки) не опровергло выводы Федеральной антимонопольной службы, сведений, подтверждающих, что при проведении аукциона 22 марта 2019 года им обеспечена надежность функционирования программных и технических средств, не представило¹⁰².

В другом наглядном примере также демонстрируется не конкурентный подход к участникам закупок со стороны оператора электронной торговой площадки.

В Федеральную антимонопольную службу России поступила жалоба ООО «Геомонтажстрой» от 24 декабря 2018 года № 76 на действия (бездействие) заказчика ОАО «РЖД», оператора электронной площадки ООО «РТСТендер» при проведении открытого конкурса среди субъектов малого и среднего предпринимательства в электронной форме на право заключения договора на оказание услуг по уборке внутренних помещений зданий и прилегающих территорий объектов Северо-Кавказской Дирекции по эксплуатации зданий и сооружений — структурного подразделения Северо-Кавказской железной дороги — филиала ОАО «РЖД».

По результатам рассмотрения указанной жалобы антимонопольным органом принято решение от 14 января 2019 года по делу № 223ФЗ-27/19, которым жалоба признана обоснованной. Заказчику, оператору выдано обязательное для исполнения предписание, направленное на устранение выявленных нарушений. Не согласившись с оспариваемыми решением и предписанием антимонопольного органа и являясь участником — победителем указанного конкурса, ООО «Темп» обратилось в арбитражный суд с заявлением.

Отказывая в удовлетворении заявленных требований, суды руководствовались следующим. Федеральный закон от 18 июля 2011 года № 223-ФЗ «О закупках товаров, работ, услуг отдельными видами юридических лиц» устанавливает общие принципы закупки товаров, работ, услуг и основные требования к закупке товаров, работ, услуг юридическими лицами, указанными в части 2 статьи 1 Закона о закупках.

В соответствии с частью 10 статьи 3 Закона о закупках любой участник закупки вправе обжаловать в антимонопольном органе в порядке, установленном статьей 18.1 Федерального закона от 26 июля 2006 года № 135-ФЗ «О защите конкуренции», с учетом особенностей, установленных настоящей статьей, действия (бездействие) заказчика, комиссии по осуществлению закупок, оператора электронной площадки при закупке товаров, работ, услуг, если такие действия (бездействие) нарушают права и законные интересы участника закупки. Обжалование осуществляется в следующих случаях:

1) осуществление заказчиком закупки с нарушением требований настоящего Федерального закона и (или) порядка подготовки и (или) осуществления закупки, содержащегося в утвержденном и размещенном в единой информационной системе положении о закупке такого заказчика;

2) нарушение оператором электронной площадки при осуществлении закупки товаров, работ, услуг требований, установленных настоящим Федеральным законом;

3) неразмещение в единой информационной системе положения о закупке, изменений, внесенных в указанное положение, информации о закупке, информации и документов о договорах, заключенных заказчиками по результатам закупки, а также иной информации, подлежащей в соответствии с настоящим Федеральным законом размещению в единой информационной системе, или нарушение сроков такого размещения;

4) предъявление к участникам закупки требований, не предусмотренных документацией о конкурентной закупке;

5) осуществление заказчиками закупки товаров, работ, услуг в отсутствие утвержденного и размещенного в единой информационной системе положения о закупке и без применения положений Федерального закона от 5 апреля 2013 года № 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд», предусмотренных частью 8.1 настоящей статьи, частью 5 статьи 8 настоящего Федерального закона, включая нарушение порядка применения указанных положений;

6) неразмещение в единой информационной системе информации или размещение недостоверной информации о годовом объеме закупки, которую заказчики обязаны осуществить у субъектов малого и среднего предпринимательства.

При этом положения части 10 статьи 3 Закона о закупках носит императивный характер, приведенный в ней перечень оснований для обжалования действий (бездействия) заказчика в антимонопольный орган является исчерпывающим и положения статьи 18.1 Федерального закона от 26 июля 2006 года № 135-ФЗ «О защите конкуренции», которой установлен порядок рассмотрения антимонопольным органом жалоб на нарушение процедуры торгов и порядка заключения договоров, должны применяться с учетом положений части 10 статьи 3 Закона о закупках.

В соответствии с частью 12 статьи 3.3 Закона о закупках оператор электронной площадки обязан обеспечить непрерывность осуществления конкурентной закупки в электронной форме, неизменность подписанных электронной подписью электронных документов, надежность функционирования программных и технических средств, используемых для осуществления конкурентной закупки в электронной форме, равный доступ участников конкурентной закупки в электронной форме к участию в ней. За нарушение указанных требований оператор электронной площадки несет ответственность в соответствии с законодательством Российской Федерации.

Суды, исследовав и оценив имеющиеся в деле доказательства, доводы и возражения лиц, участвующих в деле, установив, что у ООО «Геомонтажстрой» отсутствовала возможность подать заявку на участие в открытом конкурсе в период с 8 декабря 2018 года по 10 декабря 2018 года в связи недоступностью в личном кабинете ООО «Геомонтажстрой» на сайте электронной торговой площадки специального счета, учитывая, полномочия антимонопольного органа по рассмотрению жалоб, пришли к обоснованному выводу о том, что действия оператора не соответствовали требованиям части 12 статьи 3.3 Закона о закупках¹⁰³.

И подобных примеров правоприменительной практики не мало. Они в большей или меньшей степени будут появляться, пока остаются системные недостатки, связанные с субъективным подходом (так называемым человеческим фактором), с возможностью осуществлять права и исполнять обязанности недобросовестно.

С этой точки зрения важно законодательно установить равные юридические возможности для всех участников закупочных отношений.

Так, Приказом Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ от 17 декабря 2020 года № 715 утверждены «Типовые условия контрактов на выполнение работ по созданию и (или) развитию (модернизации) государственных (муниципальных) и (или) иных информационных систем»¹⁰⁴.

Это важнейший документ, обеспечивающий выполнение работ по созданию или модернизации государственных (муниципальных) или иных информационных систем в соответствии с национальными стандартами и государственными стандартами.

Предметом названных контрактов являются соответствующие работы, качественные, количественные и иные характеристики которых, определяются в описании объекта закупки.

В типовых условиях контрактов на выполнение работ по созданию или развитию государственных (муниципальных) или иных информационных систем устанавливается порядок передачи результатов выполненных работ заказчику, непосредственно обязанности подрядчика и принадлежность исключительных прав и права собственности на результаты работ.

Распределение прав и обязанностей в контракте способствует охране публичных интересов, создает охранительные механизмы от злоупотреблений со стороны подрядчиков и третьих лиц, обладателей исключительными правами на результаты интеллектуальной деятельности, использованные при создании соответствующей продукции.

Например, если выполняются работы по модернизации государственных или муниципальных информационных систем, то подрядчик обязуется передать заказчику без увеличения цены контракта исключительное право на разработанные в ходе выполнения работ результаты в полном объеме, включая исходные коды программ для электронных вычислительных машин, библиотеки зависимостей, базы данных, а также проектную, техническую, рабочую, сопроводительную и методическую документацию к системе и ее частям; а также права на результаты охраняемых результатов интеллектуальной деятельности, права на которые принадлежат подрядчику и которые использовались при выполнении работ по контракту, в объеме, необходимом для использования заказчиком результатов работ по их целевому назначению на весь срок действия использованных исключительных прав или на иной срок, установленный заказчиком (п. 3.1 и 3.2 Типовых условий контрактов на выполнение работ по созданию и (или) развитию (модернизации) государственных (муниципальных) и (или) иных информационных систем).

Искусственный интеллект, обладающий возможностями осуществлять операторскую функцию, то есть по сути осуществлять субъективные права и исполнять обязанности оператора электронной площадки, в отношении всех участников закупочного процесса будет подходить непредвзято, без потенциально возможных злоупотреблений, объективно и абсолютно добросовестно.

Разнородные отношения, связанные с использованием бигдаты (большими данными) все настоятельнее требуют не просто автоматизации процедур, математически точных, непредвзятых и беспристрастных действий в сфере информации, но и усложнения программного обеспечения этих процедур до производительности нейросетей, сильного искусственного интеллекта, значительно превосходящего мыслительные возможности человека и исключающего коррупционные составляющие, злоупотребления и нарушения положений нормативных правовых актов.

В немалой степени способствует ускорению цифровизации экономики, в том числе в области закупочной деятельности, и создает для этого правовую основу Национальная стратегия развития искусственного интеллекта на период до 2030 года, утвержденная Указом Президентом РФ от 10 октября 2019 года № 490 «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации»¹⁰⁵.

Законодатель определяет искусственный интеллект как «комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека (включая самообучение и поиск решений без заранее заданного алгоритма) и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые, как минимум, с результатами интеллектуальной деятельности человека. Комплекс технологических решений включает в себя информационно-коммуникационную инфраструктуру, программное обеспечение (в том числе, в котором используются методы машинного обучения), процессы и сервисы по обработке данных и поиску решений» (п. 5 Национальная стратегия развития искусственного интеллекта на период до 2030 года).

Законодательство, регулирующие те или иные сферы социальной жизнедеятельности, в том числе, в области закупок товаров, работ и услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд, становится более комплексным, вбирает в себя нормы различных отраслей права.

Новейшие результаты научно-технического прогресса, влияющие на развитие и структуру социальных и экономических отношений, требуют формирования новых правовых моделей.

Главной составляющей, пронизывающий весь гражданский оборот, все сферы социальной действительности, требующей кардинального пересмотра содержательной составляющей права, является создание новейших информационных технологий, нейросетей и на их основе искусственного интеллекта.

В рассматриваемой области использование цифровых технологий закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд стремительно набирает обороты, поскольку позволяет упростить, ускорить и оптимизировать все этапы и процедуры закупок, сделать их более открытыми, дебюрократизированными и справедливыми, в конечном счете, позволяя повысить эффективность и производительность труда.

Развитую цифровую экосистему закупок товаров, работ и услуг обеспечит искусственный интеллект, способный осуществлять все цифровые процедуры, заменить операторов Единой информационной системы в сфере закупок, а также операторов Единого агрегатора торговли и других цифровых платформ в сфере закупок.

С учетом цели и поставленных задач операторов-ботов электронных площадок по закупкам товаров, работ и услуг следует наделить специальной правосубъектностью, после соответствующей сертификации и государственной регистрации в специально созданном государственном реестре программных субъектов, наделенных необходимым (достаточным) уровнем искусственного интеллекта.

Список литературы

1. Алексеев С. С. Собрание сочинений в 10 т. Т. 6: Восхождение к праву. — М.: Статут, 2010.

2. Вавилин Е. В. Проблемы защиты гражданских прав // Известия высших учебных заведений. Правоведение. — 2009. — № 1. — С. 174–178.

3. Вавилин Е. В. Статус искусственного интеллекта: от объекта к субъекту правовых отношений // Вестник Томского государственного университета. Право. — 2022. — № 45. — С. 147–158.

4. Вавилин Е. В. Беспилотные транспортные средства: от терминологии к новым правовым режимам // Хозяйство и право. — 2023. — № 8. — С. 3–21.

5. Вавилин Е. В. Ответственность за вред, причиненный беспилотным транспортным средством // Хозяйство и право. — 2023. — № 10. — С. 3–12.

6. Вавилин Е. В., Челышев М. Ю. О концепции гражданско-правовой политики // Гражданское право. — 2012. — № 1. — С. 14–19.

7. Василевская Л. Ю. Цифровизация гражданского оборота: проблемы и тенденции // Российский юридический журнал. — 2020. — № 6. — 105–117.

8. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: правовая характеристика «искусственного интеллекта» и «цифровых» субъектов (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. III / отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Проспект, 2021. — 288 с.

9. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: big data в механизме гражданско-правового регулирования (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. V / отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Проспект, 2023. — 360 с.

10. Грибанов В. П. Осуществление и защита гражданских прав // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

11. Красавчиков О. А. Советское гражданское право: в 2 т. Т. 1. М., 1968.

12. Мозолин В. П. Роль гражданского законодательства в регулировании комплексных имущественных отношений // Журнал российского права — 2010. — № 1. — С. 26–31.

13. Мозолин В. П. Модернизация права собственности в экономическом измерении // Журнал российского права. — 2011. — № 1. С. 27–28.

14. Мозолин В. П. Система российского права // Труды Московской государственной юридической академии. — 2012. — № 9. — С. 7–28.

15. Мозолин В. П. О макро- и микроправовом регулировании комплексных имущественных отношений в сфере экономики // Журнал российского права. 2012. № 9. С. 19–28 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

16. Чеговадзе Л. А. Структура и состояние гражданского правоотношения. М.: Статут, 2004. — 539 с.

17. Тасалов Ф. А. Проблемы и перспективы развития электронного документооборота в контрактной системе в сфере государственных и муниципальных закупок // Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: проблемы и тенденции развития (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. I. / отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Проспект, 2021. — 288 с.

18. Тасалов Ф. А. Цифровизация государственных и муниципальных закупок: учебник /отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Инфотропик Медиа, 2024. — 260 с.

19. Шершеневич Г. Ф. Курс гражданского права. М., Статут. 2005.

§ 5. Наследование цифровых прав

В современных условиях форсированного преобразования социально-экономической ситуации, повсеместного внедрения IT-технологий, цифровизации меняются как сами реалии, так и общественные отношения, с ними связанные. Соответственно, назрела необходимость тщательного, взвешенного пересмотра не только структурных изменений права, но и его основоположных категорий.

1. Наследование. Актуальность и своевременность концептуального изучения содержания и значения категории наследственного права, его правовой природы определяется несколькими факторами.

Совершенствование гражданского законодательства в 2009 году не затронуло норм о наследовании. Только в 2018 году Федеральный закон от 19 июля № 217-ФЗ «О внесении изменений в статью 256 части первой и часть третью Гражданского кодекса Российской Федерации»¹⁰⁶ ввел институт наследственного договора, правила о совместном завещании, понятие брачного договора, ряд связанных с этим необходимых изменений.

Н. Ф. Рождественский, В. Г. Демченко, К. В. Победоносцев, И. А. Покровский, В. И. Серебровский, Г. Ф. Шершеневич, привнесшие значимый вклад в цивилистическую доктрину, изучая проблемы наследования, жили в кардинально иной действительности.

Безусловно, за последнее двадцатилетие исследованию подвергались отдельные категории и проблемы наследственного права: изучались наследственное правоотношение, принятие наследства, конституционно-правовые основы наследования, тенденции развития наследственного права в России и иных государствах.

Ряд докторских диссертаций первого десятилетия XXI века посвящены теоретико-методологическим проблемам наследственного права в смежных отраслях права, гражданско-правовые исследования были сосредоточены на отдельных проблемах и подходах, основывались на эмпирической базе, утратившей свою актуальность. Между тем как необходимость в системном основательном переосмыслении как основных цивилистических понятий и категорий, так и их внутриотраслевой корреляции с учетом изменившейся действительности очевидным образом назрела. Обновления требуют принципы, способы и формы осуществления наследственных прав, их содержание, ряд категорий наследственного права.

Традиционно наследственное право в науке гражданского права рассматривается в нескольких значениях. В объективном смысле — это совокупность правовых норм, регулирующих переход наследства от умершего к другим лицам. В субъективном смысле — это право конкретного субъекта гражданского права на приобретение наследства.

В настоящее время в гражданско-правовой доктрине сформировано представление о праве наследования как о правовом институте и субъективном гражданском праве.

Специалисты изучают вопросы становления и развития права наследования в России; понятие и содержание права наследования как субъективного гражданского права; возникновение, осуществление, прекращение права наследования, а также его ограничения; формы и способы защиты права наследования.

Право наследования воспринимается как один из видов наследственных прав: «Если субъектами права наследования признаются только наследники как участники наследственного правоотношения, то субъектами наследственных прав могут быть как наследники, так и иные лица: исполнители завещания, отказополучатели и другие»¹⁰⁷.

В свою очередь, наследование, по емкой характеристике Г. Ф. Шершеневича,— «это переход совокупности имущественных отношений лица со смертью его к другим лицам»¹⁰⁸. И в современном лексическом значении наследование — это переход имущества умершего (наследодателя) к его наследникам.

Под правом наследования в объективном смысле понимается совокупность правовых норм, регламентирующих переход прав и обязанностей умершего (наследодателя) к другим лицам (наследникам).

Наследование — передача имущества, прав и обязанностей по случаю смерти (Регламент № 650/20212 от 4 июля 2012 г. Европейского парламента и Совета Европейского Союза «О юрисдикции, применимом праве, признании и исполнении решений, принятии и исполнении нотариальных актов по вопросам наследования, а также о создании Европейского свидетельства о наследовании»¹⁰⁹).

Таким образом, обыденное восприятие термина «наследование» и его традиционное юридическое понимание указывают на то, что речь идет о порядке, процедуре, действии, так называемом «переходе прав и обязанностей», то есть об осуществлении наследственного права конкретного лица, наследника. Другими словами, наследование — это уже стадия в механизме правового регулирования, стадия осуществления субъективного права.

В этом отношении отказ от наследства и непринятие наследства, согласно своей семантике, не могут указывать на переход прав и обязанностей, не могут рассматриваться как способы осуществления права наследования, а значит, рассматриваться в качестве наследования.

В литературе предложено также понимать право наследования «…как совокупность … норм, регулирующих возникновение, прекращение и осуществление права наследования»¹¹⁰. В этом случае содержание права наследования не раскрывается, и, по сути, право наследования отождествляется с осуществлением права наследования.

Также в отечественной правовой доктрине была обоснована точка зрения относительно содержания права наследования. Позиция основана на том, что право наследования нельзя отождествлять с правом на принятие наследства¹¹¹. В качестве содержания права наследования было предложено выделять три правомочия: правомочие на собственные действия, правомочие на требования определенного поведения от обязанного лица; правомочие на защиту¹¹².

Однако помимо достаточно универсального характера такого набора правомочий, в этом обосновании не совсем уяснено само содержание данного права.

Согласно упомянутой концепции, правомочие на собственные действия в структуре субъективного права наследования реализуется следующим образом: «благодаря собственному поведению наследник вправе выразить свое отношение к наследуемой имущественной массе…» и далее: «приобретение права и замена наследодателя в совокупности правоотношений достигается за счет принятия наследства»¹¹³. То есть аргументация в пользу правомочия на собственные действия выстроена вокруг субправомочий приобретения наследства, либо «неприятия факта призвания к наследству».

Если принять предложенную идею о несовпадении права наследования с правом на принятие наследства, то каким образом осуществляет свое субъективное право наследования субъект, если его волеизъявление не требуется для того, чтобы быть призванным к принятию наследства, поскольку предопределено законом или волей умершего наследодателя? Это право также помимо его воли и независимо от его действий по общему правилу может быть утрачено через 6 месяцев со дня открытия наследства (ст. 1154 ГК РФ).

Вспоминая авторитетное мнение В. П. Грибанова о том, что «содержание права образуют заложенные в нем статичные, потенциальные возможности лица, в то время как осуществление права предполагает реализацию таких возможностей»¹¹⁴, с большой долей убежденности можно утверждать, что наиболее востребованным аспектом с прикладной точки зрения является проблема осуществления права наследования.

Цифровые права. В связи с развитием цифровых технологий одной из обсуждаемых тем стало понятие цифровых прав. Что представляют собой цифровые права?

Специалисты активно обсуждают как номинативную, терминологическую сторону проблемы, так и природу прав доступа, пользования и создания различных по своей сути и функциональной направленности цифровых информационных ресурсов.

По аналогии с финансовыми активами в научной литературе часто используется термин «цифровые активы», под которыми подразумеваются доменные имена, цифровые кошельки, учетные записи, аккаунты в социальных сетях¹¹⁵.

Очевидно, что указанные ресурсы имеют как материальную (средства виртуального кошелька, криптовалюты, аккаунты, приносящие доход, цифровые площадки юридических лиц), так и не материальную (связанную с личностью) ценность для обладателя. Этим объясняется включение статьей 128 ГК РФ цифровых прав в перечень объектов гражданских прав.

В отечественном законодательстве термин «цифровые права» возник в связи с регулированием финансовых операций и, по сути, был близок понятию «ценные бумаги»¹¹⁶.

Согласно статье 141.1 ГК РФ под цифровыми правами понимаются обязательственные и иные права, содержание и условия осуществление которых определяются правилами информационной системы. При этом реализация данных прав возможна только в информационной системе без обращения к третьим лицам.

Законодатель подразумевает при этом финансовые информационные платформы, используемые для заключения договоров инвестирования посредством информационных технологий и технических средств данных платформ¹¹⁷.

Кроме того, в законодательстве используется термин «утилитарные цифровые права». К их числу закон относит:

1) право требовать передачи вещи (вещей);

2) право требовать передачи исключительных прав на результаты интеллектуальной деятельности и (или) прав использования результатов интеллектуальной деятельности;

3) право требовать выполнения работ и (или) оказания услуг (ст. 8 Федерального закона от 2 августа 2019 года № 259-ФЗ «О привлечении инвестиций с использованием инвестиционных платформ и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»).

Эти права также признаются цифровыми только в том случае, если основанием их возникновения является договор о приобретении утилитарного цифрового права, заключенный с использованием инвестиционной платформы.

Таким образом, законодатель, в первую очередь, под цифровыми правами подразумевает цифровые финансовые активы, утилитарные цифровые права, связанные с финансовыми активами. Между тем указанная норма не исключает наличия и иных цифровых прав.

В работах цивилистов активно используется термин цифровые активы, под которым, по аналогии с финансовой сферой, часто подразумеваются электронные кошельки, криптокошельки, аккаунты, учетные записи¹¹⁸.

Иными словами, цифровыми правами, по сути, могут являться и права на аккаунты, доменные имена и на иные персонифицированные цифровые ресурсы. В связи с чем цивилистическая доктрина справедливо понимает цифровые права шире, чем это обозначено в законе¹¹⁹.

Наследование цифровых прав. Изучение проблемы показало, что наиболее актуальными в наследовании цифровых прав являются вопросы регулирования порядка перехода права владения, пользования и распоряжения цифровыми правами, регламентация поиска наследуемых цифровых ресурсов, в частности, цифровых кошельков, процедуры идентификации наследодателя как владельца цифровых аккаунтов.

Первой в ряду формирования механизма наследования цифровых прав стоит задача устранения законодательных препятствий на пути осуществления права наследования цифровых активов.

Вне всякого сомнения, отечественное наследственное право нуждается в трансформации с точки зрения введения в оборот цифровых объектов наследования и корреляции правил индивидуально-правового регулирования этой сферы с нормативно-правовым регулированием.

На сегодня согласно статье 1112 ГК РФ права и обязанности, связанные неразрывно с личностью наследодателя, не входят в состав наследства.

Между тем все цифровые права неразрывно связаны с личностью наследодателя, поскольку для их возникновения требуется регистрация пользователя. Даже если пользовательское соглашение дает наследникам возможность доступа к аккаунту умершего, то наследование прав и обязанностей, например, по договору регистрации и обслуживания доменного имени в настоящей редакции статья 1112 ГК РФ исключает. Очевидно, что данная норма нуждается в изменении.

