Е. Б. Хохлов

История правового регулирования хозяйства и труда в России: русское Средневековье и Раннее Новое время

Научное исследование

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК [346+349.2](470+571)(091)′′04/16′′

ББК [67.404+67.405]:67.3(2)4

Х86

Изображение на обложке с ресурса Shutterstock.com

Автор:

Хохлов Е. Б., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой трудового и социального права Санкт-Петербургского государственного университета, заслуженный деятель науки Российской Федерации. Область научных интересов: трудовое и социальное право, теория и история государства и права.

Рецензенты:

Козлихин И. Ю., доктор юридических наук, профессор кафедры теории и истории государства и права Санкт-Петербургского государственного университета, заслуженный деятель науки Российской Федерации. Область научных интересов: теория и история государства и права, история политических и правовых учений;

Куренной А. М., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой трудового права и права социального обеспечения Московского государственного университета, заслуженный юрист Российской Федерации. Область научных интересов: трудовое и социальное право, правовые проблемы управления трудом и социального партнерства;

Лушников А. М., доктор юридических наук, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой трудового и финансового права Ярославского государственного университета имени П. Г. Демидова. Область научных интересов: трудовое и социальное право, история государства и права, экономика.

Предмет настоящей работы составляет период истории российского хозяйства, чрезвычайно мало изученный в юридической литературе. Глубина исторического исследования современных ученых ограничивается в лучшем случае началом ХVIII века. Однако при всей важности анализа процессов, происходивших в механизмах правового регулирования хозяйства и труда три столетия назад и позднее, не менее значимым является установление истоков этих процессов, которые сформировались в России много ранее. Начала истории хозяйственного и торгового права, зарождения и формирования системы государственной службы, юридических форм несамостоятельного труда и даже права социального обеспечения обнаруживаются в эпохах русского Средневековья и Раннего Нового времени. Перед исследователем, обращающимся к этим эпохам, открывается очень красочная и насыщенная картина хозяйственной жизни русского общества и многообразных юридических форм, в которых она находила свое выражение.

УДК [346+349.2](470+571)(091)′′04/16′′

ББК [67.404+67.405]:67.3(2)4

© Хохлов Е. Б., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая вниманию читателя книга является очередной в серии работ автора, имеющих предметом проблемы истории правового регулирования хозяйства и труда.

В первой такого рода работе я попытался проанализировать общие закономерности эволюции хозяйства и труда в разные исторические эпохи начиная с древнейших времен¹. По первоначальному замыслу предполагалось, что она станет первым томом в трехтомном издании, предметом второго тома которого должна была стать история правового регулирования хозяйства и труда в России, а в третьем томе будут сформулированы основные выводы автора по результатам проведенного обширного исторического исследования².

Более основательное ознакомление с объемом предстоящей работы, однако, заставило весьма существенно пересмотреть первоначальную концепцию, если не вообще отказаться от нее. Как выяснилось, российская история удивительно богата фактами, описания и исследования которых невозможно избежать при серьезном отношении к делу. Поэтому стало очевидным, что исследование исторической эволюции системы правового регулирования хозяйства и труда в России не может ограничиться одним томом, каких бы размеров этот том ни был. При таких обстоятельствах исследование проблем, которые первоначально должны были стать предметом третьего тома, откладывается на неопределенное будущее, если вообще когда-либо мне удастся к этому предмету приблизиться.

Как следствие реализации этого вывода несколько лет назад в издательстве «Проспект» мною было опубликовано отдельное исследование, посвященное истории правового регулирования хозяйства и труда в СССР, правда, охватывающее хотя и чрезвычайно важный, но краткий период конца двадцатых – середины шестидесятых годов ХХ столетия³.

Само собой разумеется, однако, что при всей важности этого эпизода многовековой истории нашей страны, его влияния на нынешнюю ее эволюцию, исследованием только этого эпизода ограничиваться нельзя. Нужно было начинать с самых истоков этой истории. Собственно, именно об этом и говорится на страницах данного труда.

При обращении к указанной проблематике полагаю необходимым сформулировать несколько предварительных замечаний, призванных служить некоторым пояснением к существу рассматриваемых в этой книге вопросов.

Прежде всего следует заметить, что историческая эволюция нашего общества и государства отнюдь не была обделена вниманием со стороны историков-профессионалов. Можно назвать целый ряд имен выдающихся ученых, которые занимались как общей историей Отечества, так и разными сторонами исторического процесса, и их труды составляют золотой фонд отечественной науки. Среди этого перечня видное место должно быть отведено и российским историкам-юристам.

Вместе с тем приходится констатировать и некоторый весьма досадный парадокс: работы этих блестящих специалистов существуют как бы на параллельных курсах с общественным сознанием, в том числе и научным знанием, специализированным на других областях социальной жизни. В самом деле, например, знакомясь с теми работами ученых-юристов, будь то диссертация, статья или монография, в которых так или иначе затрагивается историческая проблематика, нередко встречаешь в них констатации, которые, при всей своей оригинальности, обладают одним качеством: они не соответствуют исторической действительности. Так, например, в одной работе, посвященной развитию торгового права в России, сообщается, что торгового права здесь не существовало до середины ХIХ в., и это «естественно, так как Россия того времени была страной по преимуществу земледельческой, торговые операции в стране были слабо развиты». Далее говорится, что почвы для внедрения учебного курса торгового права не существовало, «что объяснялось объективной неготовностью к восприятию соответствующего материала из-за неразвитости торговли в России, ее отсталости в этом отношении от европейских стран. Почва для науки торгового права появилась позже, в результате реформ 1861–1864 гг., постепенно изменивших ситуацию в обществе в целом и его экономической сфере в частности». Что эта точка зрения довольно далека от истины, показано мною в моей работе, здесь же ограничимся одним суждением: то, что где-то отсутствует юридическая наука, само по себе вовсе не говорит о том, что здесь отсутствуют соответствующая система общественных отношений и соответствующий массив правовых норм, эти отношения регулирующих.

Обратим внимание еще на один момент: в процитированном отрывке и вообще в литературе весьма часто фиксируется некая точка исторической эволюции, исторический рубеж, с наступлением которого начался определенный исторический процесс, а до этого рубежа якобы ничего не существовало вовсе. Сами по себе такого рода констатации вполне возможны, беда только, что эти рубежные точки зачастую абсолютизируются, им придается чуть ли не сакральное значение. Между тем понятно, что в социальных процессах очень редко какое-либо явление происходит внезапно, вдруг, – оно, как правило, имеет свои корни в предшествующей социальной эволюции.

Такую «священную» точку в историческом процессе я уже назвал: это, видимо, отмена крепостного права в 1861 г. Но подобного рода исторических граней в литературе, да и не только в ней, можно обнаружить множество. Начало такой практики положил, вероятно, еще Шлецер, который предположил, что до призвания варягов «люди тут были, но люди, без правления жившие подобно зверям и птицам, которые наполняли их леса». Таким образом, рубежом русской истории следует считать призвание варягов, с которого, собственно, и началась русская цивилизация. Нечто подобное, может быть не в такой анекдотичной форме, мы могли наблюдать и в советскую эпоху, особенно в ее ранний период: история страны начинается после победы партии коммунистов в России, до этого же момента существовало страшно отсталое во всех отношениях общество, притом с тираническим государством, которое было к тому же «тюрьмой народов».

Подобного рода примеры можно приводить и дальше, но для нас представляет прямой интерес та рубежная точка в русской истории, которая связывается с царствованием Петра Великого. Достаточно вспомнить поэтическую оценку одного русского гения, по мнению которого Петром было прорублено «окно в Европу», т. е. до этого момента Россия находилась в полной автаркии, видимо, пребывая в состоянии полнейшей экономической и политической отсталости.

Приходится заметить, что к характеристике петровского периода как своего рода «великого перелома», только рубежа ХVII–ХVIII столетий, приложили руки и профессиональные историки.

Иногда, видимо, из желания всячески подчеркнуть выдающуюся роль Петра в преобразовании российского общества, вольно или невольно принижается качество политической, экономической и социальной жизни до реформ Петра. Так, например, выдающийся российский историк, в уровне профессионализма которого едва ли можно усомниться, В. О. Ключевский в одном месте своего «Курса русской истории» несколько снисходительно замечает в защиту Петра от более поздних просвещенных критиков его деятельности: «опрятные и изящные» критики Петра вроде княгини Дашковой «были бы снисходительнее, если бы помнили, что Петру приходилось выписывать из-за границы мастеров, которые научили бы его подданных лесовиков делать метелки и коробки». Таким образом, получается, что «русские лесовики», подданные Петра, не умели до него делать даже метелок и коробок, не говоря о каких-то более ценных и сложных вещах! Нечего и говорить, что приведенная красивая и афористичная фраза В. О. Ключевского ничего близкого не имеет к реальной действительности, и, кстати говоря, автору это было прекрасно известно.

Я не стану здесь приводить суждения многочисленных иностранных наблюдателей, бывших в разное время на Руси, как и оценок правителей иностранных государств, – в книге читатель найдет соответствующие сведения. Но об одном суждении, оказавшем долговременное влияние на содержание научной деятельности советских историков, напомню. Я имею в виду знаменитую фразу, сказанную К. Марксом: «Петр варварскими методами победил русское варварство».

Трудно сказать, кто этой великолепной фразой оказался более оскорблен – «варвар» ли Петр, «варварская» ли Россия, которую этот «варвар» извлекал из варварства. Очевидно одно: советская историческая, как и вообще социальные науки, будучи по определению, ритуально, марксистскими, уже не могли давать допетровской России иной, не марксовой, характеристики.

Конечно, нам всем нужно избавляться от всех таких, в равной мере оскорбительных и несправедливых, трактовок российской истории.

Некоторые уточнения более частного характера.

При ознакомлении с содержанием предлагаемой вниманию читателя книги следует иметь в виду то, что она написана не историком и даже не историком права. Будучи профессиональным юристом, я считал необходимым сосредоточить свое внимание прежде всего на юридических аспектах, в которых находили свое выражение те или иные исторические факты. Конечно, такой методологический подход, вероятно, несколько обедняет историческую картину, однако я полагаю, что он не искажает ее: правовые акты, прежде всего нормативные акты публичной власти, вполне наглядно выражают те цели и намерения, которыми руководствуется власть при их принятии, то есть являются выражением политики государства в определенной области общественных отношений в данный период времени. Поэтому, в частности, даже не так важно, был ли реализован тот или иной акт на практике, зачастую важно то обстоятельство, что его появление вообще стало возможным. Как мне кажется, это прекрасно осознавали авторы-составители Полного Собрания законов Российской Империи, когда в предисловии к этому изданию писали следующее: «…Законы изображают, так сказать, внутреннюю жизнь Государства. В них видно, как нравственные и политические его силы слагались, образовались, возрастали и изменялись. Следовательно, История Государства, без познания Законов, не может иметь ни ясности, ни достоверности, так как, с другой стороны, Законы без Истории часто бывают невразумительны. Посему, чем благовременнее Законы приводятся в известность: тем источники Истории для современников становятся удобнее, для потомства достовернее».

В качестве профессионального юриста довольно узкой специализации меня в конечном счете интересовали два вопроса: во-первых, становление в России системы государственной службы и, во-вторых, эволюция тех юридических форм, в которые облекалось применение труда. Само собой разумеется, что ответы на эти специальные вопросы не могли быть получены без обращения к более общему социальному контексту, его исторической эволюции – прежде всего процессу эволюции публичной власти, становления национального государства как субъекта внутренних и международных отношений, его социально-экономической политики, развития отношений собственности, прежде всего земельной, торгового оборота, технических инноваций и т. п.

Сказанное, как мне кажется, достаточно убедительно показывает, что эта работа, как и все прочие мои труды на историческую проблематику, строго говоря, не относится к той области научных знаний, каковую принято определять как собственно науку истории, это скорее сфера социологии истории. В этой связи остается напомнить мысль М. Вебера, которую мне уже приходилось воспроизводить ранее: «Читателя, недостаточно знакомого с данной проблематикой, следует предостеречь… в одном отношении, а именно от переоценки значения данного исследования. Совершенно очевидно, что ни синолог, ни индолог, ни семитолог, ни египтолог не найдет здесь для себя ничего нового по существу интересующих его вопросов. Хотелось бы надеяться на то, что специалисты не обнаружат никаких фактических неправильностей в той части нашего исследования, которая существенна для нашей концепции. В какой степени автору удалось в границах, доступных неспециалисту, приблизиться к этому идеалу, не ему судить. Совершенно очевидно, что исследователь, вынужденный пользоваться переводами и прибегать для правильного понимания громадного количества документов и нарративных источников к специальной, очень противоречивой литературе… имеет все основания весьма скромно оценивать свои работы». Само собой разумеется, что ни синологу, ни индологу, ни египтологу в данном случае не приходится беспокоиться, ибо моя работа совершенно не затрагивает сферы их научных интересов, к специалистам же русской истории эта просьба относится в полной мере.

В заключение считаю необходимым по уже сложившейся традиции произнести слова благодарности сотрудникам библиотеки юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета, без помощи которых эта книга вряд ли могла бы состояться.

Нельзя также не поблагодарить руководство и сотрудников издательства «Проспект», которые обеспечили выход моего труда в свет.

Мне остается надеяться на продолжение нашего многолетнего и весьма плодотворного (для меня) творческого сотрудничества.

Автор
Санкт-Петербург,
декабрь 2024 г.

Раздел первый
ОРГАНИЗАЦИЯ ХОЗЯЙСТВА И ТРУДА В РОССИИ В СРЕДНЕВЕКОВУЮ ЭПОХУ

Мы начинаем обзор истории хозяйства и труда в нашем Отечестве примерно со второй половины первого тысячелетия христианской эры. Конечно, даже если не принимать во внимание очевидно апокрифических вариантов изложения русской истории, можно было бы, следуя примеру признанных авторитетов российской исторической науки, как, например, Б. Д. Греков, начать изложение этой проблематики с существенно более ранних времен, однако, думается, для этого имеется мало оснований. Вне всякого сомнения, те обширные пространства, которые занимает ныне Российское государство, отнюдь не пустовали и много ранее середины первого тысячелетия нашей эры, но при таком подходе начальные границы исторического исследования должны были бы определяться исключительно достижениями археологической науки. Между тем было бы крайне неосмотрительно, на наш взгляд, связывать организацию хозяйства, присущую, скажем, трипольской культуре (III–II тысячелетие до н. э.) или даже скифам времен Геродота, с той экономической моделью, которая существовала у древних славян в середине первого тысячелетия и позднее. Дело даже не в том, что у нас нет исторических данных, позволяющих обнаружить такую связь, скорее всего, учитывая те огромные перемены, которые происходили на указанных пространствах на протяжении многих столетий, такой связи и в действительности не существовало или, во всяком случае, она была весьма опосредованной. Применительно же ко времени от второй половины тысячелетия мы обнаруживаем явные черты преемственности, вплоть до настоящего времени, так что мы, ныне живущие, вполне можем считать себя наследниками многого из того, что существовало на этой земле более чем тысячелетие назад.

При всех моментах преемственности политической, экономической и социальной жизни древнего русского общества, вплоть до начала становления единого Московского государства, мы все же не можем не заметить разделения этой жизни на два периода, первый из которых мы можем определить как период растущего городского хозяйства, второй – как период натурализации хозяйства; процесс, который развивался в рамках (и как элемент) общего процесса утраты политического, социального и ментального единства (удельный период).

Само собой разумеется, что эволюцию социально-экономических и политических процессов, происходивших в русском государстве, следует рассматривать с учетом того, что было на западе, востоке и на юге от него, ибо понятно, что эти внешние события оказали существенное, в ряде моментов решающее, воздействие на указанные внутренние процессы.

Глава 1. ОРГАНИЗАЦИЯ ХОЗЯЙСТВА И ТРУДА НА РУСИ В ДРЕВНЕЙШИЙ ПЕРИОД ЕЕ ИСТОРИИ

§ 1. Хозяйственный быт восточных славян до образования русского государства

Сведения о славянах современников. – Древние славяне в отечественной исторической литературе. – О сельском хозяйстве Древней Руси. – Две точки зрения: земледелие или охота являлись основой древнеславянского хозяйства. – Критика Б. Д. Грековым позиции В. О. Ключевского и других авторов. – Археологические данные. – Критика точки зрения Б. Д. Грекова в советской исторической литературе. – Хозяйство древних славян и древних германцев. – Универсальность личности древнего славянина как субъекта труда. – Военный грабеж как важный вид хозяйственной деятельности. – Ремесло. – Кожевенное производство. – Кузнечное дело. – Вооружение русов. – Гончарное дело. – Торговля. – Торговля рабами как основной вид торговли русов. – Социальная структура. – Проблема общины: община как субъект земельных отношений или как форма политической организации. – Дружина. – Повольничество в Великом Новгороде.

Древним германцам, галлам и кельтам, а точнее исследователям их истории, повезло гораздо больше, чем древним русским: они жили рядом с могущественной и просвещенной империей, выдающиеся деятели которой с вполне практическим интересом изучали их быт, социально-экономическое устройство, организацию войска, их нравы и т. д. У наших же предков не оказалось ни Цезаря, ни Тацита, которые в подробностях дали бы описание того, что нас интересует.

Если не считать Тацита (I в. н. э.), который коротко упоминает о венедах, представляя их народом хотя и близким к германцам, однако не относившимся к германскому племени, некоторые сведения относительно славян или антов мы можем встретить в сочинениях авторов, живших в VI–VII вв. (Прокопий, Агафий, Менандр Византиец [Протектор], Иоанн Эфесский, Феофилакт Симокатта и даже Исидор Севильский). Славяне обнаруживаются в рядах императорской армии, где обращают на себя внимание воинским мужеством и смекалкой⁴, однако гораздо чаще о славянах упоминается как о толпах варваров, проникавших на территорию империи с целью военного разбоя, которым нередко сопутствовал успех.

Относительно же условий жизни древних славян имеются лишь весьма краткие указания разных авторов, как европейских, византийских, так и восточных, которые, как правило, по каким-либо причинам прибывали в места славянских поселений либо проезжали через них. Можно назвать в качестве примера имена арабских географов Х столетия: Ибн Фадлан, Масуди, Истахри, Ибн Хаукаль, Ибн Ростех (Ибн Руста), Аль-Бекри и других, которые, впрочем, насколько можно судить, в своих путешествиях не заходили далее Булгара.

Понятны поэтому причины, по которым в исторической литературе по вопросу о характере, системе и способах хозяйства, о преобладании тех или иных его отраслей существовали глубокие расхождения чуть ли не с момента ее появления. Как отмечал М. Н. Покровский, «еще писатели ХVIII века не могли помириться на том, с чего началась Древняя Русь. В то время, как пессимисты, вроде кн. Щербатова или Шлецера, готовы были рисовать наших предков Х столетия красками, заимствованными с палитры современных этим авторам путешественников, создавших классический тип „дикаря“, чуть ли не бегавшего на четвереньках, находились исследователи, которым те же самые предки казались почти просвещенными европейцами в стиле того же ХVIII века». Щербатов объявил древних жителей России прямо «кочевым народом». «Хотя в России прежде ее крещения и были грады, но оные были яко пристанища, а в протчем народ, а особливо знатнейшие люди, упражнялся в войне и набегах, по большей части в полях, переходя с места на место, жил», – говорил он. Еще далее шел Шлецер: «Конечно, люди тут были, – солидно рассуждал Шлецер, – Бог знает, с которых пор и откуда, но люди, без правления жившие подобно зверям и птицам, которые наполняли их леса».

В противовес этому мнению оптимисты, как, например, Болтин, заявляли, что русы жили в обществе, имели города, правление, промыслы, торговлю, сообщение с соседними народами, письмо и законы. М. Н. Покровский цитирует также известного русского экономиста начала ХIХ в. А. Шторха, который не только признавал за русскими славянами времен Рюрика торговлю, но и объяснял из этой торговли и созданного ею политического порядка возникновение самого русского государства. «И дальнейшую историю Киевской Руси, и походы князей к Царьграду, и борьбу их со степью Шторх объясняет теми же экономическими мотивами…». Заново обоснованные и тонко аргументированные взгляды Шторха получили большую популярность в наши дни, но они нисколько не убедили современников-пессимистов, замечает М. Н. Покровский. Шлецер объявил теорию Шторха «не ученой, но и уродливой мыслью» и согласился сделать разве ту маленькую уступку, что начал сравнивать русских славян не со зверями и птицами, а с американскими краснокожими, «ирокезами и алгонкинцами». Спор так и перешел нерешенным к последующему поколению, где роль оптимистов приняли на себя славянофилы (в частности, И. Д. Беляев⁵), а продолжателями Шлецера и Щербатова явились западники (например, С. М. Соловьев), которые не доходили, правда, ни до признания русских славян кочевниками, ни до сравнений с американскими краснокожими⁶.

Б. Д. Греков, почти буквально воспроизведя все эти констатации (к сожалению, не упомянув первоисточник), продолжает: «Этот спор в несколько иной форме перешел и в ХIХ век и дожил до ХХ века. В. О. Ключевский, М. В. Довнар-Запольский и Н. А. Рожков, с одной стороны, с другой – М. К. Любавский, Ю. В. Готье, М. Н. Покровский и др., в ХХ веке еще продолжали спор о том, чем и как занимались славяне в древнейшую известную нам пору своего существования, что было основной экономической базой их существования»⁷. Похоже, что этот спор во многом сохраняет свою актуальность и для начала ХХI столетия.

Как замечает М. Н. Покровский, если какой-нибудь спор долго длится, не находя себе разрешения, то обычно виноваты здесь бывают не одни спорящие, а и самый предмет спора. И в пользу сравнительно высокого уровня экономической, а с нею и всякой другой культуры славян в древнейшую эпоху, и в пользу низкого уровня этой культуры источники давали достаточно доказательств; из одной и той же летописи мы узнаем и о дикости вятичей с братиею, и о торговых договорах Древней Руси с греками. Что считать правилом для Древней Руси, что исключением? Что было частным случаем, индивидуальной особенностью одного племени и что – общим достоянием всех славянских племен?⁸ И в самом деле, известия иностранцев могли быть и часто действительно бывали недостоверными или предвзятыми; точно так же и идеологически пристрастными нередко были отечественные летописцы. Нужно вспомнить, что первые летописи на Руси создавались, во всяком случае, уже в христианскую эпоху православными монахами, которые к тому же нередко находились под непосредственным влиянием уже упрочившейся публичной власти. Как пример достаточно напомнить о том, какими неблаговидными чертами и поступками характеризуется личность князя Владимира в бытность его язычником и каким контрастом является та же самая личность, после того как Владимир принял святое крещение. Нет ничего удивительного поэтому и в предположении, что христианские летописцы допускали, мягко говоря, некоторые преувеличения, рисуя самыми черными красками быт тех славянских племен, которые еще не приняли христианства (или не подпали под власть князя).

В силу понятных причин мы, разумеется, не можем принять участия в разрешении этой сложной проблемы, и это не входит в нашу задачу. Мы здесь должны привести самые общие сведения о хозяйстве древних славян в той мере, в какой это нашло отражение в литературе.

О сельском хозяйстве Древней Руси. И. М. Кулишер в своей работе, посвященной истории русской промышленности, прежде всего обращает внимание на бытовавшее представление о том, будто эволюция хозяйственного развития человечества предполагает последовательный переход от охоты к скотоводству, а от скотоводства – к земледелию⁹. Таким образом, земледельческий тип хозяйства в этой цепочке трактуется в качестве высшего уровня хозяйственного развития в сравнении с двумя другими.

И. М. Кулишер признает, что охота и в самом деле могла быть преобладающим занятием населения в первоначальную эпоху. Борьба как с другими людьми, с соседними племенами, так и с животными составляла первоначальную деятельность человека. Зубы и челюсти уже доисторического человека были в равной мере приспособлены как для растительной, так и для животной пищи. Она состояла, очевидно, из дикорастущих ягод и плодов и из мяса убитых зверей. Понятие мяса и понятие пищи на многих языках совпадают, следовательно мясо принадлежит к древнейшей пище. Однако далее стройность периодизации нарушается, более того она обрывается, так что, в сущности, никакого перехода от одного периода к другому не получается. Если исходить из охотничьего образа жизни в качестве первой стадии, вторая в виде скотоводства уже оказывается немыслимой. «Охотник – враг животных, он их ловит и уничтожает. Пастух – друг их, который их бережет и охраняет, – поясняет свою мысль И. М. Кулишер. – Мыслим ли столь резкий переход в общественной психике, такое превращение охотника в пастуха? И не следует ли, напротив, предположить, что народы-охотники не стали скотоводами, а скотоводы-кочевники никогда не были охотниками?»¹⁰ Что касается земледелия, то оно отнюдь не составляет высшей ступени по сравнению со скотоводством; земледелие вовсе не являлось по необходимости оседлым в противоположность кочевому и поэтому «более первобытному» скотоводству. Короче говоря, история не показывает никакой последовательности в развитии хозяйственной жизни: есть народы, которые одновременно с охотой занимаются и земледелием, а затем становятся народами, никогда не знавшими скотоводства, и, напротив, народы, которые при слабом развитии земледелия всегда занимались усердным разведением скота¹¹.

Процитированное произведение И. М Кулишера было опубликовано в 1922 г. Тем не менее критикуемое им положение о неизбежном прогрессивном переходе хозяйства от охоты к земледелию и о земледелии как высшем уровне развития экономики аграрного типа, насколько можно предположить, сохранилось и впоследствии в советской исторической науке. Во всяком случае, судя по всему, именно на этом положении базируется исследование крупнейшего советского ученого Б. Д. Грекова, посвященное истории Киевской Руси.

Как уже было сказано, Б. Д. Греков, отмечая давнишний спор относительно того, «с чего началась Древняя Русь», применительно к ХХ в. противопоставляет две позиции, сформулированные относительно того, «чем и как занимались славяне в древнейшую известную нам пору своего существования, что было основной экономической базой их существования». Как видим, давнишнюю дискуссию относительно происхождения Руси Б. Д. Греков и в самом деле трактует «в несколько иной форме», переводя ее в существенно более узкую, хозяйственно-экономическую область. По его мнению, Ю. В. Готье, «в значительной степени» М. К. Любавский и, наконец, М. Н. Покровский настаивали на том, что основой древнеславянского хозяйства было земледелие¹², между тем как В. О. Ключевский, М. В. Довнар-Запольский и Н. А. Рожков считали земледелие второстепенным занятием и на первое место выдвигали охоту на пушного зверя. Позднее к этой последней точке зрения присоединился С. Г. Струмилин, между тем как С.В. Бахрушин занимал в этом вопросе позицию компромиссную, полагая, что у приднепровских славян земледелие, существовавшее и раньше, приобрело господствующее значение только с ХI в¹³.

Б. Д. Греков является убежденным сторонником первой точки зрения, подвергая, соответственно, критике вторую. Прежде всего объектом его критики становится В. О. Ключевский, по мнению которого «история нашего общества изменилась бы существенно, если бы в продолжение восьми-девяти столетий наше народное хозяйство не было историческим противоречием природе страны. В ХI веке масса русского населения сосредоточивалась в черноземном Среднем Поднепровье, а к половине ХV века передвинулась в область Верхнего Поволжья. Казалось бы, в первом краю основанием народного хозяйства должно было стать земледелие, а во втором должны были получить преобладание внешняя торговля, лесные и другие промыслы. Но внешние обстоятельства сложились так, что пока Русь сидела на днепровском черноземе, она преимущественно торговала продуктами лесных и других промыслов и принялась усиленно пахать, когда пересела на верхневолжский суглинок. Следствием этого было то, что из обеих руководящих народнохозяйственных сил, какими были служилое землевладение и городской торговый промысел, каждая имела неестественную судьбу, не успевала развиться там, где было наиболее природных условий для ее развития, а где развивалась успешно, там ее успехи были искусственны и сопровождались задержкой народных успехов в других отношениях»¹⁴.

Как видим, в процитированном высказывании В. О. Ключевского содержатся два положения: констатация исторических фактов и их интерпретация автором. Можно, вероятно, оспорить второе, но объектом критики со стороны Б. Д. Грекова, судя по всему, является отнюдь не это, поскольку он апеллирует к отечественной археологии и исторической науке в целом, которые начали указывать на «неестественность» и «искусственность» построения Ключевского. Стало быть, остается предположить, что во времена Киевской Руси предметом торговли являлись продукты сельского хозяйства, прежде всего зерно.

Б. Д. Греков, однако, этого не утверждает, но обращает острие свое критики на последователя В. О. Ключевского, Н. А. Рожкова, который сопровождает положение Ключевского «целым арсеналом документальных доказательств». Доказательства эти сводятся к тому, что земледелие в древнейшей Руси не только не господствовало, но даже и не было очень важной отраслью хозяйства. Н. А. Рожков опирается на свидетельства летописей и арабских источников, согласно которым полулегендарные Кий, Щек и Хорив были звероловами, северяне платили дань хазарам мехами; меха выдры и черных лисиц, то есть продукты звероловства, были основными статьями вывоза; мехами платилась дань; дары Игоря византийским послам также выражались главным образом в мехах; наконец, по словам Святослава, одним из главнейших богатств Руси были меха. Н. А. Рожков также дает указание на пчеловодство и рыболовство, «снабжая свои рассуждения ссылками на соответствующие места многочисленных источников».

Тем не менее Б. Д. Греков не соглашается с доводами Н. А. Рожкова, приводя в качестве возражений, с одной стороны, свою интерпретацию процитированных им источников, а с другой стороны, утверждая, что «платеж дани мехами, конечно, говорит о наличии охоты как одного из важных промыслов, говорит также о значительной ценности мехов, что могло явиться только результатом торговли, спроса на этот продукт, но совсем не отрицает земледелия в качестве основного занятия населения»¹⁵.

Для обоснования своей собственной точки зрения Б. Д. Греков обращается к временам задолго до русского государства. Как он пишет, «историк русского народного хозяйства не может в настоящее время игнорировать блестящие открытия археологов», под которыми Б. Д. Греков разумеет успехи в изучении так называемой трипольской культуры, то есть культуры Поднестровья и Поднепровья, датируемой III–II тысячелетием до н. э. Изучение трипольской культуры показало, что племенам, относящимся к ней, было известно земледелие, более того был сделан вывод о том, что земледелие здесь было главной отраслью, а скотоводство, охота и рыболовство играли хотя и важную, но второстепенную роль.

Далее, Б. Д. Греков напоминает о Геродоте, который дает характеристику хозяйства скифов, часть которых успешно занималась пашенной обработкой земли, производя продукты не только на себя, но и на продажу. И в самом деле, можно вспомнить тот исторический факт, что для приморских греческих полисов основной статьей торговли со скифами являлся хлеб.

Общий вывод Б. Д. Грекова: «У нас нет данных, позволяющих говорить, что земледельческие навыки, известные нашей стране и в трипольское, и в скифское время, были забыты русью и что русь вернулась снова в состояние, когда земледелия либо совсем не знали, либо пользовались им в мало заметных размерах»¹⁶.

Между тем данные, которые приводятся самим Б. Д. Грековым, свидетельствуют о том, что главную массу семян из раскопок Банцеровского городища под Минском (VI–VIII вв.) составляли горох и мелкоплодные бобы, кроме того, семена кормовой вики, проса и немного зерен мягкой пшеницы. Интересно также то, что зерен ржи не было обнаружено ни в этих раскопках, ни в раскопках под Смоленском более позднего времени.

Применительно к ХI–ХII вв. констатируется уже не подсечное, но пашенное земледелие.

Что касается ХI–ХIII вв., то у исследователей уже не вызывает сомнений тот факт, что главным занятием жителей было сельское хозяйство. Возделывались такие культуры, как ячмень (2–3 вида), меньше – овес (1–2 вида) и пшеница, а также лен. Как полагает К. А. Фляксбергер, главным образом возделывались яровые хлеба и более всего ячмень. Имелись домашние животные: лошадь, корова, овца, свинья, собака и пр.

Раскопки В. И. Равдоникаса на границе новгородских владений и Карелии, а также в Старой Ладоге (VIII в.) заставляют прийти к выводу, что население здесь питается хлебом, имеет скот, ведет индивидуальное хозяйство. Костные останки животных, найденные на территории раскопа, показали, что первое место занимала здесь свинья (42%); крупный рогатый скот составлял 26–28%, доля мелкого рогатого скота, преимущественно овец и в меньшей степени коз, составляла 12–14%. Обнаружены были также костные останки лошадей, кошек, собак, куриц. При этом в сравнении с дикими животными доля домашних животных составляла примерно 88%.

В порядке обобщения Б. Д. Греков констатирует: земледелие стало основным занятием населения у восточных славян (равно как и у других) задолго до образования Древнерусского государства. В Киевской Руси оно продолжало развиваться, приобретая новые организационные формы в связи с ростом производительных сил. «Итак, не только славяне, но и их предки были прежде всего земледельцами, в то же время прекрасно умевшими разводить домашний скот, ловить зверя, птицу и рыбу»¹⁷.

Концепция Б. Д. Грекова стала, судя по всему, господствующей в советской исторической науке. Тем не менее с конца пятидесятых годов отдельные стороны этой концепции начали подвергаться все более активной критике (в частности, Л. В. Черепниным, А. А. Зиминым, Ю. Г. Алексеевым, Я. С. Лурье, В. В. Мавродиным, И. Я. Фрояновым и др.). Мы не станем заниматься этой специальной проблемой, требующей высочайшей профессиональной подготовки, ограничимся лишь некоторыми соображениями чисто логического и общего социально-экономического порядка.

Прежде всего обратим внимание на удивительный для историка такого уровня неисторический стиль мышления. В самом деле, Б. Д. Греков полагает, что земледелие, существовавшее еще до времен скифов, продолжало существовать и далее, плавно переходя из века в век. Иными словами, имеет место не процесс, а отсутствие процесса. Однако, даже если предположить, что объединяемые местом обитания люди трипольской культуры (III–II тысячелетие до н. э.), скифы и древние славяне представляют собой один этнос (что вряд ли доказуемо)¹⁸, то неужели тип их хозяйственной деятельности не претерпел на протяжении этого гигантского промежутка времени каких-либо существенных изменений? Напомним для сравнения, что примерно соответствующие им по времени возникновения греческие полисы и даже более позднее Римское государство успели за этот период пережить эпохи натурального, рыночного (капиталистического) хозяйства, наконец упадка и гибели.

Не менее категоричен Б. Д. Греков и при оценке хозяйства уже древних славян, критикуя за компромиссный характер точку зрения С. В. Бахрушина; но не приемлет он также и идеи о том, что у аграрного хозяйства древних славян имела место определенная эволюция, в процессе которой изменялась роль разных отраслей этого хозяйства (что, как кажется, прямо следует из приведенных им самим данных археологических раскопок). Так, он отвергает идею Н. Н. Огановского, предположившего следующую «картину эволюции производства: от VII до Х века, приблизительно, всюду преобладает звероловное хозяйство и бортничество, а наряду с ними слабые зачатки земледелия. В Х веке на юге, в ХI – на севере земледелие становится уже заметным для посторонних глаз элементом хозяйства, а в ХI–ХII веках выдвигается на первый план, оттесняя остальные промыслы»¹⁹. Б. Д. Греков отвергает и эту точку зрения: «В наших источниках нет данных²⁰ для того, чтобы признать правильными не только основные положения Ключевского, Рожкова и их последователей, но и компромиссные соображения Огановского и других авторов»²¹.

Переходя к сути, считаем необходимым обратить внимание на следующее.

1. Славянские племена находились в соседстве с германскими (вспомним еще раз Тацита, который упоминает о венедах и, отличая их от германцев, тем не менее видит между ними много общего). Строго говоря, у славян было три образца организации социальной жизни: а) как в империи; б) как у степных кочевников и в) как у европейских народов (кельтов, галлов, германцев, эстов и пр.). Думается, выбор варианта очевиден.

Так что, исследуя организацию жизни древних славян, нужно иметь в виду образ жизни соседей и делать соответствующие сопоставления. Во всяком случае, описываемый Тацитом внешний образ германца – «…жесткие голубые глаза, русые волосы, рослые тела, способные только к кратковременному усилию…» (Германия, 4), – как и психологическая характеристика германцев – «гораздо труднее убедить их распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; более того, по их представлениям, потом добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие» (14), – все это можно считать вполне применимым и к древнему славянину.

Правда, нужно иметь в виду, что Цезарь и Тацит описывали жизнь германцев в начале христианской эры, а мы ведем речь применительно ко второй половине и даже к концу тысячелетия, однако, во-первых, следует принимать во внимание некоторое отставание социальных процессов, происходивших у славян, а во-вторых, то, что жизнь скандинавов в конце тысячелетия не отличалась от жизни германцев в его начале. В свою очередь, связь скандинавов с Русью несомненна.

2. При характеристике экономического уклада любого общества (если, конечно, не брать общества социалистические) следует иметь в виду принцип экономии сил: если можно получить результат с меньшими затратами, человек, по общему правилу, не станет избирать иные варианты достижения этого же результата. Как справедливо заметил П. Н. Милюков, «по свойству человеческой природы люди не склонны затрачивать на поддержание своего существования больше труда, чем это безусловно необходимо». Особенно это верно применительно к аграрной цивилизации, когда существование поддерживается в непосредственной взаимосвязи с природой. Отсюда «только возрастающее несоответствие между потребностями людей и запасами природы заставляет людей увеличить количество работы»²². Поэтому при решении вопроса о том, какой тип хозяйства был в Древней Руси, нужно исходить из «окна возможностей» тогдашнего человека. А окно было достаточно широким, оно включало: а) возможность военного грабежа (конечно, в отличие от германцев, земли империи находились в большем отдалении, но затраты труда стоили ожидаемых доходов); б) жизнь за счет леса (а это не только охота и далеко не только охота); в) жизнь за счет домашнего хозяйства, причем растениеводство здесь необязательно могло быть на первом месте; г) жизнь за счет торговли.

3. Экономический интерес проявляет себя и с противоположной стороны: сосредоточение на производстве зерна предполагает наличие хорошо развитого товарного обмена. Потребность к тому должна иметь двусторонний характер: производители хлеба нуждаются в получении продуктов, которых они, в силу специализации, не производят, и, кроме того, в сбыте излишков произведенного хлеба, а это предполагает наличие заинтересованных покупателей.

У древних скифов-землепашцев во времена Геродота такой заинтересованный торговый партнер имелся – это греческие метрополии, потреблявшие понтийский хлеб. Были ли у древних наших предков такие заинтересованные партнеры? Насколько можно судить, наличие более или менее оживленной торговли хлебом, в которой они выступали бы в качестве продавцов, историческими источниками не подтверждается.

4. Следует обратить внимание на то, что критикуемые Б. Д. Грековым авторы вовсе ведь не отрицали наличия у древних славян земледелия, в том числе и связанного с производством хлеба (а также льна, из которого производились ткани, которые, кстати говоря, были и предметом вывозной торговли). Но Б. Д. Греков настаивает на том, что земледелие у восточных, как и у других, славян не просто существовало, но было основным их занятием, причем задолго до образования Древнерусского государства.

Однако, если производство зерна было «основным» хозяйственным занятием, это означает, что хозяйство являлось специализированным, а это означает, что «специалистом» был и субъект этого хозяйства. Иными словами, должен был быть крестьянин, занимавшийся исключительно аграрным производством. А это означает, что общество в целом должно быть дифференцированным: должно иметь место разделение общественного труда, наряду со специалистом-крестьянином должен быть специалист-воин, далее, пусть и в невеликих масштабах, – специалист-ремесленник, специалист-торговец и пр. Было ли это в древнейшей Руси?²³

Судя по сведениям иностранцев, ничего подобного не обнаруживается, по крайней мере в середине тысячелетия.

Так, например, Менандр Византиец (Протектор) указывает, что в четвертом году царствования императора Тиверия Константина (конец VI в.) «славянский народ, в числе около 100 000 человек, опустошал Фракию и многие другие области». Эллада была опустошаема склавинами; со всех сторон нависли над нею бедствия; наконец «издавна склавины грабили римлян... их же земля не была разорена никаким другим народом».

Иоанн Эфесский говорит в своей «Церковной истории» про те же события следующее: «На третьем году по смерти императора Юстина и правления державного Тиверия двинулся проклятый народ славян, который прошел через всю Элладу и по стране Фессалонике и по фракийским провинциям, взял много городов и крепостей, сжег, разграбил и подчинил себе страну, сел на ней властно и без страха, как в своей собственной. И вот в продолжение четырех лет и до тех пор, пока император был занят персидской войной и отправил все свои войска на Восток, вся страна была отдана на произвол славян; последние заняли ее и растеклись по ней на время, какое назначил бог. Они опустошают, жгут и грабят страну даже до внешних стен, так что захватили и все императорские табуны, много тысяч голов скота, и другие. И смотри …они живут, сидят и грабят в римских провинциях, без забот и страха, убивая и сжигая; они стали богаты, имеют золото и серебро, табуны коней и много оружия. Они научились вести войну лучше, чем римляне».

В «Хронике» Исидора Севильского отмечается, что в начале правления Ираклия (610–641) славяне (Sclavini) отняли у римлян Грецию.

Феофилакт Симокатта, живший в первой половине VII в., дает подробное описание столкновений «римлян» (то есть византийцев) со славянами: «…через известный короткий период времени благо этого мира было нарушено и вновь нападает на римлян племя аваров, но не открыто, а еще более обманным и преступным образом… Они подослали племя славян; огромное пространство римских земель было опустошено; сыпясь, как из решета, они напали на все места вплоть до так называемых „Длинных стен“ и на глазах у всех произвели огромное избиение.

Император в страхе сторожил „Длинные стены“ и вывел сюда из города все отряды личной гвардии, приготовляя в спешном порядке как бы самое надежное укрепление вокруг города… Вот тогда-то Коментиол не бесславно выполняет свою обязанность начальника армии: наступая на Фракию, он гонит толпы славян. Он доходит до так называемой реки Эргипины и, неожиданно напав на славян, нагнал на них великий страх и сверх их ожидания нанес им огромное избиение… За это опять назначенный императором в качестве главнокомандующего, он вновь был направлен против них. Он показал блестящие примеры римской доблести и получил титул, который римляне называют „защитник“, даваемый за военное командование... Затем в конце лета, собрав римские силы, он двинулся к Адрианополю и встретился там с Ардагастом, который вел по этим местам большие отряды славян и огромные толпы пленных с богатой добычей. Переждав ночь, рано утром он двинулся поблизости к укреплению Ансину и смело вступил с варварами в сражение... врагам пришлось „отчаливать назад“: они обратились в бегство, и он гнал их до самой Астики. Этот подвиг римлян дал возможность пленным увидеть светлый день. Вождь их воспел пеан – песню победы – и воздвиг трофей».

Ибн Руста, живший в Х в., говорит о том, что русь привозит к болгарам свои товары: меха собольи, горностаевые и др. Они ездят также и в хазарскую столицу и продают там меха и невольников. В качестве отличительной черты отмечается, что русь есть прежде всего племя, живущее грабежом и лишь в дополнение к этому занимающееся торговлей.

Как видим, описания современников сильно отличаются от почти буколической картины мирно пашущего славянина, которая рисуется после ознакомления с концепцией Б. Д. Грекова. Во всяком случае, трудно себе представить, каким образом эти орды славян численностью в 100 000 человек, вторгавшиеся в пределы империи, захватывавшие огромные территории, грабившие местное население, умудрялись при этом заниматься производством зерна, тем более в товарных объемах. И, что еще более важно, спрашивается: зачем это им было нужно?

Скорее всего, славянское общество было устроено таким же образом, как и германское (во времена Тацита), это была община равных, господствовала военная демократия, член этой общины был универсален (и воин, и землевладелец, и, по мере необходимости, земледелец, и ремесленник, и купец). Собственно говоря, именно с этого начинали свою историю все этносы – будь то греческое, римское, галльское, германское или русское общества (см. ниже).

Ремесло. С учетом всего сказанного выше трудно ожидать, чтобы в рассматриваемый период, то есть в середине первого тысячелетия христианской эры, у славян имелась какая-то развитая промышленность, тем более профессиональная. Положение осложняется еще и тем обстоятельством, что многочисленные находки в раскопках разного рода ремесленных изделий сами по себе еще отнюдь не означают того, что они были произведены именно в данном месте и местными мастерами, а не привезены издалека. И тем более сложно судить о том, каким образом был организован труд по производству промышленных изделий.

Прежде всего обратим внимание на наблюдение Ибн Фадлана, который коротко замечает: их (то есть русов) отличные («добропорядочные») люди проявляют стремление к кожевенному ремеслу и не считают эту грязь отвратительной.

Эта констатация замечательна не только тем, что относится к началу Х в. (921–922), она представляет интерес тем, что кожевенным делом занимаются достопочтенные люди, то есть лица, являвшиеся полноправными, более того даже лучшими членами русского общества, причем, судя по всему, это считается нормальным, обычным занятием для множества таких же людей, которое менее всего можно, таким образом, отнести к числу таких, которые ныне принято определять термином хобби.

Относительно состояния кузнечного дела у древних славян в определенной мере можно судить по качеству военного снаряжения. В этой связи вспомним прежде всего о свидетельствах западных писателей VI–VII вв., видевших нашествия славян на земли империи. Например, упомянутый выше Исидор Севильский утверждает, что славяне научились вести войну лучше, чем римляне, и это при том, что «люди они простые, которые не осмеливались показаться из лесов и степей и не знали, что такое оружие, исключая двух или трех дротиков». Аналогично и Прокопий говорит: вступая в битву, большинство из них идет на врагов со щитами и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают; иные не носят ни рубашек (хитонов), ни плащей, а одни только штаны и в таком виде идут на сражение с врагами.

Положение не изменилось и два с лишним века спустя. Ибн Руста, персидский энциклопедист, живший в начале Х столетия, говорил о славянах: оружие их состоит из дротиков, щитов и копий, другого оружия они не имеют. Впрочем, Б. А. Рыбаков, основываясь на данных, полученных в результате археологических раскопок, утверждает, что в VII–VIII вв. у антов (славян) появляется вооружение: шлемы, кольчуга, мечи, – и делает осторожное предположение, что они могли быть изготовлены местными мастерами. Точнее, Б. А. Рыбаков говорит о том, что «…в VIII в. кольчуги и шлемы, так внезапно появившиеся в этих местах после большого перерыва, являлись импортными, а не местными изделиями, но уже для IХ–Х вв. можно говорить о работе русских мастеров по этим восточным образцам»²⁴.

Ибн Руста гораздо менее оптимистичен: он вовсе не отрицает, что у славян имелось другое оружие, помимо дротиков и щитов, однако «прекрасные, прочные и драгоценные кольчуги», по его наблюдениям, были во владении только славянского царя.

Впрочем, эти два суждения можно в какой-то мере попытаться примирить, правда применительно к концу тысячелетия, когда в организации социальной структуры древних славян произошли весьма существенные изменения.

Следует вспомнить прежде всего о походах Руси на Царьград. Сами по себе эти нашествия не были, конечно, какой-то новостью, но нельзя не заметить того, что это уже не были набеги многотысячных неорганизованных толп, – напротив, это были уже более или менее хорошо продуманные военные экспедиции, совершаемые относительно немногочисленными, но при этом весьма профессиональными отрядами, которым при этом удавалось достичь часто ничуть не меньших результатов, чем прежде. Надо полагать, что профессионалы, входившие в состав таких военных отрядов, были и соответствующим образом экипированы.

И в самом деле, по свидетельствам восточных авторов, настойчиво и вполне определенно отделявшим русов от славян, первые были прекрасно вооружены. Как замечает Ибн Фадлан, «при каждом из них имеется топор, меч и нож, [причем] со всем этим он [никогда] не расстается. Мечи их плоские, бороздчатые, франкского образца». По сообщению Ибн Русты, когда у них рождается сын, то он (рус) дарит новорожденному обнаженный меч, кладет его перед ребенком и говорит: «Я не оставлю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь этим мечом». При этом, как утверждает Ибн Руста, «мечи у них сулеймановы».

Итак, у русов были франкские и притом «сулеймановы» мечи. По принятому в исторической науке толкованию, определение мечей в качестве франкских свидетельствовало не только о том, что они были выделаны во Франкской империи, но также и том, что некоторые из них изготавливались по франкскому образцу. Что касается термина сулеймановы (то есть соломоновы) мечи, то (если исключить «хазарский след») принято считать, что тем самым характеризовалось качество этих мечей, которым придавалась чуть ли не сверхъестественная сила.

Но каково происхождение этого высококачественного оружия, изготовленного по франкскому образцу? Предположение Б. А. Рыбакова о том, что в IХ–Х вв. было начато производство оружия русскими мастерами, было подтверждено артефактами, обнаруженными в раскопках еще в конце ХIХ в., но по странности подвергшимися исследованию лишь начиная со второй половины ХХ в.²⁵: мечи, найденные в захоронениях, относящихся, во всяком случае, ко второй половине Х в., содержат на себе следы клеймения кириллическим письмом, что однозначно свидетельствует в пользу того, что они местного производства.