Второй комплекс проблем связан с определением круга цифровых объектов наследования.

Поскольку цифровые права по своей природе достаточно разнородны, то вопросы их наследования находятся в прямой зависимости от того, что является объектом наследования и могут ли эти объекты быть включены в наследственную массу. Относятся ли к таковым информационные ресурсы, предоставляющие возможность владеть и распоряжаться цифровыми данными, то есть пароли, логины и коды или объектами наследования является сама информация, содержащаяся в цифровой форме: это могут быть результаты интеллектуальной деятельности, также хранящиеся в цифровой форме, личная переписка или цифровые финансовые активы?

Порядок и механизм наследования цифровых прав зависят, в первую очередь, от самого объекта наследования.

Так, если речь идет о цифровых финансовых активах, то данные отношения регулируются нормами Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 259-ФЗ «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»¹²⁰.

Наследование аккаунта в социальных сетях регулируется нормами Гражданского кодекса РФ, Федеральным законом «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», Федеральным законом «О связи», пользовательским соглашением.

Если в виде цифрового наследства выступают результаты интеллектуальной или творческой деятельности, то помимо правил о наследовании, содержащихся в ГК РФ, должны применяться нормы о результатах интеллектуальной деятельности.

Наследование криптовалюты законом не урегулировано.

Рассмотрим подробнее наследование отдельных видов цифровых объектов.

Нормативно-правовое регулирование наследования аккаунтов и доменных имен в социальных сетях находится в состоянии зарождения.

На сегодня наследование аккаунтов в социальных сетях осуществляется путем индивидуально-правового регулирования. В пользовательских соглашениях отдельных социальных сетей предусмотрены возможности доступа к аккаунтам умерших пользователей по заявлению ближайших родственников при наличии документов, подтверждающих их родство, и свидетельства о смерти.

Как показывает существующий опыт¹²¹, у разных компаний по-разному организуется доступ к информации, хранящейся в индивидуальных аккаунтах в случае смерти его владельца.

Так, например, Apple не предоставляет возможности доступа к электронному устройству, но функция Digital Legacy позволяет при предоставлении свидетельства о смерти получить доступ к ресурсу iCloud умершего в случае, если последний при жизни выбрал от одного до пяти человек и в настройках своего устройства определил их как «цифровых наследников». Код доступа в этом случае автоматически отправляется на устройство будущего наследника. Но и в этом случае недоступны будут информация о платежах, подписки и ключи iCloud.

Google предоставляет сервис «Google на всякий случай», с помощью которого владелец цифровых прав может заранее определить лицо, получающее доступ к аккаунту в случае своей смерти.

Поскольку некоторые из цифровых ресурсов могут представлять большую имущественную ценность, специалисты рекомендуют заранее определить судьбу своих аккаунтов¹²² путем создания списка логинов и паролей к ним, которые могут быть помещены в специальную банковскую ячейку, либо включены в текст закрытого завещания или отданы на хранение нотариусу на бумажном носителе.

Третий путь возможен при наличии технологической возможности хранения такой информации в распределенных реестрах¹²³ на основе технологий блокчейна, так называемой «капсулы времени» для хранения учетных записей и паролей, ключей к криптокошелькам, текстам, фотографиям, видеозаписям.

В упомянутых примерах разрешается ситуация, когда наследодатель заблаговременно позаботился о передаче своих цифровых активов.

Ситуация внезапного ухода человека, не составившего завещания, либо не оставившего упоминания в завещании о судьбе своих цифровых ресурсов ставит наследников в иные условия, когда свои притязания на цифровые права они должны реализовывать иным порядком.

При этом особое значение приобретает вопрос о пределах реализации права наследования аккаунтов.

Федеральный закон «О связи»¹²⁴ охраняет тайну переписки, в определенном смысле ограничивая права наследника в отношении владения и распоряжения аккаунтом умершего. Несмотря на это, бланкетная норма его статьи 63 отсылает к ряду нормативно-правовых актов, предусматривающих ограничение тайны связи.

В частности, по смыслу статьи 13 Уголовно-процессуального кодекса РФ¹²⁵ наследник может только обратиться с заявлением в суд для получения разрешения доступа к аккаунту усопшего, если в завещании нет упоминания о намерении наследодателя передать ему свои аккаунты, либо завещание отсутствует.

С другой стороны, статья 16 Федерального закона от 27 июля 2006 года № 149-ФЗ (ред. от 30.12.2021) «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»¹²⁶ устанавливает правило о принятии правовых, организационных и технических мер, направленных на реализацию права на доступ к информации, что дает возможность субъекту, наделенному в силу закона правом наследования, получить доступ к аккаунтам наследодателя. В ряде случаев это может быть единственной возможностью поиска финансовых цифровых активов, электронных кошельков, криптовалюты, принадлежавших наследодателю, кодов и паролей доступа к ним.

Таким образом, необходимо создавать механизм наследования аккаунтов путем создания законных возможностей наследования цифровых прав.

Во-первых, должна существовать технологическая возможность перехода цифровых прав от субъекта к субъекту. Поскольку электронные кошельки анонимны, персонифицированы только посредством логина и пароля, для предупреждения дальнейших проблем наследования разработчики подобных ресурсов уже на стадии их создания должны наделяться обязанностью предусмотреть возможности идентификации владельца конкретного кошелька.

Во-вторых, необходимо устранять законодательные препятствия наследования аккаунтов, доменных имен. В связи с чем из статьи 1112 ГК РФ должна быть исключена или отредактирована собирательная формулировка о том, что «в состав наследства не входят права и обязанности, неразрывно связанные с личностью наследодателя» при сохранении существующего перечня исключенных из состава наследства прав и обязанностей наследодателя.

В то же время установление и соблюдение справедливых пределов осуществления наследования цифровых прав способствует стабильности оборота, предупреждению злоупотребления правом в данной сфере.

Разумные ограничения права наследования в отношении цифровых активов необходимы. Прежде всего они связаны с этическими нормами, использованием наследниками личной информации умершего, результатов его интеллектуальной и творческой деятельности. В отношении финансовых цифровых активов такие ограничения должны быть минимальны, эффективно обеспечивая защиту имущественных интересов наследников по закону или по завещанию.

Заключение

Исследование в рамках настоящей главы было направлено на формирование базового понятийно-категориального аппарата с целью развития нормативно-правового регулирования отношений с использованием систем искусственного интеллекта, выработку эффективных подходов к пониманию потенциального (возможного в будущем) статуса искусственного интеллекта в правоотношениях, механизмов ответственности за действия (бездействие) ИИ.

В результате проведенного анализа можно сделать следующие выводы.

ИИ фактически уже в той или иной степени является участником гражданских отношений, которые требуют соответствующего правового регулирования. Для права определяющей характеристикой любого цифрового участника гражданских отношений является его роль в осуществлении прав и исполнении обязанностей.

Есть основания предполагать, что с признанием новых участников гражданских отношений — различных форм ИИ — произойдет коренное переустройство самой системы права, начиная с его субъектно-объектного состава до содержания прав и обязанностей и особенностей их осуществления.

В отношениях с участием ИИ будет меняться содержание базовых категорий права — правосубъектность, правоспособность, деликтоспособность, состав и содержание принципов осуществления прав и исполнения обязанностей.

Правоспособность цифровых систем в силу их природы и назначения не может и не должна быть общей. Системы ИИ должны быть наделены только такими правами и обязанностями, которые определены целями и предметом их деятельности, то есть специальной правоспособностью.

Специальная правоспособность ИИ обусловлена наличием у робота определенного набора качеств, таких как уровень самосознания, автономность, сложность нейросетей и компетенций.

Необходимо создать классификацию форм ИИ по правосубъектности, по компетенциям, которые будут сертифицированы посредством государственной регистрации.

Признание правосубъектности ИИ порождает прогрессивные возможности, выраженные в исключении субъективированного волеизъявления, объективации осуществления прав и исполнения обязанностей, минимизации возможностей злоупотребления правом, при осуществлении прав ИИ отпадает необходимость в толковании права.

Каждая система ИИ, имеющая высокую степень автономности и самостоятельности, для государственной регистрации должна быть снабжена квалифицированным анализом возможных рисков и их масштабов для справедливого и соразмерного распределения ответственности. Риск, связанный с частными интересами, не угрожающий жизни людей, должен возмещаться соизмеримо причиненному вреду. За последствия деятельности систем ИИ в сфере государственного управления или источников повышенной опасности должна быть установлена ответственность без вины.

Если ИИ сертифицирован и прошел государственную регистрацию, то его волеизъявление прогнозируемо и одобрено государственными органами, следовательно, обеспечена безопасность его деятельности, подтверждена общественная польза и легитимность.

Механизмы определения ответственного лица при причинении вреда системами искусственного интеллекта должны включать в себя процедуры установления этапа жизнедеятельности ИИ, на котором произошло правонарушение, и причины этого: была ли это недостаточно предусмотрительная оценка рисков производителя или недостаточная защита от внешних вторжений в систему ИИ, либо злонамеренное использование ИИ.

Объем ответственности производителя и пользователя может быть не симметричным. Чем более развита и интеллектуальна система ИИ, тем сильнее пользователь утрачивает контроль над ней, в то время как производитель имеет больший контроль.

Необходимо стимулировать осмотрительное использование ИИ, предусмотрев ответственность пользователя за халатное отношение к системе ИИ, которое может проявляться при выборе, контроле или упущенной возможности контролировать ИИ.

Следует признать изменение состава и содержания принципов осуществления прав в цифровых взаимодействиях. Применительно к ИИ трансформируется принцип добросовестного осуществления прав и исполнения обязанностей: в сферу его влияния попадают производители, операторы и пользователи ИИ. Также изменяет свое содержание принцип равенства участников правоотношений.

В программном обеспечении ИИ должна быта заложена выверенная система принципов осуществления прав и исполнения обязанностей.

Экспериментальный режим представляет собой предельно локальный, индивидуализированный (распространяющий свое действие на конкретных субъектов и содержащий уникальные правила), ограниченный во времени порядок правового регулирования отношений. При подобном подходе конфигурация запретов и дозволений, правовых средств ограничивается только целесообразностью и общими принципами правового регулирования отношений, что соответствует весьма разнородным цифровым отношениям, снимает определенные барьеры в реализации прав, стимулирует развитие соответствующей отрасли.

При разрешении отдельных категорий гражданских споров для реализации так называемого предсказанного правосудия целесообразно применять ИИ: в делах по заявлениям о признании гражданина недееспособным; делах по искам об установлении отцовства; делах по искам о взыскании начисленной, но выплаченной заработной платы, сумм оплаты отпуска, выплат при увольнении и (или) иных сумм, начисленных работнику, компенсации за задержку заработной платы в соответствии со ст. 236 Трудового кодекса РФ, компенсации морального вреда; делах о восстановлении на работе при нарушении порядка увольнения; по делам, рассматриваемым в порядке упрощенного и приказного производства.

ИИ может эффективно использоваться на всех стадиях гражданского и арбитражного судопроизводства: возбуждение судопроизводства, подготовка дела, судебное разбирательство, вынесение решения; поскольку все они проходят по строго определенному порядку (алгоритму), основываясь на фактах, нормах права и сложившейся единообразной правоприменительной практике.

Цифровизация закупочного процесса демонстрирует свою результативность и отражает принципы, заложенные как в Федеральном законе от 5 апреля 2013 года № 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд», так и в преамбуле Типового закона Юнситрал от 15 июня 1994 года «О закупках товаров (работ) и услуг».

Цифровую экосистему закупок товаров, работ и услуг для государственных и муниципальных нужд формирует внедрение искусственного интеллекта в обеспечение проведения всех цифровых процедур, замена операторов Единой информационной системы в сфере закупок, операторов Единого агрегатора торговли и других цифровых платформ в сфере закупок соответствующими операторами-ботами.

Электронные площадки, а также специализированные электронные площадки должны быть интегрированы с единой информационной системой в сфере закупок, а также иными государственными информационными системами с целью формирования единого государственного цифрового пространства.

С учетом цели и поставленных задач операторов-ботов электронных площадок по закупкам товаров, работ и услуг следует наделить специальной правосубъектностью после соответствующей сертификации и государственной регистрации в специально созданном государственном реестре программных субъектов, наделенных необходимым (достаточным) уровнем искусственного интеллекта.

Представленные итоги исследования могут быть учтены в процессе формирования нового содержательного контента правовых отношений с учетом обновленного субъектного состава (с новыми характеристиками правосубъектности), субъективных прав и обязанностей, ответственности, уточнения системы объектов гражданских правоотношений.

Список литературы

1. Алексеев С. С. Собрание сочинений в 10 т. Т. 6: Восхождение к праву. — М.: Статут, 2010. — 558 с.

2. Вавилин Е. В. Наследование цифровых прав в России // В сб.: Права человека и политика в XXI в.: Перспективы и вызовы. Саратов, 2022. — С. 354–364.

3. Вавилин Е. В. Осуществление наследственных прав: субъекты, объекты, механизм реализации // Наследственное право. — 2011. — № 1. — С. 9—13.

4. Вавилин Е. В. Проблемы осуществления субъективных гражданских прав в современной России // Государство и право. — 2008. — № 2. — С. 32–38.

5. Вавилин Е. В., Гурьева Е. В. Новый порядок наследования и дарения. М., 2006. — 129 с.

6. Вавилин Е. В. Принцип справедливости как основа осуществления наследственных прав // Юрист. — 2007. — № 1. — С. 30—32.

7. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: проблемы и тенденции развития (цивилистическое исследование): Монография: в 5 т. Т. 1. / отв. ред. Л. Ю. Василевская. — М.: Проспект, 2021. — 288 с.

8. Василевская Л. Ю. Цифровые права как новый объект гражданских прав: проблемы юридической квалификации // Хозяйство и право. — 2019. — № 5. — С. 3–14.

9. Василевская Л. Ю. Токен как новый объект гражданских прав: проблемы юридической квалификации цифрового права // Актуальные проблемы российского права. — 2019. — № 5. — С. 111–119.

10. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: правовая характеристика «искусственного интеллекта» и «цифровых» субъектов (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. III / отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Проспект, 2021. — 288 с.

11. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: big data в механизме гражданско-правового регулирования (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. V / отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Проспект, 2023. — 360 с. 9.

12. Гонгало Б. М., Новоселова Л. А. Есть ли место «цифровым правам» в системе объектов гражданского права // Гонгало Б. М. Избранное: в 5 т. М.: 2021. Т. 3: Гражданское право. — 542 с.

13. Грибанов В. П. Осуществление и защита гражданских прав // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

14. Красавчиков О. А. Советское гражданское право: в 2 т. М., 1968. Т. 1. — 554 с.

15. Мозолин В. П. Роль гражданского законодательства в регулировании комплексных имущественных отношений // Журнал российского права. — 2010. — № 1. — С. 26–31.

16. Мозолин В. П. Модернизация права собственности в экономическом измерении // Журнал российского права. — 2011. — № 1. — С. 27–28.

17. Мозолин В. П. О макро- и микроправовом регулировании комплексных имущественных отношений в сфере экономики // Журнал российского права. — 2012. — № 9. — С. 19–28 // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

18. Нестеров А. В. Цифровое право против информационного кодекса // Юрист. — 2021. — № 11. — С. 8–12.

19. Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. Пг.: Право, 1917. — 328 с.

20. Рыженков А. Я. Действие своей волей и в своем интересе как принцип гражданского законодательства // Юрист. — 2014. — № 16. — С. 16–21.

21. Санникова Л. В., Харитонова Ю. С. Цифровые активы: правовой анализ: монография // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

22. Шершеневич Г. Ф. Курс гражданского права. М., Статут. 2005.

23. Эрделевский А. М. О цифровых правах // СПС «КонсультантПлюс»: Комментарии законодательства.

24. Ходырева Е. А. Право наследования в российском гражданском праве. дис. ... д-ра юрид. наук. М, 2021. — 59 с.

Глава 2. ЦИФРОВИЗАЦИЯ И ИННОВАЦИОННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ГРАЖДАНСКОМ ОБОРОТЕ

§ 1. Заключение сделок в электронной форме: проблемы правоприменения

Постановка проблемы

Легализация в России на законодательном уровне цифрового оборота вещей, включая недвижимость, породила массу проблем, связанных, прежде всего, с надлежащим оформлением сделок в электронном виде. На первый взгляд, упрощение договорного оформления отчуждения вещей должно только приветствоваться, поскольку оно позволяет физическим и юридическим лицам без особых временных затрат посредством электронного взаимодействия достичь желаемого результата — например, быстро купить или продать вещь. Отчуждение вещей при допускаемой законодателем вариативности действий со стороны участников сделки, а именно: идти либо обычным, традиционным (классическим) путем посредством заключения договора между присутствующими субъектами по установленным правилам ГК РФ, либо избрать более простой, удобный и быстрый путь электронного взаимодействия между отсутствующими сторонами договора, — не решило, как показала практика, проблемы по существу: вместо обещанного эффективного цифрового механизма отчуждения вещей (прежде всего, недвижимости) — размывание базовых основ гражданско-правового регулирования отношений с объектами недвижимости и, как следствие, — возникшие вопросы, на которые законодателю предстоит дать ответ. Неслучайно известный цивилист В. П. Мозолин отмечал, что определенная тенденция виртуализации субъективных гражданских прав при дистанцировании субъективного права от его объекта предполагает, прежде всего, определение сферы применения виртуализируемых субъективных гражданских прав в качестве объектов гражданских прав и установления для них определенного правового режима¹, поскольку обозначенная тенденция без продуманного подхода законодателя к регулированию виртуализируемых отношений чревата рисками для участников имущественного оборота.

Электронная форма сделок: проблемы правовой квалификации

Прежде всего необходимо отметить, что в 2019 г. Федеральным законом № 34-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую и статью 1124 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее — Закон № 34-ФЗ) были внесены дополнения в ст. 160 ГК РФ. Речь идет о положениях п. 1 ст. 160 ГК РФ, дополненных новым абзацем 2, в котором указано: «Письменная форма сделки считается соблюденной также в случае совершения лицом сделки с помощью электронных либо иных технических средств, позволяющих воспроизвести на материальном носителе в неизменном виде содержание сделки, при этом требование о наличии подписи считается выполненным, если использован любой способ, позволяющий достоверно определить лицо, выразившее волю. Законом иными правовыми актами и соглашением сторон может быть предусмотрен специальный способ достоверного определения лица, выразившего волю» (п. 4 ст. 1 Закона № 34-ФЗ). Пункт 2 ст. 434 ГК РФ был изложен в новой редакции: «Договор в письменной форме может быть заключен путем составления одного документа (в том числе электронного), подписанного сторонами, или обмена письмами, телеграммами, электронными документами либо иными данными в соответствии с правилами абзаца второго пункта 1 статьи 160 настоящего Кодекса» (п. 7 ст. 1 Закона № 34-ФЗ).

Очевидно, электронная форма договора стала рассматриваться законодателем как разновидность первой вариации его простой письменной формы, поскольку договор, заключенный путем составления одного документа, подписанного сторонами, по юридической силе был уравнен с электронным документом, скрепленным электронными подписями сторон договора². Первоначально подход к установлению для них общего правового режима был установлен в 2015 г. Федеральным законом № 445-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «Об электронной подписи»» и закреплен в ч. 1 ст. 6 Федерального закона от 06.04.2011 (ред. от 06.08.2024) № 63-ФЗ «Об электронной подписи» (далее — Закон об электронной подписи): «Информация в электронной форме, подписанная усиленной квалифицированной электронной подписью, признается электронным документом, равнозначным документу на бумажном носителе, подписанному собственноручной подписью…». Это означает, что в соответствии с предписаниями абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ усиленная квалифицированная электронная подпись является аналогом собственноручной подписи.

Указанные законодательные новшества получили в доктрине спорную оценку и противоречивую трактовку, а в судебной практике — различное толкование. До сих пор многие цивилисты³ придерживаются классических, строгих правил в отношении договоров, предметом которых является недвижимость, придерживаясь позиции М. И. Брагинского и В. В. Витрянского, а именно: рассматривать соотношение положения ст. 550 ГК РФ (о необходимости заключения договора продажи недвижимости в письменной форме путем составления одного документа, подписанного сторонами, и его недействительности в случае несоблюдения указанной формы) и п. 2 ст. 434 ГК РФ как «исключение из исключения»⁴. Безусловно, эта позиция известных цивилистов, высказанная ими в далеком 1998 г., касалась только договора на бумажном носителе, подписанного при участии присутствующих сторон, исключая электронный документ.

В связи с появлением и распространением в России цифрового оборота недвижимости, с неоднозначным толкованием его в судебной практике и доктрине до сих пор остается нерешенным вопрос, можно ли заключать в электронной форме договоры продажи недвижимости (ст. 550 ГК РФ), продажи предприятия (п. 2 ст. 560 ГК РФ), аренды зданий и сооружений (п. 1 ст. 651 ГК РФ), аренды предприятия (п. 3 ст. 658 ГК РФ), доверительного управления недвижимостью (п. 3 ст. 1017 ГК РФ)? Не будет ли означать составление электронного документа в рамках цифрового взаимодействия сторон договора его недействительность? Если придерживаться позиции законодателя о допустимости электронной формы договора применительно к недвижимости, то использование этой формы на практике, прежде всего, ставит вопрос: о какой вариации простой письменной формы в данном случае идет речь — о первой (в случае составления одного электронного документа, подписанного электронной подписью сторон договора) или о второй вариации (когда происходит обмен письмами, телеграммами, электронными документами либо иными данными в соответствии с правилами абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ (п. 2 ст. 434 ГК РФ). Вопрос этот не праздный и не схоластический, ответ на него имеет важное практическое значение: если электронная форма подпадает под режим второй вариации простой письменной формы, то, очевидно, исключается возможность и ее надлежащей трактовки — заключение договора путем составления одного электронного документа, подписанного сторонами с помощью электронной подписи. Это означает не что иное, как запрет на совершение сделок с недвижимостью в электронной форме.

Иная правовая квалификация электронной формы договора допустима в случае, если электронный документ подписывается сторонами в рамках цифрового взаимодействия при «разрыве» во времени: сначала на электронном документе проставляется электронная подпись одной стороны договора, а затем при получении этого же электронного документа, — электронная подпись второй стороны. Очевидно, что речь идет об обмене электронными документами. Не случайно О. А. Рузакова, обращая на это внимание, отмечает: «… постановка второй подписи на первоначальном электронном документе изменяет его характеристики, что подпадает под конструкцию совершения договора путем обмена документами, что, соответственно, требует внесения соответствующих изменений в Гражданский кодекс РФ, но является преждевременным для целей всех сделок с недвижимостью и по причине значительного числа злоупотреблений на этом рынке»⁵. Это означает, что в случае отнесения электронной формы договора ко второй вариации простой письменной формы, от законодателя потребуется решение ряда вопросов посредством принятия соответствующих предписаний — о моменте заключения электронного договора, об оферте, акцепте в цифровой среде и др. Как справедливо отмечает И. А. Емелькина: «…в отечественной доктрине до сих пор нет ясности, заключение договора в виде единого электронного документа относится к каким сделкам: между отсутствующими или присутствующими»⁶.