Не в меньшей, а даже, пожалуй, в большей степени о состоянии кузнечного производства могут свидетельствовать орудия труда. Как отмечает Б. Д. Греков, «…мы можем говорить определенно о том, что приблизительно в VIII–ХI веках в лесной полосе на территории, орошаемой Днепром и притоками, Ловатью, и в бассейне Волхова уже пахали землю сохой с железным наконечником»²⁶. Но этот, видимо, установленный достоверно факт означает, что уже в этот период времени в указанных местностях существовало производство железа и его, пусть примитивная, кузнечная обработка.

Насколько широкое развитие получило кузнечное дело в конце первого тысячелетия христианской эры на землях Восточной Европы? Думается, что ответ на этот вопрос может быть дан в контексте оценки состояния обработки железа в целом на континенте. Хорошо известно, что в Западной Европе в рассматриваемый период времени изделия из металла были крайне редки и они обладали весьма значительной ценностью. Достаточно вспомнить констатацию Ф. Энгельса о том, что и в IХ в. (в «Песне о Хильдебранде»), и даже и в битве при Гастингсе в 1066 г. в бою еще использовались каменные топоры. Не меньшей редкостью, очевидно, были железное оружие и орудия труда и в Восточной Европе, тем более местной выработки. Заметим, что упомянутых выше мечей русской выработки на сегодняшний день обнаружено крайне мало, во всяком случае очевидно, что производство мечей на Руси в этот период времени вряд ли имело товарный характер; точно так же дело, видимо, обстояло и с производством металлических орудий труда.

Как утверждает Б. А. Рыбаков, несколько лучше, чем кузнечное, известно нам гончарное дело²⁷. Общая оценка керамического производства сводится к следующему: в V в. исчезает появившийся ненадолго гончарный круг, и до VII в. включительно бытует только лепная посуда, как выражается автор, ручной, неремесленной работы. Появление элементов гончарного круга можно датировать VIII в., сам гончарный круг, а стало быть и гончарное мастерство появляется в IХ–Х вв.

При этом никаких признаков гончарной специализации не обнаруживалось. «По всей вероятности гончары обособлялись очень медленно», – замечает Б. А. Рыбаков. Скорее всего, это было домашнее производство, находившееся в ведении женщин, и совершенно невозможно определить момент перехода гончарного дела из рук женщин в руки мужчин, или, иначе, перерастание его из домашнего производства в ремесло. Выделение гончарного ремесла, по мнению Б. А. Рыбакова, падает на эпоху зарождения и развития городов (IХ–Х вв.) и, возможно, связано с формированием городского хозяйства.

В основном в руках женщины находилось и производство льняных тканей, а также искусство рукоделия (отделка одежды орнаментом, вышивками и т. д.). Интересно то, что, по наблюдениям Б. А. Рыбакова, на долю женщин в рассматриваемый период времени приходилось и литейное производство. При этом отсутствие особых плавильных печей у женщин принуждало их или пользоваться несовершенными домашними печами, или прибегать к горну в кузнице. Вообще же речь идет о выделке не имевших хозяйственного значения украшений; соответственно литейное дело оставалось на положении женского рукоделия, стоявшего на одном уровне с вышиванием и вязанием. Превращение этого занятия в настоящее ремесло относится к Х в., делает вывод Б. А. Рыбаков²⁸.

Торговля. М. Н. Покровский цитирует своего коллегу, по его определению, «историка-материалиста» Н. А. Рожкова, по словам которого в Киевской Руси «торговля была слаба. Хозяйство было натуральным, и только внешняя торговля имела некоторое влияние на экономическое положение высших слоев общества». Эта точка зрения была поддержана не только М. Н. Покровским, но и А. Е. Пресняковым²⁹. Не касаясь покуда более поздних времен, заметим, что применительно к периоду вплоть до Х столетия эта констатация кажется совершенно правильной: при если не исключительно, то по преимуществу натуральном (ойкосном) характере хозяйства какой-либо существенной нужды во внутреннем товарообмене попросту не возникает. Можно в связи с этим вспомнить о древних германцах, живших в аналогичный временной период, когда, по словам М. Вебера, каждая деревня существовала самостоятельно для себя и не имела никакой нужды в связи с соседями, соответственно между ними попросту не существовало постоянных дорог, а протаптывавшиеся время от времени тропинки по миновании в них надобности быстро зарастали³⁰. И в самом деле, что именно необычного, могущего вызвать интерес в покупке, могли бы предложить жители одной деревни, чего бы, точно такого же, не было бы в другой? Кожевенным делом, как мы видели, тогдашние жители предпочитали заниматься сами, «не считая эту грязь отвратительной», а редко возникавшая потребность в использовании труда кузнеца, видимо, удовлетворялась в рамках того или иного селения, причем обмен, судя по всему, также имел чисто натуральный характер.

Существенно иначе дело обстояло с внешним товарообменом. В отличие от германцев, внешняя торговля которых, по общему правилу, ограничивалась приграничной торговлей, становящееся русское государство возникало на путях международного товарообмена (знаменитого пути «из варяг в греки», то есть торговой коммуникации между севером Европы и Византией, однако дело не ограничивалось только этим, существовал еще торговый путь через Каспийское море, ведший в страны Востока). Более того, по словам М. Н. Покровского, по традиции, идущей еще от А. К. Шторха и в начале прошлого столетия являвшейся господствующей в исторической науке, «торговля, обмен являлись осью, около которой вертелась вся политическая история киевского периода, – и самая возможность говорить о политической истории того времени, само древнерусское государство обязано своим существованием именно торговле»³¹. Сразу же отметим, что при всей критике М. Н. Покровским этой точки зрения она, на наш взгляд, имеет под собой весьма существенные, реальные основания.

Вне всякого сомнения, есть резон в той иронии, с которой М. Н. Покровский описывает «просвещенных коммерсантов Шторха».

И в самом деле, тот тип торговли, который сложился на Руси к Х в., весьма существенно отличается от «современного нам капиталистического обмена» – об этом мы можем вполне судить по свидетельствам восточных источников начала Х в., знакомившихся с бытом русов (которых они весьма определенно отличают от славян).

Так, в частности, Ибн Руста отмечает, что русы «не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян». И нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие – торговля соболями, белками и прочими мехами, которые они продают покупателям. Похоже, однако, что основной статьей торговли русов являлись рабы. Как констатирует Ибн Руста, с рабами они обращаются хорошо и заботятся об их одежде, потому что торгуют (ими). По свидетельству Ибн Фадлана, оставившего описание обычаев русов (некоторые подробности которого способны вызвать тошнотворный эффект), они «прибывают из своей страны и причаливают свои корабли на Атыле, – а это большая река, – и строят на ее берегу большие дома из дерева. И собирается [их] в одном [таком] доме десять и двадцать, – меньше или больше. У каждого [из них] скамья, на которой он сидит, и с ними [сидят] девушки-красавицы для купцов».

Как видим, наряду с торговлей мехами русы практиковали и активную работорговлю, причем в качестве рабов выступали по большей части женщины. Нетрудно догадаться об источнике получения рабов: ясно, что этим источником выступало исключительно насилие. Об этом, собственно, говорит и Ибн Руста: они (то есть русы) нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. Будучи высокого роста, статными и смелыми при нападениях, на коне они смелости не проявляют и все свои набеги и походы совершают на кораблях, уточняет Ибн Руста. Скорее всего, не только невольники, но и меха приобретались русами отнюдь не в результате честной торговой сделки или, во всяком случае, не только посредством купли.

Итак, как видим, торговая деятельность русов весьма значительно отличалась от приемов современной торговли – и в этом М. Н. Покровский безусловно прав. Купец тех времен – это и торговец, и воин, и работорговец, и, скорее всего, одновременно обманщик. Но этот образ удивительным образом совпадает с традиционным обликом купца прежних времен – будь то норманнский купец в Западной Европе или финикийский торговец двумя тысячелетиями ранее. Вспомним, как И. М. Кулишер описывал поведение купцов на Западе (в тот же примерно период времени): купцы были одновременно и пиратами; первоначальное значение прибыли – награбленное имущество. Норманнские викинги были одновременно купцами и разбойниками. Входя в гавань, они поднимали красный щит на мачте – знак мира – и приступали к честному обмену; по окончании же обмена спускали щит и предавались столь же честному грабежу. Саксы, датчане, венды – все они начали свою торговую деятельность грабежом и пиратством³².

Вне всякого сомнения, тогдашний купец менее всего походил на тип «просвещенного коммерсанта» (который и появится-то – отметим в скобках – чуть ли не тысячелетие спустя, к середине ХIХ в.). Однако, думается, при всех своих ипостасях это был все-таки прежде всего купец, своей деятельностью обеспечивавший функционирование торговых путей и развитие денежного оборота. И во многом благодаря этому возникли на Руси многочисленные города, а в конечном счете сформировались и само русское государство, и древнее русское право.

Социальная структура. О социальной структуре славянского общества второй половины тысячелетия можно косвенно судить уже по сказанному выше относительно характера аграрного и промышленного производства, сложившегося в этом обществе. Анализ этого производства заставляет предположить существование гомогенного, недифференцированного общества, члены которого находятся в состоянии взаимного равенства, иначе говоря общества, тип которого в литературе принято определять как военную демократию. В самом деле, в условиях военной демократии ни о правильном сельском хозяйстве, ни о ремесле говорить не приходится, ибо главное занятие – военный грабеж; и лишь со стратификацией (аристократизацией) общества появляется и аграрное, и промышленное производство.

Этот вывод подтверждается и наблюдениями современников.

По словам Прокопия Кесарийского (VI в.), «эти племена, славяне и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве (демократии), и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим. Равным образом и во всем остальном, можно сказать, у обоих этих вышеназванных варварских племен вся жизнь и узаконения одинаковы. Они считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всем, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу, и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью, или на войне попавшим в опасное положение, то они дают обещания, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу и, избегнув смерти, они приносят в жертву то, что обещали, и думают, что спасение ими куплено ценой этой жертвы. Они почитают и реки, и нимф, и всяких других демонов, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания. Живут они в жалких хижинах, на большом расстоянии друг от друга, и все они по большей части меняют места жительства. У тех и других один и тот же язык, довольно варварский, и по внешнему виду они не отличаются друг от друга. Они очень высокого роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них не очень белый или золотистый и не совсем черный, но все же они темно-красные. Образ жизни у них, как и у массагетов, грубый, безо всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они не плохие люди и совсем не злобные, но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы. И некогда даже имя у славян и антов было одно и то же. В древности оба эти племени называли спорами («рассеянными»), думаю потому, что они жили, занимая страну «рассеянно», отдельными поселками. Поэтому-то им и земли приходится занимать много. Они живут на большой части берега Истра (Дуная), по ту сторону реки. По словам императора Маврикия (VI в.), славяне любят свободу, они не выносят над собой неограниченной власти, и подчинить их нелегко».

Таким образом, приходится признать, что в основе организации социальной жизни в первоначальную историю наших предков была община. Общинное (вечевое) устройство жизни, сложившееся в «дорюриковский» период³³, было присуще отнюдь не только Новгороду или Пскову, но и другим частям Древнерусской земли, сохраняясь повсюду на протяжении всей истории древнего русского государства.

Заметим попутно, что общинная теория достаточно давно подвергается критике как в отечественной, так и в зарубежной литературе. Так, например, известный русский юрист И. Е. Энгельман в вышедшей в 1884 г. на немецком языке книге подвергает резкой критике И. Д. Беляева как сторонника общинной теории: «Лишенный критического чутья, он, подобно всем славянофилам, питал непоколебимую уверенность в недостижимом совершенстве всех древнерусских порядков и учреждений. Так, вместе с своими друзьями, старыми славянофилами, – Аксаковым, Хомяковым и др., Беляев твердо держится фантастической гипотезы существования древнерусской исконной поземельной общины, на которую не имеется решительно никаких указаний в источниках»³⁴. Насколько можно судить, в источниках отсутствуют и указание на что-либо противоположное, так что и любые другие гипотезы можно считать не более чем предположениями более или менее «фантастическими».

Скорее всего, расхождения относительно социального устройства древнеславянского общества в значительной мере могут быть объяснены разными подходами в самом определении понятия общины. Показательной в этом смысле является позиция В. И. Сергеевича. В своих «Русских юридических древностях»³⁵ он много усилий потратил на доказательство существования «вечевой жизни древних городов со всех концов тогдашней России»³⁶ (т. 2) и в то же время ставил своей задачей борьбу с «предрассудком» о древности поземельной общины (т. 3)³⁷.

В самом деле, у нас нет никаких данных для того, чтобы констатировать, что община являлась, как у древних германцев (или ранее у греков и римлян), собственником земли или что у славян практиковались периодические перераспределения земельных участков³⁸. Однако, наряду с экономическим статусом общины (который, как мы видим, остается неясным), можно говорить о ее политическом статусе, определявшем характер взаимодействия народа и политической власти, причем на протяжении весьма длительного времени, вплоть до ХIII в.

Здесь покуда ничего не было сказано еще об одном институте, чрезвычайно характерном для древних германцев. Этот институт – дружина. Как мы помним, в середине тысячелетия дружина оказалась важнейшим фактором завоевания территорий Западной Римской империи и возникновения здесь варварских королевств.

Что касается славян, то, судя по описаниям современников, в VI и VII вв. славяне воевали поголовно. В самом деле, вести речь о стотысячной дружине – значит допускать весьма существенное преувеличение. А вот позднее грабеж империи принял правильный, нормальный характер: появились дружины, хотя бы и действующие от имени «всех людей Русской земли» (как говорится в договорах, заключаемых русскими князьями с Византией). Как отмечает И. Е. Энгельман, «…князья со своими дружинниками вели воинственную жизнь странствующих варяжских витязей и переходили с место на место в поисках за лучшими и богатейшими княжествами, старясь в конце концов захватить киевский великокняжеский стол» и, соответственно, мало заботясь о приобретении земельной собственности³⁹. Но точно такой же образ жизни вели и дружины германцев. Можно вспомнить и Святослава, уже владевшего великокняжеским киевским столом, устремления которого простирались куда дальше, так что будь его намерения реализованы, не исключено, что на карте Европы появилось бы очередное варварское королевство (княжество), только находившееся на юго-востоке Европы. Разумеется, здесь в общем имеется некоторая специфика, заключавшаяся в варяжском происхождении и дружинников, и самого князя; разница, однако, не кажется слишком существенной: дружины германцев ведь также имели межродовой и междуплеменной характер, и там сосуществовали дружинная и родовая знать. На Руси было фактически то же самое, тем более что варяжские дружинники очень скоро ославянились и указанное сосуществование потеряло в существенной мере характер межнационального.

Заметим в заключение, что некоторые исследователи отмечают наличие удивительно схожего с дружиной института и непосредственно у «земских» народов, то есть у славян. Правда, существование этого института относится, кажется, исключительно к Новгороду. Приведем в качестве иллюстрации обширную цитату из работы И. Д. Беляева⁴⁰.

Как отмечает И. Д. Беляев, повольничество было одним из древнейших учреждений Новгорода, незнакомое другим славянским племенам на Руси. Повольничеством в Новгороде назывался обычай молодых людей ходить вольницей по рекам и морям на чужую сторону, пробовать там свое удальство и находчивость и производить подчас грабежи. Поскольку в Новгороде вся земля была общественная, то только тот считался членом общины, кто имел землю. Соответственно, те, кто не имел права на землю, например дети, не получившие земли, членами общины не являлись. Эта-то масса людей и называлась вольными, или гулящими, людьми; они пользовались правом свободы, правом труда и покровительства закона, но в делах управления не принимали никакого участия, как и не несли общинных повинностей, от них требовалось только подчинение закону. Какой-нибудь богатый из них, как, например, известный Васька Буслаев, ходит по улицам и кричит: «Кто хочет в повольники». На зов его собираются богатые и бедные, и составляется таким образом дружина. Члены-повольники были связаны между собой клятвами и договорами, поэтому назывались ротниками. Они ходили по нескольку лет и возвращались на родину или богатыми, или оборванными, а иногда и совсем пропадали без вести. Как уточняет И. Д. Беляев, свидетельства об этом обычае в наших летописях встречаются не ранее ХII столетия и преимущественно относятся к походам и грабежам по Волге, Каме и Заволочью; тем не менее они указывают на древний обычай, существовавший в дорюриковское время, когда походы новгородской вольницы, конечно, были обширнее. Наши повольники плавали по морю, например были в Померании, откуда вывезли множество пленников. По мнению И. Д. Беляева, скандинавские саги представляют нам прямое свидетельство о древности этого обычая в Новгороде. В одной из них рассказывается, что новгородский государь Реггвид в молодости постоянно занимался морскими разбоями и покорил многие места по Западной Двине. Здесь он воевал с разными народами в продолжении семи лет, не возвращаясь на родину, так что в Новгороде думали, что он уже умер. Очевидно, заключает И. Д. Беляев, что этот обычай был совершенно одинаков с таким же обычаем в Скандинавии, где викинги, или короли моря, сыновья королей и ярлов, обыкновенно начинали свое поприще морскими разбоями и повольничеством. Наши повольники в своих походах также никому не спускали. Даже и своих иногда грабили и убивали. Случалось и так, что они, прибыв в какое-нибудь место, распродавали или променивали свои товары, а потом брались и за грабеж. Впрочем, из повольников нередко выходили и люди опытные; так нам известно из истории, что некоторые из них были тысяцкими, воеводами и даже посадниками новгородскими. Повольники, большей частью пускавшиеся наудачу, открывали новгородцам новые пути для торговли и для распространения владений. Лучшим тому доказательством служит то, что ни одно из славянских племен на Руси не распространило так широко своих владений, как новгородцы со своими повольниками, заключает И. Д. Беляев.

§ 2. Хозяйство и труд в древнем русском государстве

Исторические процессы в Западной Европе на рубеже тысячелетий: развитие товарно-денежного оборота, рост городов, дисмембрация виллы, рецепция римского права, движение населения. – Внешние политические и экономические факторы эволюции русского государства. – Изменение направления торговых путей. – Рост давления кочевников с востока. – Социальная эволюция (общая характеристика). – Возникновение государственности. – Неосновательность спора нормативистов и антинормативистов. – Распространение христианства. – Развитие городов. – Социальная дифференциация. – Становление государственности и организация публичной власти. – Государственное строительство на Западе и на Руси: сходные черты и отличия. – Лествичное право наследования великокняжеской власти. – Это – фактор, обеспечивающий единство государственности на Руси. – Вече и его роль. – Функции княжеской власти: оборонительная, поддержание коммуникаций, правосудие, развитие культуры. – Роль церкви. – Взаимоотношения церкви и публичной власти у нас и на Западе. – Храмовое строительство. – Возникновение ремесел. – Распространение письменности. – Обучение народа. – Развитие торговли. – Рост городов. – Роль государства в строительстве городов. – Цели городского строительства. – Русский город в системе внешних экономических связей. – Город и деревня: мнение М. Н. Покровского. – Связь города и деревни на Западе. – На Руси. – Городское хозяйство. – Классификация городов М. Вебером. – Купеческие корпорации в Великом Новгороде. – Корпорации ремесленников. – Обособление русских городов не имеет выраженного характера. – Причины упадка русских городов.

В период рубежа первого и второго тысячелетий христианской эры на территории Западной Европы происходили грандиозные перемены, во многом обусловившие ход дальнейшего исторического развития не только этих территорий, но и всего континента.

Во второй половине первого тысячелетия возникла, упрочилась, а затем распалась огромная империя франков, на ее обломках начали формироваться существующие ныне государства. Развитие отношений земельной собственности, суть которого определяется двумя принципами – nullum terre sans seigneur, а также «каждый свободный должен подыскать себе сеньора» (провозглашенным еще в 847 г. Карлом Лысым), означало формирование всеобщей несвободы, то есть крепостной зависимости крестьян и вассально-ленной зависимости земельных аристократов. Невозможно не заметить неуклонного роста значения христианской церкви, которая начала играть все более значительную роль во всех областях социальной жизни – культурной, политической, хозяйственной. В хозяйственной области церковь выступила фактором развития и упрочения отношений собственности, прежде всего земельной, ремесла и торговли, культуры земледелия. В особенности следует отметить хозяйственное значение монастырей, которые сыграли неоценимую роль в колонизации и освоении диких пространств Европы. В конце тысячелетия сформировалось движение за реформирование церкви, которое, в частности, нашло выражение в возникновении клюнийского движения, а впоследствии – в формировании монашеских и военно-духовных орденов. Наметилась тенденция к размежеванию восточной и западной ветвей христианства, что уже в середине ХI в. (в 1054 г.) получило официальное оформление. Все это непосредственно сказалась на социальной жизни Древнерусского государства.

Начало второго тысячелетия христианской эры ознаменовалось активным развитием товарно-денежного оборота, что нашло проявление в целом ряде исторических событий как единовременного, так и долговременного характера.

Во-первых, намечается и интенсифицируется процесс роста числа городов и усиления их экономического и политического могущества. Возникает феномен города и городского хозяйства как нечто такое, что кровно связано с общим стилем социально-хозяйственной жизни Средневековья и в то же время существенно отличается от него. Наиболее далеко этот процесс зашел в Италии, где город сделался однозначно главным фактором экономической жизни, а городское хозяйство становится хозяйством капиталистического типа. Вершиной этого процесса станет ХIV столетие.

Во-вторых, параллельно с этим процессом происходит распад поместья (виллы), место которого занимает город, становящийся хозяйственным, а в ряде случаев и административным центром того или иного региона. Соответственно, утрачивает свое значение институт личной (крепостной) зависимости крестьян (вилланов) от сеньора, функции которого как субъекта публичной власти (нормативной, административной, фискальной, судебной) постепенно переходят в ведение централизующегося государства, а хозяйская же власть трансформируется в систему чисто денежных отношений. Само собой разумеется, что этот процесс имел разновременный характер в разных частях Западной Европы.

В-третьих, очевидным свидетельством развития отношений товарно-денежного оборота явилось усиление внимания общества к древнему римскому цивильному праву и стремление осуществить его рецепцию в социально-экономическую жизнь западноевропейских государств. Эта потребность зримо воплотилась в возникновении на рубеже тысячелетий университетов в Европе. Совершенно не случайно, а, пожалуй, показательно то, что первый европейский университет возник именно в Италии (в Болонье, на излете ХI столетия).

Еще одним историческим фактом, растянувшимся на несколько столетий, является процесс движения широких масс населения в странах Западной Европы. Речь в этом плане можно прежде всего вести о движении крестьян в города, сопровождавшемся изменением их социальной принадлежности. Наряду с этим нельзя не обратить внимания и на процессы территориального перемещения западноевропейцев. Если не считать арабского движения в Европу, в частности завоевания арабами значительной части Пиренейского полуострова, следует обратить внимание на вторжения, осуществлявшиеся с прямо противоположного направления. В течение нескольких столетий норманны завоевали Южную Италию и Сицилию, Англию, а на востоке успешно освоили путь «из варяг в греки». Наиболее ярким выражением всех этих процессов являются, безусловно, Крестовые походы. Здесь для нас представляется важным обратить внимание на два момента этого исторического процесса, оказавших непосредственное влияние на судьбу Древней Руси: во-первых, на Четвертый крестовый поход, закончившийся взятием крестоносцами Константинополя в 1204 г. и созданием на обломках Восточной Римской империи нескольких «латинских» государств; во-вторых, на Крестовые походы в восточную часть Европы (против балтийских племен, финнов и русских), осуществлявшиеся начиная с ХII столетия. Наряду с этим стоит указать на менее эффектный, но гораздо более значимый процесс общего колонизационного движения с западной оконечности Европы в ее восточную часть – процесс Drang nach Osten, который вкупе с военными походами в качестве его неотъемлемой части создавал новые политические, социальные и экономические реалии на границах Руси.

Внешние политические и экономические факторы эволюции русского государства. Можно с достаточной долей уверенности утверждать, что социальная и экономическая эволюция Древнерусского государства в значительной мере осуществлялась под воздействием внешних факторов, характер которых и их интенсивность не оставались постоянными, а изменялись на протяжении десятилетий и столетий.

Древнейшее русское государство, начало формирования которого, если верить летописи, приходится на середину IХ в., возникло в чрезвычайно выгодном в территориальном отношении месте: на оживленном торговом пути, ведущем с севера на юг, через Днепр и Черное море в Восточную Римскую империю, являвшуюся мощнейшим культурным, экономическим и политическим центром того времени (путь «из варяг в греки»). Но вместе с тем это был и торговый путь по Волге и Каспийскому морю в развитые страны Азии, в конечном счете в Индию и в Китай. Было вполне естественным и необходимым «оседлать» эти пути, обеспечив не только возможности собственных торговых обменов, но и защиту и охрану торговых караванов, что сулило несомненные материальные дивиденды, поэтому известная идея А. Шторха (а вслед за ним и В. О. Ключевского) о том, что именно торговые интересы явились важнейшим фактором становления государственности в этой части Европы, – эта идея не является такой уж беспочвенной.

Вместе с тем, как мы могли видеть, указанные торговые пути к концу тысячелетия уже были прекрасно освоены и славянами, и русью, поэтому считать, по крайней мере в экономическом отношении, основание здесь государства начальным историческим этапом было бы совершенно неправильным.

Было бы также неправильным ограничивать значение местоположения нового государства только экономическими факторами. Без всякого преувеличения можно сказать, что на рубеже тысячелетий эта территория была оживленным перекрестком, на котором встречались многочисленные культурные, идеологические, наконец политические веяния и интересы (чтобы убедиться в справедливости последнего, достаточно вспомнить о том, что великий князь Киевский Ярослав Мудрый находился в родственных связях чуть ли не со всеми королевскими домами Западной Европы). Этот момент обеспечивал включенность тогдашнего общества (как бы странно этот термин ни звучал) чуть ли не во все тогдашнее информационное пространство, обеспечивал возможность рационального выбора при решении тех или иных вопросов. В качестве иллюстрации достаточно вспомнить о полулегендарной истории избрания Владимиром Святым религии для Руси⁴¹.

На протяжении последующих нескольких столетий положение стало существенно меняться. Можно указать на два основных фактора, знаменующих эти изменения.

Во-первых, как уже было сказано, по крайней мере с ХII в. начал осуществляться «натиск на Восток», включая и военные вторжения; в то же время следует вспомнить и о том, что своего рода «натиск на Восток» осуществлялся и на юге континента; апофеозом его явился захват крестоносцами Константинополя, что вызвало катастрофические не только политические, но и экономические последствия для византийского государства. Это, конечно, не могло не повлиять на сложившуюся торгово-экономическую инфраструктуру, однако, думается, не меньшее значение имело и то, что отныне оба конца пути «из варяг в греки» запирали «латиняне», отнюдь не испытывавшие добрых чувств в отношении православных-«схизматиков».

Во-вторых, на русское государство чем дальше, тем сильнее начинает оказываться давление степи, кочевых народов, прибывавших из азиатских просторов. Борьба с кочевниками требовала все больших и больших временных и материальных затрат, а ущерб от их нападений все более и более рос. Достаточно вспомнить о том, что Владимир Мономах, великий князь Киевский в 1113–1125 гг., подобно Марку Аврелию, большую часть своей жизни провел в седле, отбивая натиск степняков-половцев. «А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать», – то ли с гордостью, то ли с горечью говорит Владимир Мономах, обращаясь к своим сыновьям.

Борьба велась с переменным успехом, но ясно, что этот напор не мог не сказаться на состоянии торговых путей, ведших в Дербент и далее на юг.

В конечном счете упадок торговых путей и постоянные нападения кочевников, исключившие возможность какой-либо нормальной экономической деятельности в южной части русского государства, обусловили отток населения на северо-восток, который отныне и стал центром хозяйственной жизни страны. Но это были уже существенно иные общество и хозяйство (гл. 2).

Социальная эволюция (общая характеристика). Применительно к социальной истории Руси на протяжении нескольких столетий от IХ столетия и до монгольского вторжения можно отметить несколько моментов, имеющих весьма существенное значение.

(I). Возникновение государственности. Как известно, относительно вопроса о путях формирования российской государственности споры ведутся чуть ли не с момента возникновения исторической науки. По сути, за этим спором, начатым выдающимися российскими учеными Г. Ф. Миллером и М. В. Ломоносовым, стоят важнейшие вопросы о роли истории как науки и предназначении историков. Мы, разумеется, не станем вмешиваться в эту дискуссию, оставив ее в ведении специалистов и ограничившись лишь самими общими суждениями.

В споре норманнистов и антинорманнистов, как представляется, можно усмотреть две составляющие: это, во-первых, спор о факте, а во-вторых, расхождение идеологий. Примечательно, что особенно эта проблема в идеологической своей части обострилась в середине ХХ столетия, когда «воинствующий антинорманнизм становится одним из священных знамен советской исторической науки, а его представители занимают почетные места в научной иерархии»⁴².

Как представляется, при несомненной необходимости отыскания научной истины, идеологическое (в данном случае патриотическое) чувство любое найденное решение не только не должно затрагивать, но и не может затронуть.

В самом деле, большое количество и, что самое главное, разнородных исторических источников указывает нам на то, что русь и славяне различаются между собой, и что русь является варягами, и что варяги эти скандинавского (норманнского) происхождения. Однако должно ли это обстоятельство уязвлять, вслед за М. В. Ломоносовым, наше национальное чувство? Думается, что ни в коей мере.

Во-первых, нужно вспомнить о том, что норманны именно в рассматриваемый период времени устремлялись на запад и юг; что ими были завоеваны большие пространства на территории современной Франции, создано государство на территории современной Италии; наконец, что норманн Вильгельм Завоеватель стал первым королем единой Англии. Было бы странно, если бы, пробиваясь к теплому (Средиземному) морю по западной оконечности Европы, норманны пренебрегли бы возможностью проделать то же самое и по ее восточной черте, тем более что этот путь ими уже был давно освоен. Так что современные русские оказываются во вполне приличной и притом весьма многочисленной компании.

Во-вторых, участие иностранного элемента в государственном строительстве отнюдь не является безусловным свидетельством того, что общество, в котором ведется государственное строительство, составляют нетронутые цивилизацией дикари. То, что местное славянское население отнюдь не относилось к этой последней категории, доказывается целым рядом фактов. Прежде всего стоит обратить внимание, насколько быстро скандинавский элемент исчез, растворился без следа в славянской массе. Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на длинный ряд киевских князей: в этом ряду скандинавскими являются имена лишь первых действующих лиц древней русской истории (Рюрик, Олег, Игорь, Ольга), после чего такого рода имен не встречается ни разу. Далее, обратим внимание на начало русской истории в изложении автора «Повести временных лет»: усобицы между славянскими племенами начались после того, как были изгнаны княжившие у них варяги, и новые варяги – Рюрик, Трувор и Синеус – были приглашены на княжение именно с целью покончить с этими раздорами. Так что эти новые варяги пришли отнюдь не на пустое место, а стали элементом какой-то уже существовавшей системы публичной власти.

В-третьих, решение, надо признать, было принято весьма мудрое. В условиях, когда каждое славянское племя претендует на равенство с любым другим и, несомненно, имеет для этого все основания, наилучшим вариантом является приглашение независимого от каких бы то ни было местных влияний лица, «равноудаленного», по современной терминологии, от всех заинтересованных сторон. В современных условиях аналогичного характера проблема разрешается на основе принципа разделения властей. В древнем русском государстве, кстати говоря, также действовало подобие этого принципа, ибо власть князя отнюдь не являлась самодержавной, она носила функциональный характер, будучи встроенной в существовавшую систему публичной власти.

Наконец, в-четвертых, нужно иметь в виду, что практика приглашения лиц извне для осуществления функции государственного управления отнюдь не представляла собой нечто уникальное, она существовала и в других местах. Можно, например, вспомнить о позднейшей практике итальянских и некоторых германских городов, приглашавших для осуществления управления и суда в качестве подесты достойнейших лиц из числа граждан других городов.

(II). Принятие христианства, вне всякого сомнения, оказалось фактором, оказавшим громадное влияние на все стороны социальной жизни.

Переход к христианству имел не только идеологический (нравственный) эффект, на что, кстати говоря, делает акцент летописец, яркими красками рисуя нравственное перерождение Владимира после принятия им христианства, – формирование христианской церкви как социального института имело ряд последствий политического, культурного и экономического характера.

(III). Развитие городов и рост их численности является ярчайшей чертой описываемого исторического периода. Вспомним, что в скандинавских сагах начала второго тысячелетия Русь имела наименование Гардарики, то есть страны городов; как сказано в одной из саг, это расположенная на востоке страна, которая «изобилует всеми благами». Феномен усиления значимости города в рассматриваемый исторический период имеет целый комплекс причин, однако в свою очередь он порождает и ряд весьма значимых следствий.

(IV). Заметим, наконец, что все указанные выше процессы закономерно вели к дифференциации видов социальной деятельности, а соответственно и к появлению новых социальных слоев, то есть влекли за собой и социальную дифференциацию.

Становление государственности и организация публичной власти. По давно сформулированным и, как кажется, никем не оспариваемым представлениям, неотъемлемыми (конститутивными) признаками любого государства являются территория, население, суверенитет, государственный аппарат (включающий в себя войско и собственно аппарат управления), наконец налоги. Интересно хотя бы в самом общем приближении посмотреть, каким образом происходил генезис государственности на Руси.

Процесс формирования государственной власти у нас и на Западе имеет ряд общих черт, как и некоторые существенные отличия. Как известно, варварские государства на территориях Римской империи образовывались главным образом путем захвата той или иной территории германской дружиной, после чего ее предводитель становился королем, передающим свой статус по наследству старшему сыну (этот принцип майората был закреплен, как мы помним, Салическим законом). Главным элементом этого статуса являлось право собственности короля на землю, из которой вытекали и все другие его прерогативы. Вместе с королем на земле оседали и его дружинники, которых король наделял за счет принадлежавшего ему земельного фонда определенными земельными участками. Эти участки земли формально выделялись за службу на основании соответствующей вассальной присяги, но фактически их держатели, стремясь обеспечить за собой право не только пожизненного владения ими, но и передачи их по наследству, в конечном счете этого смогли добиться. В свою очередь держатели участков отдавали на тех же условиях часть территории в пользование своих вассалов. Таким образом складывалась система земельных держаний (феодов), которая и составляла то, что принято определять как феодализм⁴³. Этот процесс прекрасно описывается С. М. Соловьевым, по словам которого «при начале ее новых государств мы видим движение германских дружин с их вождями в области Римской империи и вооруженное занятие ими этих областей. Но здесь мы видим, что пришельцы овладевают землею, усаживаются на ней, главные вожди из своих обширных земельных участков выделяют другим в пользование с известными обязанностями; волости, розданные во временное владение, по разным причинам становятся наследственными; слабый землевладелец, желая приобресть покровительство сильного соседа, отдает ему свою землю и получает ее назад уже с известными обязанностями по отношению к сильному. Здесь, на Западе, на основании поземельных отношений образуется та связь между землевладельцами, которую мы называем феодализмом, связь, которая в первые времена, времена слабости государственного организма, точно так же содействовала сохранению единства страны, как наши родовые княжеские отношения»⁴⁴. Что касается мест прежнего (коренного) пребывания германских племен, то здесь имело место сосуществование старой родовой и дружинной аристократии, различие между которой на протяжении некоторого времени так или иначе исчезало, и в конечном счете формировался единый слой земельных собственников.

В первоначальной Руси мы также могли наблюдать сходный процесс. В самом деле, осуществляя государственное строительство, князья со своими дружинами последовательно брали под свою руку территории, облагая местное население данью (налогами) и ставя по мере необходимости своих наместников, освобождая людей, проживавших в приграничных районах, от платежа дани другим суверенам (хазарам), формируя систему военной обороны образующихся границ от опасности иностранного нашествия (ставя города) и т. д.

Как следует из «Повести временных лет», Олег освобождал славянские племена от платежей дани хазарам и облагал их при этом своими, более легкими налогами. То же самое делала Ольга: после отмщения за убийство своего мужа Игоря она пошла с сыном своим Святославом и дружиной по Древлянской земле, устанавливая дани и налоги. В дальнейшем и сам Святослав заботился об установлении и сборе дани. Летописец считает необходимым особо отметить и факт строительства Олегом, Владимиром, Ярославом, Мстиславом многочисленных городов, призванных обеспечить прежде всего оборону рубежей формирующегося государства.

С установлением государственных границ, как может показаться на первый взгляд, происходит и хорошо нам знакомый по Западной Европе процесс оседания князя и его дружины на землю, князья, во всяком случае, перестают бродяжничать за пределы страны – последний такой князь, искавший военной удачи на стороне, был Святослав. Владимир же Святославич прочно (насколько ему позволяют обстоятельства) сидит в Киеве. Примечателен в связи с этим один эпизод, описываемый в летописи. После захвата Владимиром киевского престола и свержения Ярополка Святославича (978) принимавшие в этом участие в качестве наемников варяги потребовали соответствующей платы: «После всего этого сказали варяги Владимиру: „Это наш город, мы его захватили, – хотим взять выкуп с горожан по две гривны с человека“. И сказал им Владимир: „Подождите с месяц, пока соберут вам куны“. И ждали они месяц, и не дал им Владимир выкупа, и сказали варяги: „Обманул нас, так отпусти в Греческую землю“. Он же ответил им: „Идите“. И выбрал из них мужей добрых, умных и храбрых и роздал им города; остальные же отправились в Царьград к грекам. Владимир же еще прежде них отправил послов к царю с такими словами: „Вот идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе наделают тебе такого же зла, как и здесь, но рассели их по разным местам, а сюда не пускай ни одного“».

В приведенном эпизоде примечательны два взаимосвязанных обстоятельства. Во-первых, Владимир ощущает себя владельцем (или собственником), во всяком случае субъектом, владеющим правом распоряжения землей в пределах государства, и, во-вторых, наилучшей формой оплаты оказанных князю услуг является наделение лица, оказавшего военные услуги, землей.

Тем не менее было бы весьма неправильным видеть во всем этом признаки процесса, аналогичного происходившему при становлении государственности в западноевропейских странах (о чем было сказано выше). Дело в том, что в отличие от этих стран в Древней Руси наследование государственного престола осуществлялось не на основе принципа майората, а в соответствии с так называемым лествичным правом, предполагавшим наследование старшим в роду (Рюриковичей). Вследствие этого территориальное перемещение князей этого рода не прекратилось, хотя и ограничивалось теперь пределами русского государства. Соответственно, здесь не могла укорениться и оседлость княжеской дружины, которая следовала судьбе своего князя⁴⁵.

Оценивать сложившуюся ситуацию можно по-разному, в зависимости от выбранного критерия.

С одной стороны, понятно, что при такой системе не могло сложиться системы поземельной собственности (феодов), являющейся основой феодальной системы, а стало быть и не было и феодализма, во всяком случае в его классической (западноевропейской) форме. С другой стороны, эта система постоянного движения в границах страны, территория которой считалась как бы общей родовой собственностью, – эта система обеспечивала до поры до времени единство этого государства.

Обратимся снова к С. М. Соловьеву: чтобы удержать все части страны в связи, надобно было, чтоб движение не прекращалось, чтоб представители исторического движения, князь и дружина, не прекращали своего движения, но перебегали бы беспрестанно обширные пространства восточной равнины, не давая волостям обособляться, возбуждая их беспрерывно к общей жизни, пишет он. Это движение условливалось родовыми княжескими отношениями: князья разошлись по волостям, даже самым отдаленным, но единство рода сохранялось; главный стол принадлежал старшему в целом роде, а лучшие волости доставались по степени старшинства: отсюда князья только временные владельцы в волостях своих; все их внимание обращено на то, чтобы не потерять своего старшинства как права на лучшую волость; взоры их устремлены постоянно на Киев, и вместо стремления обособиться они считают величайшим несчастьем для себя, если принуждены выйти из общего, родового движения.

Соответственно, и дружинники не усаживаются на выделенных им земельных участках в самостоятельном положении землевладельцев, обеспеченных доходом с этих земель; они остаются с прежним характером спутников, товарищей князя, остаются при нем в полной зависимости от него относительно содержания; они привязаны к особе князя, вождя своего, который их кормит и одевает. Иначе и не могло быть при родовых княжеских отношениях, когда князь не был крепок в своей волости, но, стремясь по родовой лестнице к старшему столу, переходил из одной волости в другую; дружина же следовала за ним.

Иная ситуация сложилась в Северо-Восточной Руси: вместо прежнего движения из одной волости в другую, какое мы видели в древней, Юго-Западной, России, в России новой, Северо-Восточной, видим оседлость князей в одной волости, князь срастается с волостью, интересы их отождествляются, усобицы принимают другой характер, имеют другую цель, именно усиление одного княжества за счет всех других; при такой цели родовые отношения необходимо рушатся, ибо тот, кто чувствует себя сильным, не обращает более на них внимания. Одно княжество наконец осиливает все другие, и образуется государство Московское. Что касается дружины, то во все то время, пока образовывалось государство на севере, сохраняет свой прежний характер: единственное право, которое она ревниво бережет, право, вынесенное ею из старой Руси, – это право свободного перехода от одного князя к другому («Боярам и слугам вольным воля»⁴⁶). Стоит заметить, что древнее лествичное право иногда напоминало о себе и много после того, как фактически прекратило свое существование: характерный (и, пожалуй, последний) случай – борьба Юрия Галицкого и его сыновей с Василием Темным (ХV в.), – впрочем, в этом случае ссылка на это древнее право было лишь предлогом в борьбе за престол и оно не предполагалось к исполнению в полной мере даже его ревнителями.

При таких условиях неизбежно должно сохранить свое значение, а при определенных условиях даже и возрастать роль земского (городского) самоуправления, которое заявляет о себе прежде всего в форме веча. Заметим, что широко распространенный взгляд, будто вече было присуще лишь тем частям русского государства, которые функционировали на началах феодальной демократии, то есть были феодальными республиками (Новгород, Псков), не соответствует действительности. Как замечает М. Н. Покровский, опираясь на исследования В. И. Сергеевича, давно уже прошли те времена, когда вечевой строй считался специфической особенностью некоторых городских общин, которые так и были прозваны – вечевыми (Новгорода, Пскова и Вятки). Вечевые общины стали представлять собой исключение из общего правила лишь тогда, когда само это правило уже вымирало: это были последние представительницы того уклада, который до ХIII в. был общерусским⁴⁷. В свою очередь, сам В. И. Сергеевич констатирует: «От ХII века и ближайших к нему годов смежных столетий мы имеем более 50 частных свидетельств о вечевой жизни древних городов со всех концов тогдашней России»⁴⁸.

Наиболее ярко роль земства (и, соответственно, веча) проявляется, разумеется, в военной сфере. Как следует из летописи, еще и в ХII столетии на Руси войско состояло из двух частей – регулярного (княжеские дружины, которые действовали либо порознь или объединялись, когда князья заключали союз между собой)⁴⁹ и земского (крестьянское и городское) ополчения. Ополчение это часто (и долго еще) играло свою роль, особенно в княжеских междоусобицах. В летописях часто довольно упоминаются случаи, когда горожане (о крестьянах [смердах], как кажется, не говорится ни разу) отказывают своему князю в поддержке, предлагая ему самому разбираться в его распрях. Но есть, однако, случаи, когда, напротив, князю земские люди не дают бежать «в эмиграцию» и буквально заставляют выступить на битву.

Скорее же всего, эта роль даже усилилась в период княжеских распрей, поскольку при обилии алчущих столов князей (каждый из которых имел свою дружину) земское ополчение должно было стать решающим аргументом. Более того, в ХII столетии (как минимум) вече осуществляло избрание князя (или, по крайности, принимало в этом участие). Так что это положение могло захватить и ХIII в., по крайней мере его часть. При монголах же эта ситуация, вероятно, должна была исчезнуть: князья, как вассалы хана, в своих междоусобицах могли апеллировать уже к высшей силе, что они, как правило, с удовольствием и делали. Кроме того, и города захирели на юге, а северные (исключая до поры упомянутые феодальные республики) жили уже на существенно иных правовых основаниях.

В заключение остановимся на тех функциях, выполнение которых принимала на себя публичная власть в рассматриваемый исторический период.

Первая и, пожалуй, главная такая функция – это оборонительная. Особенно задача обеспечения обороны рубежей страны обострилась в период усиления натиска степных кочевников с юго-востока. Как уже говорилось, с целью решения этой задачи организовывались постоянные военные экспедиции и, кроме того, осуществлялось строительство городов как опорных пунктов на порубежье, призванных обеспечить оборону от вторжения кочевников. Аналогичные задачи приходилось решать и на северо-западе страны, обеспечивая отражение постоянно растущего «натиска на Восток».

Другой важной задачей являлось обеспечение нормального функционирования коммуникаций, как сухопутных, так и водных (нужно помнить, что русское государство ведь и возникло, отвечая на потребность обслуживания торговых путей, соединявших север и юг материка). Источники того периода времени доносят до нас указания князей, как, например, Ярослава Мудрого, направленные на поддержание в надлежащем порядке дорог; задачу поддержания нормального функционирования торговых путей выполняли также города, строившиеся на водных коммуникациях (как, например, Ярославль).

Наряду с указанными военно-административными функциями на княжескую власть возлагалась еще одна важнейшая функция, именно функция правосудия. Эта функция имела изначальный генетический характер. Вспомним, что, по летописи, принимая решение о приглашении варягов, славянские и финские роды говорили: поищем себе князя, который бы владел нами (то есть управлял. – Е. Х.) и судил по праву. Функция суда, причем суда весьма широкой юрисдикции, сохранялась за княжеской властью на протяжении всего рассматриваемого исторического периода. Важнейшим для нас следствием реализации указанной функции стало появление памятника древнейшего русского права – Русской Правды, содержание которой дает нам обширные сведения о политической, социальной и хозяйственной жизни Древнерусского государства.

С принятием христианства значительное внимание публичная власть уделяла развитию культуры. «Повесть временных лет» с большой похвалой отзывается о князьях, заботившихся о распространении письменности, улучшении грамотности населения и т. п. В летописи подробно говорится о строительстве князьями церквей, их взносах на содержание монастырей. Упомянем также и всемерное развитие такого явления, как социальное вспомоществование. В качестве иллюстрации сказанного процитируем некоторые места «Повести».

В год 6504 (996) увидел Владимир, что церковь построена, вошел в нее и помолился Богу, говоря так: «Господи Боже! Взгляни с неба и воззри. И посети сад свой. И сверши то, что насадила десница твоя, – новых людей этих, сердце которых ты обратил к истине познать тебя, Бога истинного. Взгляни на церковь твою, которую создал я, недостойный раб твой, во имя родившей тебя матери приснодевы Богородицы. Если кто будет молиться в церкви этой, то услышь молитву его, ради молитвы пречистой Богородицы». И, помолившись Богу, сказал он так: «Даю церкви этой святой Богородицы десятую часть от богатств моих и моих городов». И уставил так, написав заклятие в церкви этой, сказав: «Если кто отменит это, – да будет проклят». И дал десятую часть Анастасу Корсунянину. И устроил в тот день праздник великий боярам и старцам градским, а бедным роздал много богатства.

После этого пришли печенеги к Василеву, и вышел против них Владимир с небольшою дружиною. И сошлись, и не смог устоять против них Владимир, побежал и стал под мостом, едва укрывшись от врагов. И дал тогда Владимир обещание поставить церковь в Василеве во имя святого Преображения, ибо было в тот день, когда произошла та сеча, Преображение Господне. Избегнув опасности, Владимир построил церковь и устроил великое празднование, наварив меду 300 мер. И созвал бояр своих, посадников и старейшин из всех городов и всяких людей много, и роздал бедным 300 гривен. Праздновал князь восемь дней, и возвратился в Киев в день Успенья святой Богородицы, и здесь вновь устроил великое празднование, сзывая бесчисленное множество народа. Видя же, что люди его – христиане, радовался душой и телом. И так делал постоянно.

И так как любил книжное чтение, то услышал он однажды Евангелие: «Блаженны милостивые, ибо те помилованы будут»; и еще: «Продайте именья ваши и раздайте нищим»; и еще: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль истребляет и воры подкапывают, но собирайте себе сокровища на небе, где моль не истребляет, ни воры не крадут»; и слова Давида: «Благословен человек, который милует и взаймы дает»; слышал он и слова Соломона: «Дающий нищему дает взаймы Богу». Слышав все это, повелел он всякому нищему и бедному приходить на княжий двор и брать все, что надобно, питье и пищу и из казны деньги. Устроил он и такое: сказав, что «немощные и больные не могут добраться до двора моего», приказал снарядить телеги и, наложив на них хлебы, мясо, рыбу, различные плоды, мед в бочках, а в других квас, развозить по городу, спрашивая: «Где больной, нищий или кто не может ходить?». И раздавали тем все необходимое. И еще нечто большее сделал он для людей своих: каждое воскресенье решил он на дворе своем в гриднице устраивать пир, чтобы приходить туда боярам, и гридям, и сотским, и десятским, и лучшим мужам – и при князе и без князя. Бывало там множество мяса – говядины и дичины, – было все в изобилии.