На наш взгляд, при нерешенности вопроса о правовой квалификации электронной формы договора на законодательном уровне, повышенные гарантии права собственности на недвижимое имущество может дать только сохранение установленных ГК РФ жестких правил для совершения дистанционных сделок с недвижимостью. В этой связи можно обратить внимание на наиболее близкий к российской правовой системе опыт частноправового регулирования в государствах, принадлежащих к германской ветви континентальной системы права. Цифровизация гражданского оборота не затронула в европейских государствах действие традиционных правил по отчуждению недвижимого имущества. В качестве примера жестких предписаний для сделок с недвижимостью можно привести Германское гражданское уложение (ГГУ), в котором предусмотрена правовая регламентация электронной и текстовой форм договора (§ 126a и 126b ГГУ), существенным образом отличающихся от письменной формы договора, обязательной для оформления сделок с недвижимостью⁷. Это означает, что дифференцированный, присущий правопорядкам германского типа подход к пониманию и применению письменной и электронной форм, может быть полезен и для России, тем более, как показывает практика оборота вещей, незаконное отчуждение недвижимого имущества в этих странах исключено. Представляется, что закрепленная в ГК РФ расширительная трактовка письменной формы договора наглядно показала на практике не только нарушение вещных прав лиц, прежде всего, простых граждан, но и отсутствие механизма надлежащей защиты права собственности на недвижимое имущество в случае его отчуждения при участии цифровых посредников.

Оформление сделок с недвижимостью на онлайн-платформе: проблемы, риски и тенденции

Легализации на практике цифровых сделок с недвижимостью предшествовали не только соответствующие и обозначенные нами выше изменения и дополнения в ГК РФ и в Закон об электронной подписи, но появление в ряде законов новых норм, регламентирующих отчуждение недвижимости в электронной форме⁸. Так, на основании Федерального закона от 25.11.2017 № 328-ФЗ п. 2 ч. 1 ст. 18 Федерального закона от 13.07.2015 № 218-ФЗ (ред. от 08.08.2024) «О государственной регистрации недвижимости» (далее — Закон о государственной регистрации недвижимости) был изложен в новой редакции, допускающий предоставление в Федеральную службу государственной регистрации, кадастра и картографии (далее — Росреестр) договоров по отчуждению недвижимости в форме электронных документов и (или) электронных образов документов. В 2019 году в «Основы законодательства Российской Федерации о нотариате» (утв. ВС РФ 11.02.1993 № 4462-1) (ред. от 08.08.2024) была введена новая ст. 53.1, которая регламентирует дистанционные сделки, удостоверяемые двумя или более нотариусами. В 2019 году в ч. 3 ст. 4 Федерального закона от 30.12.2004 № 214-ФЗ (ред. от 08.08.2024) «Об участии в долевом строительстве многоквартирных домов и иных объектов недвижимости и о внесении изменений в некоторые законодательные акты Российской Федерации» были внесены дополнения, допускающие заключение договора в форме электронного документа.

Указанные новеллы законодателя были одобрены Росреестром, который в соответствии с ч. 1.3. (введенной Федеральным законом от 30.04.2021 № 120-ФЗ) ст. 18 Закона о государственной регистрации недвижимости вправе разрабатывать примерные условия договоров в отношении объектов недвижимости, размещать их на своем официальном сайте и публиковать в печати в соответствии со ст. 427 ГК РФ. Новая норма допускает заключение договора в форме электронного документа с применением разработанных Росреестром примерных условий соответствующих договоров.

Ознакомление с информацией, размещенной на сайте Росреестра и его региональных управлений, позволяет сделать вывод, что участники сделки не могут самостоятельно без посредника через личный кабинет в электронной форме заключить договор по отчуждению недвижимости. Эта возможность предоставляется им в случае, если они обращаются к услугам нотариуса или цифрового помощника (онлайн-сервис, онлайн-классифайд⁹, цифровая платформа), правообладателем которого являются, как правило, коммерческие организации. Если, например, граждане прибегают к помощи нотариуса, то риски, связанные с заключением в электронной форме дистанционного договора по отчуждению недвижимого имущества при участии двух или более нотариусов, сведены, как правило, к минимуму: неизменность текста электронного документа обеспечивается не только средствами единой информационной системы (ЕИС) нотариата и усиленной квалифицированной электронной подписью нотариуса, но и экземпляром договора на бумажном носителе, подписанного собственноручно каждой стороной договора, удостоверенного личной подписью нотариуса и хранящегося в делах нотариальной конторы. Тем самым в нотариальной практике достигается аутентичность «бумажного» и электронного текстов договора, достоверность, неизменяемость и подлинность их на двух носителях — бумажном и электронном (цифровом), что и дает возможность сделать вывод о том, что заключение дистанционных договоров с объектами недвижимости при участии нотариуса — это один из самых надежных с точки зрения минимизации правовых проблем способов совершения сделок с недвижимостью в условиях цифровизации.

В последние годы в гражданском обороте недвижимости все больше проявляет себя тенденция совершения цифровых сделок с помощью цифровых посредников. Граждане достаточно часто прибегают к «раскрученным» в рекламе онлайн-сервисам по продаже недвижимости, таким как, «ДомКлик»¹⁰, «ЦИАН»¹¹, «АВИТО»¹² и др., совершенно не задумываясь о возможных негативных последствиях заключения цифровых договоров, связанных с рисками потери¹³ недвижимости и мошенничеством. Более того, количество онлайн-сервисов постоянно увеличивается: кроме перечисленных выше цифровых посредников следует указать такие как, «ЮЛА», «Этажи», «Яндекс.Недвижимость», «Метр квадратный», «Move.ru», «EDC.SALE» и др. Посещаемость пользователей в месяц указанных онлайн-сервисов исчисляется миллионами. Например, портал «Всеостройке.рф» публикует рейтинг сайтов по продаже недвижимости, где «АВИТО» лидирует по посещаемости пользователей — около 230 млн в месяц¹⁴. Обозначенную тенденцию, на наш взгляд, при игнорировании базовых правил регулирования отношений с недвижимостью однозначно можно охарактеризовать как негативную, связанную со многими рисками, мошенничеством и возможностью имущественных потерь вплоть до незаконного отчуждения имущества¹⁵.

Прежде всего, следует обратить внимание на то, что ни один из указанных выше цифровых посредников не дает возможности ознакомиться посетителям своего сайта с договором, предметом которого является объект недвижимости — ни до совершения сделки, ни после ее оформления. Возникает вопрос: если договор составлен, заключен посредством подписания его электронной подписью участниками сделки и произошла регистрация перехода права собственности на объект недвижимости, почему клиенты онлайн-сервисов не имеют возможности его получить даже после государственной регистрации? Не понятно, как смогут в этой ситуации защитить участники сделки свои субъективные гражданские права, если возникнет проблема неисполнения или ненадлежащего исполнения договорного обязательства? Не ясно, как представлены в договоре существенные и иные условия договора? Насколько юридически грамотно договор составлен? Как в нем прописана ответственность лиц, отвечающих за сохранность конфиденциальной информации, касающейся персональных данных клиентов? Как происходит передача клиентам квалифицированного сертификата ключа проверки электронной подписи и самого материального носителя электронной подписи, если цифровой посредник обещает совершение сделки в течение суток, не выходя из дома? У всех ли участников сделки компьютерные устройства и приложения, с помощью которых происходит совершение цифровой сделки, снабжены необходимым программным обеспечением, необходимым для защищенности конфиденциальности ключей электронных подписей? Если у сторон договора не установлено на компьютере соответствующее программное обеспечение, то отсутствует и уверенность в том, что договор подписан усиленной квалифицированной электронной подписью уполномоченного лица. Как показывает судебная практика¹⁶, оспорить договоры в электронной форме на основании, что они подписаны усиленной квалифицированной электронной подписью неуполномоченным лицом, практически невозможно, поскольку в этом случае не обеспечивается конфиденциальность ключей электронных подписей (п. 1 ч. 1 ст. 10 Закона об электронной подписи). Простые граждане об этом не знают и подвергают себя, как уже отмечалось, большим имущественным рискам вплоть до потери недвижимости.

Приведем несколько примеров. Так, в пункте 2 Условий АВИТО-доставки указано, что «Компания не является участником, организатором сделки, покупателем, продавцом, посредником, агентом, представителем какого-либо пользователя или иным заинтересованным лицом в отношении сделок между пользователями. Пользователи используют размещенную на АВИТО информацию, чтобы заключать сделки на свой риск без прямого или косвенного участия, или контроля со стороны Компании (выделено нами — Л.В.)»¹⁷.

Приманка за один-два клика купить или продать недвижимость, прибегая к услугам цифрового посредника во многом связана еще и с тем, что пользователю приложения на электронном устройстве предлагают «уникальный сервис для поиска, покупки, продажи, аренды недвижимости и безопасного проведения сделок с жильем»¹⁸. Возникает вопрос, как, например, «Домклик», являясь «продуктовой технологической IT-компанией»¹⁹, может гарантировать безопасность проведения сделок с недвижимостью? Очевидно, используемый «Домклик.ЦифровойСтандарт» (платформа для автоматизации процесса подачи в Росреестр заявления на регистрацию перехода права собственности на недвижимость) не защищает граждан от утечки персональных данных лиц, участвующих в сделке, а ООО «ДомКлик» не несет никакой юридической ответственности за совершенную ненадлежащим образом сделку.

Возьмем другой пример. В лицензионном соглашении, размещенном на сайте ЦИАН, п. 6.1.9. предусматривает обязанность лицензиата по запросу лицензиара предоставлять копию паспорта собственника, выписку из ЕГРН или скан-копию свидетельства о собственности на объект недвижимости, фотографию лицензиата с листом, на котором указан ID учетной записи лицензиата, и другие документы по объекту недвижимости²⁰. При этом лицензионное соглашении не предусматривает обязанностей лицензиара по сохранению конфиденциальной информации, полученной от лицензиата, и Компания не несет ответственности за утечку этой информации, включая и персональные данные лицензиата. Прежде всего, возникает вопрос: если речь идет о купле-продаже недвижимости, почему заключается лицензионное соглашение? Бесспорно, происходит смешение вещного-правового режима (режима вещей) с режимом исключительных прав на результаты интеллектуальной деятельности. Как известно, по лицензионному договору обладатель исключительного права на результат интеллектуальной деятельности или на средство индивидуализации (лицензиар) предоставляет или обязуется предоставить другой стороне (лицензиату) право использования такого результата или такого средства в предусмотренных договором пределах (п. 1 ст. 1235 ГК РФ).

Или еще один пример. Компания «Этажи» на своем сайте размещает информацию о «гарантии безопасности сделки» с недвижимостью, об «оформлении семейной ипотеки без документов за 3 минуты»²¹, но при этом на официальном сайте отсутствуют сведения об организационно-правовой форме цифрового посредника²², нет ни одного договора для просмотра пользователями сайта.

Очевидно, с правовой точки зрения такой путь «развития» цифрового оборота недвижимости вряд ли можно считать надлежащим и допустимым. Принять распространение такого «опыта» цифровых посредников означает не что иное, как «внести свой вклад» в размывание механизма гражданско-правового регулирования отношений с недвижимостью. Безусловно, развитие оборота недвижимого имущества в условиях цифровизации невозможно без внедрения электронных технологий, применение которых актуализирует проблему защиты субъективных гражданских прав²³, в данном случае — вещных прав физических и юридических лиц, и ставит в настоящее время перед цивилистикой неотложный вопрос о поиске наиболее оптимальной модели в виде совокупности правил, по которым происходит переход права собственности на недвижимость в цифровой среде. Разработка этой модели связана с особой цифровой формой сделки²⁴, отличной от письменной формы, это — во-первых. Во-вторых, поскольку цифровые права, на наш взгляд, это те же обязательственные, корпоративные права, в том числе и абсолютные права — вещные и исключительные (имущественные права на результаты интеллектуальной деятельности), но существующие в особой цифровой форме (речь идет о цифровом способе фиксации имущественных прав)²⁵, то преобразование формы субъективных гражданских прав, должно, прежде всего, быть связано с изменениями по осуществлению конкретных субъективных гражданских прав. Эти изменения в осуществлении вещных прав должны касаться и цифровой (электронной) формы их фиксации, иначе в цифровой среде — среде кодов и алгоритмов произойдет смешение всех имущественных прав, различающихся не только по их содержанию, но и по гражданско-правовому режиму, предопределяющему как специфику механизма отчуждения этих прав, так и особенности совершения с ними юридических действий (сделок, прежде всего).

Виды электронных подписей: выбор и проблемы применения

Совершение цифровой сделки с объектом недвижимости самостоятельно, без посредников связано не с меньшим количеством проблем, возникающих при участии онлайн-сервисов. Речь идет, прежде всего, о придании электронному документу (договору) юридической силы, о его защите от изменений после подписания электронной подписью, которая используется физическими и юридическими лицами в качестве аналога собственноручной подписи (ст. 160 ГК РФ).

В отличие от собственноручной подписи электронная подпись как информация в электронной форме не может существовать изолированно и быть визуализирована в отрыве от той информации в электронной форме (подписываемой информации), к которой присоединена (абз. 1 ст. 2 Закона об электронной подписи). Как и собственноручная подпись, электронная подпись используется для определения лица, подписывающего информацию (абз. 1 ст. 2 Закона об электронной подписи). Следовательно, электронная подпись выполняет функцию распознавания и идентификации лица, подписавшего электронный документ²⁶.

Закон об электронной подписи выделяет два вида электронной подписи: простую и усиленную (ст. 5 Закона об электронной подписи). Последняя, то есть усиленная подпись, как известно, может быть представлена двумя подвидами — усиленной квалифицированной электронной подписью (далее — квалифицированная электронная подпись) и усиленной неквалифицированной электронной подписью (далее — неквалифицированная электронная подпись).

Первоначально, когда в 2011 г. был принят Закон об электронной подписи, законодатель допускал возможность использования при совершении сделок с недвижимостью простой электронной подписи, применение которой, как показала практика, было связано с многочисленными случаями мошенничества. В 2019 г. в Законе о государственной регистрации недвижимости появилась новая статья 36.2 (статья введена Федеральным законом от 02.08.2019 № 286-ФЗ), введение которой в закон было продиктовано необходимостью минимизации афер и махинаций, связанных с незаконным использованием чужой простой электронной подписи при отчуждении недвижимости. Речь идет (см. ст. 36.2 Закона о государственной регистрации недвижимости) об обязательном предоставлении физическим лицом заявления в Росреестр о возможности регистрации права собственности на объект недвижимости на основании документов, подписанных квалифицированной электронной подписью, и внесении записи об этом в Единый государственный реестр недвижимости (далее — ЕГРН).

В настоящее время электронные сделки с недвижимостью связаны с проблемой получения усиленной квалифицированной электронной подписи. Если ранее сертификат ключа проверки электронной подписи можно было получить в многочисленных удостоверительных центрах, список которых был размещен на сайте Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций (далее — Минцифры), то в настоящее время получение необходимых документов осложнено тем, что зачастую субъекту электронной сделки трудно понять, к кому следует обратиться для создания и выдачи сертификата ключа проверки электронной подписи — в какой аккредитованный удостоверительный центр: в коммерческую организацию, индивидуальному предпринимателю, осуществляющих функции по созданию и выдаче сертификатов ключей проверки электронных подписей, или в определенный государственный орган, или орган местного самоуправления, выполняющих аналогичные функции? В каких случаях необходимо обращаться к доверенным лицам удостоверяющего центра? Кто выполняет функции доверенного лица? Когда следует обратиться к доверенной третьей стороне? В каких случаях выдается квалифицированный сертификат ключа проверки электронной подписи, а в каких такая выдача не предусмотрена? Возникающие при электронном взаимодействии обозначенные вопросы должны быть понятны сторонам сделки. Судебная практика наглядно и убедительно свидетельствует о том, что законодательные новеллы не уменьшили в настоящее время те многочисленные вопросы, которые возникают в связи с совершением сделок с недвижимостью в электронной форме²⁷.

Не меньше проблем возникает с оформлением дистанционных сделок и у юридических лиц. В соответствии с ч. 1 ст. 17.2 Закона об электронной подписи квалифицированный сертификат усиленной квалифицированной электронной подписи юридические лица могут получить в настоящее время только в Удостоверяющем центре Федеральной налоговой службы (ФНС России). Участникам финансового рынка квалифицированный сертификат выдается в Удостоверяющем центре Центрального банка Российской Федерации (в соответствии с ч. 2 ст. 17.2 Закона об электронной подписи). Более того, в соответствии с ч. 6.1 ст. 15 Закона об электронной подписи в ФНС России определены доверенные лица ее Удостоверяющего центра (ПАО Сбербанк, Банк ВТБ (ПАО)²⁸, АО «Т-Банк» и др.), которые наделены полномочиями не только на прием заявлений о получении квалифицированного сертификата юридического лица, но и на создание ключа электронной подписи (при условии исключения возможности доступа работников таких доверенных лиц к ключам электронных подписей заявителей), а также на хранение ключей квалифицированных электронных подписей для дистанционного использования и на создание при помощи указанных ключей электронных подписей для электронных документов²⁹.

Возникает вопрос: чем вызвана необходимость такого дублирования полномочий Удостоверяющих центров ФНС и Центрального банка Российской Федерации их доверенными лицами? Ответ, на наш взгляд, очевиден: как правило, крупные банки и корпорации создают онлайн-сервисы, и именно они, выполняя функции доверенного лица Удостоверяющего центра ФНС или Банка России, вправе на основании закона подавать в Росреестр документы на государственную регистрацию вещного права. По сути, происходит монополизация крупным бизнесом рынка недвижимости в цифровой среде.

Как показывает судебная практика³⁰, такое дублирование полномочий Удостоверяющего центра ФНС России и его доверенных лиц, которыми выступают, прежде всего, крупные банки при условии минимального размера их собственных средств (капитала) не менее чем в два миллиарда рублей (а при наличии установленных ч. 3 ст. 16 Закона об электронной подписи дополнительных условий — не менее чем один миллиард рублей), осложняет гражданский оборот и ставит вопросы о целесообразности и допустимости такого совмещения функций. Банковское лобби позволило в цифровом обороте недвижимости создать крупным кредитным организациям электронные платформы (онлайн-классифайды), через которые происходит цифровое взаимодействие клиентов с Росреестром. При этом, как было отмечено ранее, гарантий безопасности такое взаимодействие не обеспечивает и возможности цифрового оформления купли-продажи, дарения, залога, аренды недвижимости в несколько «кликов» с помощью девайса может обернуться существенными имущественными потерями.

Таким образом, осложненный электронный документооборот, когда порядок реализации функций удостоверяющего центра устанавливается им самостоятельно (ч. 7 ст. 13 Закона об ЭП), а создание и выдача сертификатов ключей проверки электронных подписей возможны и без личного присутствия с использованием простой электронной подписи лица, обратившегося в удостоверяющий центр (п. 1 ч. 1 ст. 13 Закона об ЭП), не гарантируют юридической чистоты сделки с недвижимостью, не защищают ее участников от утечки конфиденциальной информации, незаконного отчуждения недвижимости и иных имущественных потерь. За последние пять лет количество преступлений в цифровой среде увеличилось вдвое и составляет треть от всех зарегистрированных преступлений³¹.

В целях исключения негативных правовых последствий из правоприменительной практики юридических лиц следует иметь в виду, что при выдаче квалифицированного сертификата ключа проверки квалифицированной электронной подписи в нем в качестве владельца сертификата наряду с указанием наименования юридического лица указывается и физическое лицо, действующее от имени юридического лица без доверенности. В случае выдачи неквалифицированного сертификата в нем должно быть указано в качестве владельца (наряду с наименованием юридического лица) физическое лицо, действующее от имени юридического лица на основании доверенности (ч. 3 ст. 14 Закона об ЭП). В договорной практике это часто не учитывается³².

Следует обратить внимание, что закон допускает использование неквалифицированной электронной подписи и без сертификата ключа проверки электронной подписи: ч. 5 ст. 5 Закона об электронной подписи гласит: «При использовании неквалифицированной электронной подписи сертификат ключа проверки электронной подписи может не создаваться, если соответствие электронной подписи признакам неквалифицированной электронной подписи, установленным настоящим Федеральным законом, может быть обеспечено без использования сертификата ключа проверки электронной подписи». Возникает вопрос: всегда ли прочтение данной нормы будет понятно руководителям юридического лица? Думается, что нет. В каких случаях электронная подпись соответствует или не соответствует признакам неквалифицированной электронной подписи? Закон и соответствующие подзаконные акты этого не объясняют.

Итак, закон допускает при использовании усиленной неквалифицированной электронной подписи два варианта действий со стороны юридического лица — получить сертификат ключа проверки электронной подписи, не подпадающего под режим квалифицированного сертификата либо отказаться от получения сертификата. Возникает вопрос: для чего, для совершения каких юридических действий юридическому лицу необходима усиленная электронная подпись в двух вариациях — квалифицированная и неквалифицированная?

Очевидно, что во всех случаях при совершении сделок с контрагентами необходима квалифицированная электронная подпись. Тем не менее, законодатель этим не ограничивается, а идет по пути усложнения регламентации использования усиленной электронной подписи. Например, квалифицированная электронная подпись необходима для участия лиц в гражданском обороте, работы на госпорталах, обмена электронными документами с партнерами. Она используется при подаче заявления о государственной регистрации прав на недвижимое имущество (если иное не предусмотрено законом), а также в случае передачи налогоплательщиком в налоговый орган сообщения о наличии у него налогооблагаемых объектов недвижимости или транспортных средств (п. п. 2.1, 7 ст. 23 НК РФ; п. 2 ч. 1, ч. 1.2 ст. 18 Закона о государственной регистрации недвижимости).

Неквалифицированная подпись необходима для внутреннего документооборота, ее применение возможно, если это предусмотрено правилами информационной системы, локальными актами организации. Использование неквалифицированной электронной подписи может быть предусмотрено также и нормативными правовыми актами, например, при подаче в налоговый орган документов в электронной форме через личный кабинет налогоплательщика (п. 2 ст. 11.2 НК РФ; ч. 2 ст. 6 Закона об электронной подписи). Логика законодателя при регламентации использования неквалифицированной электронной подписи не всегда непонятна. Если юридическому лицу необходима квалифицированная электронная подпись, то неужели налоговый орган не сможет принять его документы через личный кабинет налогоплательщика, если они скреплены квалифицированной электронной подписью вместо неквалифицированной подписи?