Другой великий князь, Ярослав в год 6545 (1037) заложил город великий, у того же града Золотые ворота; заложил и церковь святой Софии, митрополию, и затем церковь на Золотых воротах – святой Богородицы Благовещения, затем монастырь святого Георгия и святой Ирины. И стала при нем вера христианская плодиться и расширяться, и черноризцы стали умножаться, и монастыри появляться. И любил Ярослав церковные уставы, попов любил немало, особенно же черноризцев, и книги любил, читая их часто и ночью и днем. И собрал писцов многих, и переводили они с греческого на славянский язык. И написали они книг множество, ими же поучаются верующие люди и наслаждаются учением божественным. Как если один землю вспашет, другой же засеет, а иные жнут и едят пищу неоскудевающую, – так и этот. Отец ведь его Владимир землю вспахал и размягчил, то есть крещением просветил. Этот же засеял книжными словами сердца верующих людей, а мы пожинаем, учение принимая книжное.

Велика ведь бывает польза от учения книжного; книгами наставляемы и поучаемы на путь покаяния, ибо от слов книжных обретаем мудрость и воздержание. Это ведь – реки, напояющие вселенную, это источники мудрости; в книгах ведь неизмеримая глубина; ими мы в печали утешаемся; они – узда воздержания, велика есть мудрость… Если прилежно поищешь в книгах мудрости, то найдешь великую пользу душе своей. Ибо кто часто читает книги, тот беседует с Богом или со святыми мужами. Тот, кто читает пророческие беседы, и евангельские и апостольские поучения, и жития святых отцов, обретает душе великую пользу.

Ярослав же, как мы уже сказали, любил книги и, много их написав, положил в церкви святой Софии, которую создал сам. Украсил ее золотом, серебром и сосудами церковными, и возносят в ней к Богу положенные песнопения в назначенное время. И другие церкви ставил по городам и по местам, поставляя попов и давая от богатств своих жалованье, веля им учить людей, потому что им поручено это Богом, и посещать часто церкви. И умножились пресвитеры и люди христианские. И радовался Ярослав, видя множество церквей и людей христиан, а враг (т. е. дьявол) сетовал, побеждаемый новыми людьми христианскими.

Под 6597 (1089) г. в «Повести» упоминается освящение нескольких церквей в ряде русских городов, что, как мы видим, достаточно характерно для содержания летописи. Вместе с тем здесь содержится и такая запись: митрополит киевский Ефрем, воздвигший множество церковных зданий, помимо этого, заложил и строение банное каменное, «чего не было раньше на Руси». Понятно, что самой по себе баней на Руси было трудно кого бы то ни было удивить, в частном владении их было множество, в том числе и каменных, так что дело, видимо, шло об общественной бане.

Следует заметить, что особенностью функционирования публичной власти в те времена было то, что эти функции не только чаще всего не были каким-либо образом юридически формализованы (в лучшем случае формализованы косвенным образом, как, например, Русская Правда, устанавливая нормы поведения в тех или иных случаях, тем самым определяла и компетенцию судебной [княжеской] власти), но также и то, что они не были отделены от самой личности князя. В самом деле, вероятно, невозможно сказать, в каком – личном качестве или в качестве официального лица действовал князь, когда способствовал развитию письменности на Руси и даже сам переписывал книги, когда жертвовал на строительство церквей или содержание монастырей и т. п.

Роль церкви. Принятие христианства повлекло за собой целый ряд важных следствий, причем как в духовной, так и в чисто материальной областях социальной жизни.

Отметим прежде всего в качестве весьма характерного момента, что деятельность церкви как социального института часто сопрягалась с деятельностью публичной власти. Церковь на Руси никогда не претендовала на самостоятельность в осуществлении функций публичной власти, хотя никогда и не устранялась из этой области, выполняя часто важные политические задачи. В этом отличие от западной церкви, где она не только взяла на себя функции центра публичной власти, но и стремилась к главенству над светской властью (вспомним о теории «двух мечей»: признавалась необходимость в существовании обоих, но один [духовный] обладал верховенством).

Конечно, можно такую ситуацию объяснить традицией: приняв православие от Византии, Русь вместе с ним восприняла и решение вопроса о соотношении светской и духовной властей. Заметим, правда, подобное решение относится не только к Византии, это была изначальная практика и на Западе (во времена варварских королевств церковь являлась посредником в отношениях между народом и королями, затем – советником королей; у Карла Великого церковные иерархи по его поручению выполняли важные политические миссии).

Дело, однако, не только в этом, но и в той обстановке, которая сложилась в Западной Европе и у нас.

Как известно, в Западной Европе на развалинах империи возникло множество относительно мелких государств (которые сами в свою очередь представляли совокупность еще более мелких государств – герцогств, графств, бароний), население которых практически сплошь было христианским. Поэтому перед церковью объективно встала задача окормлять христианскую паству в целом, не считаясь с политическими (государственными) границами, а это объективно выдвигало ее на роль политического субъекта, причем субъекта наднационального, стоящего над светскими властями.

У нас, в силу известных причин, на протяжении IХ–ХII вв. (а по умонастроениям и несколько позднее) сохранялось единое политическое пространство, границы которого совпадали и с канонической территорией Русской православной церкви (точнее говоря, эти границы расширялись одновременно: насколько государство захватывало новые территории, эти территории христианизировались; насколько же территории колонизировались православной церковью, они входили рано или поздно в состав русского государства). При таких условиях церкви и не было каких-либо причин возвышаться над светской властью, этим двум властям оставалось лишь взаимодействовать, сотрудничать, что они и делали с переменным, впрочем, успехом. Бывало, что церковный иерарх выполнял поручения князя, но бывало, что и князь действовал с благословления церковного лидера.

Так что обвинение католических критиков в цезарепапизме, адресуемые и Византии, и русскому государству, являются совершенно неосновательными: единство двух мечей в наших условиях (или «симфония властей») было не политико-духовным извращением, а следствием объективных условий, а стало быть являлось объективной необходимостью.

Под 6495 (987) г. в «Повести временных лет» содержится запись о выборе Владимиром веры. Его посланцы посетили, в частности, церковную службу в Константинополе и так передали свои впечатления об увиденном: «И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах. Не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать».

Конечно, можно считать эту историю легендарной, и, скорее всего, это верно. Вместе с тем в сути своей описанная в летописи ситуация имеет под собой рациональные основания. В самом деле, достаточно вспомнить о тех аскетических, если не сказать примитивных, обрядах, описанных в восточных источниках, которыми руководствовались русы, удовлетворяя свои духовные потребности, чтобы предположить потрясение, испытанное их потомками при встрече с внешней, обрядовой стороной православного христианства. Можно в порядке сравнения напомнить о такой же реакции древних языческих германцев, приобщивших в конечном счете их к христианству.

Дело, конечно, не ограничилось лишь эстетическим потрясением и поворотом, хотя именно из него вытекает и все последующее. Появление и упрочение на Руси христианства имело не только идеологический (моральный), но и культурный, в том числе хозяйственный (экономический), эффект.

Укажем прежде всего, что именно с этого времени было положено начало систематическому каменному храмовому строительству. Разумеется, что только строительством каменных храмов дело не ограничилось – за ним последовало и гражданское, и военное (фортификационное) строительство. Заметим, что по этому пути шло строительное искусство и на западе: строители-монахи, преуспев в создании молитвенных и монастырских зданий, затем практиковали свои умения и на строительстве светских сооружений, а также передавали свои умения светским мастерам.

Активизация и совершенствование строительного дела, разумеется, обусловили потребность в соответствующих специалистах: архитекторах, строителях, иконописцах. Конечно, вначале были ученые-греки⁵⁰, но к ним скоро присоединились талантливые русские ученики (например, первый русский иконописец св. Алипий [Алимпий] и его сотрудник преп. Григорий, жившие в начале ХII столетия).

Возникла также потребность в создании вспомогательных производств (камнетесных [например, при постройке храма Мстиславом Владимировичем Тмутараканским в 1023 г. была создана такая мастерская⁵¹], кузнечных и т. п.).

Неоценима роль христианской церкви в развитии и распространении письменности, в том числе летописания (в этом князья и церковь шли рука об руку). Благодаря этому расширялся духовный кругозор русского человека, обеспечивался его контакт с достижениями мировой (прежде всего античной) культуры.

В структуре «Повести временных лет» А. А. Шахматов выделил «Сказание о преложении книг на славянский язык», которое, по его мнению, существовало отдельно от летописи и было включено в состав «Повести» в числе других историко-литературных материалов. По мнению А. А. Шахматова, «Сказание» возникло среди северо-западных славян между 898 и 906 г. и попало на Русь в ХI в.⁵² (в «Повести» оно помещено под 6406 (898) г.):

…когда славяне жили уже крещеными, их князья Ростислав, Святополк и Коцел послали к цесарю Михаилу, говоря: «Земля наша крещена, но нет у нас учителя, который бы нас наставил и поучал нас и объяснял святые книги. Ведь не знаем мы ни греческого, ни латинского; одни учат нас так, а другие иначе, потому что не знаем мы ни начертания букв, ни их значения. И пошлите нам учителей, которые бы могли нам истолковать слова книжные и смысл их». Услышав это, цесарь Михаил созвал всех философов и передал им все сказанное славянскими князьями. И сказали философы: «В Селуни есть муж, именем Лев. И есть у него сыновья, знающие славянский язык; оба сына у него искусные философы». Услышав об этом, Лев вскоре же послал их, и пришли они к цесарю, и сказал он им: «Вот, прислала ко мне славянская земля, прося себе учителя, который мог бы истолковать священные книги, ибо этого они хотят». И уговорил их цесарь и послал их в славянскую землю к Ростиславу, Святополку и Коцелу. Когда же Константин и Мефодий пришли, то начали составлять славянскую азбуку и перевели Апостол и Евангелие. И рады были славяне, что услышали они о величии Божием на своем языке. Затем перевели Псалтырь и Октоих и другие книги.

Далее в «Сказании» говорится, что эти деяния были одобрены папой римским (Адрианом II [867–872], издавшим в 869 г. буллу, разрешавшую богослужение на славянском языке), который указал, что те, кто бранит славянскую грамоту, «да будет отлучен от церкви, пока не исправится». Между прочим, отметим, что «Сказание» не забывает уточнить: «А славянский народ и русский един. От варягов ведь прозвались русью, а прежде были славяне, хоть и полянами назывались, но речь была славянской. Полянами же прозваны были потому, что сидели в поле, а язык им был общий – славянский».

В другом месте летописец отмечает: Владимир после крещения стал ставить церкви в Киеве и по другим городам, и определять в них попов, и приводить людей на крещение по всем городам и селам. Посылал он собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное. Матери же детей этих плакали о них, ибо не утвердились еще они в вере, и плакали о них как о мертвых.

Обычай посылать детей учиться к священникам при церквах утвердился при Ярославе, и эта практика продолжалась в дальнейшем. Как пишет С. М. Соловьев, «…имеем полное право принять известие о существовании училищ при церквах, дворах епископских и заводимых князьями на свой счет; также известие, что в этих училищах учили греческому языку, ибо для утверждения в вере необходимо было распространять переводы книг с греческого языка; училища эти служили и для образования священников… встречаем также известие об училищах на Волыни». Как свидетельство того, что духовенство описываемого времени ясно понимало необходимость образования для своего сословия, С. М. Соловьев приводит слова одного духовного лица ХII в.: «Если властители мира сего и люди, занятые заботами житейскими, обнаруживают сильную охоту к чтению, то тем больше нужно учиться нам и всем сердцем искать сведения о слове Божием, писанном о спасении душ наших»⁵³.

Как мы знаем, на Западе церковь с течением времени оказалась собственником крупных богатств. Значительную долю в этих богатствах составляла земельная собственность, которая образовалась в результате прежде всего королевских пожертвований. Таким образом, деятельность церкви вольно или невольно способствовала становлению и развитию института частной собственности.

Нечто подобное мы можем наблюдать и в древнем русском государстве. Так, например, митрополит Макарий (М. П. Булгаков) в своем большом труде «История русской церкви» (1883) так описывал богатства Киево-Печерского монастыря: средствами для своего содержания этот монастырь, без сомнения, был нескуден. Уже в первые годы свои он владел селами и разными угодиями, в дальнейшем владимирский князь Ярополк Изяславич⁵⁴ пожаловал ему три волости, а другие князья делали на него большие денежные вклады. Супруга минского князя Глеба Всеславича Анастасия Ярополковна, завещавшая пред кончиною своею (в 1158 г.) похоронить себя в Печерской обители близ гроба преподобного Феодосия, пожертвовала этой обители еще пять сел со всеми слугами и имуществом. Подобного рода жертвования осуществлялись и в пользу других монастырей.

Как показывает история Западной Европы, церковь, в особенности монастыри, с неизбежностью становилась центром хозяйственной жизни; аскетический труд монахов преобразовал девственный лик Европы. Русская церковь, конечно, также не могла не идти по этому пути. Уже один факт сосредоточения в руках монастыря земель, «сел со всеми слугами и имуществом» обусловливал необходимость ведения рационального хозяйства, управления всем этим имуществом. Судя по источникам, монастыри вели весьма прибыльную торговую деятельность. М. Н. Покровский приводит известия одного древнего документа (Печерского патерика), из которого следует, что Печерский монастырь снабжал беднейшие слои киевского населения мукой и солью, разумеется не безвозмездно, чем и приобрел богатства, возбудившие зависть князя Святополка Изяславича, сменившего Всеволода на киевском престоле (1093–1113). Этим воспользовались конкуренты монастыря, торговцы солью, как предполагает М. Н. Покровский, совершенно вытесненные монастырем с рынка: они добились от князя запрещения монастырской торговли. Автор-монах намекает, что сделали это они с целью установить монопольные цены на соль, так как получение соли из Галиции было затруднено и соль была дорога. Как предполагает М. Н. Покровский, Святополк вступился за мелких торговцев не бескорыстно, с вполне определенной целью заставить монастырь поделиться с ним барышами, чего, видимо, и достиг: в результате всей истории князь «стал иметь великую любовь к обители Пресвятой Богородицы», а обитель продолжала невозбранно «раздавать» народу соль⁵⁵.

Кроме того, забота о постройках зданий, причем отнюдь не только духовного предназначения (храмов), их украшения – все это, как уже было сказано, заставляло сосредоточивать в руках церкви массы специалистов, от плотников до художников и писцов. Такими специалистами были как лица духовного звания (монахи прежде всего), так и светские.

Рост городов. Как уже было сказано, характерной особенностью социальной жизни Западной Европы в начале второго тысячелетия христианской эры явился рост городов и формирование городской культуры, как ее элемент – формирование городского хозяйства. Оживляется жизнь старых, заложенных еще римлянами городов, и происходит зарождение и рост новых. В конечном счете город становится политическим, религиозным, экономическим центром округи; крестьянин, отправляясь в город по своим хозяйственным делам, имел возможность в этот же день вернуться обратно. Европейский город представляет собой феномен, обладающий весьма существенными специфическими чертами. В числе таких черт – территориальное, ментальное и организационно-правовое обособление (что находит свое выражение в формировании городского самоуправления, права и суда), попытка подчинения себе сельской округи и монополизации отношений между городом и деревней (в частности, право заповедной мили), внутригородское разделение труда (развитие ремесел и возникновение ремесленных объединений (цехов), а также купеческих гильдий⁵⁶.

На Руси города также получают активное развитие, причем, как кажется, даже ранее, чем в Западной Европе, и это явление было замечено наблюдателями (вспомним еще раз наименование, которое было присвоено Руси ее современниками-скандинавами). Значение города подчеркивается фактом, констатируемым В. О. Ключевским: «До конца Х в. господствующий класс русского общества остается городским по месту и характеру жизни. Управление и торговля давали ему столько житейских выгод, что он еще не думал о землевладении»⁵⁷.

Строительству городов придавала большое значение публичная власть, и летописец считает необходимым подчеркнуть факт строительства городов князьями. Например, указывается: «Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам и мери – в год 6390 (882)». На Новгород же возлагалась обязанность давать дань варягам по 300 гривен ежегодно «ради сохранения мира», и эта дань платилась до самой смерти Ярослава. Таким образом, летописец четко сопрягает упрочение публичной власти со строительством городов.

В год 6499 (991) Владимир заложил город Белгород, «и набрал для него людей из иных городов, и свел в него много людей, ибо любил город тот». Под 6500 (992) г. излагается история, изложенная в русской былине про Никиту Кожемяку, и отмечается, что Владимир заложил город у брода того и назвал его Переяславлем, «ибо перенял славу отрок тот».

Под этим же годом значится, что Владимир, заметив: «Нехорошо, что мало городов около Киева», стал ставить города по Десне, по Остру, по Трубежу, по Суле, по Стугне. «И стал набирать мужей лучших от славян, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей, и ими населил города, так как была война с печенегами».

Дело предков продолжил Ярослав. Под 6538 (1030) г. в «Повести» сообщается, что Ярослав заложил город Юрьев. А в год 6539 (1031) Ярослав и Мстислав, «собрав воинов многих, пошли на поляков, и вновь заняли Червенские города, и повоевали землю Польскую, и много поляков привели, и поделили их. Ярослав же посадил своих поляков по Роси; там они живут и по сей день». В год 6540 (1032) Ярослав начал ставить города по Роси.

Итак, увеличение числа городов на Руси начиная с Х в., как и активная роль в градостроительстве публичной власти, являются историческим фактом. Возникает, однако, вопрос, насколько процессы урбанизации социальной жизни на Руси и в Западной Европе сходны и, соответственно, в чем можно усмотреть различия.

Еще раз обратим внимание: строительство городов, если судить по летописи, является если не исключительно, то по преимуществу инициативой князя, который не только закладывает города, но и обеспечивает их заселение путем перевода людей из других мест или даже, как Ярослав, помещая в них на жительство пленных. В этом можно увидеть общность практики у нас и в Западной Европе. Как мы знаем, и там публичная власть всячески способствовала возникновению городов на подконтрольной им территории, правда далеко не все подобного рода инициативы увенчались успехом. Впрочем, следует обратить внимание на то, что побуждения князей у нас и в Европе довольно существенно различались.

В западноевропейских странах поощрение роста городов было сопряжено прежде всего с экономическими интересами власти: богатый город сулил увеличение доходов и территориального владетеля. Кроме того, для наиболее дальновидных монархов, борющихся с сепаратизмом своих вассалов и за распространение своей власти на территорию всего государства, города были весьма важным союзником в такой борьбе, ибо интересы города и короля, как правило, совпадали.

Для русских князей экономические мотивы, конечно, также играли существенную роль. Вместе с тем на протяжении рассматриваемого исторического периода перед ними не стояло задачи, которую приходилось решать их западным «коллегам», ввиду единства территории русского государства (хотя междоусобья князей были весьма нередки, и, как показывает история, в них весьма существенную роль играли города). Главной же задачей, которую старались решить, возводя города, судя по летописи, являлась задача оборонительная – города ставились на рубежах государства с целью защиты внутренней территории, прежде всего от набегов степняков.

Кроме того, города, видимо, являлись административными центрами, в том числе фискальными, в ряде случаев города рассматривались в качестве центров, призванных обеспечить безопасность функционирования внутренних торговых путей, культурных и религиозных центров, наконец опорных пунктов, из которых осуществлялась миссионерская деятельность (как, например, Ярославль).

Характеризуя города в качестве административных и политических центров, следует принимать во внимание тогдашние особенности организации публичной власти: Русь была единой в своих границах, однако это вовсе не означает, что русское государство являлось унитарным, М. Н. Покровский утверждает, что «федеративный» и «республиканский» характер древнерусского государственного строя на самых ранних из известных нам ступенях его развития устанавливается вполне определенно⁵⁸. Территориями, образующими такую «федерацию», являлись волости⁵⁹. Центром же волости являлся город. Как указывает В. И. Сергеевич, город является, таким образом, центром, вокруг которого образуется окружность волости. Центральному пункту, естественно, принадлежит характер старшинства: его жители – старейшие в волости. Население же пригородов – молодшее. Как молодшее, оно есть вместе с тем и слабейшее, а потому и должно следовать направлению, даваемому старшим городом. Подчинение пригородов старшим городам есть обыкновенное явление древности и замечено летописцем: «На чтожь старший (города) сдоумают, на томже и пригороди стануть», – говорит он⁶⁰.

Заметим, что здесь может быть проведена определенная аналогия с западноевропейской практикой. Как мы помним, Ф. Бродель употребляет термин (введенный другим автором) архипелаг городов. Как видим, на Руси в рамках волости также существовал такой архипелаг: старшие и меньшие города, старшие и молодшие горожане.

Что касается вопроса о хозяйственной роли древних русских городов, то он имеет два аспекта: это вопрос, во-первых, организации хозяйственных связей города и окружающей местности, во-вторых, внутренней хозяйственной организации города.

Русский город в системе внешних экономических связей. М. Н. Покровский дает однозначно отрицательную оценку характера взаимодействия города и сельской округи: на протяжении всей истории древнерусских городов, включая период после Юрия Долгорукого (то есть когда политический и хозяйственный центр начал перемещаться на северо-восток), город был исключительно эксплуататором сельской округи. Функция города в глазах М. Н. Покровского исключительно фискальная: города либо сами брали дань с сельской округи, либо дань брала пребывавшая в городе княжеская администрация. Этими односторонними отношениями дело и ограничивалось. Различие между киевским и владимиро-суздальским периодами заключались лишь в способах эксплуатации сельской округи: в первом случае имели место военные экспедиции, грабительские набеги вширь, во втором – систематическая эксплуатация территории в определенных границах. О каком-либо обмене, рынке в отношениях между городом и деревней говорить вовсе не приходится. В конечном счете именно такая хищническая политика города привела к запустению южной части государства, а затем и к общей деградации городов. Набеги степняков (половцев), а затем монгольское вторжение лишь ускорили этот процесс «перегнивания старой хищнически-городской культуры в деревенскую», как выражается М. Н. Покровский, но вовсе не были его причиной.

«Древнерусские города отнюдь не были рынками в современном смысле этого слова, экономически централизующими окрестную страну вокруг себя, – пишет М. Н. Покровский. – Таким рынком не удалось стать вполне даже и Новгороду: даже и этот прогрессивнейший из древнерусских торговых центров мог быть вынут из своей области без того, чтобы последняя очень это почувствовала. А его предки, города „Великого водного пути“ времен Олега и Игоря, были просто стоянками купцов-разбойников, гораздо теснее связанными с теми заграничными рынками, куда эти купцы поставляли товар, нежели с окрестной страной, по отношению к которой городское население было типичным паразитом».

Впрочем, М. Н. Покровский делает некоторое исключение для Новгорода и Пскова: в них достаточно был развит местный обмен, и город являлся уже не только в роли хищника (хотя эта роль и тут оставалась господствующей). Что касается «остальной России, то здесь город жил самостоятельной жизнью, мало заботясь об окружающей его сельской Руси», констатирует М. Н. Покровский⁶¹.

В выводах М. Н. Покровского видится много справедливого, но все же они кажутся чересчур категоричными, а потому неверными.

В самом деле, и западноевропейский город вступал в отношения обмена с деревней, более того пытался монополизировать эти отношения отнюдь ведь не из соображений привнесения прогресса в деревенскую жизнь, а по суровой необходимости. Город, конечно, эксплуатировал деревню, но деревня была нужна городу по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, город нуждался в сбыте своей ремесленной продукции и, обеспечивая себе рынок сбыта, стремился устранить конкурентов как со стороны, из других городов (стапельное право и прочие, аналогичные ему), так и внутри сельской округи (заповедная миля). Во-вторых, городу нужно было элементарно есть, а также получать необходимое сырье для своего производства. Для создания наилучших условий для этого город всячески стремился устранить конкуренцию среди покупателей сельскохозяйственной продукции, стремясь выступать перед крестьянином в качестве единственного покупателя, то есть создавая своего рода средневековую монопсонию.

Однако испытывала ли в сложившихся экономических условиях нужду в городе деревня? Конечно, при чуть ли не аскетичном характере потребностей крестьянина, основной целью которого было выжить и обеспечить элементарные возможности жизни своей семье, его зависимость от города была существенно меньшей. М. Н. Покровский, безусловно, прав: убери из жизни русской деревни русский город – в этой жизни практически ничего не изменится, более того это могло быть воспринято едва ли не с чувством облегчения. Но ведь примерно то же самое можно сказать и о средневековой европейской деревне! В этом, вообще говоря, проявляется свойство крестьянства как такового⁶².

Вместе с тем в начале второго тысячелетия христианской эры одновременно с ростом городов формировалась и некоторая зависимость деревни от города. Прежде всего, если следовать поместной (вотчинной) теории, в рассматриваемый исторический период произошло разрушение (дисмембрация) виллы, место которой занял город. Деревня стала нуждаться в городе прежде всего по той же причине, по которой город нуждался в деревне: это было место сбыта произведенной продукции. Кроме того, деревня нуждалась в тех продуктах ремесла, которые не производились в деревнях (в частности, ввиду действия правил о заповедной миле). Главное, однако, видится в другом. Товарно-денежный оборот плохо ли, хорошо ли, но проникал и в деревенский быт: деревня стала испытывать потребность в деньгах.

Примерно таким образом обстояло дело на Западе. В какой мере описанная ситуация была характерна для нас?

Можно себе представить, что продукция русских городских ремесленников приобреталась знатью, можно также представить, что она пользовалась популярностью за границей, ввиду чего поставлялась и на экспорт. Но нужно ли было городу есть, даже если это город русский? Теоретически можно представить три варианта. Первый: городские жители имеют большое подсобное хозяйство, способное прокормить их. Как показывает история, наличие у города аграрного сектора есть явление достаточно распространенное, причем как у нас, так и на Западе, более того это явление весьма долго живущее, выходящее за пределы средневековой эпохи. Но при всем при том подсобное хозяйство, во-первых, не в состоянии удовлетворить все насущные потребности горожанина, а во-вторых, оно не в силах удовлетворить потребности всех городских жителей. Второй: город занимался систематическим натуральным грабежом деревни. Но этот вариант представить трудно, прежде всего в силу организационных сложностей, ибо должны быть отряды заготовителей à la продотряды большевиков много веков спустя. Подобного рода института, по крайней мере действующего на постоянной основе, как кажется, не существовало. Кроме того, и крестьяне должны быть достаточно далекими от здравого смысла, для того чтобы при обилии земель сидеть на месте и ждать, когда их ограбят.

Поэтому остается третий путь: торговать, пусть на самой примитивной – бартерной – основе. Кроме того, следует вспомнить (а этот факт неоднократно подтвержден источниками), что важнейшими статьями экспортной торговли России, причем веками, являлись продукты аграрного производства (мед, а еще более того воск [ибо нужен был для свечей], пенька, меха и пр.). Трудно предположить, что все это добывалось у негородского населения исключительно путем военных экспедиций, то есть грабежом. Справедливость этого вывода подтверждается еще Б. А. Рыбаковым, который, опираясь на данные археологических исследований, показал, что изделия ремесленников, проживавших в крупных городских центрах, далеко расходились, причем не только по территории тогдашней Руси, но и за границей, куда также проникали русские мелкорозничные купцы-офени. Б. А. Рыбаков говорит главным образом о предметах церковного обихода (нательных крестах)⁶³, а также о ювелирных украшениях, глиняных писанках, покрытых многоцветным эмалевым узором (производства киевских мастеров), шиферных пряслицах, то есть предметах небольших по массе, но достаточно выгодных для продажи перемещавшихся пешком офенями. Дело, однако, не только в ювелирных изделиях, писанках и даже в нательных крестиках с дешевой эмалью. Сама возможность реализации офенями в деревнях такого рода товаров есть свидетельство того, что эти товары могли покупаться, то есть у сельских жителей имелись деньги, которые могли появиться, только если здесь существовал какой-никакой товарно-денежный оборот.

Городское хозяйство. Что касается внутренней хозяйственной организации русского города (городского хозяйства) в Х–ХIII вв., то, насколько можно судить, письменных свидетельств такой организации сохранилось очень немного.

При характеристике древнерусского города в указанном аспекте можно в качестве основы взять модель, в свое время предложенную М. Вебером. Напомним, что он предлагал делить города на типы соответственно тому, кому предназначались оказываемые им услуги: а) как поселение ремесленников и купцов, специализирующихся на производстве и сбыте продукции, главным образом предназначенной для потребления находящимися здесь же крупными потребителями (Konsumetenstadt), либо б) как поселение с высоким разделением труда внутри самого города, когда потребителями продуктов ремесла являются не столько вотчинники и рантье, сколько ремесленники иных профессий (Produzentenstadt). Город первого типа может быть охарактеризован как аристократический, а второго – как плебейский город⁶⁴.

Подходя с этих позиций к характеристике русского города, следует прежде всего обратить внимание на факт его очевидной исторической эволюции. В самом начальном периоде, и в этом, видимо, прав М. Н. Покровский, русский город представлял собой что-то вроде фактории на торговом пути (типа факторий греков, а много ранее того – финикийцев). В этом своем качестве город представлял собой склад, крепость и место отдыха для транзитных людей («гостей»), то есть купцов. Понятно, что при таких обстоятельствах город можно считать городом только лишь в одном, изначальном смысле: как некое огороженное место. На протяжении последующего времени хозяйственная организация русского города эволюционировала, обогащаясь соответственно тем функциям, которые на него возлагались (о чем уже шла речь выше), возникали новые виды хозяйственной деятельности, а следовательно формировались и новые социальные слои. При этом, как и в западноевропейских городах, здесь также наблюдалась тенденция к обособлению и группировке горожан в рамках одного (или нескольких родственных) вида хозяйственной деятельности.

Прежде всего очевидно, что если не все, то большая часть старых городов, таких как Новгород, Киев или, скажем, Саркел (который под именем Белая Вежа с Х столетия находился в руках русских), продолжала осуществлять широкую торговую деятельность, в том числе и за пределами страны. Соответственно, здесь существовал обширный купеческий слой.

Отвечая общему движению времени, купцы создавали купеческие корпорации. Характерным примером подобного рода может служить купеческое братство, которое возникло при церкви Ивана (Предтечи) на Опоках (в Новгороде, на Петрятином дворе) в начале ХII в. В 1135 г. князем Всеволодом было составлено «Рукописание», в котором содержался устав, определявший льготы и привилегии этого братства. При церкви Ивана на Опоках учреждался совет из трех старост. Купцы выбирали двух старост, кроме того интересы «житьих» и «черных людей» должен был представлять тысяцкий. Ивановскому братству давались самоуправление и суд по торговым делам, независимые от посадника. Стать членом гильдии мог богатый купец (или сын богатого купца), вносивший вклад в 50 гривен (около 10 кг серебра), а также обязанный сделать подарок тысяцкому. Члены корпорации, совершившие этот вклад, получали наименование пошлых (то есть исконных)⁶⁵ с правом передачи членства по наследству. Ни новгородские посадские, ни новгородские бояре не имели права вмешиваться в деятельность этого братства. В церкви держалась мера взвешивания при торговых операциях. Братство имело право осуществлять в свой доход сбор вощаной пошлины от торговли воском. В случае старости и нетрудоспособности священники, дьяконы, дьяки и даже сторожа церкви Ивана Предтечи брались на общественное обеспечение купеческих и других самоуправляемых городских объединений.

Гильдия имела свой общинный праздник 11 сентября и длившийся три дня. На проведение праздника из общей казны выделялось 25 гривен серебра, зажигали в церкви 70 свечей и приглашали служить в церкви самого владыку, получавшего за это гривну серебра и сукно.

Интересно заметить, что с упомянутым братством пыталась конкурировать другая купеческая гильдия, созданная у церкви Богородицы на Торгу (заложенной в 1135 г.), которая также действовала на основании устава и которой также было дано право держать торговые меры. Подобного рода братства создавались в Новгороде и в дальнейшем. В качестве примера приведем купеческую корпорацию у церкви Параскевы Пятницы на Торгу; сама церковь была заложена в начале ХIII в. по инициативе и на средства купцов.

Помимо купеческих корпораций, возникали также корпорации ремесленников. Часть этих объединений создавалась для решения публичных задач, как, например, огородников (то есть строителей крепостей), мостников (для строительства то ли мостов, то ли мостовых). Отметим, что характерной особенностью хозяйства Руси являлось появление артелей, которые объединяли лиц разных профессий – от плотников до иконописцев, а также товариществ гончаров и т. п. Внутри артелей и ремесленных товариществ возникала соответствующая структура управления; характерной особенностью этой структуры являлось разделение ее членов на мастеров и младших («унотов», юных), то есть подмастерьев.

В целом, как указывает Б. А. Рыбаков, письменные памятники называют для ХI–ХIII вв. 22 ремесленных специальности. Сам же автор разделяет ремесленные профессии на ХI групп, каждая из которых включает в себя от одного до десятка специальностей, в общей же сложности 64 специальности (не считая тех профессий, которые, по мнению Б. А. Рыбакова, не являлись ремеслами в полном смысле, такие как повара, пекари, возчики или скоморохи).

Смотря на все приведенные данные в целом, мы можем без труда обнаружить несомненные черты сходства в организации хозяйства древнерусского и западноевропейского городов. Конечно, у нас нельзя провести, по М. Веберу, достаточно отчетливого различия между городами аристократическими и плебейскими, и тому есть определенные причины. Вместе с тем и города на западе Европы не обладали, по крайней мере по большей своей части, такими различиями. Впрочем, как мы помним, и сам М. Вебер рассматривал в рамках своей общей концепции аристократические и плебейские города в качестве идеальных типов, к каждому из которых реальный город лишь приближался в той или иной мере.

Обратим внимание в заключение на еще один признак, присущий городу как таковому, – это обособление городов. Как мы помним, такой признак в полной мере был присущ европейским городам и он находил проявление в целом ряде моментов – от территориального обособления от округи, формирования собственного городского права и городского суда, обособления городской рати до чисто человеческого и ментального обособления, что выразилось в формировании особого социального слоя бюргеров, обладавших своим особенным правовым статусом.

История русских городов дает нам много свидетельств того, что у нас происходили такие же процессы, и о некоторых из них было здесь упомянуто. Можно говорить и о тенденции к формированию городского сословия (бюргерства). Напомним, что еще Владимир Святой, строя города, набирал «мужей лучших от славян, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей» и ими населял возводимые города, в частности он заложил город Белгород и «набрал для него людей из иных городов», что позднее Ярослав «посадил своих поляков по Роси». Много позднее, когда Даниил Галицкий основал г. Холм (в 1259 г.), он стал созывать туда мастеров, и «прихожае Немцы и Русь, иноязычники и Ляхы; идяху день и во день, и уноты и мастере всяции бежаху из татар, седельници, и лучницы, и тулници, и кузнеце железу и меди и сребру; и бе жизнь и наполниша дворы, окрест града поле и села». Более чем очевидно, что во всех таких случаях все эти люди, относившиеся к разным верам, языкам и социальному положению, среди которых были и невольники, в частности бежавшие из татарского плена, поселившись в городе, приобретали и общий правовой статус горожанина. Однако и внутри городского населения существовала дифференциация: именно в рассматриваемый период в городе возникает класс посадских людей (хотя сам термин более поздний), просуществовавший много веков, правовое положение которых было определено в последний раз уже в существенно иную эпоху Соборным уложением 1649 г.

Следует, правда, констатировать, что обособление города от сельской округи на Руси и в древний период не было настолько завершенным, как на Западе, поэтому скорее можно говорить о тенденциях, но не о целостном явлении.

Жизнь древних русских городов завершилась в ХIII в., когда Русь была завоевана монголами. Заметим, что в литературе даются разные оценки причинам заката городов на Руси. М. Н. Покровский, как уже было сказано, дав впечатляющую и убедительную картину монголо-татарского нашествия, практически уничтожившего всю городскую культуру на Руси, тем не менее считает, что это было лишь фактором, ускорившим процесс умирания древних русских городов, но отнюдь не являлось причиной их смерти.

Кардинально иной взгляд у Б. А. Рыбакова, по мнению которого «перед русским ремеслом открывалась такая же широкая дорога дальнейшего развития, как перед ремеслом североитальянских городов этой же эпохи. Монгольские завоеватели растоптали и расхитили эту цветущую культуру в момент ее наивысшего подъема»⁶⁶.

Думается, что истина лежит где-то посередине. В самом деле, остается совершенно непонятным, почему, как полагает М. Н. Покровский, русская городская культура должна была непременно «перегнить» в культуру деревенскую – и это при том, что западноевропейский город, поведение которого по отношению к деревне было ничуть не менее хищническим, остался при этом весьма далек от «перегнивания». С другой стороны, вряд ли оправдан и всеобъемлющий оптимизм Б. А. Рыбакова. И здесь кажутся вполне справедливыми констатации М. Н. Покровского: в первую половину Средних веков восточные рынки были всецело в руках арабов и византийцев, и только через их посредство североевропейские варяги имели к ним доступ. И именно в эту пору Днепр и Волхов сделались едва ли не самой оживленной торговой дорогой Европы. Однако с ХI в. торговая Европа во главе с теми же варягами, только западно- и южноевропейскими, нормандскими и сицилийскими, начинает прокладывать свои пути на Восток, отбивая монополию восточной торговли у магометан и византийских греков. Экспедиция 1203–1204 гг., когда главный коммерческий центр греческого Востока был взят и разгромлен руками французских рыцарей, вывезенных на итальянских кораблях и руководимых «Дужем слепым», воплощение венецианской торговой политики, как нельзя лучше характеризует заключительный момент борьбы. Теперь дорога из Черного моря в Рим шла не по Днепру, а через Венецию. А великий водный путь «из варяг в греки» на юге кончался коммерческим тупиком. Варягам теперь легче было связаться с греческими странами другой рекой – Рейном. Союз рейнских городов, как известно, явился зародышем Ганзы, охватившей своими конторами всю Балтику; на крайней восточной периферии этой цепи оказался Новгород, единственный из русских городов, для которого передвижка мировых торговых путей была более полезна, чем вредна. Все остальные из этапных пунктов на большой дороге международного обмена превратились в захолустные торговые села на проселке и почти в то же время были разрушены татарами. Двух таких ударов одновременно не могла бы вынести без последующего длительного упадка даже экономически здоровая страна. Только последняя оправилась бы рано или поздно, а для древней городской Руси, уже внутренне изжившей старые хозяйственные формы, упадок был окончательным⁶⁷. Если исключить непостижимую уверенность М. Н. Покровского в том, что Древняя Русь была «экономически нездорова», причем нездорова с самого момента своего возникновения, во всем остальном он кажется правым.

§ 3. Социальная структура Древней Руси

Общие закономерности социальной эволюции. – Профессиональная специализация. – Деление людей на свободных и несвободных. – Дифференциация на сельских и городских жителей. – Свободные люди. – Молодшие (лучшие) и меньшие (черные) люди. – Княжие мужи. – Смерды. – Генезис понятия. – Правовое положение смерда. – Закупы. – Правовое положение. – Ролейные закупы. – Торговые люди. – Купцы и гости. – Виды торговых людей. – Ремесленники. – Деревенские, вотчинные и городские ремесленники. – Ремесленники-рабы. – Монастырские ремесленники. – Кочующие ремесленники. – Бояре, гридь, старцы градские. – Дружина и бояре. – Огнищане. – Гридь, отроки, детские. – Старцы градские или людские. – Церковные люди. – Холопы. – Терминология. – Либерализация положения рабов: роль церкви. – Личные и имущественные права раба. – Хозяйственная роль рабов. – Иностранцы, «инославцы», люди вне общества.

Общие закономерности социальной эволюции. Как мы могли неоднократно убедиться, древнейшие общества, стоящие в самом начале своей социальной эволюции, как правило, представляют собой совокупность членов, которые обладают качеством универсальности: каждый в равной степени и по мере необходимости является землевладельцем, земледельцем, воином, охотником, ремесленником и т. п.

С течением времени, в силу как внутренних процессов, так и расширения обменов с другими странами и народами, происходит дифференциация общества, то есть усложнение ее социальной структуры. Русь не была исключением в этом процессе, в котором можно усмотреть ряд аспектов.

1. Прежде всего, происходит профессиональная специализация, ввиду чего можно выделить военную аристократию и людей, так или иначе обязанных ей службой; людей, занимающихся сельских хозяйством; ремесленников, купцов, лиц «свободных профессий» (скоморохов, например).

По мере становления христианства происходит разделение людей на лиц духовного звания (в том числе монахов) и мирян.

2. Наряду с этим сохраняется и усложняется деление людей на свободных и несвободных.

3. Происходит дифференциация общества на сельских и городских жителей. В свою очередь, возможна дифференциация внутри той и другой социальной группы. Например, среди горожан выделяется группа посадских людей; кроме того, по-видимому, в городе возникли и другие общины, в частности пришельцев из других городов, а также иноязычные и иноверные (например, еврейские).

Следует отметить, что указанное деление отнюдь не носит строгого характера, иными словами, один и тот же человек может быть причисленным, в зависимости от критериев, к разным социальным группам. В какой-то мере это является следствием того, что в древнейшей Руси не сложилось строгого сословного деления, хотя признаки процесса формирования сословий, вне всякого сомнения, можно обнаружить.

Попытаемся предельно кратко изложить этот вопрос, имея в виду прежде всего деление общества на свободных и несвободных⁶⁸.

Свободные люди. С древнейших времен все свободное население Руси в юридических памятниках обозначалось общими терминами людие и мужи. В этом качестве все эти лица противопоставлялись лишь князю. Поскольку пока еще не существовало сословных различий, каждый свободный человек мог осуществлять любой вид деятельности – быть воином, работать на земле, заниматься торговлей или ремеслом.

Вместе с тем в силу естественных причин происходило фактическое размежевание, прежде всего имущественное, внутри этой юридически покуда однородной массы. Как следствие, возникло разграничение всех этих «мужей» на «старших» и «молодших», или на «лучших» и «меньших» (или «черных людей», «чернь», как в Новгороде). Резких, формально определенных границ между этими категориями не существовало, так что вполне был возможен переход из одной в другую. Впрочем, как полагает В. И. Сергеевич, в силу экономических причин подняться по этой фактически возникшей лестнице для «меньших» людей было гораздо тяжелее, нежели опуститься вниз и даже перейти в разряд несвободных.

С формированием княжеской администрации начинает происходить выделение «княжих мужей» (или дружины) и их противопоставление «людям» как таковым. Как констатирует В. И. Сергеевич, ко времени, когда сложилась редакция списков пространной Русской Правды, это различие служилых и неслужилых людей настолько резко обозначилось, что повлияло на установление высшего штрафа за убийство первых. Княжие мужи начинают, таким образом, усваивать некоторые черты привилегированного положения по отношению к людям вообще. Термин людие для общего обозначения свободных лиц применялся и позднее, уже во времена Московского царства.

Наряду с фактом принадлежности к княжеской администрации, а также экономического положения с течением выработались особые термины для обозначения лиц, занятых определенными видами профессиональной деятельности (в аграрном секторе, в торговле, ремесле).

В конечном счете выстроилась некоторая иерархия свободных людей, которая включала в себя, судя по древнейшим памятникам, такие категории, как смерды, закупы, изгои. Выше в этой иерархии стоят купцы (гости), а еще выше – вольные слуги и бояре⁶⁹.

Смерды. Термин смерд имеет весьма древнее происхождение, что подтверждается тем, что он обнаруживает себя во множестве языков, и просуществовал он довольно долго, как минимум до конца ХV в. Исторические источники позволяют сделать вывод о том, что указанный термин имел широкое и узкое значение.

В широком смысле смердами, видимо, именовалось все свободные люди, не имевшие духовного звания, в противопоставлении князю. На этот вывод наталкивает содержание как минимум двух статей Русской Правды⁷⁰.

Узкое толкование понятия смерд, насколько можно судить, не вызывает расхождений в исторической и историко-юридической литературе. По общепринятому мнению, смерд есть свободный сельский житель, употребляя более позднюю (и более привычную нам) терминологию крестьянин. В этом значении термин смерд употребляется в летописи, например в хрестоматийном историческом эпизоде, когда Владимир Мономах дискутировал с дружиной Святополка относительно похода на половцев:

И стала совещаться дружина Святополкова и говорить, что «не годится ныне, весной, идти, погубим смердов и пашню их». И сказал Владимир: «Дивно мне, дружина, что лошадей жалеете, которыми пашут; а почему не подумаете о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин застрелит его стрелою, а лошадь его заберет, а в село его приехав, возьмет жену его, и детей его, и все его имущество? Лошади вам жаль, а самого не жаль ли?»

Здесь совершенно очевиден тот факт, что, во-первых, смерд является человеком, пашущим землю, сельским жителем и, во-вторых, что это мирный человек, нуждающийся в военной защите со стороны вооруженных людей, воинов, коими и является дружина.

Следует отметить, что по мере необходимости смерды могли привлекаться и к участию в военных действиях; однако, судя по указаниям летописи, их военные услуги оценивались недорого.

Впрочем, и сама личность смерда оценивалась низко в сравнении с другими свободными лицами, во всяком случае суммы штрафа за причинение обиды смерду, причинение вреда здоровью (муки) или его имуществу были существенно ниже.

Относительно правового положения смерда в литературе существуют расхождения. Насколько можно судить, В. И. Сергеевич предпочитает рассматривать смерда как свободного человека, обладавшего собственностью, включая и земельную собственность (пашню). Что касается отношений с государством (князем), то зависимость смерда от князи ограничивается чисто публично-правовой зависимостью – состоянием подданства, что находит выражение в ряде обязанностей публично-правового характера, прежде всего в обязанности платить налоги (дань).

Примерно той же точки зрения придерживается и В. О. Ключевский, по мнению которого смерд в собственном смысле слова «был крестьянин, живший на земле, никому не принадлежавшей, смерд, таким образом, – государственный крестьянин, живший на княжеской, государственной земле» (почему по Русской Правде наследником бездетного смерда является князь)⁷¹. Заметим, впрочем, что позиция В. О. Ключевского страдает некоторой неопределенностью: с одной стороны, получается, что смерды – это исключительно крестьяне, обрабатывавшие землю, находившуюся в собственности князя, с другой стороны, тот факт, что, по мнению В. О. Ключевского, смерд есть государственный крестьянин, мало нам говорит определенного относительно характера его зависимости от государственной (княжеской) власти.

Эта точка зрения не осталась единственной; ряд исследователей предпочли увидеть в фигуре смерда относительно несвободного человека, зависимого либо только от князя (в отличие от прочих зависимых людей), либо зависимого от любого земельного владельца. Мы не станем здесь освещать всю богатую литературу по этому вопросу, ограничимся лишь позицией Б. Д. Грекова, в какой-то мере подводящей итог дискуссии. Как можно сделать вывод, Б. Д. Греков предлагает исходить из того, что фигура смерда на протяжении времени испытывала определенную динамику, вследствие чего она потеряла свою однозначность. В конечном счете сосуществовали две категории смердов – а) свободные члены общины и б) зависимые. При этом зависимость могла существовать и от князя (как держателя домена), и от других земельных владельцев и иметь разные формы и разную степень. Таких зависимых смердов Б. Д. Греков обнаруживает уже в IХ–ХI вв.: значительная часть смердов-крестьян в это время уже успела потерять свою независимость, по своему правовому положению ставши весьма близкими к холопам⁷².

Закупы. Эта социальная группа представляет собой чрезвычайно любопытную (во всяком случае, в границах предмета нашего исследования) категорию древнерусского общества. Сам по себе термин, насколько можно судить, существовал только в эпоху Русской Правды и в более поздних русских юридических памятниках не используется; хотя это вовсе не означает, что исчерпало и обозначаемое этим термином явление.

Смысл термина определяется уже в самом тексте Русской Правды, сопрягая его с термином наймит. Таким образом, закуп есть лицо, занятое по найму, наемный работник. Оценивая правовое положение закупа, нужно признать правоту констатации Л. С. Таля, по мнению которого «как и на Западе, у нас на первых порах поступление в услужение было равносильно отречению от свободного состояния, и самая мысль о совместимости службы с личною свободою прививалась лишь постепенно»⁷³.

И в самом деле, обратим для начала внимание на сам по себе термин: что значит само это слово – закуп?

Объясняя его смысл, проф. В. И. Сергеевич указывает: в старину слово «купить» означало и наем, а потому, кто хотел сказать, что он не нанял, а приобрел вещь в собственность, тот не ограничивался выражением «я купил», а прибавлял «купил в прок», «в дерн», «в век» и пр. Крестьяне Лужского уезда и теперь (то есть во время создания труда В. И. Сергеевича. – Е. Х.) нанятые луга называют купленными, а глагол «покупать, куплять» употребляют в значении найма. Также и кубанские казаки говорят: купил землю на три года и навечно землю купить нельзя. Под куплей они тоже разумеют наем, сдачу земли в аренду.