Более того, если речь идет о внутреннем документообороте организации, почему не предусмотреть использование простой электронной подписи, как правило, состоящей из логина и пароля? Как известно, простая и неквалифицированная электронные подписи, в отличие от квалифицированной, менее безопасны, так как чаще всего хранятся на жестком диске компьютера или флеш-накопителе, уязвимы к вирусам и несанкционированному доступу хакеров, а, следовательно, нет принципиальной разницы в применении простой или неквалифицированной электронной подписи для внутреннего документооборота юридического лица.

Отметим еще одну проблему, на которую часто не обращает внимание руководитель юридического лица. Если в силу определенных причин он не может подписать документ с помощью квалифицированной электронной подписи, в квалифицированном сертификате которого наряду с указанием наименования юридического лица в качестве владельца сертификата указан и руководитель организации, действующий без доверенности от имени этой организации, то в отсутствие руководителя организации его должно подписать уполномоченное лицо своей личной квалифицированной подписью от имени организации, но для этого необходимо (согласно предписаниям п. 2 и п. 2.2 ч. 1, п. 2 ч. 2 ст. 17.2, ст. 17.5 Закона об электронной подписи) оформить машиночитаемую доверенность и подписать ее квалифицированной электронной подписью³³. Одной из допустимых информационных систем хранения машиночитаемой доверенности в настоящее время является «Единое блокчейн-хранилище машиночитаемых доверенностей — распределенный реестр ФНС России»³⁴, а это означает, что и в этом случае руководителем организации должна быть проделана дополнительная организационная работа по созданию машиночитаемых доверенностей и включению их в реестр ФНС.

Полномочие на подписание договора представителем юридического лица, получившего неквалифицированный сертификат, должно сопровождаться оформлением распорядительного акта с указанием физического лица-представителя, действующего от имени юридического лица на основании машиночитаемой доверенности³⁵.

Можно сделать вывод, что дифференцированный подход законодателя к применению различных видов электронных подписей, вызванный, прежде всего, необходимостью защиты передаваемой информации, обеспечения ее целостности и подлинности, не смог решить надлежащим образом основную задачу — безопасного отчуждения недвижимого имущества в цифровой среде. За последние пять лет количество преступлений в цифровой среде увеличилось вдвое и составляет треть от всех зарегистрированных преступлений³⁶.

Заключение

Таким образом, усложнение цифрового документооборота, связанного с установлением удостоверяющим центром самостоятельного порядка реализации им функций (ч. 7 ст. 13 Закона об электронной подписи), закрепляющего возможность создания и выдачу сертификатов ключей проверки электронных подписей и без личного присутствия с использованием простой электронной подписи лица, обратившегося в удостоверяющий центр (п. 1 ч. 1 ст. 13 Закона об ЭП), не гарантируют юридической чистоты и безопасности сделки с недвижимостью, не защищают ее участников от утечки конфиденциальной информации и незаконного отчуждения недвижимости. В настоящее время одним из надежных с точки зрения минимизации правовых проблем способов совершения сделок с недвижимостью в условиях цифровизации является заключение дистанционных договоров с объектами недвижимости при участии нотариуса.

Обозначенные выше особенности оформления сделок в цифровом виде дают возможность сделать вывод о том, что развитие электронного оборота недвижимости в условиях цифровизации актуализирует проблему защиты вещных прав физических и юридических лиц. Применительно к участию в сделках с недвижимостью крупных кредитных и иных коммерческих организаций в качестве цифровых посредников через созданные ими онлайн-платформы это означает необходимость разработки и установления императивных норм о дистанционных договорах в цифровой среде.

Список литературы

1. Вавилин Е. В. Проблемы защиты гражданских прав // Известия высших учебных заведений. — Правоведение. — 2009. — № 1. — С. 174–178.

2. Василевская Л. Ю. Возмещение потерь по российскому и прецедентному праву // Lex Russica. — 2017. — № 5. — С. 194–204.

3. Василевская Л. Ю. Возмещение убытков в российском и англо-американском праве: различие концептуальных подходов // Российский юридический журнал. — 2018. — № 2. — С. 51 — 62.

4. Василевская Л. Ю. Электронная форма сделок в условиях развития цифровых технологий: проблемы определения и толкования // Хозяйство и право. — 2019. — № 9. — С. 15–30.

5. Василевская Л. Ю., Рожкова М. А. Оказание электронных услуг онлайн-классифайдами: проблемы правовой регламентации // Хозяйство и право. — 2020. — № 11. — С. 41–51.

6. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: проблемы и тенденции развития (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. I / отв. ред. Л. Ю. Василевская. — М.: Проспект, 2021. — 288 с.

7. Василевская Л. Ю., Подузова Е. Б., Тасалов Ф. А. Цифровизация гражданского оборота: «искусственный интеллект» и технологии «искусственного интеллекта» в механизме договорного регулирования (цивилистическое исследование): монография: в 5 т. Т. IV / отв. ред. Л. Ю. Василевская. М.: Проспект. 2022. С. 47–56.

8. Василевская Л. Ю. Электронная форма сделок с недвижимостью: проблемы правоприменения в условиях цифровизации // Вестник Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА). — 2024. — № 11. — С. 25–34.

9. Василевская Л. Ю. Деликтная ответственность за нарушение цифровых прав: проблемы и перспективы развития // Гражданское право. — 2024. — № 2. — С. 2–5.

10. Емелькина И. А. Применение новых электронных технологий при заключении сделок с недвижимым имуществом // Интеграция науки и образования в условиях цифровой трансформации: монография: в 3 т. Т. 3 / отв. ред. С. Д. Могилевский, О. В. Шмалий, И. А. Емелькина [и др.]. М.: РГ-Пресс, 2022. — 208 с.

11. Мозолин В. П. Современная доктрина и гражданское законодательство. М.: Юстицинформ, 2008. — 176 с.

12. Синицын С. А. Вещное право в условиях цифровизации экономики и социальных коммуникаций // Интеграция науки и образования в условиях цифровой трансформации: монография: в 3 т. Т. 3 / отв. ред. С. Д. Могилевский, О. В. Шмалий, И. А. Емелькина [и др.]. М.: РГ-Пресс. 2022. — 208 с.

13. Суханов Е. А. О вещном праве собственности и «цифровых правах // Интеграция науки и образования в условиях цифровой трансформации: монография: в 3 т. Т. 3 / отв. ред. С. Д. Могилевский, О. В. Шмалий, И. А. Емелькина [и др.]. М.: РГ-Пресс. 2022. — 208 с.

14. Рузакова О. А. Вопросы цифровизации прав в банковской сфере в соответствии с Федеральным законом «О внесении изменений в части первую, вторую и статью 1124 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» // Банковское право. — 2019. — № 4. — С. 29–35.

§ 2. Деятельность операторов цифровых платформ: проблемы совершенствования правового регулирования

Развитие цифровых технологий в начале XXI века привело к существенному изменению организации экономических связей между субъектами гражданского оборота: взаимодействие между ними в настоящее время чаще всего осуществляется дистанционно с использованием информационно-телекоммуникационной сети «Интернет». Заключение договоров купли-продажи, аренды, оказания услуг и многих других осуществляется удаленно с помощью электронных и иных технических средств, когда контрагенты физически не взаимодействуют между собой. Современное общество невозможно представить без так называемых маркетплейсов, агрегаторов информации о товарах, услугах и других платформ в сети «Интернет», которые прочно вошли в нашу жизнь, особенно в условиях пандемии, когда коммуникации между людьми вне виртуального мира фактически были ограничены, а в некоторых случаях запрещены. Поиск какой-либо информации, заказ товаров, услуг, даже общение с друзьями сегодня все чаще осуществляются на различных онлайн-площадках, с помощью агрегаторов информации, в социальных сетях, посредством мессенджеров. Компании, управляющие глобальными цифровыми платформами, такими, как, например, Amazon и рядом других, имеют очень высокий уровень капитализации, в том числе по сравнению с традиционными компаниями³⁷. Следует отметить при этом, что в настоящее время в России все же традиционные компании, как правило, обладают более высоким уровнем капитализации. В настоящее время первое место по капитализации в России занимает Сбербанк, который уделяет существенное внимание процессам цифровизации деятельности, развитию сервисов онлайн-банкинга и прочих. Нельзя не отметить, что высокий уровень капитализации в России имеют такие компании, как Яндекс, ОЗОН³⁸.

Дистанционное взаимодействие между субъектами гражданского оборота в сети «Интернет» осуществляется на различных виртуальных коммуникационных площадках (цифровых платформах), которые экономисты определяют как «гибридные распределенные пространства перевода и согласования деятельности человеческих и не-человеческих акторов, функционирующих в рамках сетевой культуры цифрового пространства интернета»³⁹. Цифровую платформу рассматривают в качестве гибридной структуры (гибрида рынков, фирм, сообществ и технологических систем), создающей ценность через обеспечение прямого взаимодействия между разными группами пользователей. Их называют посредническим институтом, преимуществом которого является возможность обеспечения прямого взаимодействия и обмена между субъектами, что существенно снижает трансакционные, временные и иные издержки, однако при этом слабым звеном в этой системе признается необходимость обеспечения конфиденциальности персональных данных, которые обрабатываются с помощью платформы⁴⁰.

Модель платформенной экономики является одним из главных направлений развития экономических отношений, что порождает необходимость выработки адекватного механизма правового регулирования деятельности операторов цифровых платформ. Безусловно, отношения платформенной экономики на современном этапе регулируются нормами уже существующих правовых институтов, в том числе институтов гражданского права, однако вне всяких сомнений указанные нормы нуждаются в дальнейшем совершенствовании и развитии с учетом потребностей современного гражданского оборота.

Важно отметить, что модель платформенной экономики масштабировалась на современном этапе именно за счет развития современных цифровых технологий, обеспечивших возможность создания в сети «Интернет» цифровых платформ, позволяющих взаимодействовать дистанционно. Указанный факт приводит к необходимости выявления особенностей гражданско-правового режима самих цифровых платформ в качестве объектов гражданских прав, статуса субъектов, обладающих правами на соответствующий объект, а также определения структуры договорных связей между ними и пользователями, правовой природы договоров, заключаемых между всеми участниками возникающих отношений, их содержания и условий ответственности за неисполнение или ненадлежащее исполнение обязательств.

Значимость развития указанной сферы общественных отношений признавалась уже в национальной программе «Цифровая экономика Российской Федерации»⁴¹: категория платформы упоминалась в национальном проекте, однако не расшифровывалась в нем (например, указывалось на необходимость введения в промышленную эксплуатацию государственной единой облачной платформы, необходимость поддержки проектов малых предприятий по разработке и внедрению цифровых платформ и технологий для них, направленных на развитие информационной инфраструктуры и т. д.).

На современном этапе предпринят целый ряд мер, направленных на реформирование действующего законодательства в условиях цифровизации гражданского оборота, в том числе с целью урегулирования деятельности операторов цифровых платформ. Между тем, до настоящего времени не выработана единая терминология, которая позволила бы систематизировать существующие нормы и выделить общие принципы правового регулирования изучаемых общественных отношений. В действующем законодательстве используются различные термины, определяющие те объекты, которые в экономических отношениях, по сути, выступают в качестве площадок или платформ, обеспечивающих взаимодействие субъектов.