«Закуп» и «закупной человек» обозначает, следовательно, наемного человека в противоположность собственному, обельному холопу, делает вывод В. И. Сергеевич. Но, добавим от себя, это означает и противоположность закупа свободному человеку, поскольку закуп есть человек, чья способность к труду продана другому лицу на определенное время.

Попутно обратим внимание на интересный момент исторического характера. Современная теоретическая и практическая юриспруденция, как известно, весьма строго различает договоры найма и купли-продажи. Различие заключается главным образом в том, что первый договор рассчитан на время, продажа же (то есть передача в собственность) на время невозможна. Юридическая практика Древней Руси, как видим, стоит на иной позиции, и, заметим, она здесь отнюдь не одинока. Знаменитый Моисей Маймонид, живший примерно в то же время, но в другой части света, указывает: «Так же, как может человек поставить любое условие, какое захочет, при покупке и продаже, так может поставить условие и при аренде, потому что аренда – это продажа на определенное время»⁷⁴. Так что с этой позиции и договор аренды способности к труду (договор личного найма) есть договор о продаже способности к труду на время. Как знать, может быть, такая позиция есть общий момент древнего обычного права?

За этой терминологией кроется важнейшая черта древнего общественного сознания, будь то римлян (о чем говорит Л. С. Таль), иудеев или славян: уж коли личный наем есть купля, то «купец» (покупатель) вправе использовать купленное как и любой другой объект собственности, то же обстоятельство, что купля является временной, еще более усугубляет положение купленного, заставляя «купца» в максимальной мере эксплуатировать его до той поры, когда действие договора закончится.

Особенностью договора закупничества являлось то, что плату закуп нередко получал вперед (за год); хозяин также давал ему и орудия труда (плуг, борону и т. п.). Таким образом, закупы – это бедные люди, которые ни плуга, ни бороны не имеют. Весь рабочий припас получают они от нанимателя, живут в его дворе, пасут его скот и исполняют всякие его поручения («аже ли господин его отслеть на свое орудье»).

Тот наймит, который садился на чужую землю с получением ссуды, назывался ролейным закупом (рало – соха, ролья – пашня).

Плата (ссуда) давалась натурой (хлебом и каким-то дополнением к денежной наемной плате) либо имела чисто денежную форму.

Договор закупничества не порождал рабства (кабального холопства). Кабальный холоп служил за проценты с занятого капитала; закуп же служит за наемную плату и погашает свой долг работой, если берет плату вперед. Законодательство особо оговаривало, что если господин продает наймита в рабство (выдав его обманом за своего холопа), то проданный получает «свободу во всех кунах», то есть освобождается от обязанности уплатить или отработать взятую вперед плату. «Кто получил плату (цену) вперед, тот не делается рабом, а должен или отходить свое время, или возвратить милость». Условие, в силу которого выданная цена погашается годовой работой, показывает, что здесь речь идет не о займе, так как не всякий же заем может погашаться годовой работой, а о вперед данной плате наймиту, которая соответствует ценности годовой работы, а потому и погашается ею.

Как свободный человек, закуп заключает договоры и имеет право иска даже против нанимателя. Явный уход со двора господина для займа денег и даже побег для принесения на него жалобы не ведут к рабству: «про то не робять его». «Знаменательная статья! – восклицает В. И. Сергеевич. – Из нее надо заключить, что наниматели пользовались всяким случаем, чтобы обратить наймита в обельного холопа. Потребовалось оказать закупам защиту. Княжеский суд дает им эту защиту»⁷⁵.

Предоставив закупу право иска против нанимателя, Правда определяет и размер ответственности этого последнего за некоторые незаконные его действия.

Аже господин переобидить (вар. приобидить) закоупа, а оувидить купу его (вар. оувередить ценоу) или отарицю, то то ему все воротити, а за обиду платити ему 60 кун (III. 78). Паки ли прииметь на нем кун, то опять ему воротити куны, что будеть принял, а за обиду платити ему 3 гривны продажи. Продасть ли господин обель, то наймиту свобода во всех кунах, а господину за обиду платити 12 гривен продаже.

Итак, закуп есть тот же смерд, но бедный, не имеющий возможности жить своим хозяйством, а потому и поступающий в качестве наемника в чужой двор. Он не самостоятельный хозяин, а слуга другого человека. Это уже переходное состояние к обельному холопству. Таких свободных слуг в старину звали добровольными холопами. Этим надо объяснить, что закупы хотя, несомненно, были свободными людьми, но подлежали некоторому ограничению своих прав.

Так, к свидетельству на суде они допускались только в малых делах; наниматель имел право наказывать их за дурное исполнение своих обязанностей по собственному усмотрению, без суда.

Особой регламентации подвергалась ответственность закупа в случае его одностороннего отказа от договора до истечения срока. В случае самовольного ухода до срока устанавливалось, что работник терял свою свободу («аже закуп бежит от господы, то обель»). Впрочем, как полагает В. И. Сергеевич, эта практика или не была повсеместной, или в XIII в. стала уже выходить из употребления. Во всяком случае, законодательство допускает досрочный уход годового работника, даже взявшего вперед плату, на условии возвращения забранных денег.

Как замечает В. И. Сергеевич, в Правде заметны два течения. Наниматели стараются, насколько можно, стеснить свободу наймита; они домогаются обратить добровольного холопа в обельного за отлучку со двора их для займа денег или для принесения жалобы на обиду господина. Князья же берут наймитов под свою защиту. На их суде, конечно, и возникли вышеприведенные ограждения свободы закупа.

Торговые люди. Как мы могли заметить, изначальное русское государство было если не исключительно торговым, то таким, в котором торговая деятельность имела весьма большое значение. Торговые связи захватывали огромные расстояния, русских торговых людей можно было встретить не только в Константинополе, но в Иерусалиме и даже в далекой Александрии⁷⁶, в Багдаде. Торговые караваны из Руси шли, несмотря на сложности, и в города Западной Европы, например в Регенсбург⁷⁷. Понятно, что торговые связи Руси не были односторонними, в русских городах проживало и производило торговлю большое число иностранных торговцев, прежде всего греческих («гречников»), но также и из других мест. Например, в Новгороде в ХII в. возникает Олайгоф, контора голландских купцов; а в начале ХIII в. создается ганзейская торговая контора купцов из Северной Германии (Петергоф). В этот же период возникают ганзейские конторы в Ладоге и Пскове⁷⁸.

Наряду с заграничной торговлей возникала торговля внутренняя, в которой участвовали Киев, Курск, Чернигов, Галич и даже суздальские земли. Внутренняя торговля производилась на ярмарках, и важная роль в ней (как и в Западной Европе) принадлежала церкви, которая контролировала меры и веса, преследовала ростовщиков⁷⁹.

При общей характеристике организации торговли на Руси в рассматриваемый исторический период следует иметь в виду, что тогда еще не произошло монополизации торговой деятельности (как и любой другой хозяйственной деятельности) в руках одного социального слоя (сословия). Торговлей мог заниматься любой человек – от смерда до князя.

Принимая во внимание все сказанное, только и можно характеризовать социальный слой купцов.

Термин купец имеет древнее происхождение и означает человека, покупающего для перепродажи (копа, купа – денежная плата, купля, купить, купец). Наряду с купцом на Руси возникает и приобретает с течением времени определенное содержание термин гость. Корни этого слова латинские и восходят в глубокую древность: как мы помним, hostis значило у римлян «враг», «иностранец», то есть совершенно бесправный человек, которого можно было безнаказанно ограбить или даже убить. Однако развитие международного торгового обмена в Риме с течением времени потребовало обеспечить определенный правовой статус иностранцам, прибывавшим в пределы Рима по делам, прежде всего торговым (аналогичный процесс претерпела в греческих полисах фигура ксена, которому с течением времени была предоставлена правовая защита).

Таким образом, на Русь понятие гостя пришло вместе с иностранным купцом. С течением времени, с развитием внутреннего торгового оборота гостем стали называть купца не только иностранного, но и русского, занимавшегося торговлей не только в месте своего жительства, изначально ведшего торг на заграничных рынках, в дальнейшем – с другими городами. Отсюда в древних памятниках – «гостиницы» как места приюта для людей странствующих и «гостинныя дани» как пошлины с торговли; гостить означало торговать вообще; гостинец великий в Русской Правде – большая торговая дорога⁸⁰.

О гостях и купцах говорит уже договор Игоря с греками 945 г. Первая статья его начинается так: «Мы от рода рускаго слы и гостье». А затем, после перечисления послов, следует перечисление «купец», то есть гостей, приехавших в Грецию⁸¹.

Обратим внимание на употребленное здесь слово слы (единственное число – сол). Как уже было сказано, торговую деятельность в этот период мог осуществлять любой, включая князя. Князь, разумеется, не упускал такой возможности, однако трудно предположить, чтобы он лично разъезжал по торговым делам, заключал договоры, торговал в лавке, во всяком случае занимался этим постоянно. Ясно что торговую деятельность осуществляли от его имени торговые представители, торговые приказчики, которые и определялись как слы.

Обратим, наконец, внимание на такой фактор, как объемы торговой деятельности. Понятно, что гости, ведшие междугородную, а тем более международную торговлю, осуществляли ее крупными партиями. Вместе с тем, видимо, существовали торговцы более мелкие, торговавшие либо в одном месте, либо в разных местах, но малыми партиями, даже в розницу. Во всяком случае, Б. А. Рыбаков, обнаружив чрезвычайно широкое распространение изделий киевских ремесленников (до 1000 и более км), допускает «существование посредников в виде каких-то офеней или коробейников, разносивших по медвежьим углам Древней Руси „щепетильные“ товары киевских мастеров»⁸².

Крупные купцы, в силу понятных причин, испытывали потребность в объединении, создании купеческих корпораций (гильдий). И тенденцию к образованию гильдий мы уже можем обнаружить в рассматриваемое время (упомянутое выше «Ивановское братство» в Новгороде). Здесь же, а также в Ладоге, Пскове, как уже было сказано, возникают корпорации иностранных купцов, группировавшихся в Новгороде около Петергофа (двора св. Петра), просуществовавшего четыре столетия.

Новгородское «Ивановское братство» является примером купеческих корпораций (торговых союзов), которые назывались сотнями (стами). Такие сотни существовали также в Киеве, Полоцке и, видимо, в других русских городах.

Таким образом, возникает дифференциация торговых людей на «пошлых» и не пошлых (наличие такой дифференциации обнаруживается в памятниках). Соответственно, первые обладали определенными привилегиями, в отличие от всех прочих, определяемых либо публичной властью (как пошлым купцам), либо по самому факту принадлежности к корпорации.

Итак, несмотря на то, что торговая деятельность в первоначальный период русского государства не являлась исключительной прерогативой какой-то определенной социальной группы, в структуре древнерусского общества с очевидностью выделяется социальный слой людей (внутренне дифференцированный), специализированных исключительно или преимущественно на торговой деятельности, – купцов. Судя по всему, в отличие от смердов, это были люди городские, притом входившие в соответствующую корпорацию («Кто купьць, поидет в свое сто, а смерд поидет в свой погост»).

Ремесленники. Как уже было отмечено, В. И. Сергеевич, перечисляя социальные группы древнерусского общества, ничего не говорит о ремесленниках. Характерным является то, что и другие дореволюционные историки не упоминают о ремесленниках как какой-то обособленной социальной группе, хотя некоторые авторы, занимавшиеся специально вопросами промышленности на Руси, говорят о строительном, свечном, кузнечном промыслах.

Причиной такого положения, вероятно, может быть отсутствие в древнерусских юридических памятниках упоминаний о ремесленниках именно как о какой-то обособленной социальной группе⁸³, хотя об отдельных лицах, очевидно профессионально занимавшихся ремеслом, упоминаний достаточно много. Например, сообщая о потерях Новгорода в той или иной битве, летопись среди них называет имена ремесленников – котельников, щитников, кожевников и пр. Является ли это свидетельством в пользу того, что в рассматриваемый исторический период не существовало профессионального и, стало быть, юридического обособления отдельных групп ремесленников?

Думается, что на этот вопрос следует дать отрицательный ответ. В пользу этого свидетельствуют древнейшие названия улиц в русских городах, которые именовались по имени той или иной ремесленной профессии. Это значило, что на таких улицах (концах) селились, здесь работали и, возможно, продавали свои изделия люди, относившиеся к одной ремесленной профессии. Соответственно, здесь возникала религиозная община, какая-то внутренняя регламентация взаимных отношений и т. д. Скорее всего, до цехового обособления, предполагавшего наличие ремесленной корпорации, обладавшей внутренним судом, выступавшей под своими знаменами, в том числе и в битвах, как это было на Западе, дело не дошло, однако признаки такого обособления можно обнаружить.

Впрочем, отсутствие в юридических памятниках упоминания о ремесленниках как особой социальной группе может быть вызвано тем, что в домонгольский период еще не произошло размежевания между торговыми и ремесленными людьми⁸⁴, поэтому ремесленники, как люди торгующие, рассматривались в одном ряду с купцами.

Б. А. Рыбаков, основываясь на результатах археологических изысканий, полагает возможным выделить три группы ремесленников в Древней Руси⁸⁵: а) деревенские; б) вотчинные; в) городские.

Как показывает Б. А. Рыбаков, деревенскими ремесленниками были кузнецы (главным образом), а также ювелиры, гончары, бондари, возможно сапожники. При этом эти ремесленники, по общему правилу, не были абсолютно специализированы, например сапожник сам выделывал кожу, выступая в качестве и кожевника, и скорняка. Ремесленное дело у деревенских мастеров являлось сезонным занятием. Исключение составляло кузнечное дело, ибо понятно, что добыча руды, кричное, доменное дело требовало значительных затрат времени и сил.

Таким образом, по характеру занятий и, стало быть, по своему статусу деревенский ремесленник, не исключая кузнецов, относился к категории смердов.

Деревенское ремесло было наследственным, что обусловлено наличием секретов, передаваемых от отца к сыну.

Деревенский ремесленник удовлетворял интересы общины, работая, таким образом, на заказ; по данным археологических раскопок, продукция ремесленников расходилась в пределах крайне незначительного района (10–20 км в радиусе). В то же время в отдельных случаях осуществлялась и работа на рынок. В этих случаях, как полагает Б. А. Рыбаков, реализация товара осуществлялась через скупщика (практика, начало которой он относит к ХI в.). Впрочем, как представляется, деревенский ремесленник мог реализовывать свою продукцию и самостоятельно, торгуя на местных ярмарках – благо, что для этого никаких формальных запретов не существовало.

Что касается вотчинных ремесленников, то под ними Б. А. Рыбаков подразумевает две категории мастеров: занятые, во-первых, на княжеском дворе или боярской усадьбе и, во-вторых, в монастырском хозяйстве.

В числе первых автор различает кузнецов, оружейников, седельников, то есть тех специалистов, которые обеспечивают ведение войны – чуть ли не главнейшего занятия князя. Как показывает Б. А. Рыбаков, положение ремесленника, работавшего в княжеском хозяйстве, было довольно высоким. Пространная редакция Русской Правды устанавливает за убийство «реместьвяника» или «реместьвеницу» штраф в 12 гривен, то есть столько же, сколько предусматривалось за убийство сельского или ратайного тиуна. Для сравнения: убийство смерда или холопа влекло за собой штраф в 5 гривен.

Помимо кузнецов и других мастеров оружейного дела, в хозяйстве князя замечены гончары, кирпичные мастера (плинфоделатели), каменщики, ювелиры, рыболовы. Хозяйство князя включало в себя также и различного рода сельскохозяйственные промыслы, в частности рыбную ловлю, бортничество и т. п.

По своему социальному статусу вотчинные ремесленники могли быть как несвободными, так и свободными людьми. В монастырях, кроме того, ремеслом могли заниматься монахи либо светские.

В пользу того, что были ремесленники-рабы, может свидетельствовать содержание приводимого Б. А. Рыбаковым «Жития св. Олафа» (ХI в.). В нем повествуется о рабе-оружейнике: некий варяг на Руси купил раба, юношу доброго нрава, но немого. Так как он сам о себе ничего сказать не мог, то оставалось неизвестным, какого он племени. Однако ремесло, которому был уже обучен, показывало, что он бывал среди варягов, ибо умел выделывать оружие, ими употребляемое. Далее рассказывается, как оружейник после ряда перепродаж был отпущен на волю и приехал в Новгород. Б. А. Рыбаков не без оснований замечает в связи с этим: то обстоятельство, что раб-оружейник был куплен на Руси и, получив свободу, тотчас возвращается на Русь (именно в Новгород), может свидетельствовать в пользу русского, новгородского происхождения его. В Новгороде ему легко было познакомиться и с особенностями варяжского оружия⁸⁶. Для нас в рассматриваемом контексте важно не только то, что ремесленник был русским, но также и то, что он был мастером-рабом, купленным на Руси и вернувшимся на Русь после получения свободы: при всех вариантах его жизненной судьбы существует по крайней мере одна возможность того, что он являлся именно рабом-оружейником.

Что касается ремесленников, работавших в монастырях, то хорошо известным является тот факт, что в западных монастырях в качестве таковых выступали не только мирские люди, но и монахи. Русские монастыри не являются исключением. Преподобный Федор-студит, монастырский устав которого был принят монастырями на Руси примерно в ХI в., настойчиво возглашает необходимость физического труда: «Благодушествуйте, трудясь!»; «Если здесь добре потрудиться, то несомненно получите успокоение там»; «У нас и телесный труд духовен: трудитесь, друг друга поощряя»; «Те из вас, которые трудятся, руки мои суть. Трудитесь же, руки мои, и не утомляйтесь, простираясь на должное…»; «Ни от чего не отвращайтесь – ни от душевных, ни от телесных трудов, потому что и телесное наше, будучи посвящаемо Богу, духовно есть» и т. д.

В одном из своих многочисленных наставлений монахам Федор определяет многочисленные хозяйственные обязанности монашеской братии:

Посему, прошу вас, обратите внимание на свои послушания и возмогайте в них: переписчик в том, чтобы писать отчетливо, красиво, усидчиво, не глазея по сторонам, так, чтобы труд его продолжался весь день; келарь в исполнении своих келарских обязанностей, в том, чтобы без всякого неудовольствия удовлетворять телесные нужды, неленостно, с подобающим и мирным настроением, благочинием и ласковостью выдавать и принимать что нужно; копальщики – в том, чтобы вскапывать виноградники, и в других, какие вам там приходится делать, работах, в разделке ли земли, или в переноске, или в рытье, делая все это ревностно, безропотно, послушно, со стихословием в уме, безмолвно, без суеты; огородник и повар – первый в том, чтобы, работая без усталости целый день, возделывать огороды и сады и доставлять для братства нужные овощи, а второй – в том, чтобы старательно готовить пищу и, не ослабевая, терпеть жар и изнуряющую работу; больничник и канонарх – первый в том, чтобы напрягать свои силы и предусмотрительность в уходе за братьями и лечить, где пищей, где словами, их телесные или душевные болезни, а второй в том, чтобы звучно и ясно возглашать в надлежащее время божественною трубою и раздельно исполнять песнословия. Сообразно с этим должны также делать и лампадчик, и пергаментщик, далее ножовщик, хлебопек, золотых дел мастер, каменщик, трапезник, особенно кузнец, рыбак, наставник детей, портной, слесарь, плетущий сети, а еще раньше их заведующий одеждой со своими помощниками, сапожник со своими подмастерьями, кожевник со своими сотрудниками; труд их велик, но зато и несравненна награда; затем привратники, будильщики, надсмотрщики, начальники над имуществом, особенно же благочинные, и, наконец, эконом со своим помощником.

По этому добросовестному перечислению можно судить о многообразии тех специальностей, из которых складывалось монастырское хозяйство.

Вместе с тем в монастырях, видимо, работали и мастера, которые не имели монашеского звания, однако при работах в монастырском хозяйстве эти лица, судя по всему, должны были исполнять более строгие религиозные правила, чем те, которые возлагались на мирян.

Характерной особенностью эволюции вотчинного (в том числе и монастырского) ремесла является его обращение к миру: монастырские мастера начинают работать не только для своего монастыря, но и по заказам светских людей, а в дальнейшем и на рынок (сближаясь в этом отношении с городскими ремесленниками либо даже предвосхищая их появление). Такой процесс проявил себя на Западе⁸⁷; русские монастыри также не стали исключением.

Зримой иллюстрацией сказанного может служить скандал, имевший место в Киево-Печерской лавре во времена княжения Владимира Мономаха, то есть в начале ХII в. (его содержание с, мягко говоря, некоторыми неточностями пересказывает Б. А. Рыбаков⁸⁸).

Суть происшедшего заключается в следующем.

К монаху-мастеру Олимпию (Алимпию), подвизавшемуся в Киево-Печерском и заслужившему широкую известность своим мастерством, обратился один мирянин с просьбой написать иконы для построенной им церкви. Он дал двум монахам деньги и иконные доски, чтобы они передали все это Алимпию, а тот написал бы иконы. Монахи серебро взяли, а Алимпию ничего не сказали. Заказчику же они солгали, что Алимпий требует еще денег. Человек дал еще денег, а иноки снова присвоили их и растратили. В третий раз повторилось то же самое, а потом монахи заявили, что Алимпий деньги взял, но икон писать не хочет.

Тогда обиженный заказчик с дружиной пошел в монастырь и стал жаловаться на Алимпия. Алимпий только удивлялся, потому что ничего не знал. Игумен велел привести монахов, взявших деньги, и принести иконные доски. Обманщики продолжали клеветать на Алимпия, что он не хочет писать иконы. Но иконы, ко всеобщему изумлению, оказались уже написанными – созданными самим Богом.

Иноков-обманщиков изгнали из монастыря, однако они не прекратили клеветать: теперь они утверждали, что сами написали иконы. Но чудеса показали, что эти иконы были не простыми. Та церковь, где они находились, сгорела, но иконы остались неповрежденными. Князь Владимир, узнав об этом, взял одну из икон и отослал ее в Ростов, в тамошнюю церковь. Эта церковь рухнула, а икона сохранилась. Ее поместили в деревянную церковь, которая сгорела, но иконы огонь не коснулся.

Примерно так описывается ситуация в Киево-Печерском патерике. Для нас здесь не имеет значения, были ли написаны спорные иконы иконописцами-подмастерьями, не получившими за свою работу денег, как это считает советский историк, желающий видеть в описываемом конфликте истоки классовой борьбы между мастерами и подмастерьями (в которой правы, разумеется, вторые); были ли иконы следствием Божьего произвола, как полагает благочестивый автор патерика⁸⁹. Нам важно подчеркнуть тот факт, что в начале тысячелетия на Руси имели место те же процессы «обмирщения» церковного искусства, что происходили и в Западной Европе.

О городских ремесленниках было уже довольно много сказано ранее по другим поводам. Поэтому здесь ограничимся некоторыми обобщениями.

Отметим прежде всего, что городское ремесло в период ХI–ХII вв. на Руси было довольно развитым и диверсифицированным: специалисты выделяют около сотни разных ремесленных специальностей. Соответственно, русское ремесло производило весьма разнообразную продукцию – от военной (мечи, латы, щиты и пр.) до ювелирной. Как показал Б. А. Рыбаков, большой популярностью как внутри страны, так и в странах Западной Европы пользовались, например, русские замки. Поскольку в начальный период русской истории монастыри находились часто в пределах города, монастырская продукция часто смыкалась с продукцией городского ремесла.

Как и повсеместно в тот период времени, городская ремесленная промышленность начинала с работы на заказ. Однако достаточно быстро ремесленники крупных городских центров начали совмещать работу на заказ с работой на рынок, поэтому торговые караваны, шедшие как на восток, так и на запад, несли с собой и продукцию русских ремесленников.

С точки зрения правовой организации ремесленного дела мы можем вести речь о возникновении тенденции к монополизации отдельных видов ремесла, сосредоточения его в руках отдельных мастеров, то есть к формированию цехового строя. Намечается также и тенденция к разделению ремесленников на мастеров и подмастерьев (унотов). Следует, правда, констатировать, что дело здесь так и ограничилось лишь тенденциями; зарождавшиеся цехи, фигуры мастеров и подмастерьев были разрушены вместе с гибелью древних русских городов.

Завершая вопрос о ремесленниках Древней Руси, следует обратить внимание на вопрос о так называемых кочующих ремесленниках. В литературе имеются расхождения по этому вопросу: Б. А. Рыбаков, например, предполагает, что «бродячего ремесла в той форме, в какой оно существовало в Западной Европе, у нас, по-видимому, не было»⁹⁰, И. М. Кулишер, напротив, предполагает существование кочующих мастеров и доказывает это суждение соответствующими примерами⁹¹.

Трудно сказать, что имел в виду Б. А. Рыбаков, утверждая, что у нас не было бродячего мастерства, в той тем более форме, в какой оно существовало на Западе⁹². То, что у нас оно существовало как таковое, сомнений нет вовсе. Собственно, и сам Б. А. Рыбаков констатирует тут же, что, наряду с ремесленниками, имевшими свою мастерскую, в те времена были и ремесленники «иного типа». Из них на первое место он ставит «плотников, артели которых нанимались по договору на ту или иную постройку. Вокруг больших каменных построек нередко возникал целый ремесленный городок: тут были и каменотесы, и кирпичные мастера, и резчики камня, и литейщики меди и свинца, и кузнецы различных специальностей». Заметим, что такого рода городки возникали и на Западе в те времена, как мы можем их увидеть и повсеместно сейчас. Общее между ними одно: как только стройка заканчивается, эти городки немедленно исчезают, с тем чтобы возникнуть где-нибудь в другом месте.

В организационном плане можно обнаружить две разновидности бродячих ремесленников.

Первая группа таких ремесленников – это лица, переходящие с места на место в поисках подходящей работы. Этой группе невозможно дать хоть сколько-нибудь точную количественную и качественную характеристику. Ограничимся лишь предположением, что, во-первых, работники этого вида существовали (как, впрочем, они существуют практически всегда) и, во-вторых, что их было весьма немного, поскольку в тогдашних условиях почти натурального сельского хозяйства и наличия городского ремесла существенной практической потребности в пришлых мастерах не существовало ни в городе, ни в деревне.

Вторая группа мастеров, напротив, была в те времена достаточно известна: это лица, перемещавшиеся с места на место в организованном порядке. Здесь следует вспомнить об активном строительстве новых городов, предпринимаемом князьями, о возведении церковных сооружений, осуществляемом по инициативе как светской и духовной властей, так и по инициативе частных лиц. Понятно, что проведение этих мер требовало привлечения значительных масс специалистов разного профиля, благодаря чему и возникали все эти временные городки строителей, о которых упоминает Б. А. Рыбаков. Отдельно необходимо сказать о привлечении иностранцев, особенно для выполнения работ духовного характера, начиная от переписывания книг и заканчивая строительством храмов. Вспомним, что уже Владимир, по летописи, приняв крещение, вывез из Корсуни не только предметы церковного обихода, но и некоторых работников. Такая практика продолжалась и в дальнейшем. Например, С. М. Соловьев приводит в качестве примера церковное строительство, осуществляемое Андреем Боголюбским; по словам историка, «главным памятником его ревности осталась здесь Богородичная церковь во Владимире Залесском, построенная в 1158 г., вся из белого камня, привезенного водою из Болгарии»; по словам С. М. Соловьева, «церковь эта построена западными художниками, присланными Андрею от императора Фридриха I»⁹³.

Упомянутый уже здесь И. М. Кулишер, приведя ряд случаев (относящихся, правда, уже к ХIV в.), когда Новгород обращался за помощью в строительстве к Москве, констатирует: «Получаются, таким образом, и здесь кочующие мастера, переходящие из Москвы в Новгород, Псков и другие города для выполнения различных работ» – и отмечает сходство этой практики с однородными фактами из жизни Западной Европы в раннее Средневековье: «Например, аббат Уармутский обращается к архиепископу Луллу Майнцкому с просьбой о присылке ему стекольщика для выделки сосудов, если же в пределах его епархии такого не окажется, то просит его выхлопотать ему мастера у кого-либо другого, ибо „у нас нет сведущих людей в этой области“. Карл Великий посылает людей, необходимых для постройки церкви, – работников по дереву и камню, стеклу и мрамору, а Людовик Благочестивый отдает своего кузнеца архиепископу Реймскому». Общий же вывод И. М. Кулишера сводится к тому, что «хотя преобладающим следует рассматривать в эту эпоху производство промышленных изделий для собственного хозяйства, княжеского, монастырского, боярского, крестьянского, но отчасти оно уже выходило за пределы потребляющего хозяйства. Наряду с пользованием иноземными товарами привлекаются и иноземные мастера, как и мастера из других областей Русской земли, трудом которых, главным образом по заказам потребителей и из его материала, восполняется недостаток в некоторых предметах». Впрочем, в эпоху ХIII–ХV столетий Западная Европа успела уйти уже существенно дальше⁹⁴, и можно только строить предположения о причинах, в силу которых произошел этот отрыв.

Бояре, гридь, старцы градские. Выделение среди свободных мужей княжих мужей есть прежде всего результат политического процесса дифференциации древнерусского общества: если людие представляют собой свободных лиц, не состоявших на службе у князя и выплачивавших налоги (дань) публичной власти, то княжи мужи являются служилыми лицами. Вместе с тем политическое обособление княжих мужей, формирование их в качестве политической элиты общества, аристократии естественным образом сопровождалось и усилением их экономической мощи, они образовывали и экономическую верхушку общества, возвышаясь над другими свободными людьми. Соответственно, эти лица приобретали и особый правовой статус, в частности получая повышенную защиту от посягательств на их жизнь и здоровье.

В свою очередь, аристократический слой древнерусского общества имел довольно сложную внутреннюю структуру, отдельные элементы которой находились в определенной иерархии. Имея древнее происхождение, некоторые из таких элементов на протяжении столетий исчезли, другие же продолжали свое существование, причем иногда чуть ли не до начала ХХ столетия.

Как отмечает В. О. Ключевский, класс княжих людей носил еще название дружины. В свою очередь, это понятие имело два значения: в широком смысле – это население судебного, сельского или городского округа; в узком же (сословном) смысле – это княжеская дружина, то есть класс служилых людей князя. Она распадалась на дружину старейшую и дружину молодшую; оба термина встречаются в памятниках ХII в.

Дружину старейшую образовывали княжи мужи в собственном смысле слова. Таким образом, термин княж муж в памятниках употребляется в двух значениях: княж муж вообще – служилый человек; княж муж в узком смысле слова – член старейшей дружины. Для обозначения этих последних употребляется термин бояре (или боляре)⁹⁵.

Следует заметить, что в древнейших юридических памятниках термин бояре соседствует с термином огнищане.

Как замечает В. И. Сергеевич, бояр и огнищан знают и Русская Правда, и летописи, трактуя их в качестве людей перворазрядных. При перечислении лиц разных классов они всегда упоминаются на первом месте, причем можно сказать огнищане, а можно сказать и бояре – это будет одно и то же. Очевидная разница между ними заключается в том, что слово «огнищанин» давно вышло из употребления (в известиях XIV в. оно едва ли встречается), а слово «боярин» дожило до наших дней. Первое, как полагает В. И. Сергеевич, более древнего происхождения и еще до Москвы утратило свой смысл, а потому и исчезло⁹⁶.

Насколько можно судить, категория «боярин» имеет и политическое, и экономическое значение, причем и то и другое значения являются взаимосвязанными. В этом плане процесс формирования социального слоя бояр схож с тем, который имел место в Западной Европе во второй половине первого тысячелетия христианской эпохи.

С одной стороны, боярин был прежде всего военный человек (корень слова – бой); вместе с тем он не просто военный человек, член княжеской дружины, он являлся советником князя (это свое значение термин боярин имел уже в ХI–ХII вв.). Однако именно в силу того, что боярин есть человек военный, он приобретал и экономическое значение. Как говорит В. И. Сергеевич, древняя война всегда сопровождалась грабежом и в случае успеха имела своим последствием обогащение. Воитель становился, таким образом, большим (богатым), или лучшим, человеком⁹⁷. Соответственно, боярин на юридическом языке Древней Руси имел еще социальное, экономическое и юридическое значение: это привилегированный землевладелец без различия, принадлежит ли он к старейшей или младшей дружине. Всякий служилый человек, владевший землей, назывался боярином. В этом смысле слова знает слово «боярин» и Русская Правда; всюду, где у нее страницах появляется этот термин, с ним соединяется понятие о рабовладельце или землевладельце; как привилегированный землевладелец-собственник, он в Правде противополагается смерду, вольному крестьянину-земледельцу⁹⁸.

С другой стороны, по словам В. И. Сергеевича, большие же люди, как бы они ни приобрели свое богатство, обыкновенно составляют центр, около которого группируются мелкие люди, живущие за их счет. Боярин Русской Правды, следовательно, есть человек состоятельный, имеющий холопов, ключников, даже свою собственную дружину. Запас этой свободной силы легко превращает большого человека в воителя. Бояре, как люди состоятельные, представляли силу, которая могла быть полезна самим князьям. Они могли выбирать между владетельными князьями и поступали на службу к тому из них, кто был ласков к ним, внимателен к их желаниям, щедро награждал за услуги.

Итак, как видим, политическое, и прежде всего военное, значение боярина обусловливает его экономическую мощь; в свою очередь из этой мощи вырастает и ею определяется его политическое значение, а вместе с этим – и значение того князя, к которому он поступил на службу.

Итак, боярин есть княжий муж, член старейшей княжеской дружины, обязанный князю службой в силу договора, проживавший чаще всего отдельно от него, имевший свое земельное владение, челядь и даже свою собственную дружину. От боярина отличается младшая дружина – гридь, отроки, детские.

Гридь означает дворовых слуг князя, не имевших собственного жилища и проживавших в его дворце. Отсюда старинный термин гридница, то есть та часть дворца, где жила гридь или в которой собиралась княжеская дружина. Слово гридь исчезает в конце ХII в., заменяясь термином двор, из которого позднее вырос термин слуги дворные, или дворяне⁹⁹.

Наряду с боярами и гридью древнейшие источники упоминают о социальном слое, который именуется старцами градскими, или людскими. Сам термин упоминается применительно ко временам Владимира Святого и исчезает уже в ХI в.; определение социального явления им обозначаемого вызвало довольно оживленную дискуссию у специалистов¹⁰⁰.

Как бы то ни было, очевидно, что старцы градские есть представители социальной элиты, которые тем не менее не относятся ни к числу бояр, ни к числу гридей. Стало быть, их нельзя считать людьми, находившимися на княжеской службе. Скорее всего, это выборные представители местного населения, выступавшие перед лицом княжеской власти. Такой вывод в какой-то мере подтверждается тем, что по исчезновении этого термина в ХI–ХII вв. являются, по словам В. О. Ключевского, лучшие мужи, коими, как правило, выступали «коноводы городского веча»¹⁰¹.

Церковные люди. Упомянем, наконец, о еще одной социальной группе свободных людей – о церковных людях. Этот социальный слой возник и начал формироваться с принятием христианства на Руси.

Категории церковных людей перечисляются в Церковном уставе новгородского князя Всеволода (1125–1136); упоминаются они и в Русской Правде.

В упомянутом Уставе записано:

А се церковныа люди: игумен, игуменьа, поп, диакон и дети их; а кто в крылосе: попадья, чернец, черница, проскурница, паломник, свещегас, стороник, слепец, хромец, вдовица, пущеник, задушный человек; изгои трои: попов сын, грамоте не умеет, холоп, ис холопьства выкупится, купец одолжает; а се и четвертое изгойство и к себе приложим: аще князь осиротеет; монастыреве, болници, гостинници, странноприимници. То люди церковныа, богадельные.

Или митрополит или епископ, тыи ведают между ими суд или обиду или кому прикажут.

Итак, люди церковные, или богадельные, – это, во-первых, духовенство, как черное, так и белое; во-вторых, миряне, служившие при церкви или учреждениях ее; в-третьих, люди, призреваемые церковью (слепец, хромец, вдовица). В числе этих последних Устав упоминает изгоев, в числе которых: 1) попович, не обучившийся грамоте; 2) несостоятельный купец; 3) холоп, выкупившийся на волю; наконец 4) преждевременно осиротевший князь. Общим юридическим признаком всех этих людей является то, что все они составляют объект покровительства церкви и находятся в подсудности церковных властей (митрополита или епископа). Как констатирует В. О. Ключевский, церковные люди не составляли особого класса в составе гражданского общества, а образовывали отдельное общество, параллельное гражданскому, ибо они выходили из всех классов гражданского общества, начиная с князей¹⁰².

Холопы. На протяжении многих столетий и практически чуть ли не до нашего времени институт рабства непременно сопровождал жизнь человечества. Древняя Русь не была исключением: как мы могли видеть, торговля невольниками составляла важнейшую статью доходов русской элиты. Заметим, что это не является чем-то особенным, ибо в древности работорговля является вполне обычным видом деятельности торговых людей и торговых государств – будь то финикийские купцы, норманнские пираты или русские князья со своими дружинами.

В русском словоупотреблении рабы обозначались терминами: холоп – раб-мужчина; раба – рабыня-женщина (при этом весьма редко встречаются термины раб и холопка); к этому примыкали термины челядь, или домочадцы (в смысле – несвободные люди, заботившиеся о хозяйстве, о доме).

Холоп или раба были, безусловно, несвободными людьми. Однако их положение, как фактическое, так и юридическое, не было тождественно положению раба в римскую классическую эпоху.

Можно вспомнить свидетельства восточных наблюдателей, которые указывали на то, что русские работорговцы обращались со своими рабами довольно сносно. Правда, приходится иметь в виду, что речь в данном случае идет о торговцах, и понятно, что ни один нормальный продавец не будет стараться повредить свой товар, понизив тем самым его привлекательность в глазах покупателя. Впрочем, заметим, что с современных позиций отношение купцов к женщинам-рабыням (по крайней мере, в описаниях упомянутых наблюдателей) нельзя назвать в полной мере джентльменским.

В позднюю римскую эпоху либерализация положения раба во многом объяснялась широко распространившимся философским учением стоиков, однако повсеместно смягчению нравов способствовало распространение христианского учения. Русь не была здесь исключением.

Как замечает В. И. Сергеевич, в древнейших поучениях духовенства находим уже следы заботливости его о рабах. Кирилл Туровский, знаменитый проповедник XII в., внушает господам не угнетать рабов своих. Описывая мытарства, которые должна испытывать душа умершего, он относит к ним и «ярость с гневом или на чада, или на рабы, на всякаго человека».

В древнейших известных нам кормчих конца XIII в. находится поучение епископа новопоставляемому священнику. В нем воспрещается принимать какие бы то ни было приношения в церковь от жестоких господ:

В церкви не дай повестити, и не прими приноса в божий жертвенник от неверных, ни от еретик, ни от блоудник, ни прелюбодей, ни от татий и разбойник и грабитель, и властель немилосерд, ни от корчемника и резоимьца, ротника и клеветника, поклепника и лжи послоуха, влхва и потворника, игрьца и злобника, или томя челядь свою гладмь и ранами: кто боудет от таковых, а не покаютьса, не емли у них приноса¹⁰³.

Жестокие господа поставлены здесь рядом с неверными, еретиками и разбойниками, констатирует В. И. Сергеевич.

В тех же кормчих находим поучение духовника исповедующимся, в котором читаем:

Челядь же свою такоже милоуй, дажь им потребная; наказай же я на добро не яростию, но яко дети своя¹⁰⁴.

Слова кротости и милосердия, раздававшиеся и с церковной кафедры, и в поучениях священников, и на исповеди, не могли не оказывать влияния на отношения господ к рабам и не могли не оставить следов своих в юридических памятниках¹⁰⁵.

И в самом деле, как пишет В. О. Ключевский, «кажется преимущественно по настоянию церкви, холопы уже в ХII в., если не раньше, образовывали класс, который занимал свое законом обеспеченное положение в обществе»¹⁰⁶. В литературе приводится норма договора Новгорода с немцами конца XII в., в силу которой:

Оже кто робу повержеть насильем, а не соромить, то за обиду гривну; пакы ли соромить собе свободна.

Буквальный смысл статьи не возбуждает недоразумений: «собе свободна» – значит, конечно, становится свободной, констатирует В. И. Сергеевич, но при этом задает вопрос, как следует объяснить правило, по которому раба, потерпевшая насилие, приобретала свободу. Если это раба третьего лица, а не того, кто виновен в насилии, то статья невозможная. При ее действии не могло бы удержаться рабство на женщин. Надо думать, что статья имеет в виду насилие собственной рабе.

Но почему о таком насилии может идти речь в договоре новгородцев с немцами? Договор имеет в виду не отношения русских к русским и немцев к немцам, а только русских к немцам. Надо думать, что немцы имели рабынь русских, а русские – немок. Для ограждения их и постановлено приведенное правило¹⁰⁷.

Тем более ограждается личность раба в его столкновениях с третьими лицами. Уже при Ярославе Мудром, то есть в ХI в., устанавливается норма, в силу которой смертная казнь раба, совершившего убийство свободного человека, могла быть назначена только приговором суда, то есть вопрос о его вине решался только судом. Такой же порядок устанавливает и Новгородская судная грамота четырьмя столетиями спустя.

Раб обладал рядом прав как личного, так и имущественного характера: он мог исповедовать религию, иметь семью, имущество. Следует также отметить и явление, весьма характерное для общества, практикующего рабовладение: рабы включались в административный аппарат публичной власти, благодаря чему, оставаясь несвободными, приобретали целый ряд властных прерогатив в отношении свободных – подданных; в частности, княжеские холопы – тиуны осуществляли функции управления, а также суда.

Нас, разумеется, интересует та хозяйственная роль, которая отводилась холопам.

Как уже было сказано, работорговля была важной отраслью торговой деятельности, осуществлявшейся в русском государстве. Принятие христианства мало что изменило в этом плане. Во всяком случае, М. Н. Покровский отмечает этот факт, когда пишет не без сарказма: когда летопись извещает о сотнях (если не тысячах) наложниц Владимира Святославича до его крещения, это свидетельствует не столько о личной безнравственности этого князя в языческий период его биографии и о его личном гареме, сколько о тех запасах живого товара, которые держал этот крупнейший русский купец своего времени. О том, что такая практика продолжалась и после принятия христианства, свидетельствуют поучения епископа Серапиона, младшего современника татарского нашествия (он умер в 1275 г.), который в числе грехов, навлекших разные беды на русскую землю, указывает: «…братью свою ограбляем, убиваем, в погань продаем». Стало быть, и в ХIII в. русские купцы нисколько не стеснялись продавать русских невольников на заграничные рынки, в том числе и в мусульманские и языческие земли, констатирует М. Н. Покровский. Когда князь в междоусобных войнах возвращался домой, «ополонившиеся челядью», это «вовсе не значило, что он и его дружина приобрели некоторое количество крепостных слуг и служанок, как обычно себе представляют, не без некоторого лицемерия задним числом: в руках победителей оказывалась меновая ценность, может быть, самая высокая меновая ценность, какую знало то время». Князья ХII в. откровенно признавались в своих подвигах этого рода, видимо считая «ополонение челядью» вполне нормальным делом. «Не кто другой, как Владимир Мономах, давший столько сентиментальных страниц казенным учебникам, рассказывает, как он и его союзники „изъехали“ один русский город, не оставив в нем „ни челядина, ни скотины“. Как видим, для полного и совершенного опустошения русских областей не было ни малейшей надобности в татарском нашествии», – заключает М. Н. Покровский¹⁰⁸.

В качестве некоторого оправдания Мономаха и его времени заметим, что человечеству понадобилось еще восемь столетий, прежде чем оно на Венском конгрессе в 1815 г. поставит под сомнение практику работорговли, а затем еще как минимум несколько десятилетий, для того чтобы отменить право рабства.

По сути же заметим, что М. Н. Покровский, видимо полностью поглощенный своей общей идеей, будто древнерусское хозяйство имело исключительно натуральный характер, причем, видимо, чуть ли не до Петра, не видит более никакого применения челяди, как только обращения ее в товар. Между тем для такой абсолютизации нет ровным счетом никаких оснований, ибо, как мы могли заметить, в период с Х до ХIII в. на Руси существовало довольно широкое многоотраслевое хозяйство, которое предполагало наличие рынка, и уже это обстоятельство предполагало, что хозяйственное использование рабов отнюдь не ограничивалось их сбытом на иноземных рынках.

Заметим прежде всего, что с того момента, как русские князья осели на земле, то есть уже после Святослава, они и их дружина начали разрастаться личным хозяйством. Это хозяйство, разумеется, нужно было обслуживать, и решением этой задачи как раз и занималась многочисленная челядь, домочадцы. Таким образом, насколько можно судить по дошедшим до нас сведениям, все эти дворецкие, конюшие, ключники, тиуны, стольники и тому подобное, – все они выполняли те же самые функции, что гораздо ранее делали dispensator, хранители одежды, мебели, серебра, кастеляны, повара, докладчики, сторожа и тому подобное в доме римского аристократа, при том что и те и другие были рабами. Холопами были и те люди, которые занимались чрезвычайно важным делом – организацией княжеской охоты. О ловчих и сокольничих упоминает Владимир Мономах в своих наставлениях.

Как уже было сказано, княжие люди (холопы) обеспечивали функционирование публичной власти, причем выполняли подчас чрезвычайно важные задачи как административного управления, так и судебные. В этом же ряду стоит упомянуть писцов и хранителей княжеской печати, которые часто также не были свободными людьми.

Рабы были незаменимы при решении чисто хозяйственных задач: они представляли интересы своего хозяина в торговых делах, в том числе, вероятно, сопровождая торговые караваны, они работали в княжеских, боярских и монастырских вотчинах в качестве ремесленников, занимались бортничеством и добычей рыбы в княжеских, боярских и монастырских угодьях.

Отметим, наконец, еще один факт, который прошел мимо внимания М. Н. Покровского. Прочно усевшись в большом днепровском городе, господствующий класс русского общества обратил внимание и на такой экономический источник, как владение землей, замечает В. О. Ключевский. Военные походы скопляли в его руках множество челяди. Наполнив ими свои городские подворья, он сбывал излишек за море: с Х в. челядь, наряду с мехами, была главной статьей русского вывоза. Теперь же люди из высшего общества стали сажать челядь на землю, применять рабовладение к землевладению. Признаки частной земельной собственности на Руси появляются не раньше ХI в. В ХII столетии мы встречаем несколько указаний на частных земельных собственников, каковыми являются: 1) князья и члены их семейств; 2) княжие мужи; 3) церковные учреждения, монастыри и епископские кафедры. Но во всех известиях о частном землевладении ХII в. земельная собственность является с одним отличительным признаком: она населялась и эксплуатировалась рабами; это – «села с челядью». Челядь, как предполагает В. О. Ключевский, составляла необходимую принадлежность частного землевладения светского и церковного, крупного и мелкого. Отсюда, делает вывод В. О. Ключевский, самая идея о праве собственности на землю, о возможности владеть землей, как всякой другой вещью, вытекла из рабовладения, была развитием мысли о праве собственности на холопа. «Эта земля моя потому, что мои люди, ее обрабатывающие: таков был, кажется, диалектический процесс, с которым сложилась у нас юридическая идея о праве земельной собственности. Холоп-земледелец, „страдник“, как он назывался на хозяйственном языке древней Руси, служил проводником этой идеи от хозяина на землю, юридической связью между ними, как тот же холоп был для хозяина орудием эксплуатации его земли»¹⁰⁹.

Иностранцы, «инославцы», люди вне общества. В любом обществе существует социальная группа людей, которая не вписывается в сложившуюся социальную структуру. В особенности такой социальный слой широк в обществах с городским стилем жизни, то есть в таком, в котором развит обмен, в том числе и с зарубежными странами.

Типичным примером подобного рода являются бродячие актеры (музыканты, артисты, фокусники и т. д.). Такого рода людей мы встречаем в древнегреческих полисах, в городах Римской империи, в средневековой Европе. Древняя Русь не является исключением: здесь большой популярностью у широких масс народа пользовались скоморохи. Невозможно точно идентифицировать структуру этого пестрого социального явления – скорее всего, в него входили выходцы из разных социальных групп, мест, в том числе иностранцы, люди разных вероисповеданий. Короче говоря, если изгои и другие божьи люди составляли, по словам В. О. Ключевского, не особый класс общества, а самостоятельное общество, существующее наряду с гражданским, то точно такими же изгоями можно считать тех людей, которых мы определяем под общим наименованием скоморохов.

Не менее интересным и показательным является наличие в стране людей, являющихся выходцами из-за границы, в том числе и исповедующих иную веру: ширина этого слоя является свидетельством не только уровня веротерпимости в обществе, но и степени вовлеченности общества в международный обмен всякого рода (хозяйственный, культурный и т. п.).

Как отмечает Н. М. Карамзин, «греки, армяне, евреи, немцы, моравы, венецияне жили в Киеве, привлекаемые выгодною меною товаров и гостеприимством россиян, которые дозволяли христианам латинской церкви свободно и торжественно отправлять свое богослужение». Н. М. Карамзин констатирует веротерпимость как властей, так и простых киевлян: инославцы могли не только свободно исповедовать свою религию, но и строить свои храмы (например, католический храм Св. Марии). Впрочем, эта веротерпимость имела свои пределы: латинянам запрещалось спорить о вере, а однажды Владимир Рюрикович выгнал (в 1233 г.) какого-то Мартина, приора храма Св. Марии, вместе с другими монахами¹¹⁰.

Между прочим заметим, что на начало киевского княжения Мономаха (1113) приходится первый, отмечаемый летописью еврейский погром: киевляне во время возникших беспорядков «идоша на жиды и разграбиша я». Судя по тому, что одновременно был ограблен и дом христианина, тысяцкого Путяты, этот погром вряд ли являлся аргументом в богословском споре.

Н. М. Карамзин подтверждает это предположение: «…мятежники, пользуясь безначалием, ограбили дом тысяцкого именем Путяты, и всех жидов, бывших в столице под особенным покровительством корыстолюбивого Святополка» (Окаянного). Как предполагает Н. М. Карамзин, «причиною Киевского мятежа было, кажется, лихоимство евреев: вероятно, что они, пользуясь тогдашнею редкостию денег, угнетали должников неумеренными ростами». Владимир Мономах, «желая облегчить судьбу недостаточных людей, собрал в Берестовском дворце своем знатнейших бояр и тысячских… рассуждал, советовался с ними, и наконец определил, что заимодавец, взяв три раза с одного должника так называемые третные росты, лишается уже истинных своих денег или капитала: ибо как ни велики были тогдашние годовые росты, но месячные и третные еще превышали их. Мономах включил сей закон в Устав Ярославов»¹¹¹.

Глава 2. ХОЗЯЙСТВО И ТРУД В УДЕЛЬНУЮ ЭПОХУ

§ 4. Удельная Русь: политическое устройство

Внешние условия исторической эволюции Руси. – Разрушение торговых путей. – Деградация сельского хозяйства на юге ввиду набегов кочевников. – Отток населения на северо-восток. – Возникновение новых городов в Северо-Восточной Руси. – Запустение днепровской Руси. – Фатальная роль монгольского вторжения. – Вывод. – Изменение характера политической власти. – Киев утрачивает роль стольного града. – Изменение характера отношений внутри дома Рюриковичей. – Переход к удельному устройству. – Проблема феодализма на Руси. – Феодализм в Западной Европе и концепция, отрицающая наличие феодальных отношений на Руси. – Критика этой концепции: Н. П. Павлов-Сильванский. – Феодальная иерархия. – Вассалитет. – Положение крестьянства. – Иммунитет вотчинников. – Судебный иммунитет. – Фискальный иммунитет. – Княжеские иммунитеты. – Виды иммунитетов. – Слуги вольные: право отъезда. – Категории слуг вольных. – Разделение служебных и поземельных отношений.

В дореволюционной исторической и историко-юридической литературе эпоху, наступившую примерно с ХIII в., принято определять как удельный период эволюции русского государства. В советской литературе эта же эпоха называлась периодом феодальной раздробленности.

Не вдаваясь в сложную проблему феодализма на Руси, отметим, что и в самом деле ХIII в. является во многих отношениях рубежным в российской истории, символизируя завершение одних, продолжение других и завершение третьих социально-экономических процессов.

Ход этих процессов осуществлялся под воздействием двух групп факторов, одни из которых имеют внешний, другие – внутренний характер.

Внешние условия исторической эволюции Руси. В числе факторов внешнего порядка, определявших устройство и состояние хозяйственной жизни, важнейшими являются, несомненно, во-первых, закрытие торговых путей в Византию и в восточные страны и усиление напора кочевников и, во-вторых, монгольское нашествие.

Захват крестоносцами Константинополя в 1204 г. привели к разорению этого крупнейшего культурного и хозяйственного центра Средневековья, нанеся Византии ущерб, от которого она во многих отношениях так никогда и не смогла оправиться. Этот факт уже сам по себе имел следствием упадок торговых связей, в которые была включена Русь, причем далеко не только в качестве субъекта, обеспечивавшего охрану торговых путей. Дело, однако, не ограничилось этим. Как известно, за спиной крестоносцев стояла Венеция, являвшаяся главным вдохновителем и спонсором этого сомнительного во всех отношениях похода за «освобождение Гроба Господня» (который, вообще-то, находился далеко от Константинополя). Устранив своего мощного конкурента, Венеция переключила европейские торговые связи, в том числе и отношения с Востоком, на себя, благодаря чему знаменитый путь «из варяг в греки», во-первых, сместился много западнее, а во-вторых, место греков заняли венецианцы.

Деградацией торгового пути «из варяг в греки» дело, однако, не ограничилось. Южнорусские княжества с течением времени начинают испытывать все возрастающее давление степных кочевников, благодаря чему теряют контроль над все большими территориями. В частности, уже в конце ХI в. утрачивается связь с Тмутараканским княжеством, которое в период своего расцвета включало в себя обширные территории, крепости и города (Тамань, Северное Причерноморье, Северный Крым, Приазовье, город и крепость Белая Вежа). Вместе с этим, по-видимому, если не исключаются вовсе, то существенно затрудняются торговые связи Руси со странами Востока.

Одновременно все большие трудности начинает испытывать и хозяйство других южных княжеств, прежде всего аграрный сектор, который лишается возможности нормального функционирования вследствие постоянных набегов степняков. Как следствие, уже до монгольского нашествия наметился процесс исхода населения, прежде всего специализированного на сельскохозяйственном производстве, а следом за ним и городских людей (ремесленников) из мест своего традиционного обитания. Миграционное движение осуществлялось в двух направлениях – на запад и юго-запад, а также на северо-восток. Нельзя не отметить того, что этому процессу во многом способствовала и миграционная политика князей Северо-Восточной Руси: Андрей Боголюбский, например, надо полагать, отнюдь не ограничился вывозом во Владимир чудотворной иконы Божией Матери. Во всяком случае, тот факт, что владимирцев в дальнейшем аристократическая элита более древних северо-восточных городов стала с оттенком презрения именовать «нашими холопами каменщиками», говорит о многом. И в самом деле, расширяя этот город, Андрей наполнил его, по замечанию одного летописного свода, «купцами хитрыми, ремесленниками и рукодельниками всякими»¹¹². Заметим, что этот процесс начался до Андрея; отец его, великий князь Киевский Юрий Долгорукий, много сделал для строительства здесь новых городов. Именно в этот период на северо-западе возникают новые или становятся известными такие города, как Кснятин, Москва, Юрьев «в поле» (нынешний Юрьев-Польский), Переяславль-Залесский, Дмитров, Боголюбов, Тверь, Городец на Волге, Кострома, Стародуб на Клязьме, Галич, Звенигород, Вышгород (под Серпуховом) и т. д. В. О. Ключевский ссылается на свод В. Н. Татищева, в котором говорится, что Юрий Долгорукий, начав строить новые города в своей Суздальской волости, заселял их, собирая отовсюду и давая им «немалую ссуду». Благодаря этому в его города приходили во множестве не только русские, но и болгары, мордва и венгры (плененные им в боях на юге) и «пределы яко многими тысячами людей наполняли»¹¹³. Тем не менее в гораздо больших массах на северо-восток самостоятельно выходили сельские жители южных русских княжеств, что оказало значительное влияние на многие стороны складывавшейся здесь социально-экономической жизни.

Прямым следствием этих процессов явилось запустение центральной днепровской Руси. В исторической литературе принято приводить свидетельство папского миссионера Джованни Плано Карпини, проезжавшего через Киев на Волгу вскоре после татарского нашествия в 1246 г.: на всем пройденном им пространстве Южной Руси, в Киевской и Переяславской земле, он встречал по пути лишь бесчисленное множество человеческих костей и черепов, разбросанных по полям. В самом Киеве, прежде столь обширном и многолюдном городе, едва насчитывали при нем 200 домов, обитатели которых терпели страшное угнетение¹¹⁴. Конечно, описанная картина в значительной мере является следствием недавнего монгольского нашествия, однако ясно, что процесс упадка днепровской Руси начался несколько раньше. В самом деле, по свидетельствам источников, уже в середине ХII столетия южные русские города, включая один из прежде самых старинных и богатых городов Любеч, были «пустыми», и жили в них «псари да половцы», то есть, как констатирует В. О. Ключевский, в этих городах остались лишь княжеские дворовые люди и мирные половцы, перешедшие на Русь¹¹⁵.

Что касается монгольского вторжения, то, как известно, в отечественной исторической литературе даются разные, порой диаметрально противоположные, оценки его роли и последствий. По одному мнению, это нашествие погубило Древнерусское государство, направив дальнейшую историю по совершенно иному, чем могло бы быть, пути, по другому – оно сыграло чуть ли не позитивную роль, позволив, во всяком случае, остановить по-настоящему опасную для судьбы страны агрессию с Запада, а во внутреннее устройство Российского государства принеся кое-что и полезное. Понятно, что в пользу и той и другой позиции приводится целый ряд аргументов, и стоит заметить, что далеко не все они могут быть безоговорочно отвергнуты. Как мы могли заметить, несколько в стороне стоит концепция М. Н. Покровского, по мысли которого само по себе древнее русское государство является чуть ли не историческим недоразумением, обреченным исчезнуть в любом случае, без какого бы то ни было внешнего влияния, и монгольское нашествие, таким образом, есть лишь условие, ускорившее результат, но отнюдь не его причина.

Думается, однако, что указанные факторы каждый сыграли свою историческую роль, однако лишь один из них имел фатальное значение.

Действительно, исчезновение торговых путей повлекло за собой тяжелые экономические последствия. Кризис был неизбежен, города пришли в упадок, однако вряд ли это обстоятельство можно считать однозначной причиной их смерти. Можно вспомнить в связи с этим судьбу Великого Новгорода: благодаря каким-то причинам, нам неизвестным, в числе которых, возможно, были и дипломатические таланты князя Александра Невского, этот город не подвергся разрушению монгольскими завоевателями. Между тем именно Новгород являлся начальной точкой на пути «из варяг в греки» и прекращение функционирования этого пути по логике должно было тяжело сказаться на экономическом благосостоянии города. Однако ничего существенного мы здесь не замечаем, Великий Новгород сумел встроиться в иную систему международной торговли, сложившуюся в Европе, и стал необходимым звеном в этой торговле. Можно, вероятно, не сомневаться, что и другие города, по крайней мере те из них, которые находились в благоприятных для торговли местах (на водных путях), переживши кризис, смогли бы найти свое место в новом международном разделении труда.

Для этого, однако, необходимо одно простое, но весьма существенное условие: эти города должны были сохраниться физически. Но именно этого-то им и не позволили монгольские завоеватели. Как отмечает М. Н. Покровский, половцы, вне всякого сомнения, приносили существенные бедствия Киевской Руси, но «нанесли последний удар, однако же, не они. Степняки не умели брать городов и, даже напав врасплох на Киев (в 1096 г.), они не смогли в него ворваться и должны были ограничиться опустошением окрестностей. Если в их руки и попадали изредка укрепленные центры, то только мелкие – вроде Прилук, Посечена и т. п. ‹…› Иным противником были татары. Степные наездники, так же легко и свободно передвигавшиеся, как и половцы, они усвоили себе всю военную технику их времени». М. Н. Покровский приводит свидетельство упоминавшегося здесь Д. Плано Карпини, по словам которого «каждый татарин обязан был иметь при себе шанцевый инструмент и веревки для того, чтобы тащить осадные машины… Самые крепкие русские города попадали в их руки после нескольких недель, иногда только нескольких дней осады. Но взятие города татарами означало его столь полный и совершенный разгром, какого никогда не устраивали русские князья или даже половцы, и потому именно, опять-таки, что татарская стратегия ставила себе гораздо более далекие цели, чем просто добывание полона. Орде для ее политики – „мировой“, в своем роде нужны были обширные денежные средства, и она извлекала их из покоренных народов в виде дани. С военной точки зрения, для того чтобы обеспечить исправное поступление этой последней, нужно было прежде всего отнять у населения всякую возможность начать борьбу сызнова. Разрушить крупные населенные центры, частью разогнать, частью истребить или увести в полон их население – все это как нельзя больше отвечало этой ближайшей цели. Вот отчего татары были такими великими врагами городов, и вот почему летописцу-горожанину Батыево нашествие казалось венцом всех ужасов, какие можно себе вообразить». Одновременно уничтожалась и городская элита, включая духовенство. М. Н. Покровский снова обращается к свидетельству Плано Карпини: «Лучшие, благородные люди никогда не дождутся от них пощады». Этот вывод подтверждается и русскими летописями, которые в числе убитых и плененных захватчиками настойчиво называют «чернцов и черноризиц», «иереев и попадей». Разрушение городов и уничтожение высших классов одинаково ослабляли военно-политическую организацию побежденных и гарантировали на будущее время их покорность, констатирует М. Н. Покровский¹¹⁶. Например, монгольский полководец Бурундай требовал уничтожения городских стен Владимира-Волынского (в 1261 г.), как, впрочем, и других городов (видимо, уже сдавшихся). Но так как невозможно было вскоре разбросать город из-за его размеров («величества»), князь Василько Романович «повелел зажечь его»¹¹⁷. Очень символично: город без стен, его окружающих, уже не есть город в самом изначальном значении этого слова.

Конечно, в течение крайне непродолжительного по историческим меркам времени монголы в значительной мере «спешатся», Орда превратится в государство, сочетающее в себе черты торгово-промышленной и кочевой державы; здесь возникнет обилие ремесленного и торгового люда, в том числе выходцев из Руси, среди которых далеко не все будут на положении рабов; сформируются и будут обустроены новые торговые пути. Это – исторические факты, с которыми невозможно спорить. Но нужно при этом сделать одно, притом весьма существенное, уточнение: все это возникнет в другом месте. Русь же, по крайней мере городская Русь, оказалась уничтоженной, причем с очень отдаленной перспективой восстановления. Во всяком случае, было бы очень неосновательно думать, чтобы победители и некоторое время спустя после разгрома середины ХIII в. предпринимали какие-то меры к тому, чтобы подвластная и в общем чуждая им территория экономически возродилась.

Итак, мы можем констатировать смерть городов и движение к цивилизации аграрного типа. В то время, когда страны Западной Европы переходили к новому экономическому устройству (городскому хозяйству), освобождаясь от феодализма или хотя бы сочетая его с городским строем, Русь стремительно вверглась в феодализм.

Изменение характера политической власти. Предпосылки к изменению организации публичной власти существовали на Руси всегда¹¹⁸, однако до поры их действие нивелировалось активными мерами наиболее деятельных и прозорливых киевских князей, таких, например, как Владимир Мономах. Однако с течением времени средств, обеспечивавших нейтрализацию этих скрытых тенденций, оказалась недостаточно. Причиной тому явилось и оскудение киевских земель, и, напротив, усиление русских западных и северо-восточных княжеств. Юрий Долгорукий, видимо, был последним князем, не только боровшимся за великокняжеский киевский престол, но и стремившимся сесть на княжение в Киеве. Но уже его сын Андрей, ставши великим киевским князем¹¹⁹, остался в пределах своего Владимирского княжества, а на киевский стол посадил младших своих сородичей, к которым отнесся как к своим подручникам (по определению одного из обиженных таким отношением к ним князя Мстислава Храброго).

В этом историческом эпизоде видится три весьма примечательных момента.

Во-первых, в отличие от ранее действовавшего порядка, когда, по словам В. О. Ключевского, князь, признанный старшим среди родичей, обычно садился в Киеве, князь же, сидевший в Киеве, обычно признавался старшим среди родичей; Андрей впервые отделил старшинство от места, заставив признать себя великим князем всей Русской земли, он не покинул своей Суздальской волости и не поехал в Киев сесть на стол отца и деда¹²⁰. Заметим, что в данном случае удивительным образом был реализован древний античный принцип «где император – там и Рим»; принцип, которому в свое время следовал Карл Великий.

Во-вторых, совершенно однозначно нарушаются, как кажется, нигде формально не закрепленные, но неуклонно соблюдаемые правила взаимоотношений внутри фамилии Рюриковичей, когда старший являлся названным отцом и братом для всех остальных сородичей. В этом и смысл обиды Мстислава: «Мы до сих пор признавали тебя отцом своим по любви…», а Андрей повел себя по отношению к ним не как старший родич, а как начальник по отношению к подчиненным, то есть, по словам В. О. Ключевского, впервые была сделана попытка заменить неопределенные полюбовные отношения князей по старшинству обязательным подчинением младших старшему, политическим их подданством наряду с простыми людьми¹²¹.

Наконец, в-третьих, здесь впервые (если не считать Любечского съезда) обнаруживается политическая и экономическая сторона происходивших изменений, сближавших русское государство с государствами Западной Европы. Великий князь, сосредоточивая в своих руках (пусть иногда или даже часто чисто номинально) верховную политическую власть в рамках всего государства, одновременно при этом сохранял за собой прерогативы земельного собственника, которые он продолжал реализовывать в границах своего домена (удела). Однако ведь и другие князья имели свои уделы, в отношении которых они осуществляли как политическую, так и экономическую (в качестве земельных собственников) власть. Политическим следствием этого стало изменение порядка наследования власти: если великокняжеский (во Владимиро-Суздальской земле) престол переходил по нормам лествичного права, как это и было прежде, то в уделах власть наследовалась по прямой нисходящей линии (от отца к сыну) либо по завещанию.

Все это является свидетельством перехода к новому периоду в русской истории, который принято определять как удельный, или как период феодальной раздробленности. Этот момент нашел отражение и в летописи, в которой единый прежде термин Русская земля стал сочетаться, а то и заменяться терминами Новгородская земля, Владимиро-Суздальская земля, Смоленская земля и т. п. Изменилась и политика князей: если они ранее стремились обеспечить свой переход из одного княжества в другое, более лучшее, в конечном счете – овладеть киевским столом, не подвергая, как правило, сомнению территориальную целостность каждого княжества, то отныне они старались увеличить территорию своего княжества за счет земель соседа. Короче говоря, и для них «отчина и дедина», коей ранее была единая Русская земля, сузилась до пределов удельного княжества.

Но в этом процессе был и еще один момент: будучи однажды запущенным, он продолжал развиваться и далее, благодаря чему удельные княжества подвергались сами дроблению, внутри них возникали новые, но еще более мелкие удельные княжества, в то время как бывшие крупные удельные княжества становились в ряде случаев великими – как, например, появились великие князья тверской, нижегородский, ярославский, московский¹²².

Проблема феодализма на Руси. Соответственно всему этому менялся и характер власти удельного князя: эта власть все более приватизировалась, она становилась властью прежде всего земельного владыки, собственника определенной территории. Этот процесс хорошо нам знаком по истории раннего Средневековья в Западной Европе. Вместе с тем на Руси он имел довольно существенные отличия.

Как мы помним, на Западе король наделял своих вассалов землей под условием службы, предполагалось, что по получении земли заключалась вассальная присяга, вследствие чего возникали отношения сеньориально-вассальной зависимости. В свою очередь королевский вассал наделял землей своих вассалов, и таким образом возникало то, что в популярной исторической литературе определяется как лестница феодальных зависимостей. Одновременно разворачивалась борьба двух начал: сеньор желал закрепить эти отношения зависимости, что должно проявляться в его возможности согнать с дарованной земли вассала, разорвавшего вассальную присягу; вассал же боролся за то, чтобы закрепить полученные земли за собой на праве собственности, во всяком случае возможность передавать эти земли по наследству, и, кроме того, закрепить за собой, по выражению В. О. Ключевского, «державные права». Компромисс, во всяком случае юридический, был достигнут, и он заключался в том, что наследник получал право владения земельным участком, однако с ним, в свою очередь, заключался новый договор о службе. Кроме того, держатель феода приобретал на его территории, так или иначе, и функции публичной власти (нормотворческую, административную, судебную и даже фискальную).

Практика, складывавшаяся на Руси в удельный период, во многом напоминала описанное. Князь, получив удел, как правило, заставал уже здесь держателей земельных участков. Кроме того, по повсеместной практике он и сам жаловал землю другим лицам, руководствуясь служебной либо духовной потребностью. В результате получался слой самостоятельных земельных собственников. Однако получатели земель, а тем более те, кто ими владели ранее, вовсе не попадали в служебную зависимость от князя. Понятно, что иммунитетом от власти удельного князя пользовались церковные (монастырские) земли; но и те лица, которые получали землю за службу, не становились от этого вассалами удельного князя, поскольку их служба осуществлялась по договору, а этот договор предполагал сохранение старинного, еще со времен древнего русского государства, права ухода.

Короче говоря, как констатирует В. О. Ключевский, явления, напоминавшие феодальные порядки Западной Европы, есть «явления не сходные, а только параллельные». В отношениях бояр и вольных слуг к удельному князю многого недоставало для такого сходства, недоставало, между прочим, двух основных феодальных особенностей: 1) соединения служебных отношений с поземельными и 2) наследственности тех и других. В уделах поземельные отношения вольных слуг строго отделялись от служебных. Эта раздельность настойчиво проводится в княжеских договорах ХIV в. Бояре и вольные слуги свободно переходили от одного князя на службу к другому; служа в одном уделе, могли иметь вотчины в другом; перемена места службы не касалась вотчинных прав, приобретенных в покинутом уделе; служа по договору, где хотел, вольный слуга «судом и данью тянул по земле и по воде», отбывал поземельные повинности по месту землевладения; князья обязывались чужих слуг, владевших землей в их уделах, блюсти как своих. Все эти отношения сводились к одному общему условию княжеских договоров: «А бояром и слугам межи нас вольным воля». Феодальный момент можно заметить разве только в юридическом значении самого удельного князя, соединявшего в своем лице государя и верховного собственника земли. Этим он похож на сеньора; но его бояре и слуги вольные совсем не вассалы¹²³.

Заметим, что эта точка зрения уже в начале ХХ столетия подверглась активнейшей критике, суть которой заключалась в следующем.

«Старые» историки и юристы, занимавшиеся историей России, настойчиво подчеркивали особость исторической эволюции Российского государства, в частности несходство порядков, сложившихся у нас в удельный период, и тех, которые существовали в Западной Европе. Короче говоря, речь шла о феодализме: «старые» историки, будь то славянофилы или западники, сходились в одном – на Руси феодализма не было. Понятно, что эта точка зрения была подвергнута критике прежде всего со стороны марксистов, которые по определению должны были видеть во всех исторических процессах действие вполне определенных, а потому стандартных для всех стран законов. Однако возникает впечатление, что на первые позиции в критике концепции «старых» историков в начале столетия вышел Н. П. Павлов-Сильванский, по своим политическим убеждениям вовсе не марксист¹²⁴.

По счастью для нас эта сложная проблема, сложная уже в силу неопределенности и многозначности самого понятия феодализм, – эта проблема находится за пределами предмета данной работы. Оставляя ее профессионалам, остановимся лишь на некоторых, самых очевидных моментах.

Методология, избранная Н. П. Павловым-Сильванским, вполне понятна и объяснима: взяв на себя труд обосновать наличие феодализма на Руси в период между концом ХII и серединой ХVI в., он, само собой разумеется, соотносит исторические процессы, происходившие у нас и в феодальной Западной Европе, и в процессе такого сопоставления показывает, что, с одной стороны, моменты, которые считаются характерными исключительно для Руси, имели место и на Западе, и наоборот, то, что принято считать присущим западноевропейскому феодализму, имело место и на Руси¹²⁵.

И в самом деле, такие общие моменты можно обнаружить, как можно обнаружить и различия.

Феодальная иерархия. Как мы помним, характерной чертой феодального общества является иерархический характер его построения (та самая «феодальная лестница», о которой уже упоминалось). На вопрос, имело ли место подобное явление на Руси, можно ответить вполне положительно: уже само появление удельных князей свидетельствует в пользу такого суждения. Вместе с тем нельзя не заметить, что между Западом и русским государством существует различие, которое можно считать существенным: на Руси указанная «лестница» была существенно короче. Объясняется это тем, что не только великим, но и удельным князем у нас являлся Рюрикович, и, таким образом, вершина русской «феодальной лестницы» включала в себя только три ступени – великого и удельного князей, а также бояр.

С вопросом о «лестнице» связано две проблемы: во-первых, о наличии или отсутствии у нас системы вассалитета, включающей в том числе принцип «арьер-вассал не мой вассал»; и, во-вторых, об устройстве нижней ее части, составлявшей ее основу.

Вассалитет. Понятно, что великий князь имел свою дружину – бояр, или, иначе, слуг вольных, вольность которых определялась тем, что они служили по договору, имея право как выбирать кому служить, так и разрывать договор (об этом – ниже). Нет также сомнений и в том, что удельные князья также могли на тех же самых правовых основаниях иметь своих слуг вольных¹²⁶. Но могли ли иметь дружины сами слуги вольные? Утвердительный ответ на этот вопрос очевиден и подтверждается историческими фактами. В самом деле, как только произошло оседание князя и его дружины на земле, понадобилось обеспечить возможность защиты боярами своих земельных владений; так что о боярских дружинах можно вести речь еще с древнейшего периода русской истории. Можно вспомнить в связи с этим эпизод, описываемый летописью под 945 г.: «Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем, князь, с нами за данью, и себе добудешь, и нам».

Как замечает Н. П. Павлов-Сильванский, «в удельное время с переходом дружинных отношений в отношения вассальные, с превращением княжеских дружинников в слуг-вассалов князя изменилось соответственно и положение дружинников боярских. Значительная часть их осела на землю, сохранив военно-служебную связь с боярами. Боярские дружинники сделались военными слугами бояр, став к ним в те же отношения, в каких их господа-бояре стояли к князьям-сеньорам». Н. П. Павлов-Сильванский приводит ряд немногих источников, которые тем не менее, по его убеждению, содержат «вполне убедительные указания на то, что боярские дружины не исчезли бесследно в удельное время и превратились в дворы боярских слуг-подвассалов». Следует также учитывать, что довольно многочисленную группу составляли бояре, состоявшие при духовных лицах. Н. П. Павлов-Сильванский цитирует работу проф. Н. Ф. Каптерева, который отмечает, что архиерейские бояре в древнейшее время ничем не отличались от бояр княжеских по своему происхождению и общественному положению. Они поступали на службу к архиереям точно так же и на тех же условиях, как и к князьям, то есть с обязательством отбывать военную повинность и нести службу при дворе архиерея, за что получали от него в пользование земли¹²⁷. При этом архиерейские слуги вольные, как и дети боярские, не подчинены ни удельному, ни великому князю, тем самым реализуя основной принцип личной вассальной службы «вассал моего вассала не мой вассал» (vassallus vassalli mei non est meus vassallus).

Таким образом, констатирует Н. П. Павлов-Сильванский, «мы имеем в удельной Руси не только вассалов, но и подвассалов, ту же самую лестницу вассальных связей, что и во всех феодальных государствах»¹²⁸.

Положение крестьянства. Другой момент, который вызвал существенные расхождения сторонников и скептиков трактовки удельной Руси как феодальной, – это вопрос о юридическом и фактическом положении крестьянства.

По классическим воззрениям феодальное устройство общества покоится на земельных отношениях и существенным элементом этих отношений является крестьянская крепость к земле. Крестьяне-вилланы (то есть люди виллы, феодального поместья) юридически и фактически замкнуты на владельца поместья, от которого они полностью зависят, который осуществляет в отношении их не только публично-правовые (в качестве главы публичной власти), но и личные права. Одним из элементов такой зависимости является невозможность виллана уйти из поместья. Этим, по воззрениям «старых» историков, феодальная Европа отличалась от удельной Руси, где в тот исторический период крестьяне были свободны, в том числе и в решении вопросов своего территориального самоопределения. Соответственно, как полагает, например, В. О. Ключевский, в удельной Руси существовала чересчур зыбкая почва, для того чтобы на ней мог сформироваться феодальный строй. «На западе, – говорит он, – свободный человек, обеспечивая свою свободу, ограждал себя, как замковой стеной, цепью постоянных, наследственных отношений, становился средоточием низших местных общественных сил, создавал вокруг себя тесный мир, им руководимый и его поддерживающий». У нас же «вольный слуга удельных веков, не находя в подвижном местном обществе элементов для такого прочного окружения, искал опоры для своей вольности в личном договоре на время, в праве всегда разорвать его и уйти на сторону, отъехать на службу в другой удел, где у него не было упроченных давностью связей»¹²⁹.

Возражения Н. П. Павлова-Сильванского против этой позиции строятся по уже указанной нами выше схеме. С одной стороны, он утверждает, что степень суровости крепостного права в Западной Европе не следует преувеличивать; во всяком случае тамошний крестьянин при определенных условиях мог покинуть виллу. С другой стороны, как утверждает этот автор, не стоит преувеличивать и подвижность русского крестьянина: во-первых, мы знаем, что и в удельные времена существовал достаточно широкий слой старожителей, то есть людей, которые сидели на земле в течение нескольких поколений; во-вторых, уже в те времена выход крестьянина за пределы вотчины был весьма затруднен. «Наших господских крестьян удельного времени называют свободными, резко противополагая их позднейшим крепостным, основываясь на том, что они пользовались правом перехода, – пишет Н. П. Павлов-Сильванский. – Но если принять во внимание те формальности, те тяжелые для крестьян условия, которыми было обставлено это право перехода, то свобода их окажется очень ограниченной. Право перехода было, в сущности, особой формой отказа, или отрока, т. е. отречения от господина. Уйти с господской земли крестьянин мог не иначе, как только тогда, когда он открыто, формально „отрекся“ или „отказался“ от господина. При этом он должен был рассчитаться с господином, уплатить недоимки, а также особые выходные пошлины: пожилое, повоз, поворотное. При неисполнении этих условий господин не давал своего согласия на выход крестьянина, не „отказывал“ его со своей стороны; крестьянин, ушедший без „отказа и беспошлинно“, считался беглым, и в случае поимки его силою возвращали к господину. Нетрудно представить себе, как сильно стесняли свободу крестьян эти условия отказа, особенно если принять во внимание распространенную в то время, как и позднее, задолженность крестьян господам», – заключает Н. П. Павлов-Сильванский. Такая ситуация полностью аналогична той, которая складывалась и в Западной Европе¹³⁰.

Прежде всего заметим, что здесь возникает вольное или невольное лукавство: Н. П. Павлов-Сильванский осуществляет обширные обобщения и сопоставления, но только применительно к одной социальной группе, именно к господским (то есть владельческим) крестьянам. Их положение, видимо, и в самом деле было сходно с положением вилланов, однако при этом возникает вопрос, насколько правомерно делать на этом основании выводы общего характера. Иными словами, ограничивался ли в удельный период круг лиц, обрабатывавших землю, только владельческими крестьянами? И. Е. Энгельман применительно к гораздо более позднему периоду приводит суждение земледельцев-собственников относительно своей земли: «Земля великого князя, а отцовское и мое посилье». Еще «и во времена Ивана Грозного, по словам И. Е. Энгельмана, существовали свободные землевладельцы, не принадлежавшие к числу служилых людей, как это видно из вопросов, переданных царем на обсуждение Стоглавого собора»¹³¹. Во всяком случае, в тот период времени существовали крестьяне, сидевшие на черных землях, правовое положение которых отличалось от положения владельческих крестьян.

Вообще же следует предположить одно из двух: либо крестьянство было прикреплено к земле по меньшей мере уже в самом начале удельного периода – но тогда становится непонятной суть дальнейшего исторического процесса, связанного с закрепощением уже находившихся в крепостной зависимости крестьян, либо крестьяне в удельные века были свободны или, во всяком случае, не настолько несвободны, чтобы возникла основа для формирования феодальной системы в ее классическом (западноевропейском) варианте, – иными словами, это значит, что те ученые, которых подвергает критике Н. П. Павлов-Сильванский, прежде всего В. О. Ключевский, не так уж и неправы.

Иммунитет вотчинников. Характерной чертой феодальной системы, как мы помним, является то, что держатель феода осуществлял в его рамках функции публичной власти, действуя в качестве и законодателя, и верховного администратора, и судьи. Иными словами, речь идет об иммунитете феодала от власти сеньора, в том числе и короля: король осуществлял те же функции в отношении своего собственного домена, а на остальную территорию страны его власть распространялась чисто номинально. Возникает вопрос, насколько эта система действовала в удельной Руси.

Н. П. Павлов-Сильванский, сопоставляя содержание дипломов франкских королей на иммунитеты и русских жалованных грамот, находит полное сходство между ними. Как и на Западе, наши жалованные грамоты устанавливают, что княжеские наместники, волостели и низшие провинциальные чиновники – тиуны, доводчики, пошлинники, таможники – лишаются права въезжать в околицу монастыря или светского чиновника. Но тем самым привилегированный землевладелец и все люди, живущие на его земле, освобождаются в большей или меньшей степени: 1) от подчинения местной судебной власти и 2) от налогов, пошлин и повинностей в пользу казны или в пользу чиновников. Освобожденный от подведомственности местным властям землевладелец становится в непосредственную зависимость от высшей государственной власти, от короля, по отношению же к населению своей вотчины он сам занимает то место, которое освободилось с устранением королевских чиновников; в его руки переходят и функции судьи, и сборщика налогов.

Те же самые привилегии лежат в основе и русского иммунитета; вотчинник, духовный или светский, и его люди по жалованным грамотам свободны от даней и пошлин, а для населения вотчины княжеского волостеля и данщика заменяет вотчинник; для него же их заменяет сам князь. В качестве иллюстрации Н. П. Павлов-Сильванский приводит грамоту можайского и белозерского князя Андрея Дмитриевича (около 1400 г.), в которой кратко формулируются основные положения иммунитета: 1) людям игумена Кирилла «ненадобе моя дань, ни иная никоторая пошлина; 2) волостели мои к тем людям не всылают ни по что, ни судят; 3) а тех людей ведает и судит игумен Кирилло сам»¹³².

Итак, в содержательном плане иммунитет представляет собой сочетание двух моментов: с одной стороны, это независимость (полная или с ограничениями) власти данного земельного владельца от власти другого суверена, соответственно, с другой стороны, это открывавшаяся у данного землевладельца возможность осуществлять в отношении населения широкий спектр властных (публичных) прав, включая и политические права. Этими правами обладали как духовные владыки, так и светские. По словам В. Милютина, «большая часть прав, предоставлявшихся духовенству, имели не столько гражданский, сколько политический характер. Поэтому и следствием их было образование из каждой монастырской или церковной вотчины особого полунезависимого и сомкнутого в себе мира, государства в государстве». Аналогичную характеристику дает К. А. Неволин и правам, предоставляемым светским вотчинникам по жалованным грамотам: «На основании этих грамот поземельный владелец получал многие права державной власти и становился в своей вотчине как бы князем»¹³³.

Суть такого рода иммунитета выражалась прежде всего в двух группах властных полномочий: в праве своего суда и в фискальной независимости земельного владетеля.

Судебный иммунитет, насколько можно судить, по общему правилу, не был полным. Если в ведении земельного владыки находились гражданские дела, то отдельные виды уголовных дел по наиболее опасным деяниям (о «душегубстве») входили в компетенцию княжеской администрации. С течением времени, с упрочением тенденции к государственной централизации и как ее конкретное проявление круг такого рода дел постоянно расширялся. Заметим, что эта тенденция имела место и в странах Западной Европы. Кроме того, в случаях, когда возникали тяжбы между вотчинными людьми и людьми, жившими за пределами вотчины, дело разбиралось в смесных судах, то есть судах с участием наместника или волостеля. Исполнение решения суда в отношении вотчинного человека, впрочем, возлагалось на вотчинника.

Фискальный иммунитет также является весьма характерной чертой социально-экономического быта эпохи. Н. П. Павлов-Сильванский приводит обширный перечень жалованных грамот, которыми устанавливаются такие иммунитеты различным монастырям. Мы уже цитировали грамоту начала ХV в., в которой можайские и белозерские князья устанавливали: «Тем людем ненадобе им моя дань, ни иная никоторая пошлина». Чаще всего, однако, грамоты, указывая, что с монастырских людей слагаются всякие подати (дани), пошлины и натуральные повинности, перечисляют для примера разного рода налоги: «Тем людем ненадобе моя дань, ни писчая белка, ни ям, ни подвода, ни мыт, ни тамга, ни иная никоторая пошлина».

Вместе с тем иногда князья, слагая с монастырских людей общие налоги, обязывают монастырь в целом взамен этого платить им определенный ежегодный взнос (оброк): «Даст (игумен) оброку в мою казну на всякий год три рубля, а, опричь того оброку ненадобе им никоторая моя дань… ни пошлина». При этом княжеские люди совершенно устраняются от взыскания этого оброка, который вносится игуменом в княжескую казну помимо светских властей: «А привозят то серебро сами да отдают моему казначею, а даньщики мои в те их слободки и деревни к ним не въезжают, ни дани с них не емлют, ни писец мой их не пишет» (1468). Кроме того, князья нередко налагали на монастыри чрезвычайные сборы, например татарскую дань, которая, однако, также вносилась монастырем непосредственно в казну князя¹³⁴.

Заметим, что Н. П. Павлов-Сильванский ведет речь главным образом об иммунитете монастырей и раздел его работы, посвященный этому вопросу, наиболее обширен. Вместе с тем, по его утверждению, со светскими вотчинниками дело обстояло совершенно также, скудость же исторических источников на сей счет он объясняет тем, что монастырские архивы попросту велись и сохранялись с большей тщательностью, благодаря чему документы этих архивов и дошли до нашего времени. Насколько можно судить, справедливость этого утверждения в литературе не была подвергнута сомнению.

Княжеские иммунитеты. Вместе с тем вопрос об иммунитете нельзя ограничивать только отношениями между князем и вотчинниками, будь то духовными или светскими. Если трактовать категорию иммунитета предельно широко, то есть как самостоятельности или независимости того или иного субъекта от каких-либо внешних влияний, то понятно, что эта проблема касается прежде всего организации самой публичной власти в рассматриваемый исторический период. В самом деле, коль скоро на русской территории сформировалась система великих и удельных княжеств, то тем самым возникла проблема определения политической и экономической правосубъектности каждого. Соответственно, эту проблему пришлось решать в рамках отношений великих и удельных князей между собой, а также отношений между великим и удельным князьями¹³⁵.

Юридической формой, в которой фиксировалось решение этой проблемы, являлся договор, который заключался как между великими князьями, так и между великим и удельным князем. Главная идея, которая фиксировалась во всех таких договорах, – это соглашение о неприкосновенности границ (своего рода «пакт о ненападении»), причем это относилось к взаимоотношениям как великих, так и великих и удельных князей¹³⁶. Соглашение о неприкосновенности границ определялось терминами не вступаться, блюсти, не обидеть.

Так, например, в договоре Михаила Тверского и Дмитрия Ивановича (Донского) одна сторона обязуется «не искать под ним Москвы и всего, что к ней потянуло», а другая сторона, соответственно, не искать под ним «Тверь и всего, что к ней потянуло».

Следствием условия о неприкосновенности границ является невмешательство одного князя в дела внутреннего управления и суда. Московские договоры, как замечает В. И. Сергеевич, отправляются от предположения, что всякому князю в пределах его владений принадлежит право суда и управления.

В частности, за каждым князем закрепляется фискальная функция. Например, в договоре упомянутого Дмитрия Ивановича с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским можно прочесть:

А в твой ми удел данщиков своих и приставов не всылать; тако же и тобе в мой удел данщиков своих, ни приставов не всылати, ни во все мое великое княжение.

Одновременно возникает вопрос о разграничении властных прерогатив двух князей: ведь каждый из них имел право жаловать привилегии. Поэтому:

А в твой ми уделе грамот жаловальных не давати; такоже и тобе в мой удел и во все мое великое княжение не давати своих грамот. А которыи грамоты буду подавал, а те мои грамоты отоимати; а тобе також, брату моему молодшему, грамоты отоимати; кому будешь подавал в моем княжении.

Итак, иммунитет княжеской власти обрисовывается с полной определенностью и эта определенность четко фиксируется юридически (в договорах). Вместе с тем возникала проблема, суть которой нам уже известна: проблема распространения княжеской юрисдикции на людей другого князя. Этот вопрос также решался в междукняжекских договорах. В договоре Василия Дмитриевича с Владимиром Андреевичем Серпуховским (Донским) великий князь говорит:

А хто живет твоих бояр в наших уделах и в отчине, в великом княжении, а ты ны блюсти, как и своих, а дань взяти, как и на своих; а кто живет наших бояр в твоей отчине и в уделе, а тых тебе блюсти, как и своих, и дань взяти, как и на своих.

Как видим, не подвергается сомнению право каждого князя брать дань не только со своих людей, но и людей другого князя.

Право каждого из князей творить суд над своими людьми также не подвергается сомнению, однако дела в отношении чужих людей надлежало решать в общем суде, который образовывался из судей обеих сторон. Возвратимся к договору между Дмитрием Ивановичем и Владимиром Андреевичем:

А судов ти московских без моих наместников не судити, а яз иму московьскыи суды судити, тем ми ся с тобою делити. А буду опроче Москвы, а ударит ми челом москвитин на москвитина, пристава ми дати, а послати ми к своим наместником, ини исправу учинят, а твои наместники с ними. А ударит ми челом хто из великого княжения на москвитина, на твоего боярина, и мне пристава послати по него, а тебе послати за своим своего боярина.

Как видим, и проблемы, и способы их разрешения в области междукняжеских отношений ничем не отличаются о тех, которые были нами замечены применительно к отношениям с участием вотчинников. Таким образом, можно констатировать, что тогдашнее общество было буквально пронизано отношениями иммунитета, и, думается, с этой констатацией не станут спорить ни сторонники, ни противники идеи наличия феодализма на Руси.

Виды иммунитетов. Можно выделить как минимум три вида такого рода иммунитетов: 1) княжеские иммунитеты (независимость одного великого князя от другого, одного удельного князя от другого, наконец удельного князя от великого князя); 2) вотчинный иммунитет (независимость вотчинника от великого и удельного князей, а также от другого вотчинника); 3) иммунитет церковный (от светской власти).

Свое юридическое оформление все эти иммунитеты получали либо в виде договоров, либо в виде жалованных грамот. Договоры, как мы могли заметить, заключались между князьями, в том числе между великим и удельным князьями. Право на удел могло возникнуть разными способами, например по завещанию великого князя, однако форма договора, заключаемого впоследствии, видимо, должна была подчеркнуть равенство положения двух договаривавшихся сторон. Напротив, жалованная грамота, как видно уже из самого термина, есть выражение изначально неравноправного положения сторон; здесь субъект публичной власти своей волей дарует какие-то блага получателю.

Слуги вольные: право отъезда. Нам осталось рассмотреть один пункт, по которому произошло разделение сторонников и противников идеи наличия феодализма в удельной Руси, – это вопрос о подвижности слуг вольных (бояр), возможности их беспрепятственно переходить от одного князя к другому. Как мы видели, В. О. Ключевский усматривал в этом праве очень важный, конститутивный момент: практическая реализация принципа «а слугам вольным – воля» говорит о том, что эти слуги отнюдь не вассалы в западноевропейском смысле, а коли так, то при отсутствии такого важного звена рушится и все здание феодализма.

То, что этот принцип, возникший еще в древнейшей, скажем так – дружинной, Руси, действовал и в удельные времена, – с этим невозможно спорить. Например, в договоре между Симеоном Гордым и его младшими братьями (1341) говорится:

А боярам и слугам вольным воля; кто поедет от нас к тобе или от тобе к нам, нелюбья ны не держати.

При этом подтверждается и неприкосновенность имущественных прав «отъехавших» бояр: «Нам (князьям) в села их (отъехавших) не вступатися» или «А домы им свои ведати, а нам ся в них не вступати».

Итак, при отъезде боярин менял своего «работодателя», однако его имение оставалось, как мы видели, в юрисдикции прежнего князя и договоры между князьями обеспечивали сохранение владельческих прав на это имущество. Но не имея права, в силу договора, «вступатися» в села или «в домы» отъехавших, князья могли злоупотребить имевшимися у них фискальными правами – попытаться разорить отъехавшего налогами, пошлинами и прочими поборами. Этот вариант, как можно было заметить, не был упущен из виду, и в княжеских договорах ставшими чужими слугами бояр надлежало «блюсти как своих», в частности и дани с них брать как со своих.

Казалось бы, что можно противопоставить указанной позиции В. О. Ключевского, тем более позиции, основанной на исторических фактах?

Содержание возражений Н. П. Павлова-Сильванского и некоторых других историков (как, например, М. Н. Покровского), в общем, ожидаемо и основывается на уже констатированной методологии: с одной стороны, эта русская практика ничуть не (или очень несущественно) отличается от той, какая имела место в странах феодальной Европы, с другой стороны, свобода перехода у нас была не более как своего рода юридической фикцией.

Н. П. Павлов-Сильванский приводит множество примеров, когда на Западе держатели феодов переходили от одного сеньора к другому, причем нередко этот переход осуществлялся вместе с землей. Суть этих рассуждений сводится к следующему: «По общему правилу феодал владел своим феодом под условием службы, и мы знаем, что у феодалов действительно иногда отбирались их земли в случае нарушения ими договора о службе. Но рядом с этим мы знаем множество случаев, когда феодалы, разрывая договор, не теряют земли-феода, но вместе со своей землей переходят от одного сюзерена к другому»¹³⁷.

Для того чтобы несколько разнообразить изложение, предоставим возможность сформулировать содержание второй группы возражений М. Н. Покровскому. Средневековые договорные отношения очень легко поддаются идеализации, отмечает он. «Права» вольных слуг очень часто представляются по образу и подобию прав, как они существуют в современном правовом государстве. Но мы знаем, что в этом последнем права слабейшего часто бывают ограждены лишь на бумаге, а на деле «у сильного всегда бессильный виноват». К феодальному государству это приложимо в гораздо большей степени. Договорные отношения вассала и сюзерена, в сущности, гораздо более походили на нормы теперешнего международного права, которые не нарушает только тот, кто не может. В междукняжеских договорах сколько угодно можно было писать: «А боярам и слугам межи нас вольным воля», а на практике то и дело случалось, что князь «тех бояр и детей боярских», которые от него «отъехали», «пограбил, села их и домы их у них поотымал и животы и остатки все и животину у них поймал». И никакого суда и никакой управы найти на него было нельзя, кроме как обратиться к другому, еще более могущественному насильнику¹³⁸. Заметим мимоходом, что М. Н. Покровский здесь и сам, похоже, впадает в некоторый анахронизм, пусть только морально-эмоционального плана, когда с негодованием оценивает правовые порядки, существовавшие пять сотен лет назад, именно с позиций гражданина «современного правового государства». Правда, с некоторыми его констатациями приходится согласиться: они более чем актуальны и в настоящее время.

Категории слуг вольных. Переходя же к существу вопроса, прежде всего заметим, что, насколько можно судить, среда вольных служилых людей была довольно неоднородна, в этой среде можно выделить лиц с разным правовым статусом.

Во-первых, следует упомянуть о категории так называемых служилых князей¹³⁹. Эти князья могли поступать на службу либо без вотчины, либо с отчиной («служить с отчиной»).

Во-вторых, к этой категории примыкала многочисленная группа служилых бояр без отчин, которые отличались от князей, пожалуй, лишь личным достоинством. Заметим, что и в Западной Европе система, в основе которой лежало пожалование за службу лена (феода), заменяется к ХIV столетию так называемым рентным феодом, когда вассал получал от сеньора за свою службу уже не реальный участок земли, но лишь доход (ренту) с него (фьеф-рента); а в ХV в. широко распространяется, особенно в Англии и Франции, система феодальных контрактов, когда вассал обязывался служить сеньору в течение обусловленного в договоре срока просто за денежную плату. Соответственно, в обоих случаях вассальные отношения постепенно отрываются от земельного держания и превращаются в чисто денежные отношения. Судя по всему, и у нас существовало нечто подобное.

В-третьих, и те слуги вольные, которые имели вотчины, переходили на службу к другому князю, надо полагать, отнюдь не из альтруистических побуждений – они получали в качестве платы в числе прочего и вотчины.

Наконец, в-четвертых, в ряде случаев князь давал своим боярам, окончившим службу, определенные земли на кормление.

Общим для всех этих случаев является то, что здесь служебные и поземельные отношения сливаются и первые определяют вторые: отсутствие службы влечет за собой обычно и лишение земли, отданной в кормление (исключая случаи, когда земли были отданы в кормление вообще на определенный срок; понятно, что они изымались по окончании срока, даже если отношения службы и сохранялись). Это подчеркивалось в старых жалованных грамотах формулой «доколе служит мне», в более поздних же грамотах это выражение вообще исчезло, поскольку смысл его был очевиден сам по себе.

Кроме того, при отъезде само собой отпадали все те привилегии, которые были дарованы князем слуге вольному в связи с его службой (на период службы, пожизненные или наследственные).