Как было указано выше, платформы в экономическом смысле представляют собой коммуникационные инструменты. Например, технологические платформы создаются в целях активизации усилий по созданию перспективных коммерческих технологий, новых продуктов (услуг), привлечение дополнительных ресурсов для проведения исследований и разработок на основе участия всех заинтересованных сторон (бизнеса, науки, государства и гражданского общества), а также на совершенствование нормативной правовой базы в области научно-технологического и инновационного развития. Технологическая платформа — это объединение компаний по функциональному признаку с целью организации и проведения деятельности по подготовке, проведению и использованию результатов долгосрочных научно-технических прогнозов⁴². Например, евразийские технологические платформы определяются как объекты инновационной инфраструктуры, позволяющие обеспечить эффективную коммуникацию и создание перспективных коммерческих технологий, высокотехнологичной, инновационной и конкурентоспособной продукции на основе участия всех заинтересованных сторон (бизнеса, науки, государства, общественных организаций)⁴³.

Технологическая платформа рассматривается как набор технологических переиспользуемых компонентов (как правило, облачных) на каждом уровне архитектуры (инфраструктура, хранение данных, технологические сервисы, бизнес-логика, прикладные решения, канальные приложения), также включают инструменты разработки и эксплуатации, средства интеграции, инструменты аналитики, средства обеспечения безопасности для повышения скорости. Цифровые платформы раскрываются через категорию бизнес-модели, позволяющей потребителям и поставщикам связываться онлайн для обмена продуктами, услугами и информацией (цифровыми сервисами), включая предоставление продуктов/услуг/информации собственного производства⁴⁴. Следует отметить, что указанные выше понятия технологической платформы, цифровой платформы отражают прежде всего экономическое содержание термина, но не позволяют однозначно определить особенности их правового режима в качестве объектов гражданских правоотношений.

В настоящее время Минэкономразвития России проводит работу над проектом закона о платформенной экономике, в котором цифровая платформа рассматривается в качестве информационной системы и (или) сайта в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», и (или) программы для электронных вычислительных машин, обеспечивающие технические, организационные, информационные и иные возможности для взаимодействия неограниченного круга лиц, в том числе в целях обмена информацией и ее распространения, продажи товаров, выполнения работ, оказания услуг. Саму платформенную экономику предлагается считать совокупностью имущественных отношений, складывающихся в результате взаимодействия неограниченного круга лиц посредством цифровых платформ для осуществления предпринимательской деятельности или в иных целях⁴⁵. В указанном законопроекте определена сфера его действия — он должен урегулировать отношения, возникающие между операторами посреднических цифровых платформ, их партнерами и пользователями в связи с продажей товаров, выполнением работ, оказанием услуг. В нем же оператором посреднической цифровой платформы признается юридическое лицо или индивидуальный предприниматель, осуществляющие эксплуатацию посреднической цифровой платформы и оказывающие услуги, связанные с организацией взаимодействия партнеров и пользователей на посреднической цифровой платформе, а также предпринимается попытка урегулировать отношения между оператором цифровой платформы и ее партнером, а не только с пользователями.

Следует отметить, что в действующем законодательстве уже закреплены положения, определяющие специфику взаимодействия владельцев агрегаторов информации о товарах (услугах) и потребителей. В законе о защите прав потребителей закреплено определение владельца агрегатора информации о товарах/услугах как организации либо индивидуального предпринимателя, владеющих компьютерной программой, сайтом и/или страницей сайта и предоставляющих потребителю в отношении товара/услуги возможность одновременно ознакомиться с предложением продавца/исполнителя; заключить с продавцом/исполнителем договор; произвести предварительную оплату путем перевода денежных средств владельцу агрегатора в рамках применяемых форм безналичных расчетов⁴⁶.

Кроме этого, существует легальное определение службы заказа легкового такси как юридического лица или индивидуального предпринимателя, которым предоставлено право на осуществление деятельности по получению от лица, имеющего намерение стать фрахтователем, и (или) передаче лицу, имеющему намерение стать фрахтовщиком, заказа легкового такси в целях последующего заключения ими публичного договора фрахтования легкового такси⁴⁷. Безусловно, указанное понятие не содержит прямой отсылки к использованию цифровых технологий при заключении договора фрахтования легкового такси, но фактически на современном этапе использование платформенных решений службами заказа такси весьма распространено⁴⁸.

Имеется в действующем законодательстве и определение понятия финансовой платформы как информационной системы, обеспечивающей взаимодействие финансовых организаций или эмитентов с получателями финансовых услуг посредством информационно-телекоммуникационной сети «Интернет» в целях обеспечения возможности совершения финансовых сделок и доступ к которой предоставляется оператором финансовой платформы⁴⁹. Оператором финансовой платформы может быть только акционерное общество, оказывающее услуги, связанные с обеспечением возможности совершения финансовых сделок между финансовыми организациями или эмитентами и получателями финансовых услуг с использованием финансовой платформы, и включенное Банком России в реестр операторов финансовых платформ. Особо отмечается, что оператор финансовой платформы не является стороной финансовых сделок, совершаемых с использованием финансовой платформы.

Инвестиционная платформа также раскрывается через категорию информационной системы, используемой для заключения с помощью информационных технологий и технических средств этой системы договоров инвестирования, доступ к которой предоставляется оператором инвестиционной платформы⁵⁰. Оператором инвестиционной платформы признается хозяйственное общество, созданное в соответствии с законодательством Российской Федерации, осуществляющее деятельность по организации привлечения инвестиций и включенное Банком России в реестр операторов инвестиционных платформ.

Приведенные выше примеры позволяют в целом определить экономическую сущность цифровых платформ, представляющих собой в экономическом смысле коммуникационные площадки в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», обеспечивающие взаимодействие между их операторами, партнерами, пользователями с целью заключения различных договоров. Однако при этом указанные понятия не дают возможности однозначно определить их правовой режим в качестве объектов гражданских прав: в ряде случаев цифровые платформы рассматриваются как агрегаторы информации о товарах (услугах), определяемые через понятия компьютерной программы и (или) сайта и (или) страницы сайта, в других нормативных актах их определяют через категорию информационной системы. Понятие последней закреплено в Федеральном законе от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», под ней понимается совокупность содержащейся в базах данных информации и обеспечивающих ее обработку информационных технологий и технических средств⁵¹. В научной литературе информационные системы зачастую определяют через категории права интеллектуальной собственности. Л. Ю. Василевская отмечала, что информационную систему (в отношении социальных сетей) можно рассматривать как сложный объект гражданских прав, в состав которого могут входить охраняемые результаты интеллектуальной деятельности: компьютерные программы, ноу-хау; изобретения; другие компоненты⁵². Таким образом, оператор цифровой платформы должен обладать исключительным правом ее использования и предоставлять такую возможность иным лицам по лицензионным договорам⁵³.

Помимо проблем определения правового режима цифровых платформ, требует решения и определение особенностей правового статуса их операторов, в том числе уточнения используемой терминологии. Так, например, упоминаемый в законодательстве о защите прав потребителей термин «владелец агрегатора информации о товарах (услугах)» не в полной мере отражает суть возникающих отношений, поскольку отсылает к вещно-правовой терминологии, а также не в полной мере отражает существо его деятельности. В связи с указанным более корректным видится определение данного субъекта через категорию «оператора цифровой платформы, являющейся агрегатором информации о товарах (услугах)».

В научной литературе перечисленные выше платформы называют бизнес-агрегаторами — коммерческими организациями, посредниками в экономическом смысле⁵⁴, организаторами торгового оборота⁵⁵, субъектами коммерческого права⁵⁶.

Между тем посредством платформенной модели организации экономического взаимодействия на современном этапе также осуществляется модель шеринговой экономики, которая не во всех случаях реализуется субъектами предпринимательской деятельности, нацеленными на систематическое извлечение прибыли. Даже в тех случаях, когда в основе взаимодействия между пользователями, зарегистрированными на соответствующей платформе, лежат возмездные договорные конструкции, они не всегда нацелены на извлечение прибыли, а могут преследовать целью лишь возмещение расходов владельца соответствующего ресурса, которым он делится с другими. Существуют платформы, позволяющие безвозмездно делиться вещами, услугами, например, сервисы Дарудар и т. п. На современном этапе некоммерческая модель организации отношений в условиях платформенной экономики практически не урегулирована в действующем законодательстве. Например, практически неурегулированными остаются отношения некоммерческого краудфандинга, который может быть реализован на современном этапе через заключение договоров дарения. Предпринимались не совсем удачные попытки урегулировать отношения райдшеринга через введение понятия некоммерческой перевозки, однако до настоящего времени эта сфера осталась вне специального правового регулирования.

Таким образом, в широком смысле деятельность операторов цифровых платформ может носить некоммерческий характер. В различных сферах при этом требования к операторам могут быть на основании закона ужесточены. В ряде случаев допускается организовать деятельность оператора цифровой платформы в форме как коммерческого, так и некоммерческого юридического лица, а также индивидуального предпринимателя, однако в некоторых отраслях эту деятельность могут осуществлять только коммерческие организации, как правило хозяйственные общества, сведения о которых внесены в специальный реестр.

При определении особенностей правового статуса операторов цифровых платформ наиболее проблемным является установление их прав, обязанностей, а также условий привлечения к ответственности за нарушение договорных обязательств, причинение вреда пользователям и партнерам платформы.

Как правило, сами операторы цифровых платформ стремятся к тому, чтобы их признавали лишь информационными посредниками, а не продавцами товара или непосредственными исполнителями услуги. Соответствующие положения могут быть предусмотрены в законе, в договорах, которые заключаются с пользователями и партнерами оператора цифровой платформы.

Например, владелец агрегатора информации о товарах (услугах) несет ответственность за предоставление потребителю недостоверной или неполной информации о товаре, услуге, продавце, исполнителе, на основании которой потребитель заключил соответствующий договор, кроме случаев, если он не изменяет информацию о товаре (услуге), предоставленную продавцом (исполнителем) и содержащуюся в предложении о заключении договора купли-продажи (договора возмездного оказания услуг). Ответственность по договору, заключенному между потребителем и продавцом (исполнителем), несет последний самостоятельно. Однако иное может быть предусмотрено в соглашении между владельцем агрегатора и продавцом (исполнителем) или вытекать из существа отношений между ними.

Следует отметить, что полное исключение ответственности оператора за действия исполнителя может привести к нарушению прав участников возникающих правоотношений, когда с помощью электронных и технических средств платформы заключается договор между пользователями, неисполненный или исполненный ненадлежащим образом впоследствии, при этом в ряде случаев невозможность предъявления требования к исполнителю обусловлена его ненадлежащей идентификацией и последующей аутентификацией оператором платформы.

В связи с этим позиция о том, что оператор цифровой платформы является лишь посредником, хотя и признается, но все же ограничивается с целью защиты прав всех пользователей платформы, прежде всего имеющих статус потребителей, в законодательстве и в судебной практике, в том числе в зарубежной.

Например, сервис Uber был признан транспортной компанией — службой такси, которая оказывает услуги по перевозке, а не цифровой информационной платформой, хотя на этом настаивали представители компании⁵⁷. Британским трибуналом по трудовым спорам признано, что водитель такси является работником Uber⁵⁸. В штате Калифорния (США) водителей служб такси, курьеров сервисов доставки признали сотрудниками компаний, а не независимыми подрядчиками⁵⁹: лицо, предоставляющее услуги за вознаграждение, считается работником, пока наниматель не докажет, что человек свободен от контроля работодателя и управления им в связи с выполнением работ, лицо выполняет работу, которая выходит за рамки обычного направления деятельности организации-работодателя, и человек является индивидуальным предпринимателем, занимается своим делом, имеет собственный бизнес.

Таким образом, в складывающейся в рамках платформенной экономики модели организации договорных связей, когда договор