Вернемся теперь к Н. П. Павлову-Сильванскому, который не видит в русской практике отъезда бояр никакой разницы с европейской, где 1) у держателей феодов иногда отбирались их феоды при нарушении обязанностей службы, но гораздо более существенным он считает то, что 2) существовало «множество случаев», когда феодалы, разрывая договор, вместе с феодом переходили от одного сюзерена к другому. Автор в подтверждение справедливости своего последнего замечания приводит чуть ли не обыкновение, когда держатели приграничных феодов неоднократно меняли своих сеньоров, переходя к новым и возвращаясь назад.

Применительно к первому указываемому автором моменту заметим, что использование в качестве аргумента количественного критерия для доказательства наличия или отсутствия процессов качественного характера является совершенно негодным способом. В самом деле, означает ли тот факт, что у неисправных вассалов их феоды отбирались иногда, что феоды сохранялись за такими вассалами всегда? Отрицательный ответ на этот вопрос очевиден: общим правилом является то, что феоды отбирались всегда (чаще всего с последующей передачей наследнику на основании соответствующего вассального договора) и лишь в весьма редких, можно сказать экстраординарных, случаях сохранялись за бывшим вассалом. На самом деле, вопрос заключается не в количестве случаев того или иного рода, а в той общей юридической норме, которая регулировала этот вопрос. По западному же, прежде всего германскому, праву вассал мог разорвать служебное отношение и покинуть своего сеньора, но только с утратой лена. Заметим, что как это ни парадоксально, данный факт констатирует и Н. П. Павлов-Сильванский, когда анализирует работы западноевропейских авторов по этой проблеме¹⁴⁰. Как было замечено, и на Руси слуги вольные лишались своих кормлений, однако это по праву не касалось их вотчин.

Что касается отходов держателей феодов к другим сеньорам, то на Руси такого рода случаи неоднократно имели место. В этом плане весьма показательна печальная судьба нижегородского князя Бориса Константиновича, вступившего в раздоры с великим московским князем Василием Дмитриевичем (1392): его бояре, присягнувшие ему первоначально на верность, затем с чистым сердцем все поголовно отказались от своей поддержки со словами:

Господине княже! не надейся на нас, уже бо есмы от ныне не твои и несть с тобою есмы, но на тя есмы.

Надо полагать, что переход свой нижегородские бояре осуществили вместе со своими вотчинами; это предположение кажется тем более очевидным, что их прежний князь, Борис, перестал быть сувереном, поскольку Нижний Новгород стал принадлежать московскому князю, а Бориса, его жену и детей в оковах развезли по приказанию Василия I по разным городам.

Позднее точно так же поступают московские вольные слуги после пленения и ослепления великого князя Московского Василия Васильевича. Василий Темный по ослеплении был сослан в заточение на Углече Поле; от прав своих он не отказывался и мира с похитителем своей власти не заключал. Дмитрий Шемяка был открытый враг его. Тем не менее все служилые люди Василия, за ничтожными исключениями, отъехали от него и били челом Дмитрию о приеме их на службу¹⁴¹.

Более того, такого рода случаи участились по мере централизации русских земель вокруг Москвы. Как кажется, иногда бояре, переходившие по руку московского князя из Литвы, забирали с собой даже те привилегии, которые были дарованы им лично и, стало быть, должны были отчуждаться в связи с прекращением прежней службы.

Разделение служебных и поземельных отношений. Итак, мы можем констатировать множество черт сходства в политическом и экономическом быте феодальных государств Западной Европы и удельной Руси, и решение вопроса о прекращении отношений службы здесь не является в целом исключением. Вместе с тем нельзя не заметить, что Н. П. Павлов-Сильванский удивительным образом обходит главный тезис В. О. Ключевского, именно вопрос о связанности поземельных и служебных отношений как главного признака феодализма. В самом деле, в обоих рассмотренных Н. П. Павловым-Сильванским случаях, в обилии снабженных историческими примерами, обнаруживается коренная связь отношений службы с поземельными отношениями. В первом случае слуга прекращает службу и утрачивает лен, то есть прекращает быть и субъектом земельных отношений. Во втором случае слуга прекращает службу и, как кажется, сохраняет за собой земельный участок. Однако на самом деле земельное отношение также прекращается, поскольку земельный участок выбывает из ведения прежнего сеньора и включается в состав земель сеньора нового. Как видим, при всем кажущемся принципиальном различии отношение по земле строго следует за служебным отношением.

Такого рода случаи, как мы видели, знает и западная, и русская практика. Но, интересно, знает ли западная практика случаи, когда землевладелец, чья земля находилась на территории одной сеньории, служил другому сеньору, между тем как суверенные друг другу сеньоры принимали на себя взаимные обязательства обеспечивать такой порядок? В этом-то как раз и заключается позиция В. О. Ключевского, усматривавшего «нефеодальный» характер порядков, сложившихся в Древней Руси, и именно это обошел в своих рассуждениях сторонник русского феодализма Н. П. Павлов-Сильванский.

Обратимся теперь к приведенным выше аргументам М. Н. Покровского.

Прежде всего отметим различное толкование права отъезда самими действующими лицами.

Слуги вольные рассматривали свое право как абсолютное (в том смысле, что оно не знало каких бы то ни было исключений): разорвать контракт можно было в любое время, при любых обстоятельствах и отъехать к любому князю (вспомним опять в связи с этим эпизод с нижегородским князем Борисом, бояре которого ушли от него к его противнику, московскому великому князю, именно в тот момент, когда Борис нуждался в их помощи; причем бояр не остановило даже и то, что они перед этим крест целовали на верность Борису. И такие действия в границах средневековой морали отнюдь не рассматривались боярами как измена).

Князья трактовали право отъезда бояр дифференцированно. В том случае, если отъезд осуществлялся к князю, с которыми были союзнические отношения, такой отъезд рассматривался как неприятное, но вполне правомерное действие. В том же случае, если отъезд осуществлялся к недружественному князю, то это трактовалось как неправомерное действие, как измена, благодаря чему обиженный князь считал возможным не только разорить вотчину, но и предать смерти изменившего боярина (конечно, если он имел фактическую к тому возможность).

В целом же негативный эффект от отъезда от князя одних компенсировался противоположным эффектом вследствие поступления к нему на службу других, и, таким образом, возникало равновесие, то есть то самое «международное» средневековое право, наличие которого весьма скептически оценивал М. Н. Покровский. В самом деле, для слуг вольных право отъезда казалось непоколебимым, а князь был потенциально в равной степени тем лицом, от которого отъехали, и лицом, к которому поступили на службе отъехавшие, и, следовательно, у него не было резонов отрицать право отъезда именно как право.

Ссылка же М. Н. Покровского на то, что это право часто нарушалось (что справедливо), аргументом быть не может. Юристам-социологам хорошо известно, что правопорядок не существует без нарушений, однако до тех пор, пока он существует, правонарушение есть не правило, а отклонение от правила. Если же число правонарушений правопорядка переходит некую незримую грань, то правонарушение перестает существовать, одновременно данный правопорядок исчезает, и на его месте формируется новый. Насколько можно судить, право отъезда признавалось чуть ли не до времени Ивана Грозного, и это право поддерживалось системой соответствующих «международных» договоров с участием великих и удельных князей. С течением времени это право утратило смысл, однако вместе с ним исчезли и великие, и удельные князья.

Можно делать предположения о причинах появления и сохранения права отъезда в специфических русских условиях. Возможно, это было связано с тем, что даже в раздробленной, удельной Руси сохранялась некая генетическая память о былом единстве («тень», как говорит В. О. Ключевский). Такой зримой тенью, возможно, было то, что до поры все русские князья имели один корень: все они были Рюриковичи и их обилие, различие положения и устремлений¹⁴² не препятствовало сохранению в душах большинства из них чувства этого изначального единства.

Вместе с тем право отъезда противоречило как порядкам удельной Руси, так и централизующегося русского государства. Кстати говоря, это прекрасно видел и констатировал В. О. Ключевский. «Среди удельного общества ХIV в. этот высший класс (то есть бояре и слуги вольные, дружина князя. – Е. Х.) является в значительной степени социальным и политическим анахронизмом. В его общественном положении находим черты, которые совсем не шли к удельному порядку, к общему направлению удельной жизни. Строгое разграничение служебных и поземельных отношений вольных слуг, какое проводят договорные грамоты князей ХIV и ХV в., мало согласовалось с естественным стремлением удельного княжеского хозяйства соединить личную службу вольных слуг с землевладением в уделе, закрепить первую последним и тем обеспечить удовлетворение важной и дорогой потребности княжеского хозяйства, нужды в ратных людях. Возможность для вольного слуги соединять службу в одном княжестве с землевладением в другом противоречило стремлению удельных князей возможно более замкнуться, обособиться друг от друга политически… Самое право выбирать места службы, признаваемое в договорных грамотах князей за боярами и вольными слугами и бывшее одной из политических форм, в которых выражалось земское единство Киевской Руси, теперь стало несвоевременным: этот класс и на севере по-прежнему оставался ходячим представителем политического порядка, уже разрушенного, продолжал служить соединительной нитью между частями земли, которые уже не составляли целого».

Тем более этот древний порядок противоречил новому политическому устройству единой Руси, когда переходить-то, строго говоря, было уже и не к кому.

§ 5. Аграрное хозяйство удельного периода

Натурализация хозяйства. – Исчезновение городского населения. – Климатические и географические факторы. – Мелкая запашка. – Подсобные промыслы. – Сельское хозяйство Великого Новгорода. – Новгород – центр транзитной торговли. – Железоделательные товарные производства в новгородских землях. – Политические факторы. – Русские князья – субъекты права собственности на землю. – Правовой режим земель. Вотчинники. – Возникновение явления разделенной собственности. – Частные собственники. – Бояре. – Земцы. – Долевое (сябринное) землевладение. – Вотчинники и частные землевладельцы: соотношение понятий. – Поместное землевладение в удельную эпоху. – Лица, обрабатывающие землю. – Владельческие и черносошные крестьяне. – Арендаторы земли. – Регулирование ухода земледельца в Псковской судной грамоте. – Наемные работники. – Псковская судная грамота о труде наемных работников. – Организация аграрного хозяйства. Крестьяне и сельская община. – Ойкосный тип хозяйства. – Проблема сельской общины: позиция В. И. Сергеевича. – Позиция М. Ф. Владимирского-Буданова. – Виды общин. – Вотчинное хозяйство. – Вотчина новгородских бояр. – Организация вотчинного хозяйства. Одерноватые. – Хозяйство мелких вотчинников и своеземцев.

Натурализация хозяйства. Общие условия из числа тех, которые влияли на состояние и эволюцию политической и хозяйственной систем русских земель в удельную эпоху, были определены нами ранее (§ 4). Как мы помним, еще на рубеже ХII–ХIII вв. под усиливавшимся нажимом степняков начался исход жителей днепровских русских земель на запад и северо-восток. Князья и их дружины с трудом сдерживали этот натиск, их военные возможности все более ограничивались, поэтому они сосредоточили свои оборонительные усилия на защите городов и торговых путей. Неудивительно поэтому, что сельское население, в наибольшей степени страдавшее от набегов степняков, оказалось в передовых отрядах этого все возраставшего переселенческого потока. Точку в этом процессе поставило монгольское нашествие: не менее мобильные, нежели их предшественники-кочевники, они отличались от них тем, что их целью, далекоидущей за пределы простого военного грабежа, были именно города и городская культура, и, в отличие от прежних, они обладали необходимыми военно-техническими средствами, для того чтобы сломить сопротивление городов. В результате центр русского хозяйства переместился на северо-восток, однако это было уже существенно иное хозяйство.

Как справедливо замечает И. Е. Энгельман, во времена Русской Правды, когда торговля была очень прибыльным занятием, проводилось строгое различие между горожанами и земледельцами (и это разграничение обнаруживается и в Русской Правде). После монгольского погрома население, находившееся в постоянном страхе нового нашествия номадов (то есть кочевников), отхлынуло на север, в леса, и стало там заниматься исключительно земледелием, которое не могло приносить больших доходов. Торговля, достигавшая ранее значительных размеров, почти прекратилась и во всяком случае утратила свое прежнее значение, после того как были закрыты торговые пути в Азию и Византию. Тогда горожане спустились до положения крестьян и наряду с черными крестьянами стало упоминаться название черных городских людей. Только после закрепощения крестьянства горожан стали называть посадскими людьми¹⁴³.

И в самом деле, разрушение городов и уничтожение торговых путей, а с другой стороны примерно одинаковые условия хозяйственной деятельности объективно уменьшили возможности как международного, так и внутреннего обмена; соответственно, общество элементарно обеднело (в чем немаловажным фактором оказалась дополнительная налоговая нагрузка, возложенная победителями на побежденных, причем не только денежная, но и в натуре, прежде всего людьми). Все это способствовало упрощению социальной структуры общества (оно по преимуществу становится сельским), а его хозяйство – натурализуется. Короче говоря, страна сделалась страной аграрной культуры.

Устройство сельскохозяйственного производства Северной Руси удельной эпохи складывалось под воздействием целого ряда разнородных факторов – климатического и географического, этнографического и, несомненно, политического. Эти факторы и результаты их действия прекрасно описываются В. О. Ключевским.

Климатические и географические условия. По его словам, в старой Киевской Руси главная пружина народного хозяйства, внешняя торговля, создала многочисленные города, служившие крупными или мелкими центрами торговли. В верхневолжской Руси, слишком удаленной от приморских рынков, внешняя торговля не могла стать главной движущей силой народного хозяйства. Вот почему здесь мы видим в ХV–ХVI вв. сравнительно небольшое количество городов, да и в тех значительная часть населения занималась хлебопашеством. Сельские поселения получили здесь решительный перевес над городами, причем они резко отличались своим характером от сел Южной Руси. Если в последней постоянные внешние опасности и недостаток воды в открытой степи создавали условия для формирования многотысячных сел (что можно наблюдать и сегодня), то, напротив, на севере поселенец среди лесов и болот с трудом находил сухое место, где можно было бы с некоторой безопасностью и удобством выстроить избу. На этих сухих, открытых островках, очень редких среди моря лесов и болот, можно было поставить один, два, много три крестьянских двора. Вот почему деревня в один или два крестьянских двора является господствующей формой расселения в Северной России чуть ли не до конца ХVII в. Вокруг этих деревень трудно было найти значительное сплошное пространство, которое можно было бы распахать, такие удобные места попадались незначительными участками. Их-то обитатели деревни с неимоверными трудами расчищали для посева. В то же время существовали и экономические причины, обусловливавшие мелкую запашку, – это отсутствие или, что то же, удаленность рынков, то есть отсутствие спроса. Поэтому хлебопашество на волжском суглинке должно было удовлетворять лишь насущные потребности самих хлебопашцев. Понятно, что скудный доход от хлебопашества (и, добавим от себя, опять-таки отсутствие рынка) заставлял крестьянина искать дополнительных источников, необходимых для поддержания существования, и природа (лес и болота) давала ему такие источники. Помимо традиционного сбора грибов и ягод, крестьянин обращался к местным сельским промыслам, называемым кустарными. Лыкодерство, мочальный промысел, зверогонство, бортничество, рыболовство, солеварение, смолокурение, железное дело – каждое из этих занятий издавна служило основанием, питомником хозяйственного быта для целых округов.

Таким образом, особенностями великорусского хозяйства, сформировавшимися под влиянием природы страны, являются: 1) разбросанность населения, господство мелких поселков, деревень; 2) незначительность крестьянской запашки, мелкость подворных пахотных участков; 3) подвижной характер хлебопашества, господство переносного или переложного земледелия; 4) развитие мелких сельских промыслов, усиленная разработка лесных, речных и других угодий¹⁴⁴.

Сельское хозяйство Великого Новгорода. Существенно иначе ситуация складывалась в землях Великого Новгорода (и его пригорода – Пскова). При том что географические и климатические условиях на северо-западе России мало отличаются от тех, которые были описаны применительно к центральной полосе, Новгород обладал одним, в данной исторической ситуации уникальным качеством: он оставался одним из транзитных торговых центров. Как констатирует С. Ф. Платонов, господин Великий Новгород обладал громадной территорией от Сумского посада на Белом море до водораздела Западной Двины и Ильменских рек, однако лишь немногие места в его южных волостях были доступны для успешного земледельческого труда. Вообще же земля Новгородская была «неродима» и население ковыряло землю без верной надежды на урожай лишь потому, что не рассчитывало на сколько-нибудь правильный подвоз зерна. Не только тогда, когда низовские (в Поволжье) князья, враждуя, закрывали свои границы для Новгорода, но и в обычное, мирное время новгородцы могли остаться без хлеба по ряду случайных причин. Подсобные промыслы (главным образом рыболовство) кормили, но не создавали достатка, а пушной зверь, дававший когда-то доходный товар, был уже повыбит и ушел на север и восток. В таких условиях новгородцу, чтобы жить обеспеченно и хорошо, нужно было торговать. Путем долгого, по выражению С. Ф. Платонова, «житейского процесса», сложился торговый оборот новгородского государства, основными участниками которого были сам Великий Новгород, а также Псков и Старая Руса: их рынки обратились в главные средоточия товаров, русских и «заморских». Новгород в конечном счете стал торговым посредником, «маклаком» между «заморьем» (Средней Европой) и Русью; сам он ничего не производил, а только передавал товары с севера на запад, с запада на восток и отчасти на юг, откуда для самого себя получал зерно. Основанием этого «кругового торга» служила северная промысловая добыча, а целью – обеспечение Новгорода продуктами питания¹⁴⁵.

Констатация С. Ф. Платонова, за исключением некоторых существенных моментов, о чем будет сказано ниже, является правильной. В самом деле, как отмечается в литературе, запашка в Новгородской земле была весьма незначительной, в том числе и в крупных вотчинных, включая и церковные, хозяйствах¹⁴⁶, и тому есть вполне объективные (природного характера) причины. Однако небольшие объемы производства зерна здесь, в отличие от верхневолжской Руси, компенсировались прямо противоположными средствами, в рамках активной торговой деятельности, то есть рынком.

Между прочим, отметим, что Б. Д. Греков, подвергая объяснение А. И. Никитским причины малых пашенных площадей в церковных вотчинах справедливой критике, указывает, что последний «не учитывает тут и другой, еще более важной стороны дела – отсутствия заинтересованности в большом производстве хлеба, так как хлеб не стал еще сколько-нибудь заметным товаром. Когда эта заинтересованность появилась, церковь, как и все другие землевладельцы, нашла и рабочие руки»¹⁴⁷. Критика Б. Д. Грекова справедлива хотя бы потому, что небольшие земледельческие площади имела ведь не только церковь, но и светские вотчинники, так что причины малой запашки по крайней мере не могут быть сведены к дефициту рабочих рук (который в силу действия рыночных закономерностей мог быть легко и достаточно быстро восполнен – при наличии, разумеется, свободных рабочих рук). Вместе с тем объяснения самого Б. Д. Грекова вряд ли могут быть приняты, ибо, как мы видели, и хлеб в те времена был весьма заметным, более того значительным, товаром, как и заинтересованность в больших объемах его присутствия на рынке существовала всегда. Причина малых объемов собственного производства хлеба в Новгороде и его пригородах кроется в другом, эта причина чисто рыночного свойства, и о ней уже было сказано выше: местное производство хлеба было ограничено природными условиями, а произведенный продукт, очевидно, в любом случае (или по общему правилу) в сравнении с привозным был более дорогим.

Возвращаясь к С. Ф. Платонову, обратим внимание на один аспект его вывода, который кажется нам существенно неправильным, а именно на то, что Великий Новгород определяется им в качестве исключительно «маклака», ничего не производившего посредника в торговом обороте. На самом деле подсобные промыслы местного сельского населения отнюдь не ограничивались рыболовством или добыванием других источников пропитания (не связанных с обработкой земли), напротив здесь имелись производства, которые (и здесь также можно увидеть зримое отличие от центрального региона) являлись весьма высокотехнологичными. Причина тому все та же: это вовлеченность страны в рыночный оборот. Если крестьяне на северо-востоке с помощью подсобных промыслов, упомянутых лыкодерства, зверогонства, бортничества, рыболовства (исключая, пожалуй, лишь солеварение и железоделательное производство, и то в небольшой степени), пытались компенсировать недостаточность пашенного хозяйства для себя, то здесь, в условиях относительно развитого рынка, появлялась возможно развития промышленного, то есть товарного, производства.

В самом деле, наличие рынка обеспечивало возможность эволюции в промышленное производство такого крестьянского промысла, как железоделательный (в Водской пятине и, скорее всего, в Железном Устюге, то есть в нынешней Устюжне); возможно такой же характер носил соляной промысел: соль в сколько-нибудь значительных объемах по определению производилась не для собственных нужд, а для продажи.

Например, Б. Д. Греков цитирует другого советского ученого, В. Н. Кашина, который на основе писцовых книг 1500–1505 гг. исследовал железоделательное производство, бывшее в конце ХV в. на побережье Финского залива (в Водской пятине). Здесь существовали районы крестьянской промышленности по выделке и обработке железа, работавшие на обширный и массовый рынок, применявшие наемный труд и выдвигавшие или начинавшие выдвигать крестьян-предпринимателей. В. Н. Кашин не подвергает сомнению товарный характер этой промышленности. По его словам, «крестьянская железоделательная промышленность с применением наемного труда и с заложенными в ней возможностями превращения в мануфактуру существовала до появления привилегированной мануфактуры правящих классов»¹⁴⁸. Как видим, крестьяне-промышленники Водской пятины конца ХV в. были предшественниками тех русских крепостных крестьян, которые через триста лет, в конце ХVIII в., явились основателями многих династий российских промышленников. Другое дело, что, скорее всего, железоделательное производство Водской пятины и Устюжны обслуживало нужды не международного, а местных рынков.

Политические факторы. Перейдем теперь к политическим факторам, оказавшим влияние на характер и эволюцию аграрного производства в удельную эпоху.

В этом ряду следует упомянуть прежде всего изменение как правового и фактического положения князя, так и его ментальности. Как пишет по этому поводу, например, И. Е. Энгельман, на эти два момента решающее влияние оказало монгольское владычество. По его словам, в княжествах, в отличие от Великого Новгорода, князья и являлись наиболее крупными землевладельцами. При этом (в домонгольскую эпоху) земля, на которой сидела масса населения, считалась зависимой от князя, но эта зависимость выражалась только уплатой дани; фактически землею владели сидевшие на ней люди, в отличие от собственно княжеских или дворцовых земель, которыми точно так же, как и княжими городами, рыбными ловлями и лесами, управляли дворцовые чиновники. Подчинение России монголам не осталось без влияния и на эту сторону правовых отношений. У монголов действовало правило: вся земля принадлежит хану – царю, все подданные его рабы, и тот, кто владеет землею, получает ее от царя, для того чтобы служить царю – живому воплощению государства. Это воззрение было усвоено московскими великими князьями и Московским царством¹⁴⁹.

Как представляется, правота И. Е. Энгельмана относительна ввиду того, что автор излишне категоричен и односторонен. Во-первых, здесь описывается нормальная (в смысле распространенная повсеместно, в том числе и в Западной Европе, феодальная) схема: есть король, номинальный государь королевства, у короля есть в пределах королевства собственный домен, в котором он является еще и земельным собственником. Во-вторых, И. Е. Энгельман зря приписывает монголам новый порядок земельных отношений: с одной стороны, все это было присуще и феодальным отношениям Запада (предоставление земельного участка – феода под условием службы), без всякого, конечно, рабства – монгольские ханы считать могли как угодно, – с другой стороны, поместная система у нас отнюдь не охватывала всю систему поземельных отношений, ибо были и другие земельные собственники – вотчинники (правда до поры) и церковь (монастыри). В-третьих, монгольское владычество в том смысле, в каком трактует И. Е. Энгельман, имело значение, видимо, исключительно для мировоззрения великих князей: будучи «налоговыми агентами» ханов, платившими им «выход» с определенной территории, они, вероятно, с течением времени должны были воспринимать территорию, с которой они взимали налоги, в качестве единого объекта, каким-то образом им принадлежавшего. Так что монгольский фактор в данном аспекте в лучшем случае можно считать в качестве катализатора определенного процесса, но отнюдь не в качестве его причины.

Результат монгольского влияния в том виде, в каком И. Е. Энгельман его формулирует применительно к московским государям, в крайнем случае может быть отнесен на конец процесса, то есть на то время, когда эти государи стали «государями всея Руси». Применительно же непосредственно к этому процессу его значение можно усмотреть существенно в ином. Русские князья, сделавшись подручниками ордынских ханов, тем самым были освобождены от осуществления политических функций, и тем самым они сделались владельцами своей земли на началах частного права (права собственности). В особенности это касалось, разумеется, удельного князя, которого от этих функций отделяла еще и фигура великого князя, наделявшего его уделом. Короче говоря, мысль о государе, блюстителе общего блага как цели государства, не могла установиться в удельном княжестве, где общественный порядок строился на частном интересе князя-собственника, а отношения свободных лиц к нему определялись не общим, обязательным законом, а личным добровольным соглашением. Потому, продолжает эту мысль В. О. Ключевский, как скоро утвердилась мысль о принадлежности удела князю на праве собственности, его державная власть оперлась на это право и слилась с ним, вошла в состав его удельного хозяйства. Тогда и получилось сочетание отношений, возможное только там, где не проводят различий между частным и публичным правом: верховные права князя-вотчинника рассматривались как доходные статьи его вотчинного хозяйства, и к ним применяли одинаковые приемы пользования, дробили их, отчуждали, завещали; правительственные должности отдавались во временное владение, в кормление или на откуп, продавались; в этом отношении должность судьи сельской волости не отличалась от дворцовой рыбной ловли, там находившейся. Так частное право собственности на удел стало политической основой державной власти удельного князя, а договор являлся юридическим посредником, связывавшим эту власть с вольными обывателями удела¹⁵⁰. Заметим, что такое мировоззрение князя-вотчинника в значительной мере владело и великими князьями: они ведь тоже не в меньшей мере, чем князья удельные, дробили, отчуждали и завещали свои верховные права, и эта практика продолжалась московскими великими князьями даже и в тот период, когда русское государство становилось единым, тем самым во многом препятствуя этому процессу (§ 10).

Правовой режим земель. Вотчинники. Итак, князем-вотчинником был удельный князь, однако таким же во многом вотчинником был и великий князь, кроме этих двух, существовали и другие вотчинники, не обремененные княжеским титулом (о чем будет сказано ниже), и все они являлись земельными собственниками. В связи с этим возникает первый вопрос, связанный с определением правового режима соответствующих земель.

Земельные отношения между великим и удельными князьями регулировались договорами, которые определяли иммунитет удельного князя от великокняжеской власти. Что касается земель, находившихся в ведении князя, то они разделялись на три категории: дворцовые, черные и боярские (принадлежавшие на праве частной собственности другим вотчинникам, церковным или светским). На первых князь непосредственно осуществлял свою хозяйственную деятельность, используя для этих целей рабочую силу зависимых от него людей либо на тех или иных правовых основаниях привлекаемых к труду свободных лиц. Третья категория земель представляла собой вотчины, находившиеся, соответственно, в частной собственности других лиц, права которых также были обеспечены иммунитетом от власти как своего, так и чужого князя (который закреплялся, например, жалованными грамотами). Черные же земли сдавались в аренду под определенными условиями крестьянам или другим лицам; поскольку чаще всего таким условием являлась выплата оброка, эти земли назывались оброчными, а крестьяне, их обрабатывавшие, – черными, или оброчными, людьми¹⁵¹. При этом князь удерживал за собой верховное право на все земли своего удела, включая и те, которые входили в состав вотчин других собственников. Иначе говоря, возникало явление разделенной собственности (dominium divisum), хорошо известное и в странах Западной Европы¹⁵². Впрочем, полное отождествление вотчины и лена было бы, на наш взгляд, неосмотрительным: по выражению К. П. Победоносцева, «вотчинное право стремилось к полной свободе распоряжения»¹⁵³, и это стремление было повсеместным, как у нас, так и на Западе; однако, насколько можно судить, у нас такое стремление вотчинному праву частично удалось реализовать в удельную эпоху. Это нашло свое выражение как минимум в трех моментах: во-первых, собственниками своих вотчин некоторые лица являлись до получения князем своего удела и, стало быть, вне зависимости от его волеизъявления (пожалования лена); во-вторых, наши вотчинники бояре (слуги вольные) со времен древних имели право отъезда с сохранением вотчины в своей собственности; в-третьих, у нас вотчинники имели право вообще не служить. Таким образом, у нас не было обязательной связи служебных отношений с поземельными, что является обязательным свойством ленных отношений (§ 4).

Каким же образом образовался этот социальный слой вотчинников?

Достаточно лаконично и исчерпывающе ответ на данный вопрос формулирует В. О. Ключевский. По его словам, если в ХII в. служилые люди получали от князей денежное жалование, что является свидетельством того, что внешняя торговля накопляла в руках князей обильные оборотные средства, то в областях Верхней Волги с ХIII в. этот источник оскудевал и натуральное хозяйство начинало опять господствовать. В ХIV в. при тамошних княжеских дворах главным способом вознаграждения служилых людей были «кормление и довод», занятие доходных судебно-административных должностей по центральному и областному управлению. Но и кормления были ненадежным источником дохода, поскольку определялись общим неустойчивым положением удельных княжеств, которые находились в постоянной динамике (то возникая, то прекращаясь, то сужаясь, то расширяясь), при таких условиях никакой источник княжеского дохода не казался надежным. Эта изменчивость общественных отношений заставляла служилых людей искать обеспечения в экономическом источнике, который был надежнее всех других, хотя и испытывал действие общей неустроенности общественного порядка, в землевладении: оно, по крайней мере, ставило положение боярина в меньшую зависимость от хозяйственных случайностей и капризов князя, нежели денежное жалованье и административное кормление. И в Киевской Руси прежнего времени были в дружине люди, владевшие землей; там сложился и первоначальный юридический тип боярина-землевладельца, основные черты которого долго жили на Руси и оказали сильное действие на развитие и характер позднейшего крепостного права, замечает В. О. Ключевский, однако боярское землевладение, скорее всего, не достигло там значительных размеров, так что не производило заметного действия на ее политическую роль. Теперь оно получило важное политическое значение в судьбе служилого класса и с течением времени изменило его положение и при дворе князя, и в местном обществе, заключает В. О. Ключевский¹⁵⁴.

Мы бы сделали ошибку, если бы ограничили круг вотчинников князем и его слугой вольным (боярином). Дело в том, что у бояр также могли быть слуги, которые наделялись ими землей на тех или иных правовых основаниях. Некоторые из них получали землю на праве собственности, то есть в качестве вотчины, образуя тем самым еще один слой вотчинников. В порядке иллюстрации этого положения сошлемся на В. И. Сергеевича, который, комментируя случай, когда Иван III по завоевании Новгорода отобрал у некоторых князей и бояр их служилых людей и поместил их на конфискованных у Новгорода землях в Водской пятине¹⁵⁵, замечает, что слуги частных лиц были очень разного состояния; наряду с вотчинниками, среди них могли быть и лица, которые ровно ничего не имели. Какого рода люди были послужильцы, которых Иван Васильевич испоместил в Водской пятине, это трудно сказать, замечает В. И. Сергеевич. Он вывел их «из княжеских и боярских дворов», они, следовательно, жили не у себя, а в господских дворах, однако это не значит, что они не могли иметь своих вотчин: если государь обратил на них внимание, то, конечно, потому, что это были люди состоятельные, а не голь перекатная, заключает В. И. Сергеевич.

И в «княжеской России» (по выражению В. И. Сергеевича) у князей появляется множество мелких слуг; все эти мелкие слуги, как лица свободные, тоже могли быть вотчинниками. Как следует из писцовых книг Московского государства, здесь, как и в Новгороде, право владеть недвижимостью принадлежало как физическим лицам обоего пола, так и юридическим. В числе вотчинников писцовые книги называют бояр, детей боярских, гостей, торговых людей, посадских, епископов, монахов, попов, монастыри, церкви; из слуг – дьяков, подьячих, конюхов, псарей, поваров¹⁵⁶.

Частные собственники. Характерной чертой Руси удельного (а, скорее всего, и более древнего) периода является наличие значительного социального слоя частных земельных собственников.

В Великом Новгороде¹⁵⁷ значительными земельными владениями обладала церковь (владычная кафедра и монастыри). Причины и одновременно средства достижения этого результата нам хорошо известны по практике католической церкви в странах Западной Европы: это освоение пустопорожних земель с обращением их в собственность; пожертвования мирян на помин души; дарения самого господина Великого Новгорода; купля и заклад (то есть дача денег под залог земельной недвижимости, когда в случае просрочки в уплате осуществлялся переход права собственности на заложенную землю).

Такими же средствами приобретали земельную недвижимость и частные лица. В общем все они, даже во многом и формально-юридически, разделялись на две категории – землевладельцы крупные и мелкие.

В числе первых находятся бояре. Следует при этом пояснить специфический характер этого общего термина, применяемого к данному конкретному случаю. Как пишет В. И. Сергеевич, в Новгороде, как и во всей Древней Руси, термин боярин означал всех состоятельных людей, к которым принадлежала и весьма широкая масса землевладельцев. Понятно, что эти состоятельные люди весьма различались по своему богатству, что находило выражение, по определению В. И. Сергеевича, «в предикатах»: большие бояре, великие, нарочитые и противоположность им – меньшие. Это разделение нашло отражение и в писцовых книгах, в которых небольшие земельные владения называются боярщинками, а их владетели – бояришками; о более же крупных владениях выражаются так: «Ивановская боярщина» или «из старины был двор боярский». Как констатирует В. И. Сергеевич, имения купцов также называются боярщинами¹⁵⁸.

Существенно иначе трактует этот вопрос А. И. Никитский – он выделяет бояр в отдельный социальный слой. По его словам, «в особенности, в значительных размерах поземельная собственность сосредоточивается в руках бояр: это был собственно землевладельческий класс Великого Новгорода». Вместе с тем поскольку земля служила в то время главным источником содержания, то владение землей встречается и у всех других общественных классов Новгорода, у купцов и у житьих¹⁵⁹.

Как это ни покажется парадоксальным на первый взгляд, но указанные точки зрения можно попытаться примирить. Дело в том, что два почтенных ученых по-разному, но оба правильно трактуют сам термин бояре, и делают они это вслед за историческими источниками. В самом деле, боярином на Руси мог быть назван вообще человек достойный и состоятельный. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в писцовых книгах таким достойным и состоятельным человеком (боярином) назван купец. В то же время, и это прекрасно известно и В. И. Сергеевичу, боярами являлась особая социальная группа людей, выполнявших вполне определенную социальную роль. Видимо, их и подразумевает А. И. Никитский, когда говорит о боярах как об особом землевладельческом классе Великого Новгорода.

Переходя к категории мелких земельных собственников, приходится констатировать снова расхождения между В. И. Сергеевичем и А. И. Никитским. Речь идет о трактовке такой своеобразной группы, как земцы. Расхождения обнаруживаются прежде всего в определении момента возникновения этой социальной группы, а стало быть и в ее составе. Насколько можно судить, В. И. Сергеевич склонен связывать ее возникновение с тем временем, когда со времени Ивана Великого начался процесс если не полной ликвидации, то существенного ограничения частного землевладения в Новгороде, когда, в частности, производился вывод новгородцев, прежде всего состоятельных, в другие части Московского государства и, соответственно, расселение на освобождавшихся землях других людей на началах поместного землевладения. Соответственно земцами (или своеземцами) назывались люди (без различия размеров их земельных владений), которые до поры сохраняли право собственности на свои владения¹⁶⁰.

А. И. Никитский, напротив, склонен считать, что понятие своеземцев не связано с указанным процессом и что, соответственно, происхождение этого понятия более древнее. По его словам, земцами и сельниками назывались мелкие земельные собственники: как следует из самого названия, это были обладатели сел, то есть небольших участков, достаточных для поддержания самих владельцев или же только немного более значительных. Состав этого класса, по словам А. И. Никитского, был довольно разнообразный. К числу земцев относились прежде всего лица духовного звания (священники, дьяконы, поповы дети), приобретавшие себе клочки поземельной собственности. Главным, однако, источником, подпитывавшим эту социальную группу, были молодшие люди Великого Новгорода, равно как и население пригородов. Наличие в среде земцев лиц, принадлежавших к низшему разряду новгородского общества, засвидетельствовано многими данными, заключает А. И. Никитский¹⁶¹. Заметим, что и В. И. Сергеевич в качестве представителей земцев, описываемых в источниках, называет купцов, посадских людей, иконников, конюха, попа, то есть, в общем, не слишком отходит от трактовки социального состава земцев¹⁶².

При незначительности величины земельных участков, а также вследствие их дробления в порядке наследования возникает явление долевого землевладения. В новгородских писцовых книгах деревни, находившиеся в руках разных владельцев, называются вопчими. Число таких владельцев «вопчей» деревни было различным, по подсчетам В. И. Сергеевича доходя до девяти. В качестве владельцев выступали самые разные лица: владыка, бояре большие и малые, лица, которых В. И. Сергеевич определяет термином крестьяне-своеземцы, попы, монастыри, церкви и т. п. С момента конфискаций новгородских земель к числу таких лиц присоединяется и великий князь Московский, имевший общие деревни с другими указанными лицами¹⁶³.

Что касается Московского княжества, то наличие частных земельных собственников здесь обнаруживается источниками, относящимися к ХIV в., прежде всего из духовных грамот московских князей: в них постоянно упоминаются купленные ими у частных людей села и деревни. Например, Иван Калита, судя по завещанию, купил 11 сел, находившихся в разных местах; его сын Семен упоминает о семи купленных им селах. Этот факт дает В. И. Сергеевичу основания для вывода о том, что в начале ХIV в. у московских князей были те же способы приобретения недвижимости, что и у частных лиц, а частные собственники «были во Владимире, Ростове, Переяславле, Костроме и, надо думать, везде; у них князья и покупали себе земли». Даже в самом городе Москве не все принадлежало князьям: там были дворы и земли, принадлежавшие частным лицам и лишь потом перешедшие к князьям, – впрочем, эти земли и дворы могли быть не куплены, а конфискованы¹⁶⁴.

Владельцы таких общих земель определяются термином сябры. Кто такие сябры по своему статусу, мнения в литературе расходятся. Во всяком случае, если судить по ст. 92 и 106 Псковской судной грамоты (имеющим чисто процессуальный характер), сябры являются участниками некоего товарищества, которое Судная грамота вполне определенно отличает от торговых товариществ¹⁶⁵.

Вотчинники и частные землевладельцы: соотношение понятий. Возникает вопрос: в чем заключается различие между вотчинниками и этими частными земельными собственниками и есть ли вообще такое различие? В самом деле, вотчинники ведь также могли иметь землю вне зависимости от воли князя (скажем, получив ее еще до того, как появился сам князь), их служба не была связана с владением землей: они, как уже было сказано, могли свободно отъехать либо не служить – на их правах как собственниках вотчины это все никак не сказывалось. Возникает, кстати, впечатление, что такой высококлассный специалист, как В. И. Сергеевич, похоже, вовсе не делает различий между частным и вотчинным владением; об этом можно судить по тому, с какой настойчивостью он подчеркивает тот факт, что вотчинники могли не служить, как и то, что он прямо указывает в числе именно вотчинников не только бояр, детей боярских, княжеских слуг (дьяки, подьячие, конюхи, псари, повара), но и гостей, торговых людей, посадских, а также духовных лиц (епископы, монахи, попы, монастыри, церкви). В значительной мере такое отождествление, видимо, основано на фактах: так, например, в писцовых книгах Новгорода земля своеземца-попа могла быть названа отчиной (то есть вотчиной). Таким образом, можно считать фактом то, что в рассматриваемый период времени попросту отсутствовала строгая (и точная) юридическая терминология и однотипные экономико-правовые явления могли определяться различными терминами, как и наоборот, одно и то же явление имело несколько юридических определений.

Некоторые разграничения все же можно попытаться провести: 1) «своеземец» (в широком, не в чисто новгородском смысле) был в любом случае частное лицо, и он, соответственно, скорее всего, не обладал иммунитетом от княжеской власти, то есть, с одной стороны, он не обладал правом суда и публичного управления на своей земле, а с другой стороны, на его землю и людей, пребывавших на этой земле, распространялась княжеская (или вотчинная) юрисдикция; 2) «своеземец» как частное лицо не обладал ни в коем случае правом и обязанностью службы; вотчинник по своему статусу изначально был слугой князя (боярином или дворским), поэтому он изначально и был обязан службой, от которой в порядке исключения его могли освободить. Большинство, впрочем, предпочитало служить, ввиду возможности получения дополнительных благ от службы, кроме того большинство все же получало свои вотчины из рук князя.

Следует обратить внимание еще на одно существенное обстоятельство. Упоминаемый нами факт покупки сел великими московскими князьями, несомненно, является свидетельством существования на Руси как в начале удельного периода, так и в конце его широкого слоя частных земельных собственников. Но здесь ведь, идя от противного, можно заметить и тот факт, что московские князья, приобретая путем купли села и деревни, сами становились земельными собственниками. Каков же был их правовой статус в данном случае? Определяя этот статус, необходимо заметить, что земли приобретались «надо думать везде», то есть в том числе и за пределами Московского княжества. И в самом деле, Иван Калита купил, в частности, села в Новгороде и Ростове. Следует предположить, что в этом последнем случае князь оставался таким же частным лицом, коим был и предыдущий собственник, а это означает, что и приобретенная земля сохраняла характер частного владения, на которую распространялась юрисдикция местной власти (в приведенном примере – Великого Новгорода и ростовского князя). В частности, остается неясным, обелялись ли эти земли или облагались налогами на общих основаниях.

Отметим, что иногда (впрочем, насколько была распространенной эта практика, судить трудно) публичная власть предпринимала меры, направленные на то, чтобы земля, находившаяся в ее юрисдикции, не переходила к субъектам иной юрисдикции. Например, договор между Новгородом и великим князем Тверским (начало ХIV в.) устанавливает недопустимость покупки тверичами¹⁶⁶ земель в Новгороде. В том же случае, если покупка все же была совершена, предписывается возвратить продавцу землю и получить с него деньги. В случае отсутствия продавца или денег у него земля подлежала выкупу Новгородом и отходила к нему¹⁶⁷.

Обратим в заключение внимание на еще один любопытный факт. Как мы могли заметить, частное землевладение и купля-продажа земли были распространены и в ХIV, и в ХVI столетиях, и в Московском, и в других княжествах, и в Великом Новгороде, причем в этой бойкой торговле недвижимостью принимают участие не только светские, но и духовные лица: церковные иерархи (митрополит или епископ), попы и даже простые монахи. Этот факт кажется довольно удивительным, учитывая, что монахи (а в их число входят и митрополит, и епископ) по своему статусу не могут быть собственниками, тем более собственниками земельными. Очевидно, что либо, скажем так, духовно-правовой статус монашествующих не был определен в то время с достаточной четкостью, либо здесь кроется какая-то тонкость, на данный момент нам недоступная.

Поместное землевладение в удельную эпоху. Остановимся в заключение на таком историческом явлении, как поместное землевладение: имела ли место эта форма, получившая широкое, более того едва ли не исключительное, распространение в позднейшие времена, в удельную эпоху?

В исторической литературе предметом широкого обсуждения является содержание духовного завещания Ивана Калиты, княжившего с 1325 по 1340 г., в котором упоминается только об одном помещике, некоем Бориске Воркове, которому он дал село в Ростове:

А что есмь купил село в Ростове Богородичское, а дал есмь Бориску Воръкову, аже иметь сыну моему которому служити, село будет за ним, не иметь ли служити детем моим, село отоимут.

Это конечно, не значит, что одним помещиком Бориской Ворковым дело и ограничилось. Интересное суждение на сей счет делает Н. П. Павлов-Сильванский. Как он замечает, «наши исследователи давно обратили внимание на известие о Бориске Воркове; его правильно называют помещиком, но некоторые при этом неправильно считают его первым, а другие и единственным помещиком времени Калиты, основываясь на том, что великий князь упоминает только о нем одном. Духовная грамота отнюдь не допускает такого заключения. Разделив между сыновьями свои московские села, Иоанн Калита в конце грамоты говорит особо о своих „селах купленых“ и тут, между прочим, замечает, что Богородическое село, купленное в Ростове, он дал Бориску Воркову под условием службы». В связи с этим Н. П. Павлов-Сильванский констатирует, что исследователи не обратили внимания на то, что здесь идет речь о селе, купленном Калитой в чужом княжестве, Ростовском, которое в 1328 г. еще не принадлежало Москве (ростовские князья подчинились Москве после смерти князя Федора Васильевича, то есть после 1331 г.), и что Калита поставил Воркова в исключительное положение, а именно, не желая стеснять вольность его службы, предоставил ему право служить кому он хочет из трех сыновей-наследников, сохраняя за собою пожалованное ему село. О селах, пожалованных слугам в пределах московских владений, разделенных между князьями-наследниками Семеном, Иваном и Андреем, не надо было упоминать особо, потому что условия пожалования были хорошо известны, а принадлежность таких сел тому или другому князю определялась границами выделенных им уделов. Бориско Ворков, конечно, не был единственным помещиком того времени; факт пожалования села слуге в чужом княжестве свидетельствует не об исключительности, а, напротив, о распространенности практики условного пожалования земель, заключает Н. П. Павлов-Сильванский¹⁶⁸.

В связи со сказанным нас интересует два вопроса. Один – узко-юридического, другой – более общего социологического плана.

Итак, Бориско Ворков был слугой великого князя Московского Ивана Калиты, а затем одного из его сыновей и при этом владел поместьем, территориально расположенным в другом княжестве. В связи с этим возникает интересный в юридическом плане вопрос о системе сложившихся в этой ситуации отношений.

Прежде всего следует предположить, что территориальные владетели, в том числе московские князья, приобретая земли, причем повсеместно, в том числе и за пределами своих княжеств, во всех этих случаях действовали как обычные частные лица – соответственно, и земли, ими приобретенные, сохраняли качество частных земельных владений. Из этого следует, что собственник земельного участка (Калита или его наследник), распоряжаясь им по своему усмотрению, имел право придать ему качество поместья, отдав его, например, Бориске Воркову под условием его службы великому князю Московскому или его наследнику (то есть в рамках отношений между собственником-князем и этим Бориской). Вместе с тем эта земля не могла получить правовой режим вотчины, ибо в качестве частного владения оставалась в юрисдикции местного (в нашем случае ростовского) князя. Не в данном конкретном случае, а в принципе нельзя, правда, исключить того, что по договору между князьями купленному участку или его конкретному владельцу мог быть предоставлен иммунитет от местной княжеской юрисдикции. Впрочем, все это не более чем предположение.

Трактуя этот вопрос в общесоциологическом плане, полагаем возможным заметить следующее.

Прежде всего, можно вполне допустить правомерность логических рассуждений Н. П. Павлова-Сильванского, предполагавшего широкую распространенность условных земельных пожалований: платить землей в обществе с аграрным хозяйством проще и естественнее, чем платить монетой. Правда, при этом вряд ли можно считать широко распространенной практику наделения поместьями в чужих княжествах: показательно, в частности, то, что и Калита, приобретший села не только в Ростове, но и в Новгороде, упоминает только о ростовском Бориске Воркове, так что этот случай можно считать уникальным.

Вместе с тем, не исключая правоты гипотезы Н. П. Павлова-Сильванского о широком распространении поместного землевладения в границах уделов, следует задать вопрос о том, имел ли этот факт какое-либо значение для существовавшей в тот исторический период социально-экономической действительности. Как представляется, на этот вопрос нужно ответить сугубо отрицательно: на существующие удельные порядки это не оказывало никакого влияния. Во-первых, в условиях «плюрализма форм» земельных владений условное владение было одной из этих форм, то есть являлось одним из естественных элементов удельного порядка. Во-вторых, условное владение не выходило, по общему правилу, за границы удела, это было частное дело держателя удела и его слуги. Так что все это существенно отличается от позднейших времен, когда условное владение (поместное землевладение) в рамках единого государства сделалось государственным институтом, то есть перешло в сферу публичного права.

Лица, обрабатывающие землю. До сих пор мы вели речь о тех формах, в которых выражалось в удельные века владение землей, и, соответственно, о категориях землевладельцев. Перейдем теперь к характеристике лиц, землю обрабатывавших, то есть земледельцев. Разумеется, нас также интересует и вопрос организации хозяйства и труда в аграрном секторе.

В целом можно говорить о двух группах земледельцев – свободных и несвободных. В свою очередь, правовое положение свободных лиц дифференцировалось в зависимости от ряда конкретных обстоятельств. Прежде всего их можно различать в зависимости от категории той земли, на которой они сидели. В ХIII и ХIV столетиях устанавливается различие между «белыми» землями, свободными от податей, и «черными», с которых платилась обычная дань. В число «белых» земель входили собственные земли князя, земли духовенства и бояр; «черных» – те, на которых сидели свободные земледельцы. Определения последних – люди, смерды, черные люди; как плательщики дани они определялись как даньские люди, писменные, или численные (то есть люди, зачисленные в монгольские или позднейшие княжеские переписи), тяглые люди, сошные (то есть платившие дань «с сохи»). Позднее появился термин черные сошные люди. В конечном счете под влиянием монгольского, точнее говоря исламского, фактора (ибо монголы исламизировались) появляется обобщающий термин крестьяне (от изначального христиане)¹⁶⁹. Крестьяне могли также сидеть и на вотчинных («белых») землях.

Общим между «черными» (черносошными) крестьянами и теми, которые обрабатывали вотчинную землю, было то, что, во-первых, они оставались лично свободными людьми и могли беспрепятственно покинуть обрабатываемые ими участки, во-вторых, и те и другие не имели земли в собственности, обрабатывая землю, находившуюся в собственности другого лица и выплачивая за это соответствующие пошлины. Этим крестьяне отличались от новгородских земцев и вообще лиц, являвшихся поземельными собственниками. Различие же между ними заключалось в том, что они находились под юрисдикцией либо князя, либо вотчинника, которые творили суд над ними и осуществляли сбор в свою пользу указанных пошлин.

Кроме того, существовали земледельцы – арендаторы земли или получившие от землевладельца ссуду. В разных местах они носили определение изорников, половников или четников (плативших за аренду часть полученного продукта или конкретно половину – половники); серебренников (платившие деньги [«серебро»] за взятую у землевладельца ссуду); половников-серебренников.

Правовой статус такого рода лиц выпукло обрисован Псковской судной грамотой, издание которой относится к концу ХIV в. (1397)¹⁷⁰. Изорники (от изорати – вспахать) – мелкие арендаторы земли, как правило, на условиях платы в размере одной четверти урожая. В Грамоте (построенной по принятому в те времена казуистическому принципу) описывается характер взаимоотношений земледельца и хозяина земли, выделяется категория старых изорников, то есть давно сидящих на отведенных им земельных участках; определяются порядок доказывания по искам, вытекающим из отношений между сторонами, наконец имущественные последствия, наступавшие вследствие смерти изорника или его самовольного ухода. Чрезвычайно характерной стороной отношений между изорником и землевладельцем является то, что первый нередко (но не обязательно всегда) получал от второго определенное имущество деньгами или хлебом (покруту), которое в литературе часто принято определять как ссуду. Возникновение института покруты (в современном переводе – подмоги) является вполне объяснимым: претендующий на получение земельного участка в пользование человек далеко не всегда обладал достаточными средствами, для того чтобы начать хозяйственную деятельность, поэтому он и обращался к арендодателю за соответствующей помощью.

К изорнику по правовому положению примыкают и такие лица, как огородник или рыболов (то есть лицо, получившее право хозяйственного пользования рыбными ловами)¹⁷¹.

Для нас чрезвычайно важным представляется содержание ст. 42 Грамоты (эта статья некоторыми историками определяется как «знаменитая», что является несомненным свидетельством как того, что она выступает в качестве предмета особого внимания со стороны исследователей, так и того, что это внимание не случайно). В силу этой статьи:

Если землевладелец захочет отказать [зависимым] земледельцу, огороднику или рыболову [пользующимся участками в его имении], то отказ должен производиться в день Филиппьева заговенья (14 ноября); точно так же, если захотят отказаться от своих участков зависимый земледелец, или огородник, или рыболов, то для отказа устанавливается тот же срок. Никакой другой срок отказа не допускается, независимо от того, по чьему желанию он совершается – землевладельца ли или же зависимых от него земледельца, огородника или рыболова¹⁷².

Итак, в данном случае мы встречаемся едва ли не с первым на Руси актом нормативного закрепления факта несвободы земледельца в реализации его решения уйти от землевладельца. Именно поэтому его уход в любое другое время, кроме Филиппова заговенья (14 ноября), будет признан неправомерным и повлечет негативные для него последствия в виде конфискации и продажи землевладельцем оставшегося в имении движимого имущества беглеца с целью компенсации выданной им покруты (подмоги). В соответствии со ст. 76:

Если зависимый земледелец убежит из имения за границу [Псковского государства] или куда-нибудь в другое место [внутри Псковского государства], а его движимое имущество останется в имении, землевладельцу же предстоит взыскание с земледельца подмоги, то он должен взять у князя и у посадника пристава и пригласить волостных старост и сторонних людей и в присутствии [этих] приставов и сторонних людей продать движимое имущество земледельца и вырученное взять в уплату подмоги. Если же вырученной от продажи суммы окажется не достаточно для покрытия подмоги, земледелец же по истечении некоторого времени возвратится, то землевладелец имеет право предъявить к нему иск для возмещения недостающей части подмоги. Землевладелец не подвергается штрафу [за то, что забрал имущество земледельца]. А земледелец [по возвращении] не имеет права предъявлять иск к землевладельцу об имуществе (оставшемся в имении).

Таким образом, можно, как кажется, сделать вывод, что Псковская судная грамота с ее днем Филиппова заговенья является достаточно отдаленным предшественником будущего общерусского Юрьева дня. Следует, правда, отметить ряд характерных особенностей, отличающих содержание ст. 42 Псковской судной грамоты.

Прежде всего обращает внимание то, что «правило Филиппова дня» относится не только к земледельцу, но и землевладельцу. Поэтому установление возможности отказа от договора именно в Филиппов день (14 ноября), как в последующем Юрьев день (26 ноября), имело прежде всего здравый хозяйственный смысл: это время, когда завершены все сельскохозяйственные работы и, стало быть, одностороннее расторжение договора в наименьшей степени нарушит интересы противоположной стороны. Впрочем, при этом нормативно закрепляется преимущественное положение землевладельца, ибо он имел право требовать с зависимых от него земледельца, огородника или рыболова и без письменного документа, путем устной публичной огласки своей претензии, подмоги – денег и всякого хлеба, указывая, какого именно: пшеницы яровой или озимой, независимо от того, с чьей стороны состоялся отказ – землевладельца ли или же земледельца, огородника или рыболова (ст. 44).

В этом контексте заметим, что правило ст. 42 касалось не всех земледельцев, а лишь тех, которые обрабатывали землю на основе соответствующего договора, и смысл этой и некоторых других норм Судной грамоты заключается в том, чтобы защитить имущественные интересы земельного собственника, давшего арендатору ссуду. Примечательна в связи с этим ст. 63 Грамоты, в силу которой:

Если какой-нибудь зависимый земледелец откажется у землевладельца от занимаемого в его имении участка, или же если отказ произойдет со стороны землевладельца, то [в обоих случаях] в момент отказа [между ними] должен быть произведен [полный] расчет: землевладелец получает следуемую ему часть продуктов [с участка], земледелец – часть, причитающуюся ему.

Как видим, «зависимый земледелец» здесь является зависимым лишь в силу договора и на срок его действия (заметим в скобках, что и сам этот термин является весьма условным, он применен советскими авторами, которые должны были непременно, в силу известных идеологических причин, обнаружить классический феодализм в указанном историческом периоде). Обе стороны являются частными лицами, действующими в рамках договора, – соответственно, землевладелец не обладает в отношении «зависимого земледельца» какими-либо властными, в том числе судебными, полномочиями и споры между сторонами рассматриваются в установленном порядке компетентными органами публичной власти. Иными словами, мы имеем в данном случае исключительно частноправовые отношения и соответствующий механизм правового регулирования.

Таким образом, вывод о том, что установление нормы о Филипповом дне является первым шагом на пути к установлению крепостного права, одним из завершающих актов на пути к которому явился запрет перехода крестьян в Юрьев день, – такой вывод имеет право на существование, однако он не должен абсолютизироваться. Одного установления экономической зависимости земледельца, легитимируемого средствами частного права, недостаточно – необходимо, чтобы этот процесс сопровождался соответствующим изменением организации публичной власти. Будем иметь это в виду при трактовке причин и условий, определивших возникновение крепостного права в России.

Укажем, наконец, на такой социальный слой лиц, занятых в аграрном секторе, как наемные работники. Как мы помним, закупы, будучи лицами, занятыми по найму в сельскохозяйственном производстве, привлекли к себе значительное внимание авторов Русской Правды (§ 3), что можно считать очевидным признаком довольно широкого распространения здесь отношений наемного труда. Как уже было сказано, сам термин был употреблен в Русской Правде и более, как кажется, не применялся, однако этот факт вовсе не означает, что полностью исчезло само явление. У нас нет данных относительно степени его распространенности, а тем более организационной и территориальной структуры, поэтому в этом вопросе приходится ограничиваться лишь предположениями. Скорее всего, учитывая характер аграрного производства в Северо-Восточной Руси, о чем шла речь выше, необходимость в применении труда по найму здесь должна оказаться относительно невысокой: для крестьян, занятых добыванием средств для жизни себя и членов своих семей, привлечение дополнительных рабочих рук было бы не более как совершенно ненужным обременением; что касается землевладельцев, то они могли удовлетворять свои потребности в чужом труде за счет лично зависимых от них лиц (холопов) и в какой-то мере обязанных оброком тех же крестьян. Кроме того, в условиях чрезвычайно слабо развитого торгового и денежного оборота землевладельцам было проще и естественнее сажать работников на землю, обеспечивая их земельным участком и средствами, необходимыми для ведения собственного хозяйства, то есть превращать их в крестьян, причем зависимых от них экономически.

Несколько иначе дело должно было обстоять там, где отношения товарно-денежного обмена были более развиты, то есть в Великом Новгороде и Пскове. Здесь эти отношения должны были проникать и в аграрное производство, а стало быть затрагивать сферу применения труда. На этот вывод нас наталкивает содержание Псковской судной грамоты, ряд статей которой свидетельствуют о довольно широком распространении в Псковской земле отношений труда по найму, в том числе и в аграрной сфере. К этой сфере имеет отношение ст. 42, согласно которой:

Если дворовый наемный работник отойдет от хозяина, не дожив до срока, то он получает наемную плату по расчету зажитого времени; а предъявить иск о следуемых ему зажитых деньгах [в случае неуплаты хозяином] он имеет право в течение года со дня ухода; хотя бы работник прожил у хозяина 5 или 10 лет, раз он не получил наемной платы за работу, то он может требовать ее за все это время. По истечении же года с момента ухода наемные работники теряют право иска на хозяевах.

Как видим, речь идет о дворовом наемном работнике, а это предполагает, что такое лицо живет во дворе нанимателя. Наемными работниками становились лица, которые не обладали средствами, необходимыми для ведения собственного хозяйства, и для поддержания своего существования вынуждены были поступать в услужение к другим крестьянам. В Новгороде, судя по источникам, такие лица, «жившие за чужим тяглом», определялись как закладники, складники, суседы, захребетники, или подворники. Из них значительное распространение, особенно к концу независимого существования Великого Новгорода, получили захребетники и подворники, которые нередко находились в услужении не одного, а нескольких крестьян. Жили эти люди обычно во дворах своих нанимателей; однако часто захребетники и подворники занимали отдельные дворы, особенно когда они состояли не за одним, а за несколькими крестьянами. Захребетники (подворники), как правило, выполняли работы вместе с хозяином, но иногда «не пахали пашни», а выполняли другие работы в интересах хозяина.

Выражение жившие за чужим тяглом, как, собственно, и сам термин захребетник, означают, что эти наемные работники не тянули тягло перед государством и не находились в каких-либо отношениях с собственниками земли¹⁷³.

Организация аграрного хозяйства. Крестьяне и сельская община. Крестьянское хозяйство функционировало главным образом на началах самостоятельного труда земледельца и членов его семьи, без привлечения или с минимальным привлечением наемных работников. Значительную роль, даже существенно более значительную, нежели наемный труд, в хозяйственной деятельности имело привлечение, в меру экстренной необходимости (например, постройка дома), труда соседей (что нашло определение в чрезвычайно характерных терминах помочи и толоки). Судя по тому, как описывается крестьянский быт в источниках и специальной литературе, крестьяне сохраняли существовавший с древнейших времен хозяйственный универсализм, совмещая в себе качества и земледельца, и ремесленника, и по мере необходимости торговца. Таким образом, мы здесь видим тот тип хозяйства, который К. Бюхер в свое время определил как ойкосный и который хорошо нам известен из истории экономического быта западноевропейских стран, как, впрочем, и из истории гораздо более ранних времен.

Существенный интерес в связи с этим представляет вопрос о том, как были сорганизованы эти ойкосные хозяйства и были ли они вообще каким-либо образом сорганизованы. Иными словами, речь идет о проблеме сельской общины. Мы уже касались этого вопроса применительно к древнейшей истории России, поэтому остается повторить, что споры относительно общины в литературе, причем как российской, так и иностранной, ведутся давно и продолжаются чуть ли не по сию пору. Существуют расхождения по этому вопросу и применительно к удельной эпохе.

Одним из убежденных противников идеи о существовании сельской общины в этот период был В. И. Сергеевич. Поскольку существование крестьянской общины (мира) в России в ХIХ в. было неоспоримым и вполне наглядным фактом, В. И. Сергеевич, разумеется, не мог это отрицать. Поэтому в его задачу входило не отрицание наличия крестьянской общины, а установление момента, когда она возникла, и он этот момент связывает с формированием русского централизованного государства, причем, по его мнению, в формировании крестьянского мира едва ли не решающая роль принадлежала именно публичной власти. Приведем некоторые его суждения на этот счет.

Опираясь на новгородские писцовые книги, древнейшие из которых относятся к концу ХV в. (то есть ко времени Ивана III), В. И. Сергеевич констатирует: в этих книгах упоминаются лишь земли, конфискуемые у частных владельцев, здесь «нет ни одного клочка земли, принадлежавшего крестьянским общинам». «Отсутствие указаний в новгородских писцовых книгах на землевладение крестьянских общин имеет решающее значение по вопросу о земельной собственности крестьянских общин. Если ни в одном из 172 погостов, подробно описанных в древнейших книгах, не было ни одного клочка, принадлежавшего крестьянским общинам; если в книгах конца ХVI в. сохранились указания на конфискацию частной земельной собственности и ни одного – на принадлежность земли крестьянским общинам, то потому, надо думать, что таких собственников в Новгороде и не было. А в Новгороде было все, что было и в остальной Руси. Надо думать, что и в остальной Руси собственность крестьянских общин не принадлежит к исконным явлениям нашей истории». Землевладение крестьянских общин возникает «уже на глазах истории», и в Новгороде несколько позднее, чем в Москве, делает вывод В. И. Сергеевич¹⁷⁴. При этом, как уже было сказано, в формировании этой формы землевладения огромную роль, по мнению В. И. Сергеевича, сыграла публичная власть, причем по преимуществу фискальные соображения: прежние повинности землевладельца переводятся на оброк в государеву казну, но этот оброк определялся не на каждую деревню или двор, как определялся доход прежнего господина, а огульно на все имение. Раскладка нового оброка между отдельными членами становится делом всех крестьян, то есть общины, а вместе с этим должна зародиться и мысль, что и земля общинная¹⁷⁵.

Итак, В. И. Сергеевич категорически отрицает наличие общинного землевладения и опирается в своих выводах на исторические источники. В связи с этим заметим, что, например, его современник, М. Ф. Владимирский-Буданов, утверждает прямо противоположное и в доказательство своих выводов также ссылается на исторические источники. По его словам, на севере в ХIV и ХV в. «поземельные общины несомненно существовали повсюду, в чем нас убеждают поземельные акты тех времен»¹⁷⁶.

Возникает вопрос о причинах столь странного расхождения в воззрениях указанных двух выдающихся ученых-юристов, которое, впрочем, как уже было сказано, наблюдается в историко-юридической науке и в дальнейшем, доходя вплоть до настоящего времени.

Для начала заметим, что предметом расхождения является достаточно узкая сфера – характер земельных отношений. Вместе с тем при всей своей относительной узости поземельные отношения в условиях аграрной эпохи составляют основу социального мироустройства, и поэтому обращение к ним является вполне оправданным (хотя только ими вопрос, разумеется, не исчерпывается).

Обратим внимание далее на то, что историческими источниками, на которых В. И. Сергеевич основывает свои выводы, являются новгородские писцовые книги, которые начали составляться со времени Ивана III. Эти книги представляют собой описание частных земельных владений в Великом Новгороде; сведения, содержащиеся в писцовых книгах, в дальнейшем использовались при решении вопроса о конфискации земель у собственников в рамках централизаторской политики московского правительства. Конфискованные земли затем перераспределялись между другими владельцами, а бывшие собственники переселялись в другие земли Московского государства или, во всяком случае, меняли свой прежний статус.

Сказанное позволяет объяснить то заблуждение, в которое впадает В. И. Сергеевич. В самом деле, он утверждает, что во всей Руси, включая и новгородские земли, «собственность крестьянских общин не принадлежит к исконным явлениям нашей истории». Но означает ли этот факт доказательством того, что земля повсюду находилась в индивидуальной частной собственности крестьян? Думается, что отрицательный ответ на этот вопрос поддержат если не все, то подавляющее большинство специалистов-историков.

Таким образом, крестьяне повсеместно не являлись субъектами права частной земельной собственности – ни коллективными (в рамках общины), ни индивидуальными. Это в полной мере относится и к Великому Новгороду, где своеземцы (земцы) были частными земельными собственниками, а крестьяне – нет. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что в писцовых книгах нет и «ни одного клочка земли, принадлежавшего крестьянским общинам», зато упоминаются земли своеземцев разного рода, что вполне объяснимо: земли описывались на предмет их изъятия у собственников, коими крестьяне не являлись.

Примечательно то, что В. И. Сергеевич, будучи прекрасным специалистом, замечает, что и после конфискации земель у частных собственников и перехода их к государству крестьяне становятся владельцами земель не на праве собственности, а на прекарном праве (ибо в ХV, ХVI и даже ХVII в. «никому в голову не приходило определять права крестьян на государевы земли», поскольку «всем было ясно, что они не своеземцы, не собственники»), однако это обстоятельство ничуть не помешало становлению сельских общин, которые, по его мнению, «теперь только и возникают». Итак, на протяжении трех столетий (а на самом деле существенно дольше, во всяком случае и после ХVII в.) русский крестьянин не был собственником земли, однако на каком-то этапе этого периода он существовал единолично, а затем – в рамках общины. Этот парадокс В. И. Сергеевич никак не объясняет.

Ссылаясь на исторические документы, В. И. Сергеевич пишет: после конфискации частных землевладений «и отдельные крестьяне, и целые общины могут и действительно считают себя владельцами государевых земель. Но эти общины первоначально образуются из совокупности крестьян, сидевших на землях одного определенного своеземца»¹⁷⁷. Учитывая сказанное ранее, нет никаких оснований считать, что указанная «совокупность крестьян» должна была непременно существовать разрозненно, а не могла сформировать какую-то организационную общность, которая обеспечивала бы им возможность совместного решения дел, затрагивавших общие интересы. Это тем более вероятно в условиях крупного вотчинного хозяйства¹⁷⁸.

Из сказанного следует то решение, которое по неизвестным причинам игнорирует В. И. Сергеевич: проблема общины находится вообще в стороне от проблемы права земельной собственности. Придется пояснить. Право крестьян на землю, предполагающее владение, пользование и распоряжение землей, встроено в систему разделенной собственности, о которой уже говорилось выше. В этой системе, разумеется, общине вообще нет места. Однако как только речь зайдет об организационных формах реализации указанного права, то сразу же напрашивается предположение, что оно может быть реализовано либо в индивидуальной, либо в коллективной форме. Здесь-то и обнаруживается справедливость заключения М. Ф. Владимирского-Буданова (и других авторов), обнаруживших широкое, едва ли не повсеместное распространение поземельной общины в удельную эпоху, – и это отнюдь не противоречит всему тому, о чем говорил В. И. Сергеевич, соображения которого были приведены выше.

М. Ф. Владимирский-Буданов выделяет две разновидности общин – большие (высшие), которые назывались волостями, и меньшие, составлявшие части волости – села или деревни (Н. П. Павлов-Сильванский приводит еще один термин – волостки), а также родовые общины – дворы (печища) и товарищества¹⁷⁹.

Как отмечает Н. П. Павлов-Сильванский, территории волостей в древности были очень обширны, но при этом весьма малочисленными. На обширном пространстве среди нерасчищенного леса и болот были разбросаны маленькие поселки, деревни в один, два или три двора, тянувшие к центральному пункту волости – погосту с церковью. Территория волости определялась крайними пунктами разбросанных поселений, а прилегавшие к ним леса обычно долгое время оставались неразмежеванными от соседних волостей; только тогда, когда с двух противоположных сторон поселки разных волостей, врезываясь все дальше вглубь леса, наконец, сходились настолько близко, что при пользовании лесом между крестьянами разных волостей начинались столкновения, только тогда волости точно устанавливали свои границы, копали межи и грани тесали на деревьях.

При расширении хозяйства волостей и увеличении числа поселений и численности населения происходило разделение волости на более мелкие общинные союзы, те самые волостки (о которых упоминалось выше)¹⁸⁰.

Земли волости находились во владении и пользовании отдельных лиц; что касается распоряжения, то здесь М. Ф. Владимирский-Буданов указывает два варианта. В первом случае распоряжение находилось в ведении волости, и в этом случае периодически производились переделы земельных участков между членами общины. Такие переделы осуществлялись с периодичностью примерно раз в десять лет. Такой вариант, однако, встречался весьма редко – как правило, земельные участки находились в наследственном пользовании и владении членов общины.

Как и в более древние времена, жители селились на общинных землях добровольно, с обязательством нести определенные повинности, и оставляли свои земли, когда хотели. Распределение земель между общинниками производилось по приговору общины следующим образом: как правило, перед переписью или после нее собирались мирские сходы, на которых и распределялась земля, причем не в равной мере для каждого из общинников, а сообразно его средствам и состоянию. Во время монгольского владычества появилось новое деление земель, ранее неизвестное, – деление на обжи и выти, соответственно которому и производилась раскладка податей и повинностей. Таким образом, деление земель на выти имело чисто административное значение, оно производилось в целях более точного распределения земли между всеми членами общины и взимания с них податей и повинностей. Те члены общины, которые могли обработать более одной выти, получали две и более, те же, которые не были способны обработать выти, получали определенную долю ее (впоследствии такие общинники получили наименование бобылей). На выти делились только пахотные и сенокосные земли; леса же, озера, реки с береговыми землями и другие угодья не подлежали разделу между общинниками, и ими владела община сообща¹⁸¹. Заметим, что такой порядок существовал и в западноевропейских странах.

Во главе волости стояли выборные старосты и сотские, аналогично в селах существовали старосты, сотские и десятские. Вместе с тем все наиболее важные вопросы, прежде всего связанные с землепользованием, приобретением или отчуждением земельных участков, наделением землей новых членов, определением границ наделов, – все такого рода вопросы решались старостой совместно с общиной. Н. П. Павлов-Сильванский приводит характерную формулу из документа тех времен. В одном судном деле, бывшем в конце ХV столетия, крестьянин, отстаивая свои права на участок леса, заявляет судье: «А мне, господине, тот лес дала волость, староста со крестьяны». В судных делах от лица общины постоянно выступают «староста и все крестьяне», или староста действует в качестве уполномоченного от всех крестьян; князья, обращаясь к волости (то есть к общине), адресуют свои грамоты «старосте и всем крестьянам». Весьма часто в документах говорится о вопросах, решаемых общиной в целом, например крестьяне «лес добывают» на езовое дело (то есть на устройство рыбных затонов) «сами всею волостью в своих лесех»; двор приказчика и доводчика «ставят волостью»; «волостью на приказчика и на слугу и на доводчика крестьянам рожь на хлеба и солод на квас молоти»; крестьяне «церковь ставят волостью, селом Ярогомжем» и т. д.¹⁸² Само обилие дел, которые могли быть реализованы только сообща, миром, является свидетельством того, что должна была существовать определенная организационная форма, обеспечивавшая решение этих общих вопросов.

Вотчинное хозяйство. Основные черты организации хозяйства в крупных вотчинах (как и церковного хозяйства) попытаемся охарактеризовать, обратившись к Великому Новгороду, для чего нам придется прибегнуть к подробному цитированию превосходного труда А. И. Никитского, в котором освещается, в частности, и этот вопрос¹⁸³.

Приступая к его изложению, прежде всего заметим удивительное сходство организации вотчинного хозяйства с той, которая сложилась в свое время в древнеримских виллах. Такое сходство сложилось, разумеется, не потому, что новгородские бояре были хорошо знакомы с бытом римского патрициата, а потому, что было порождено сходством условий их существования. Дело в том, что, как и у римлян, экономические и политические интересы новгородского боярства (в широком смысле) были сосредоточены не в их сельских владениях, а в городе. В городе бояре имели часто не один, а несколько домов, где хранилось основная часть имущества. Входя в городскую элиту, боярин должен был реализовывать целый ряд связанных с этим функций: он поддерживал благолепие соответствующего приходского храма, должен был участвовать в организации и проведении всякого рода братчин (пиршеств, в рамках которых часто решались разные деловые проблемы), встреч с иноземными гостями (в широком смысле), с великими князьями или их представителями. Боярин должен был играть существенную роль в поддержании политической жизни Новгорода, а для этого ему нужно было обеспечивать покупку голосов новгородской черни. А. И. Никитский замечает по этому поводу: боярин был важный деятель на вече и как таковой нуждался в твердой опоре своих соседей. «Улица могла принять его под свою защиту в случае какой-либо напасти; конец и улица могли дать ему средства к деятельной борьбе на вече со своими противниками. Все это могло быть добыто не иначе, как решительным привлечением на свою сторону уличан и кончан. А такое привлечение неизбежно предполагает частое угощение соседей, прием их и жизнь с ними запанибрата. В худших случаях боярин, просто-напросто, должен был бросать большие денежные средства для того, чтобы в известном столкновении иметь на своей стороне как можно больше народа, особенно из низшего класса, который за деньги не прочь был приходить на вече и громко кричать в интересах своего патрона»¹⁸⁴. Картина, живо напоминающая политические реалии Афин классической эпохи или времен поздней Римской республики!

Короче говоря, если боярин желал оставаться в городской элите, он должен был держать постоянно руку на пульсе экономической, социальной и политической жизни, а жизнь эта протекала именно в городе. Поэтому он вынужден был практически постоянно пребывать в городе и иметь достаточные средства, для того чтобы вести соответствующий образ жизни. Понятно отсюда, что и управление имением было организовано примерно по тому образцу, по которому организовывалось управление римской виллой. Владелец осуществлял периодические выезды в свое имение, во время которых он производил инспекцию состояния дел, принимал управленческие решения и производил при необходимости суд. Кроме того, он и его семья посещали свои сельские владения для отдыха. Для всех этих целей в имении имелись необходимые боярские резиденции.

Что касается непосредственного и постоянного управления имением, то это возлагалось на соответствующих лиц, именуемых посельскими (посельниками), но чаще – ключниками. В качестве ключника могло выступать лицо, назначенное из числа боярской челяди или из местных крестьян. Доход ключник получал за счет специально выделенного ему земельного участка, а также сбора с крестьян натурой, позднее – деньгами.

При характеристике организации боярского хозяйства Новгородской и, видимо, всей Северной Руси следует принимать во внимание то, что, во-первых, как уже было сказано, площади запашки в имениях были невелики, а во-вторых, они чаще всего не представляли собой единого целого, а были разбросаны более или менее небольшими клочками по разным местам, часто довольно далеко отстоявшими друг от друга. По своей структуре земля, входившая в имение, разделялась на собственно господскую (по известному определению – домениальную), земли, предоставляемые землевладельцам отдельным представителям своей челяди, в частности ключникам, наконец земли, находившиеся в ведении крестьян. Те из них, которые получали от землевладельца ссуду, именовались половниками, поскольку отдавали за это половину годового дохода (позднее – треть, четверть и даже пятину).

Обработка домениальной земли осуществлялась главным образом господскими рабами (которые также определялись как одерноватые или просто как чернь). Таким образом, замеченное В. О. Ключевским обыкновение «применять рабовладение к землевладению», сложившееся еще в древнейшей Руси, продолжало существовать и в удельную эпоху. Правда, с течением времени численность такого рода работников неуклонно снижалась – частью под влиянием христианской проповеди (в частности, в силу того, что по духовным завещаниям несвободные получали вольную), а в еще большей части благодаря тому, что использовать труд свободных лиц по вольному найму, по крайней мере в Новгородской земле, становилось более выгодным, чем применять труд несвободных людей.

Тем не менее, судя по наблюдениям Н. П. Павлова-Сильванского (которые он сформулировал на основании упомянутых духовных), применение рабского труда практиковалось и в конце удельной эпохи, в середине ХVI в., причем не обязательно только в Новгороде. С точки зрения форм применения труда можно различать две категории этих людей: это страдные слуги, в частности называемые деловыми, и черные люди, которыми являлись холопы, посаженные на пашню и ведшие самостоятельное крестьянское хозяйство¹⁸⁵.

Хозяйство мелких вотчинников и своеземцев. Такого рода организация хозяйства была присуща крупным вотчинникам, причем не только в Великом Новгороде. Правда, аналогичная описанной система хозяйства в других землях Руси была обусловлена, как следует предположить, несколько другими причинами. Конечно, здесь не было городского хозяйства и отсутствовала (или прекращала существование) вечевая городская демократия. Однако в этих землях вотчинники были обязаны княжеской службой либо сидели на кормлениях, ввиду чего весьма часто отсутствовали в своих вотчинах. И даже при том, что некоторые бояре и слуги вольные могли не служить, это все же было исключением из правил, и, кроме того, крупные вотчинники часто владели не одной, а несколькими вотчинами, так что основания для описанной выше организации вотчинного хозяйства у них были ничуть не меньшие, нежели у новгородских бояр.

Иным образом дело должно было обстоять с организацией хозяйства мелких вотчинников и новгородских своеземцев. Судя по описанию А. И. Никитского, эти последние часто пребывали в своих землях, в городе же имели дома, находившиеся под попечением дворников, причем расположенные в пределах городской стены, а это должно означать, что дома эти являлись для своеземцев лишь убежищами на случай военного нашествия. Конечно, поскольку среди этих мелких земельных собственников были и люди, имевшие дело в городе, например занимавшиеся торговлей, то они, соответственно, и проживали преимущественно в городе, однако в основной своей массе земцы жили в своих имениях¹⁸⁶.

Из сказанного вытекает то, что земцы вынуждены были принимать гораздо большее и непосредственное участие в управлении своим хозяйством, а, возможно, и сами осуществляли непосредственную хозяйственную деятельность. Короче говоря, здесь землевладение в какой-то мере совпадало с земледелием, а стало быть своеземец по роду своих занятий и по положению своему приближается к крестьянину (вспомним, что В. И. Сергеевич употребляет термин крестьянин-своеземец).

Примерно такую же ситуацию можно предположить и применительно к мелким вотчинникам всех других земель Северной Руси.

§ 6. Промышленность в удельный период

Органические и минеральные богатства Руси. – Растительный и животный мир. – Известия иностранцев. – Минеральные богатства. – Охота и рыболовство. – Право охоты в Западной Европе. – Право охоты в России. – Охота аристократов. – Монастырский охотничий промысел. – Право охоты простонародья. – Легенда о Луке Колоцком. – Основания возникновения права охоты. – Княжеская охота. – Право охоты великого князя и удельных князей. – Охотничий промысел на Севере. – Организация охотничьего дела на Руси. – Уставная грамота ильмехотских бобровников. – Социальное обособление охотников и рыбаков. – Организация охотничьего промысла на Севере. – Перерабатывающая промышленность: ремесла. – Влияние монгольского нашествия. – Свидетельство Плано Карпини. – Количественные, качественные и системные последствия монгольского нашествия. – Городские и деревенские ремесленные промыслы. – Вотчинное ремесло. – Хозяйственное значение монастырей. – Рядки – «деревенские города». – Солеварение. – Мельничное дело. Изготовление еды и одежды. – Мельницы на Руси. – Изготовление еды и питий. – Изготовление одежды и обуви. – Строительство. – Кризис каменного строительства. – Плотничье дело. – Производство и обработка металла. – Великий Новгород. – Кузнечное дело. – Медники. – Монетное дело.

Очевидным элементом и одновременно следствием эволюции хозяйства русских земель от городской культуры к аграрной явилось изменение общего состояния промышленности и торговли. Если попытаться охарактеризовать этот процесс в целом, то он заключается в натурализации всех составляющих промышленной и торговой деятельности (как содержания ее, так и организационных форм).

Сразу же оговоримся, что термин промышленность здесь нельзя трактовать в его современном смысле, в данном случае смысл этого понятия восходит к слову промысел, то есть к деятельности, связанной с добыванием средств к существованию, при этом, однако, не связанной с обработкой земли или ведением скотоводческого (птицеводческого) хозяйства. В этом контексте термин ремесло является более узким, поскольку ремесленная деятельность связана главным образом с обработкой объектов труда (сырья) в целях производства какого-либо продукта. Наглядный пример: рыболовство, охота и даже добыча соли являются промыслами, однако вряд ли эти промыслы могут быть безоговорочно признаны ремеслами.

Итак, нас интересуют два взаимосвязанных момента: во-первых, круг тех промыслов, которыми кормились люди удельной эпохи, и, во-вторых, социальная организация этой деятельности.

Органические и минеральные богатства Руси. (I). Природные условия жизни людей на северо-востоке Руси в удельную эпоху ничуть не изменились в сравнении с древнейшими временами: страна с ее обширными лесами, болотами, реками и озерами была изобильна разного рода зверьем и рыбой, грибами и ягодами, медом, и все это обеспечивало широкие возможности для развития соответствующих промыслов. О природных богатствах растительного и животного мира России в рассматриваемый период времени можно достаточно наглядно судить по свидетельствам иностранцев, посещавших в разное время Россию (А. Контарини, С. Герберштейн, Дж. Флетчер и др.). В особенности подробное описание дает Флетчер (посетивший Москву в 1588 г.), который отмечает обилие на Руси яблок, груш, сливы, вишни, дынь, огурцов, арбузов, малины, земляники, брусники и многих других ягод «в каждом лесу и огороде», таких хлебных растений, как пшеница, рожь, ячмень, овес, горох, греча, просо, «которое почти одинакового вкуса с рисом». Все эти рода хлеба, по словам Флетчера, «произрастают в весьма достаточном количестве, даже в избытке».

Флетчер свидетельствует, что «естественных произведений (употребляемых самими жителями и отправляемых в большом количестве за границу для обогащения казны царской и народа) очень много, и они весьма важны». В числе таких «естественных произведений» меха, такие как «черно-бурые лисьи, собольи, рысьи, бурой лисицы, куньи, горностаевые, серые беличьи, бобровые, меха росомахи, шкуры большой морской крысы, имеющей запах выхухоли, беличьи, серые и красные, и лисьи, красные и белые». Лучшие собольи меха добывались «в областях Печорской, Югорской и Обдорской, а низших сортов в Сибири, Перми и других местах». Черные и красные лисицы шли из Сибири, а белые и бурые из Печоры, откуда получали также белые волчьи и белые медвежьи меха; оттуда же, а также из Перми вывозились лучшие меха росомахи, а лучшие куньи – из Сибири, Кадома, Мурома, Перми и Казани. Лучшие рысьи, беличьи и горностаевые меха шли из Галича и Углича, много также из Новгорода и Перми. Лучшего сорта бобры водились в Мурманске, близ Колы. Другие пушные звери «родятся во многих местах, а некоторые из них даже везде». Мед и воск производились главным образом в Мордве и Кодоме («близ земли черемисских татар»), а также «в большом количестве» в Северской, Рязанской, Муромской, Казанской, Дорогобужской и Вяземской областях¹⁸⁷. Сало вывозилось из Смоленской, Ярославской, Углицкой, Новгородской, Вологодской, Тверской и Городецкой областей.

Важную разновидность промыслов такого рода составляла выделка лосиных и коровьих, а также козьих кож. Лоси «самой крупной породы» водились около Ростова, Вычегды, Новгорода, Мурома и Перми, «а мелкой – в царстве Казанском». Отмечается наряду с этим широко развитый промысел ворвани (или рыбьего жира), рыболовство, в том числе связанное с добычей белужьей, осетровой, севрюжьей и стерляжьей икры, добываемой «в большом количестве на реке Волге». Флетчер перечисляет «города, замечательные по рыбной ловле»: Ярославль, Белоозеро, Новгород, Астрахань и Казань.

Наконец, «в большом количестве» из сосновых деревьев в Двинской и Смоленской областях производился деготь.

(II). Что касается минеральных богатств, то наибольший интерес в те времена представляла, несомненно, соль. Как мы помним, в древнейшие времена центром добычи соли являлись Карпаты и Крым. В дальнейшем в северных русских землях соль стали добывать в Поморье. В частности, в Новгородской земле центром добычи соли вплоть до ХV в. являлась Старая Руса; в Пскове таким центром был посад Сольц. С ХIV в. возникают соляные промыслы в Галиче Заволжском (Соль Галицкая), в Городце, Нерехте, Ростове, Переславле¹⁸⁸; в начале ХV в. – в Пермской земле (Усолье Камское, позднее Соль Камская). Как свидетельствует Дж. Флетчер, «соли в этой стране весьма много». Констатируя, что «лучшая соль и в большом количестве добывается в Старой Русе, где устроено много солеварен в 250 верстах от моря», он в качестве центров добычи соли указывает Астрахань (где, по его утверждению, «соль осаждается сама собой из морской воды; она скопляется большими пластами, которые срываются и развозятся купцами и другими промышленниками»), а также Пермь, Вычегду, Тотьму, Кинешму, Соловки, Окону и т. д.

Как замечает Н. Я. Аристов, добыча серебра была налажена в Сибири (в Югре), и она осуществлялась местным населением. Серебро закупалось новгородцами еще в ХII в.¹⁸⁹ Наконец, если судить по соответствующим перерабатывающим промыслам (о чем – ниже), на Руси были открыты и разрабатывались залежи свинца и меди, а в ряде мест – железной руды. По оценкам уже цитированного Дж. Флетчера, «здешнее железо несколько ломко, но его весьма много добывается в Карелии, Каргополе и Устюге Железном». Правда, по его мнению, «других руд нет в России». Флетчер также указывает на разработку месторождений слюды и селитры: «В области Карельской и на реке Двине к Северному морю есть мягкая скала, называемая слюдой. Ее разрубают и потом разделяют на тонкие слои, годные сами по себе и употребляемые вместо стекла, рога и т. п. Слюда пропускает свет изнутри и снаружи прозрачнее и чище, нежели стекло, и потому еще заслуживает преимущества перед стеклом и рогом, что не трескается, как первое, и не горит, как последний». Что касается селитры, то ее изготовляли «во многих местах»: в Угличе, Ярославле, Устюге; «селитру добывают в небольшом количестве на реке Волге, но не умеют очищать ее».

Охота и рыболовство. (I). Обширность и малонаселенность территории страны, небольшие площади распашки и, в некоторых регионах, рискованный характер чисто земледельческой деятельности – все это обеспечивало как особую роль, которую играли охота, рыболовство, бортничество и другие виды хозяйственной деятельности на Руси, так и правовую организацию складывавшихся в связи с этим общественных отношений¹⁹⁰. Если много позднее, чуть ли не до настоящего времени, в центральных русских регионах лес считается своего рода «третьим огородом» (после основных – картофельного [как правило] и овощного), то в те времена значение леса было, разумеется, еще более существенным. Таким образом, охота, как и рыболовство, имели большое хозяйственное значение.

Характерной чертой западноевропейских стран являлось, как мы помним, то, что право охоты, как и вообще пользования лесными благами, здесь с древнейших времен принадлежало государству (или верховным собственникам земли). Соответственно, все остальное население, не обладавшее регалией на охоту, теряет на нее право. При этом право охоты становится выше даже права собственности: не обладавшие этим правом не могли охотиться даже на собственных землях, в то время как сеньоры могли охотиться везде, где им заблагорассудится, ничуть не считаясь с хозяйственными интересами землевладельцев. Более того, в интересах охоты сеньоры нередко не только уничтожали крестьянские посевы, но и запрещали крестьянам устраивать какие-либо препятствия против потрав этих посевов дикими зверями¹⁹¹. Примечательно в связи с этим то, что по мере политического перемещения Литовской Руси на Запад здесь утверждались такие же нормы: все дары лесов (смола, зола и пр.) сполна принадлежали королевской казне¹⁹². Аналогичным образом действовали и немецкие рыцари, осуществляя свою экспансию в Восточную Европу. Так, например, в 1399 г. в Жмудской земле вспыхнуло восстание, в ходе которого были сожжены новопостроенные орденские замки и уничтожены их гарнизоны, а духовные лица взяты в плен. Жмудины разослали всюду грамоты с жалобой на Орден, в которых, в частности, говорилось: «Все плоды земли нашей и улья пчелиные рыцари у нас забрали; не дают нам ни зверя бить, ни рыбы ловить, ни торговать с соседями»¹⁹³.

Иначе дело обстояло на Руси, причем с древнейших времен: здесь охота была промыслом, свободным для всех; правом охоты пользовалось все население.

Разумеется, само собой, что охота повсеместно, как на Западе, так и у нас, составляла первейшее занятие аристократов, для которых она традиционно являлась прежде всего забавой. В этом смысле, за неимением другого, охоту можно считать одним из первых видов спорта. Не чужды были этому виду спорта и русские великие князья, правда вид охоты каждого различался соответственно личному характеру и темпераменту. Например, как отмечается в литературе, Святослав и Владимир Мономах предпочитали наиболее рисковые виды охоты, в то время как, например, Ярослав Мудрый предпочитал мирно удить рыбу удочкой. Из московских великих князей постановку дела охоты как своего рода высокого искусства связывают с именем Василия III.

Вместе с тем главной функцией охоты с древнейших времен на Руси было отнюдь не увеселение; охота являлась важнейшим видом хозяйственной деятельности, обеспечивающей проживание и дающей доход, и даже охота великих князей не составляла здесь исключения. Как замечает Н. И. Кутепов, лишь «со времени Василия III, отчасти под влиянием сношений с европейскими дворами, отчасти благодаря общему развитию экономической и промышленной жизни русского народа, охота великих князей приобретает преимущественное значение царской потехи, причем ее материальное значение не исчезает еще совершенно, но только отодвигается на задний план»¹⁹⁴.

Упомянутое Н. И. Кутеповым «материальное значение» великокняжеской охоты проявляло себя в целом ряде аспектов.

Во-первых, с древнейших времен охота являлась средством обеспечения потребностей великокняжеской семьи, двора, а в ряде случаев и населения (можно в связи с этим вспомнить хрестоматийные пиры князя Владимира). Во-вторых, охотничьи трофеи, прежде всего меха, служили важным элементом тогдашнего дипломатического этикета, выступая в качестве даров иноземным властителям и их представителям. Наконец, в-третьих, охота являлась важным средством обеспечения фискальных и торговых интересов князя. Короче говоря, охота традиционно выступала в качестве источника весьма значимых доходов великокняжеской казны. По свидетельству Флетчера, после удовлетворения всех дворцовых издержек и на жалованье многочисленному дворцовому штату оставался еще громадный излишек в виде шкур и мехов, дававших при продаже до 230 000 рублей.

С монгольским завоеванием Руси ханы (в лице их представителей) в числе прочего закрепили за собой и верховное право на охоту во всех русских землях, за исключением земель духовенства. Как следует из ярлыка хана Узбека (1313), в администрации ханов были и соответствующие специалисты – охотники (пардусники, ловцы, сокольники, побережники). Ханские охотники имели право производить ловлю птиц и зверей по всем лесам и рекам русской земли, брать у русских охотников разные орудия, годные для охоты, и даже отнимать сам улов русских охотников. Более того, охотники хана были вправе в случае необходимости выводить на охоту русских ловцов или местных жителей в помощь, а селения, вероятно, обязаны были доставлять им корм. Вместе с тем, как полагает Н. Я. Аристов, право охотиться в русских областях оставалось за народом и местными князьями, так что татарские ловчие едва ли часто пользовались охотой за птицей и зверем¹⁹⁵. И в самом деле, охота в лесах в качестве забавы для степняков была, вероятно, слишком экзотичной, а хозяйственный интерес ханов с лихвой удовлетворялся посредством взимания дани, в том числе и в натуральной форме.

Монастыри в границах своего многоотраслевого хозяйства всегда имели и такую отрасль, как охота. При этом охота здесь, разумеется, являлась отнюдь не забавой, а именно высокодоходной областью хозяйственной деятельности. О хозяйственном значении охоты может свидетельствовать, например, уже упомянутый ярлык хана Узбека 1313 г., дарующий иммунитет духовенству, в котором говорится: «Да не вступается никто ни во всякие ловли их, ни в борти их, ни в лесы, ни в ограды их. Ловцы, какого лова нибуди, или сокольницы, а в то наши никто не вступается и на наше дело да не емлют их, и пардусницы наши, и ловцы наши и сокольницы наши и побережницы наши да не вступаютца в них, и да не взимают у них их дельных орудий, да не отнимают ничего же». Ярлык Узбека принято считать вторым по счету, но и первый же подобного рода ярлык, данный ханом Менгу-Темиром в 1267 г., устанавливая иммунитет духовенства, предписывал всех церковных людей-мастеров, включая мастеров-охотников, не брать «ни на что, ни в работу».

Наконец, правом охоты могли пользоваться земские люди, в том числе и крестьяне. О том, что этим правом действительно пользовались широкие круги населения, могут свидетельствовать как минимум три обстоятельства.

Во-первых, известно, что крупные города, такие как Москва, традиционно снабжались дичью, поставляемой не только купцами издалека, но и жителями окрестностей. Например, по свидетельству Амброджо Контарини, посетившего Москву в семидесятых годах ХV в., здесь продавали «очень много зайцев», а также торговали «разными видами дикой птицы в большом количестве». Этому свидетельству можно верить, если вспомнить о том, чем было много десятков лет спустя первоначальное занятие светлейшего А. Д. Меншикова¹⁹⁶.

Во-вторых, традиционным видом налогообложения на Руси являлся натуральный налог в виде дичи, и сам факт такого рода налогообложения является очевидным свидетельством того, что население обладало необходимыми навыками и средствами, позволявшими эту дичь добывать. Налог, определяемый как ловчее, существовал с древнейших времен, и его отсутствие в некоторых местах рассматривалось как коромола, то есть если и не как правонарушение, то, во всяком случае, как обстоятельство, подлежащее устранению. Летопись приводит такого рода случай: в 1289 г. князь Мстислав (Владимирский-Волынский) «приеха в Берестий и рече боярам своим: есть ли ловчий зде? они же рекоша: нетуть, господине, извека. Мстислав же рече: яз как уставливаю на не ловчее, за их коромолу».

В-третьих, о наличии права на охоту у простого народа свидетельствует значительное число разного рода документов частноправового характера (завещаний, дарственных, договоров купли-продажи и пр.). В таких документах, определяющих право собственности или переход этого права от одного лица к другому, разумеется, указываются и виды имущества, составляющие предмет этого права. В перечнях видов такого имущества, как правило, фигурируют и разные охотничьи и рыболовные угодья, орудия лова, включая ловчих зверей и птиц, и т. д. Наряду с этим, важнейшим документом, хотя и косвенным образом подтверждающим наличие указанного права, является Русская Правда, в которой предусматривается ответственность за посягательство на орудия лова: за умышленную порчу чужого перевеса, за воровство ястреба, сокола, пса, за хищение улова из чужого перевеса, голубя, куропатки, гуся, утки, лебедя, журавля, за воровство племенного бобра из норы и т. п.

Имеются, наконец, сведения исторических источников, которые прямо указывают на наличие права охоты у простонародья. Н. Аристов приводит свидетельства Михалона Литвина (Michalonis Litvani), который в своих путевых заметках, относящихся к первой половине ХVI в., отмечает между прочим: «Зверей такое множество в лесах и степях, что дикие волы (bisontes), дикие ослы (anagri) и олени убиваются только для кожи, а мясо бросается, кроме филейных частей; коз и кабанов оставляют без внимания. Газелей такое множество перебегает зимою из степей в леса, а летом в степи, что каждый крестьянин убивает тысячи»¹⁹⁷. Количественные данные, приводимые Литвином, кажутся преувеличенными, однако для нас важно заметить, что это фантастическое число газелей мог добыть каждый крестьянин.

Можно также вспомнить часто цитируемое в литературе чрезвычайно интересное, причем не только в рассматриваемом здесь плане, сказание ХV в. о крестьянине Луке Колоцком, простом крестьянине, жившем в 15 верстах от Можайска на реке Колоче. Лука (в 1413 г.) нашел в деревне чудотворную икону Богородицы, понес ее в Можайск и Москву, и повсюду ее появление сопровождалось чудесами. Предприимчивый Лука от приношений к иконе собрал значительное богатство, построил на Колоче большой и красивый каменный двор, «как будто князь какой, вкусно ел и пил, набрал отроков, ездил на охоту с соколами и кречетами, держал множество псов, медведей и утешался ими». Удельного можайского князя Андрея Дмитриевича Лука и знать не хотел, всячески ему «шкодил и дерзил», не раз бил и грабил княжеских сокольников, отнимал у княжеских ловчих медведей, пойманных для князя. Но один ловчий за все отомстил ему: уступая Луке по его требованию медведя, ловчий спустил этого медведя к Луке на двор прежде, чем Лука успел уйти в комнаты, и медведь сильно ободрал Луку. К едва живому Луке тотчас же приехал князь можайский и отечески укорял его за озорное житие, говоря: «По делом тебе так и приключилось». Лука раскаялся, просил князя распорядиться всем его богатством на какое-либо богоугодное дело, и князь построил монастырь Колоцкий, где Лука постригся и умер в покаянии.

(II). Существенное значение имеет вопрос об основаниях возникновения права охоты и соотношении прав различных субъектов в этой области.

В самом первом приближении очевидно, что возникновение права охоты тесно связано с возникновением права на земельную недвижимость, однако на Руси этот процесс, видимо, находился под влиянием необъятности природных богатств страны как по содержанию, так и по территории. Как справедливо замечает Н. И. Кутепов, в истории народов право охоты повсюду возникает одновременно с правом поземельной собственности и развивается параллельно с ним. Там, где право поземельной собственности не установилось еще и не утвердилось в писаном законе, охота составляет свободный и для всех доступный промысел, с течением времени ограничиваемый обычаем, который является древнейшим источником всякого рода юридических норм. Вследствие обширности государственной территории и сравнительно редкого населения, владение землей в те времена основывалось на так называемом праве первого захватившего: владельцем земельного участка становился тот, кто первый облюбовал и захватил его, вложил в него свой труд, обработал его; оттого-то на Руси границы земельных владений обозначались в древности такой фразой: «Куда топор, соха ходили». В границах своего земельного владения каждый свободно пользовался всеми естественными выгодами и преимуществами своего участка: ловлями звериными и птичьими, бортевым (пчеловодным) промыслом и рыбной ловлей¹⁹⁸. Впрочем, соглашаясь с Н. И. Кутеповым в целом, полагаем необходимым сформулировать и некоторые уточнения. «Обширность государственной территории», им констатируемая, как кажется, оказала влияние на формирование и права охоты, и права земельной собственности. Обратим внимание прежде всего, что нормы Русской Правды обеспечивают защитой, собственно, орудия охоты (рыболовства), а также саму добычу, но не места лова. И много столетий спустя, в ХVI столетии, русский крестьянин, упомянутый Михалоном Литвиным, убивал полуфантастические «тысячи газелей», отнюдь не только тех, которые забредали на его земельный участок. Короче говоря, право охоты, как и присвоение территории, имели чисто фактический характер, и так продолжалось ровно до тех пор, покуда право охотника (рыболова) и земельного собственника не вступали в соприкосновение с точно такими же правами другого лица – и в этом только случае и возникала потребность юридического оформления и, соответственно, размежевания прав этих субъектов.

Особую роль в этом процессе юридического оформления и размежевания прав в области охоты (рыболовства), как и в области земельных отношений, играла княжеская власть. С древнейших времен, с момента установления власти Рюриковичей над русскими землями, все эти земли признавались, прямо или косвенно, достоянием великого князя и фамилии. Такое представление применительно к нашему предмету находило выражение в трех значимых моментах: во-первых, в возможности взимания ловчего в составе других налогов, взимаемых с населения; во-вторых, в праве наделения других субъектов земельными участками (включавшими разного рода охотничьи и рыболовные угодья); в-третьих, в праве закрепления лично за собой тех мест охоты и лова, которые являлись наилучшими.

В частности, князья, полагая своей собственностью все свободные, никем не занятые земли, довольно часто осуществляли из этих земель пожалования, прежде всего монастырям, а также боярам (практика, заметим, весьма распространенная и на западе Европы); нередко свободные земли отдавались крестьянам под условием выплаты соответствующего оброка. Точно на тех же основаниях князья нередко обращали в свою пользу и выморочные владения, лишившиеся наследников.

Что касается мест княжеской охоты, то, в принципе, князья могли охотиться в любом месте, где им заблагорассудится, однако, насколько можно судить, это могло иметь место в случаях, когда такая охота осуществлялась в качестве княжеской забавы. Что касается охоты как разновидности хозяйственной деятельности, то здесь князья закрепляли за собой определенные охотничьи угодья (ловища), хозяйственная деятельность на которых носила весьма организованный характер (о чем будет сказано ниже).

Следует при этом заметить, что по мере эволюции поземельных отношений и политической организации русского общества возникала потребность в разграничении права охоты между князьями и другими хозяйствующими субъектами.

Впрочем, такая проблема существовала и решалась, видимо, изначально в отношениях между князем и Великим Новгородом (что явилось частным проявлением общей специфики правового статуса новгородских князей). В частности, в литературе¹⁹⁹ приводится договор между новгородцами и великим князем тверским Ярославом Ярославичем, заключенный в 1265 г. «по старине», как было при его дедах и отце, по которому Ярослав обязывался охотиться за кабанами не ближе 60 верст от города (по договору 1307–1308 гг. было добавлено – «и дале кому куда угодно»); летом он мог охотиться на каком-то Озвадо, но не в Русе, в Русу же он мог ходить на охоту через две зимы на третью, а в Ладогу и Княжее (Княгинин) – на третье лето. Судя по всему, князь условия договора не выполнил, поскольку уже в 1270 г. новгородцы в числе разных злоупотреблений князя Ярослава указывали на его самовольное завладение ловлями, принадлежавшими народу: «Княже, чему еси отъял Волхов гоголиными ловцы а поле отъял заячими ловцы?» Если бы эти ловли ограничивались простой охотой за птицами и зверями, не приносившими никому пользы, в таком случае новгородцы не обратили бы внимания на развлечения князя. Но здесь дело шло о выгодах от звероловства и охоты в промышленном отношении, поэтому они так горячо и отстаивали свои права, замечает Н. Аристов.

Такое договорное разграничение прав в области охоты, как кажется, было характерно только для земель Новгорода. Как констатирует Н. И. Кутепов, в других областях князья всегда сохраняли за собой право как охотиться на землях крестьян, так и брать для своих охот нужное количество облавщиков из деревень²⁰⁰. Как мы видели, такое же право сохраняли за собой и ханские охотники.

Иначе дело обстояло с землями вотчинников и землями, принадлежавшими церкви (прежде всего монастырскими): иммунитет от публичной власти, закрепляемый жалованными грамотами, междукняжескими договорами и тому подобными, естественным образом распространялся и на охотничьи и рыболовные ловы. В особенности же здесь следует подчеркнуть иммунитет церковных (монастырских) земель, который, как уже отмечалось, гарантировался несколькими ханскими ярлыками. Когда владельческие права монастырей нарушались лицами местной администрации, монастыри искали защиты и суда у самих князей, а при нарушениях со стороны частных лиц получали иногда от князей помощь в виде посылки к ним ратных людей для поимки и наказания самовольных охотников²⁰¹.

С формированием системы удельных княжеств возникла проблема двоякого рода: разграничения, во-первых, прав разных удельных князей, а во-вторых, прав великого и удельного князей в области охотничьего дела. Первая проблема, видимо, решалась довольно легко: если тогдашнее право охраняло иммунитет вотчинников от княжеской власти, то, надо полагать, тем более оно должно было охранять и права каждого удельного князя от посягательств со стороны соседей. В пользу этого вывода должно свидетельствовать содержание одного документа: князь Владимир Андреевич серпуховской запретил в духовном завещании (1410) охотиться без позволения в чужих уделах²⁰². Что касается взаимоотношений великого и удельного князей в области охоты, то, разумеется, право и места охоты определялись прежде всего путем духовных завещаний великого князя, которые устанавливают в натуре доли наследников в наследуемой массе. Нередко права охоты (пути) передавались в общее владение и пользование всех наследников. Так, например, Дмитрий Донской в своем завещании (1389) писал: «И конюший путь, и сокольничий, и ловчий, теми сынове мои поделятся ровно». Впрочем, в период становления централизованного государства великий князь уже мог потребовать себе преимуществ в области охоты, и это требование, разумеется, выполнялось. Например, в 1341 г. Симеон Гордый потребовал от братьев, Ивана и Андрея, чтобы они уступили ему на старейшинство ловчие и сокольничьи пути в станах московских, которые прежде находились в общем владении: «Да тобе сокольничий путь (то есть доход) и садовници да конюший путь, и кони ставити и ловчий путь тоже»²⁰³. Как уже было отмечено, к князьям переходили выморочные владения, которые за прекращением рода некому было наследовать. Например, Волок Ламский, представлявший собой весьма привлекательное место для организации охоты, находился во владении удельных Волоцких князей; но когда умер последний князь Волоцкий, Федор Борисович, не оставивший после себя потомства, Волоцкий уезд переходит во владение великого князя Василия Ивановича, и Волок Ламский с 1515 г. становится самым любимым местом для охоты великого князя²⁰⁴.

Заметим в заключение, что необходимость размежевания мест охоты возникала не только в пределах русских земель, но и за их пределами – прежде всего в районах Двины, побережья Белого моря и Северного Ледовитого океана. Исключительно богатые ресурсами места, ввиду суровости климата и малолюдья, весьма трудно было включить в систему государственного управления, поэтому они исключительно медленно подвергались колонизации, по мере накопления здесь русского населения. Такая колонизация осуществлялась как минимум с трех направлений – со стороны низовских (поволжских) князей, московских князей, но, главное, конечно, со стороны Великого Новгорода.

Новгороду, таким образом, необходимо было решать задачу размежевания права охоты с внешними субъектами, но также и со «своими» князьями, в договорах с которыми всегда оговаривая, что северные волости – «се, княже, волости Новгородские». Новгородские князья со своей стороны традиционно выговаривали себе право на ловлю птиц и зверей на Двинской земле; по условию с Новгородом они посылали свои промышленные ватаги к Белому морю и Северному океану на Терскую и Печорскую стороны за рыбой, зверем и птицей (поткы). Так, например, Андрей Александрович Городецкий (в конце ХIII в.) так уговорился с Великим Новгородом: «Ходити трем ватагам моим на море, а ватамман Ондрей критцкый, отдают с погостов корм и подводы по пошлине; а сын его Кузьма како пойдет с моря с потками с данными по данничу пути, дадять ему корму и подводы по пошлине с погостов; а как пошло при моем отце и при моем брате, не ходити на Терскую сторону Новгородцем». Таким образом, как минимум со времен Александра Невского (отца Андрея Городецкого) за князьями закрепляются исключительные права на промысел на Терской (а также Печорской) сторонах²⁰⁵.

Когда новгородская колонизация встречалась на севере с попытками колонизации с юга, новгородцам приходилось размежевываться с соперниками и признавать их право на пользование известными путями и промыслами. Так, например, московские князья в ХIV в. пользовались путем по Северной Двине на р. Мезень и далее на север, куда их сокольники ходили добывать ловчих птиц, и новгородцы им не мешали в этом промысле²⁰⁶. Но когда Москва пробовала укрепиться в низовьях Северной Двины, издавна занятых новгородцами, то Новгород оказывал ей до второй половины ХV в. упорное и удачное сопротивление. Он считал Двину своей колонией и наказывал всякие попытки местного населения отложиться от метрополии: когда «двинские бояре» стали было «позоровать к Москве», Новгород вооруженной силой изгнал с Двины московских чиновников и жестоко покарал двинских вожаков. В Новгороде, словом, крепка была мысль, что Поморье должно тянуть к нему и должно служить его интересам, хотя оно лежало и за пределами новгородского государства²⁰⁷.

(III). Существенный интерес представляет вопрос об организации охотничьего дела на Руси. Здесь мы остановимся главным образом на организации великокняжеской охоты, имея в виду, что организация охотничьего дела у иных хозяйствующих субъектов (вотчинников, удельных князей и прочих) в большей или меньшей степени копировала эту организацию²⁰⁸. Кроме того, в Москве охотничьи угодья часто находилось в совместном ведении великого князя и его ближайших родственников – удельных князей.

Русские князья с древнейших времен по всей территории имели свои охотничьи угодья, доставлявшие огромный доход. Общее наименование княжеских охотничьих угодий – ловища; они разделялись на птичьи (перевесища) и звериные. Кроме того, в Западной Руси, богатой бобрами, охотничьи угодья именовались бобровыми гонами, или зеремянами.

Понятно, что такое обилие угодий, причем расположенных в разных регионах, представляло собой огромное многоотраслевое хозяйство, нуждавшееся в оптимальном управлении. Княжеские охотничьи угодья, объединяемые в целях управления в отдельные группы, носили наименование путей, которых в Московской Руси было два: сокольничий и ловчий; первый включал в себя птичьи ловища и их управление, второй – ловли звериные и всех лиц, служивших этому делу.

В свою очередь пути различались по территории (был, например, Московский путь), а также делились на станы. Каждый стан включал в себя несколько деревень и починков, находившихся в ведении особого ловчего. Например, у Ивана Грозного во Владимирском уезде был Ильмехотский стан, в котором состояли 22 деревни и 1 починок. Для того чтобы обеспечить себе постоянный и верный доход, московские князья поселяли в таких местах разный промысловый люд, носивший в древности общее название делюев, деловых людей, по своей специализации распадавшийся на ловчих, сокольников, псарей, бобровников, ловцов оленьих, заячьих, лебединых и гоголиных, тетеревников²⁰⁹. Промысловые охотники, поселенные на княжеских угодьях, были свободными людьми (хотя существовали и несвободные [купленные] люди), платившими оброк за пользование княжескими землями и лесами, в их обязанность входила ловля зверей для князя и поставка их в дворцовое ведомство. Все эти рядовые сокольники, ястребники, кречетники и иные охотники, например конные псари и прочие, награждались поместьями и имели вотчины и своих крестьян²¹⁰. Тем не менее, насколько можно судить по содержанию одного документа 1410 г., будучи свободными людьми, эти лица существенно отличались по своему положению от слуг вольных, причем не только по содержанию своей службы, но и потому, что удельные князья не могли принимать их к себе на службу, их земли не могли быть предметом купли, а отъезд вел к лишению пожалованных земель: «Ин земли лишен, поиди прочь»²¹¹.

Городские и сельские люди, жившие в пределах стана, несли разного рода повинности по отношению к княжеским охотничьим промыслам и лицам, их осуществлявшим; в то же время они пользовались также и особыми правами и преимуществами сравнительно с простыми черными людьми. Упомянутые повинности заключались в обязанности участвовать в осуществлении промысла (например, быть загонщиками дичи), предоставлять охотникам пропитание и транспортные средства и т. п. В пользу «штатных» охотников взыскивались определенные пошлины: как замечает В. И. Сергеевич, московские князья называют некоторые пошлины не своими, а пошлинами своих рыбников, подледчиков, бобровников и прочих, и в связи с этим делает предположение, что эти охотничьи пошлины могли вводиться в замену натуральной повинности помогать княжеским ловцам во время охоты²¹². Соответственно жители стана изымались из юрисдикции общих судебных и административных учреждений и освобождались от обычных повинностей и податей.

Охота на княжеских угодьях производилась под надзором и руководством ловчего, который осуществлял управление соответствующим станом. В помощь себе ловчий назначал и сменял тиуна (ведавшего разбором судных дел) и доводчика (функцией которого являлось производство дознания, следствия и сыска по преступлениям, совершенным на территории стана).

Содержание отношений жителей промысловых селений с публичной властью в целом и администрацией стана в частности Н. И. Кутепов характеризует на примере Уставной грамоты, данной Иваном IV 16 июля 1537 г. бобровникам Ильмехотского стана (во Владимирском уезде), которую Н. И. Кутепов справедливо характеризует как «весьма типичную» и в которой «с большою тщательностью определены и урегулированы все подробности положения ловчего, его чиновников и подчиненных ему бобровников»²¹³.

В соответствии с упомянутой грамотой²¹⁴ бобровники 23 деревень Ильмехотского стана обязывались «ведать великого князя службу – бобровую ловлю: ловить бобров по рекам Клязьме, Судогде и Колахте, а что добудут бобров, возить их к Москве, к государевой казне, шерстью (то есть шкурами), а не добудут бобров давать за бобров оброком, с году на год, полтретья денег». За эту службу великому князю ильмехотские бобровники освобождались из ведения и суда (за исключением дел о душегубстве) владимирских наместников и их чиновников: тиунов, праведчиков, приставов и доводчиков – и не были обязаны давать им кормы и нести все другие поборы; с тяглыми людьми бобровники не тянули ни в какие проторы и разметы, то есть освобождались от всех личных повинностей и вещественных податей, обычных для тяглых людей. Помимо этого, бобровники освобождались от постоя и прокорма проезжих государевых чиновников: «Князья, бояре, воеводы ратные и всякие ездоки (то есть гонцы) у них не ставятся, ни подвод, ни проводников, ни кормов силою не емлют, а кому случится стать, корм себе и коням у бобровников покупают»; при проезде на бобровую ловлю с бобровой снастью или с оброком на Москву бобровники освобождались от мыта (то есть таможенных сборов на внутренних таможнях), а когда ехали обратно с Москвы, то они не платили мытчикам «задних калачей» – обычный, но, как полагает Н. И. Кутепов, «сверхсметный» побор на мыту с деревенских жителей, возвращавшихся из Москвы на деревню с городскими «гостинцами».

Сохранение всех этих льгот обеспечивалось грозным указанием в княжеской грамоте: «А через сию мою грамоту кто изобидит чем, быти им от меня великого князя казни».

Что касается отношений бобровников с местной администрацией, то в делах управления и суда они подчинялись местному волостелю, который исполнял также обязанности ловчего и имел при себе тиуна и доводчика, непременных помощников всякого ловчего. Содержание всех этих лиц возлагалось на бобровников и обеспечивалось сборами с них «кормов» и некоторых обычных даней с пошлинами с судебных дел между ильмехотскими бобровниками. Круг этих сборов, их размеры и порядок взимания были весьма точно определены. Ловчие и тиуны не имели права на какие-либо другие поборы и обязывались «по бобровным деревням не ездить, ночлегов не чинить, ни подвод, ни проводников не брать»; помимо этого, им было запрещено самовольно, без приглашения приходить на деревенские пиры и братчины, когда деревня вскладчину варила пиво и брагу; будучи же приглашенными, они обязывались не ночевать в той деревне, где пили, но в другой. Доводчик, который по роду деятельности должен был совершать постоянные поездки, получал совершенно точно обозначенные блага (за прогоны, езда на одной лошади или на тройке, один или с «паробком»); во время остановок доводчики не имели права пользоваться обедом и ночлегом в одной и той же деревне – где обедали, там не ночевали, а где ночевали, там не обедали. Ловчим строго предписывалось не увеличивать сроков для доставки бобрового оброка – этих сроков должно было быть только два: один на Крещенье, другой через неделю после начала Петрова поста (в середине лета).

Каменские бобровники²¹⁵ были ограждены также и от поборов со стороны так называемых попрошатаев, под которыми Н. И. Кутепов понимает вольных ловцов, служивших при станах по найму и не имевших земельного надела; последним запрещалось под страхом личного княжеского суда ездить по деревням и «насильно сбирать жито»²¹⁶.

В качестве некоторого обобщения изложенного вопроса заметим, что содержание приведенных грамот, включая нормы о попрошатаях, нельзя считать уникальными; они не только по существу, но часто и буквально совпадают с содержанием многочисленных документов, определяющих передачу определенных недвижимостей в ведение вотчинников, главным образом монастырей²¹⁷, и, соответственно, их иммунитет от юрисдикции публичной власти. Для нас важно подчеркнуть то, что на протяжении ХIII–ХVI столетий на Руси сложилась обособленная и чрезвычайно хорошо организованная отрасль хозяйства, причем отрасль хозяйства публичного.

Параллельно с процессом становления указанной отрасли хозяйства происходило формирование и соответствующей, обособленной от других социальной группы, причем, что любопытно, круг лиц, входивших в нее, исторически не ограничивался только лицами, ведущими лов или занимавшимися рыбной ловлей. Как отмечает В. И. Сергеевич, по мере присоединения к Москве соседних княжений в распоряжении московских государей оказалось охотников более, чем было нужно. Московские государи не затруднились найти этим лишним людям иное употребление. Они освободили их от падавшей на них натуральной повинности и взамен того обложили единообразным денежным взносом. От великого князя Василия Ивановича сохранилась грамота галицким рыболовам, которой он жалует им Галицкое озеро, где они до того времени ловили рыбу на дворец, и обязывает их вносить в его казну за летнюю рыбную ловлю 12 рублей с половиной. Со дня выдачи этой жалованной грамоты галицкие рыболовы перестали уже быть рыболовами в древнем служебном смысле этого слова. Потребности же двора в рыбе удовлетворялись переяславскими рыболовами, на которых по-прежнему лежала натуральная повинность в государеву поварню. А в конце XVI в. и некоторая часть переяславских рыболовов состоит уже на денежном оброке.

Особенно любопытна грамота того же князя переяславским сокольникам. В 1507 г. в городе Переяславле состояло 20 человек сокольников, и в том числе четыре вдовы. Некоторые из сокольников-мужчин занимались сапожным и седельным мастерством, а одна из вдов пекла хлеб на продажу. И вот им-то великий князь дает жалованную грамоту, которой освобождает их от суда и ведомства переяславского наместника, от всяких повинностей в его пользу и в пользу разных ездоков и ото всех иных повинностей, за исключением яма, городового дела и посошной службы. Судятся эти сокольники перед самим великим князем (или его сокольником) и платят ему «за соколы оброком полтора рубля в год». В этой грамоте, констатирует В. И. Сергеевич, ясно отразилось и прежнее привилегированное положение сокольников, и новое, состоящее в том, что как сокольники они более не нужны князю. Несмотря на полную их ненужность, они не сливаются, однако, с остальным населением, а продолжают составлять особую группу, которая находится в непосредственном ведении самого князя, как и все его дворовые люди. Так робко вводятся новые порядки. Нельзя даже сказать, что они отменяют старые: они сливаются с ними. В результате получается учреждение, которое может быть объяснено только с исторической точки зрения. Грамота дана сокольникам, которые, по всей вероятности, давно уже перестали быть сокольниками и живут разными иными промыслами. Замена поставки соколов в натуре денежным оброком уничтожает последний признак, по которому еще можно распознать сокольников. Тем не менее они продолжают состоять в ведомстве двора, хотя к этому нет более ни малейшей разумной причины²¹⁸.

В силу понятных причин исключительным своеобразием отличалась организация охотничьего промысла за пределами русских земель, прежде всего в регионах Белого моря и Северного Ледовитого океана. Здесь организация промысла основывалась на сочетании «экспедиционного» (употребляя современную терминологию, вахтового) и колонизационного принципов. Как пишет С. Ф. Платонов, отдаленность от Новгорода удобных и богатых промысловых мест на севере и трудности путей, ведущих туда, были причиной, почему бедному переселенцу очень трудно было в одиночку идти в Поморье. Он застревал на пути, задержанный широкими порожистыми реками, каменными сельгами (то есть горными грядами) и топкими болотами Обонежья. На далекий морской берег (Терский, Поморский, Летний, Зимний, как его называли на разных его участках) могли проникнуть только хорошо снаряженные и снабженные партии колонистов, имевшие целью основать новый промысел или приобрести новое становище для морского лова. Такого рода партии и формировались в крупных боярских хозяйствах. Новгородский капиталист, боярин или житой человек, желавший завести или увеличить свои промысловые заимки на севере, собирал у себя своих холопов, дворчан, или дворян (то есть дворовых людей), и посылал их на север. Они шли в ушкуях (лодках) или на лошадях и добирались до морского берега, а затем морем вдоль берега, ища удобных мест для становищ. Найдя устье реки, впадающей в море, экспедиция входила в реку до первых ее порогов. Привлекали их и удобные бухты, в которых можно было основаться для ловли рыбы и боя моржей. Все удобные места, не занятые ранее, занимались ими на имя их господина и становились боярской вотчиной. Так возникали промысловые боярские поселки с русским населением. Понемногу целые округа подпадали под вотчинную власть того или иного боярина. Например, семья Борецких в ХV в. владела значительным сплошным пространством вдоль Летнего (южного) берега Белого моря. Вообще, к ХV в. все побережье Белого моря было уже унизано русским населением, зависимым от бояр и отчасти монастырей²¹⁹.

Перерабатывающая промышленность: ремесла. Переходя к характеристике перерабатывающих промыслов (или ремесла), прежде всего попытаемся дать им самую общую классификацию. Такая классификация может осуществляться: а) по объектам переработки (производство продуктов питания; переработка минерального сырья, металлов и т. п.); б) по сфере сбыта (производство для внутреннего потребления, регионального сбыта, международной торговли); в) по субъектам производства (крестьянская промышленность, вотчинная промышленность, городское ремесло)²²⁰. Кроме того, можно ставить вопрос об организации промышленности (ремесла), причем речь может идти как о технической, так и об общественной организации.

(I). При характеристике состояния русских ремесел в качестве важнейшего следует учитывать фактор постоянного давления кочевых племен (что уже само по себе вызвало миграцию населения, прежде всего сельского, южных регионов России на северо-восток) и, как апофеоз, монгольское нашествие: все это обусловило существенную деградацию ремесла на Руси.

По словам Г. В. Вернадского, массовое разграбление и уничтожение собственности и жизни на Руси во время монгольского нашествия 1237–1240 гг. было ошеломляющим ударом, который оглушил русский народ и на время нарушил нормальное течение экономической и политической жизни. Трудно точно оценить потери русских, но, вне всяких сомнений, они были колоссальны, и, если мы включим в это число огромные толпы людей, и мужчин и женщин, уведенных монголами в рабство, они вряд ли составляли меньше 10 процентов от общего населения²²¹.

Сказанное подтверждается наблюдениями современника. Как замечает Д. Плано Карпини, «когда они (монголы. – Е. Х.) уже стоят против укрепления, то ласково говорят с его жителями и много обещают им с той целью, чтобы те предались в их руки; а если те сдадутся им, то говорят: „Выйдите, чтобы сосчитать вас согласно нашему обычаю“. А когда те выйдут к ним, то татары спрашивают, кто из них ремесленники, и их оставляют, а других, исключая тех, кого захотят иметь рабами, убивают топором». Судьба оставшихся в живых ремесленников остается незавидной: они уводятся в плен (гл. 6, § V). Если судить по тому же Плано Карпини, жизнь уведенных в плен ремесленников была чаще всего очень тяжелой (гл. 7, § IV): «…они забирают всех лучших ремесленников и приставляют их ко всем своим делам. Другие же ремесленники платят им дань от своего занятия. Все посевы они убирают в житницы своих господ; однако те отпускают им семян, а также столько хлеба, сколько им вполне достаточно для продовольствия; другим же каждому они дают на день хлеба на вес, но очень немного, а также не уделяют им ничего другого, как небольшую порцию мяса трижды в неделю. И они делают это только для тех ремесленников, которые пребывают в городах. Сверх того, когда угодно господам, они забирают всех юношей с женами и сыновьями и заставляют идти сзади себя со всеми своими слугами...». «…В войнах они идут первыми, а также если приходится перейти болото или опасную воду, то им надлежит сперва изведать брод. Им также нужно работать все, что надлежит делать. Точно так же если они кого-нибудь оскорбят или не повинуются по мановению, то их бьют, как ослов. И, говоря кратко, они мало что едят, мало пьют и очень скверно одеваются, если только они не могут что-нибудь заработать в качестве золотых дел мастеров и других хороших ремесленников. Но некоторые имеют таких плохих господ, что те им ничего не отпускают, и у них нет времени от множества господских дел, чтобы заработать себе что-нибудь, если они не украдут для себя времени, когда, может быть, должны были бы отдыхать или спать, но это могут делать те, кому позволено иметь жен или собственную ставку. Другие же, которых держат дома в качестве рабов, достойны всякой жалости: мы видели, как они весьма часто ходят в меховых штанах, а прочее тело у них все нагое, несмотря на сильнейший солнечный зной, зимою же они испытывают сильнейший холод. Мы видели также, что иные от сильной стужи теряли пальцы на ногах и руках; слышали мы также, что другие умирали или также от сильной стужи все члены тела их становились, так сказать, непригодными».

Следует вспомнить, что на западе Европы также импорт технологий осуществлялся путем выведения носителей этих технологий за пределы их проживания, и такая практика нередко приносила невосполнимый вред. Так, например, можно вспомнить, что выезд во Францию специалистов по производству венецианского стекла обусловил расцвет французской стекольной промышленности и деградацию венецианской. Заметим, что в пределы Франции выехали едва ли несколько десятков человек, однако одного этого оказалось достаточно для того, чтобы обессилить венецианскую стекольную промышленность²²². Можно себе представить, каковы должны были быть последствия экспорта ремесленников, который к тому же продолжался не одно десятилетие, для русской промышленности²²³.

Больше всего в этой катастрофе пострадали города. Такие старые центры русской цивилизации, как Киев, Чернигов, Переславль, Рязань, Суздаль и несколько более молодой Владимир-Суздальский, а также некоторые другие города были полностью разрушены, а первые три из перечисленных потеряли свое былое значение на несколько столетий. Только немногие важные города в Западной и Северной Руси, такие как Смоленск, Новгород, Псков и Галич, избежали разорения в это время, однако, например, в Новгороде промышленная депрессия продолжалась примерно полвека. На большей же части Восточной Руси депрессия продолжалась целое столетие: монгольская политика забирать искусных мастеров и квалифицированных ремесленников на службу к хану накладывала новое бремя даже на те города, которые не постигло физическое разрушение в первый период завоевания.

Только в середине четырнадцатого века, когда контроль монголов над Русью значительно ослабел, стало заметно возрождение некоторых отраслей производства, особенно металлургии.

Негативные последствия монгольского нашествия и монгольского владычества имели многоаспектный – количественный, качественный и системный – характер. В числе первых двух следует указать на утрату значительного числа существовавших до этого ремесел и падение качественного уровня оставшихся. В самом деле, было уничтожено русское искусство перегородчатой эмали, достигшее в Киевской Руси столь высокого уровня; производство скани остановилось почти на столетие; утрачена техника чернения; прекратилось производство глазированной полихромной керамики, включая декоративные изразцы, стеклянных браслетов, как и стеклянных, сердоликовых и бронзовых бус, а также некоторых других украшений; утрачена техника резьбы по камню; переживает упадок строительное дело. Только в ХV в., а то и позднее начинается возрождение всех этих производств, причем с существенно более примитивного уровня. Важно при этом подчеркнуть, что русскому ремеслу, утратившему собственные традиции, приходилось теперь заново учиться, обращаясь для этого к иноземному опыту, к копированию иноземных образцов – как с Запада, так и с Востока. В какой-то мере в этом деле помогало возвращение и русских мастеров, которым удалось сбежать из плена, – впрочем, это было чрезвычайно редким явлением, практически исключением, которое летописец считал необходимым особо отметить. Более типичной была та картина, которую застал Плано Карпини в разрушенном Киеве: срытые стены крепостей, развалины домов, опустевшие, обезлюдевшие города²²⁴.

Не меньшее, если вообще не большее, значение имели последствия системного плана: под влиянием политики монголов, выводивших из страны лучших (и преимущественно городских) ремесленников, русская промышленность из городской в значительной мере превратилась в сельскую, обосновавшись в крестьянских дворах, монастырях, княжеских и боярских дворах, сосредоточившись на обслуживании всемерно упрощавшихся потребностей их обитателей и, соответственно, примитивизируясь вместе с ними. А это означало существенное падение возможностей вывозной торговли: торговать стало попросту нечем. В свою очередь все это имело значительные и долговременные последствия: отечественная торговля на многие десятилетия приобрела во многом чисто посреднический характер; для характеристики этой торговли достаточно ограничиться образом маклака, который употребил С. Ф. Платонов для характеристики хозяйственного значения Великого Новгорода (§ 5).

(II). В самом общем плане и с большой долей условности можно противопоставить городские и деревенские промыслы. Различие между ними может быть проведено с точки зрения как места (город – деревня), так и с субъекта промысла, или, в частности, ремесла (промыслы крестьянские или вотчинные либо городские).

Что касается крестьянских промыслов, то общая их характеристика, данная В. О. Ключевским, была уже здесь приведена (§ 5). Главными занятиями крестьян на всей территории русских земель в рассматриваемый период, очевидно, были переработка продуктов сельскохозяйственного производства, а также – в немалых объемах – продуктов охотничьего и вообще лесного хозяйства (лыкодерство и связанный с этим мочальный промысел, зверогонство, бортничество, рыболовство). Все эти занятия в существенной мере были производством на себя, так что есть основания для того, чтобы определить сложившийся тип хозяйства как преимущественно домашнее (ойкосное), причем, с учетом доли таких занятий в крестьянском хозяйстве, вряд ли можно назвать их подсобным промыслом.

Если судить по скудным и косвенного характера сведениям исторических источников, в том числе и цитированных здесь, значительную долю в хозяйственной деятельности крестьян занимало изготовление разного рода напитков (варка пива, браги, медов и пр.). При этом все это имело коллективный (организованный) характер, сопровождаясь совместными пирами (братчинами), то есть осуществлялось в соответствии с какими-то установленными общими правилами, что может служить свидетельством общинной, организованной жизни сельского общества.

Переработка зерна, видимо, имела индивидуальный характер; во всяком случае говорить о сколько-нибудь развитом мельничном промысле не приходится. Следует заметить, что ручные жернова сопровождали крестьянское хозяйство в России чуть ли не до середины ХХ столетия. Переработка льна, в том числе изготовление пряжи и полотна, также осуществлялась внутри крестьянского хозяйства. В то же время, судя по наблюдениям Б. А. Рыбакова, в деревнях выделяется социальный слой непашенных людей, специализированных на пошиве одежды (швецов), а также сапожников, кожевников и овчинников (об этом – ниже).

Добыча соли по своей сути являлась негородским видом промысла, который осуществлялся либо крестьянами, либо вотчинами. С древнейших времен на юге России добывалась каменная соль, позднее в разных регионах Северо-Восточной Руси соль добывалась путем выпарки из озерной или морской воды либо из соляных растворов, что было связано с усложнением технологий, а это в свою очередь дало толчок в развитии связанных с соледобычей ремесел.

При общем натуральном характере крестьянских промыслов крестьянское хозяйство в определенной мере осуществляло поставки и «внешним» хозяйствующим субъектом. Такие поставки (зерна, продуктов охотничьего промысла, льна, меда, воска, дегтя и пр.), конечно, являлись прежде всего в нерыночной форме: в виде натурального оброка в пользу либо князя, либо держателя вотчины. Помимо этого, крестьяне производили сбыт своей продукции в города, то есть в рамках рыночных отношений. Можно в связи с этим хотя бы снова вспомнить свидетельства Михалона Литвина: если крестьяне убивали косуль «тысячами», то явно не для своего внутреннего потребления и даже не для того, чтобы выплачивать этими косулями оброк. Кроме того, напомним о содержании цитируемых здесь княжеских грамот бобровникам. Конечно, предусмотренные ими иммунитеты бобровников от взимания пошлин на внутренних таможнях распространяются на продукты, поставляемые в княжескую казну. Однако это вовсе не значит, чтобы бобровники, наряду с этими продуктами, не везли в город какие-то иные, предназначенные для продажи. Важнее, однако, другое: самый факт нормы, установленной указанными грамотами, является свидетельством того, что, наряду с бобровниками, везшими свой оброк князю, существовали и иные лица, проезд которых облагался пошлиной, – иначе не было бы смысла в этой норме.

Если производство продовольственных продуктов и даже добыча соли есть явление постоянное, поскольку все эти продукты предназначены для удовлетворения непосредственных потребностей потребителей, и речь здесь, стало быть, может идти главным образом об объемах, то производство и обработка металлов обусловлены существующим спросом. Как мы помним, Флетчер указывает на значительные объемы производимого на Руси железа (хотя, по его мнению, и ломкого). Следует также вспомнить и активное развитие в качестве одного из крестьянских промыслов производство железа в землях Великого Новгорода – в Водской пятине и в Устюге Железном (§ 5).

В контексте сказанного обратим внимание на то, что особое развитие упомянутые центры железоделательного производства получили, судя по всему, не ранее ХV в. (хотя Устюжна и была известна еще с конца ХIII в.). Но здесь можно вспомнить Г. В. Вернадского, который, как уже было сказано, отмечал, что, хотя Великий Новгород и не был затронут монгольским нашествием, промышленная депрессия в нем растянулась на полвека (то есть до начала ХIV столетия), и лишь с этого момента здесь начинается оживление. Если иметь это в виду, то станет вполне понятна причина, по которой вслед за этим получает развитие производство железа в новгородских землях: растущая городская промышленность нуждалась в металле.

(III). Условный и приблизительный характер разделения ремесла на крестьянское, вотчинное и городское особенно ярко подчеркивается именно вотчинным ремеслом. Сам Б. А. Рыбаков, который неукоснительно следует указанной трехзвенной классификации, замечает: вотчинное хозяйство в ХIII–ХV вв., будучи разнородным и всеобъемлющим, пронизывая все стороны деревенской и городской жизни, неизбежно затрагивало и ремесло²²⁵. И в самом деле, с одной стороны, продукция вотчинного хозяйства могла поставляться в город – хотя бы для обеспечения потребностей вотчинника, проживавшего в городе и его городской челяди. Кроме того, у этого вотчинника могли быть мастера, проживавшие в городе (как в городской усадьбе вотчинника, так и за ее пределами), часто лично от него зависевшие, но производившие продукты не только для удовлетворения вотчинного хозяйства, но и для сбыта в городе. С другой же стороны, значительная часть крестьянских поселений входила в состав вотчины, крестьяне были обязаны вотчиннику оброком (видимо, прежде всего натуральным²²⁶), а также выполнением разного рода работ²²⁷. При таких условиях невозможно определить – крестьянский это промысел либо вотчинный, либо городской.

Значение вотчины в хозяйственной жизни можно усмотреть несколько в ином. Для этого есть смысл сопоставить роль русской вотчины с ролью, выполняемой виллой (поместьем) в странах Западной Европы. Вотчинная теория исходит из того, что здесь вилла до поры до времени являлась единым и единственным центром в системе хозяйственных связей, тем центром, на который была ориентирована вся хозяйственная деятельность окрестных крестьянских хозяйств (за той, разумеется, частью, в которой последние удовлетворяли свои потребности в рамках своего этого хозяйства). По мере же становления городского хозяйства такая экономическая система начала разрушаться (произошла дисмембрация виллы) и на ее место пришла система экономических связей между городом и крестьянским хозяйством. Таким образом, говоря о роли вотчины в русском хозяйстве, мы определяем ее в соотношении с экономическим значением города, а в более широком значении судим о степени развития в хозяйстве товарно-денежных отношений. Б. А. Рыбаков довольно точно формулирует этот аспект: там, где вотчина была противопоставлена только деревне, где слабо был развит город, там концентрация на феодальном дворе запасов сырья и разнообразных ремесленников имела положительное значение, исчезающее по мере развития товарных отношений²²⁸.

В рассматриваемый период времени русская вотчина, и «светская», и церковная (прежде всего монастыри), как раз и выполняла роль такого хозяйственного центра, стягивая на себя хозяйственную активность крестьянской округи.

Вместе с тем вотчины, по крайней мере крупные, сами по себе представляли собой многоотраслевой хозяйственный механизм, основанный на использовании в том числе и ремесленного труда. Хозяйственный персонал вотчины состоял из холопов и вольных людей, специализированных на разных видах труда – от обеспечения управления, охраны, изготовления пищи до организации и осуществления охотничьего промысла и изготовления разного рода утвари, орудий труда, оружия и даже украшений²²⁹.

С учетом специфики переживаемой исторической эпохи особое значение, по крайней мере в ее начальный период, играли церковные (монастырские) вотчины. Как мы помним, монгольское владычество предполагало взимание дани не только золотом и серебром, но и людьми – рекрутами и ремесленниками. При таких условиях иммунитет, даруемый под определенными условиями церковным владениям ханскими ярлыками, позволял сохранять в русских землях значительный контингент ремесленного люда, поскольку он ограждал церковь и от этого вида податей. Вспомним, например, ярлык хана Узбека (1313), по которому «а что будут церковные люди-ремесленници… или писцы, или каменные здатели, или древянные или… мастера каковы… а в них никто не вступаютца и на наше дело да не емлют». Таким образом, церковь выполняла не только значительную идеологическую роль, выступая хранительницей духа народа, но и элементарно сохраняла в своих владениях значительную долю квалифицированных ремесленников, что являлось важнейшим условием хозяйственного возрождения страны.

Как замечает М. Н. Тихомиров, при больших монастырях состоял постоянный штат ремесленников: седельники, плотники, бочарники и так далее, не говоря уже об обслуживающем персонале (конюхи, сторожа, повара). Большой монастырь представлял собой, в сущности, город, населенный монахами, послушниками и зависимыми людьми, низший разряд которых именовался детенышами; это были по преимуществу чернорабочие²³⁰.

Ремесленный люд монастырских вотчин традиционно (и это относится в равной мере для монастырей как на Руси, так и в Западной Европе) может быть разделен на три группы: во-первых, крестьяне-ремесленники, проживавшие на монастырских землях; во-вторых, ремесленники, входившие в собственно монастырское хозяйство; в-третьих, монахи-ремесленники, специализированные на разных профессиях – от чисто хозяйственных до иконописи и переписывания священных текстов. Монастырскими ремесленниками могли быть как холопы, так и вольные люди.

(IV). С учетом всего сказанного выше вести речь о городском ремесле можно с точки зрения не того, где производится продукт, а того, насколько ремесленное производство вовлечено в товарно-денежный оборот. Как показывает история, в том числе и западноевропейская, при определенных условиях в такой оборот включается и деревенское мастерство, однако особенность городского ремесла заключается в том, что городские ремесленники живут если не исключительно, то в наибольшей мере за счет продажи своих продуктов (или своей работы) потребителям, в том числе и сельским. В свою очередь, в условиях принципиально нерыночной экономической и корпоративной социальной систем городские ремесленники объединяются в соответствующие профессиональные союзы (ремесленные цехи).

Если вспомнить о констатациях Г. В. Вернадского, согласно которым русские города начали выходить из депрессии после монгольского погрома спустя столетие, а некоторые и вовсе не оправились от него, то возрождение городского ремесла, а в более широком плане – торгово-денежных отношений в сфере ремесленного производства может быть отнесено в лучшем случае ко второй половине ХIV в. Данный вывод подтверждается другими специалистами. При этом, видимо, следует принимать во внимание то обстоятельство, что ордынская зависимость сохранилась ведь и на многие десятилетия после нашествия, что, в частности, нашло выражение в регулярных «поставках» в Орду квалифицированной рабочей силы, что, разумеется, сдерживало формирование городской ремесленной культуры. При таких условиях естественным прибежищем ремесла являлась деревня, точнее вотчина, хозяйственная жизнь которой была обеспечена иммунитетом, данным ханом или обеспеченным политической силой светского вотчинника. С внешней стороны ситуация живо напоминает времена поздней Римской империи, когда под влиянием разного рода тягот, прежде всего фискального характера, городское население бежало в деревню, под покровительство хозяев поместий²³¹.

Такое сходство тем не менее имеет лишь внешний характер. Как известно, бегство римских граждан в деревню происходило в условиях упадка империи, прежде всего деградации римской экономики, распада капиталистических рыночных (товарно-денежных) отношений. Историческая ситуация, сложившаяся на Руси к середине второго тысячелетия, была существенно иной; здесь, наоборот, происходили процессы становления единого централизованного государства и рост товарно-денежных отношений, то есть нечто подобное тому, что имело место и в странах Западной Европы несколько ранее. Такой рост объективно выводил хозяйственную жизнь и у нас, и на Западе за границы виллы (вотчины) как хозяйственного центра.

Вследствие всех этих условий возникает, по словам Б. А. Рыбакова, «одно из интереснейших явлений в русской экономике ХV–ХVI вв.» – рядки, «эти, так сказать, „деревенские города“». Рядок – это неукрепленный поселок, состоящий больше чем на половину из непашенных крестьян, занимающихся ремеслом, промыслом или торгом; он становится экономическим центром небольшого района, возникшим без всякого участия вотчинника. «Все эти рядки, погосты, деревни с ремесленниками возникали на владельческих землях, но с собственно вотчинниками они не были связаны ничем, кроме оброка. Никакой организующей роли вотчины мы здесь не видим, и их возникновение надо связывать с ростом производительных сил деревни вопреки наличию вотчины и ее аппарата». Из некоторых рядков возникли современные нам города, например Боровичи (в прежние времена – Боровичский Рядок)²³². Заметим, что подобный процесс можно наблюдать и применительно к западноевропейским странам.

Появление рядков можно считать только одним из признаков наметившихся перемен. Вторым таким признаком является оживление городской жизни, рост численности городского населения. В свою очередь этот факт означал качественный рост и городского ремесла: дифференциацию ремесел, повышение уровня профессиональной квалификации ремесленников и их социальной организованности.

Обратим в связи со сказанным внимание лишь на некоторые очевидные моменты. Во-первых, расширявшийся город нужно было элементарно кормить, и решение этой задачи вряд ли могло обеспечить городское сельскохозяйственное производство (хотя оно существовало во всех средневековых городах), как и поставка продуктов из вотчин. Стало быть, возникла нужда обеспечить хранение, переработку и продажу непосредственным потребителям поступавших продовольственных продуктов. Во-вторых, нужно было обеспечить эквивалентный обмен между деревенскими поставщиками и городскими потребителями, причем качество предлагаемых городом продуктов должно было быть заведомо выше тех, которые могло обеспечить деревенское ремесло (в телегах выезжавших из города крестьян должно было быть достаточное количество городских «гостинцев»). В-третьих, город нуждался в эффективных оборонительных сооружениях, храмах, «палатах» и «теремах» аристократов и, следовательно, в соответствующих специалистах (архитекторах и строителях). В-четвертых, городу требовалось оружие, как для собственной обороны, так по возможности и для продажи. Короче говоря, рост городов определялся количественным и качественным ростом городского ремесла, а последний в свою очередь являлся одним из элементов роста городов.

Как представляется, наилучшим образом охарактеризовать состояние и эволюцию русской промышленности можно, взяв за основу не субъектный критерий (как было показано, этот критерий не обладает необходимой точностью), а обратившись к отдельным промыслам (ремеслам) во всех их составляющих. При этом нас, разумеется, интересует в большей степени не техническая организация (то есть технологии) того или иного промысла (ремесла), а их социальная структура, технологии же характеризуются лишь в той мере, в какой они определяют социальную организацию ремесла.

Солеварение. Существует три способа добычи соли: а) добыча каменной соли; б) выварка соли из морской или озерной воды; в) выварка соли из рассола подземных вод. Следует вспомнить, что исторические источники свидетельствуют о том, что Русь была изначально богата солью (это утверждает, например, Флетчер). Как замечает Б. А. Рыбаков, отсутствие соли в крестьянском обиходе считалось признаком крайней нищеты, и в качестве иллюстрации приводит свидетельство Максима Грека, который, желая обрисовать тяжелое положение монастырских крестьян, писал, что они «…во скудосте и нищете всегда пребывают, ниже ржаного хлеба чиста ядуще, многажды же и без соли от последние нищеты»²³³.

Различия источников соледобычи определяли и разные технологии этой добычи, как и разные системы организации труда на соляных промыслах.

Понятно, что самый простой в техническом отношении (и самый старый на Руси) – это промысел каменной соли, когда ее можно добывать более чем примитивным способом – с помощью кирки и лопаты. Поэтому здесь не требуется применения ни сколько-нибудь изощренных технологий, ни привлечения значительных начальных капиталов. Проблема, стало быть, заключается в том, чтобы монополизировать соляные месторождения, доставку и реализацию соли потребителям. Как мы помним, именно в связи с этим возникла в Киеве на рубеже ХI–ХII вв. распря, в которой принял участие и великий князь Святослав Изяславич, поводом для которой явилась монополизация соляной торговли Печерским монастырем (§ 2).

Выварка соли из озерной или морской воды сопряжена с использованием более сложных технологий: здесь требуются технологии доставки воды к месту выпаривания соли, снабжение необходимым топливом, сушки и хранения полученного продукта и, главное, обладание соответствующими инструментами. Таким инструментарием являлись црены (огромные четырехугольные железные сковороды) либо салги (железные котлы). Понятно, что использование таких технологий требует вложения значительно больших средств, чем при первом варианте, а также применения более сложных форм организации (разделения и кооперации) труда. Тем не менее, насколько можно судить, этот вид соляного промысла был доступен достаточно широким социальным слоям, включая и крестьян. Довольно сложно судить о формах кооперации труда и капиталов, применяемых при производстве соли таким способом, однако можно предположить наличие самых простых форм кооперации, в том числе применения традиционных для России артельных форм организации труда. Если вспомнить о широко цитируемой в исторической литературе Уставной грамоте, которую в 1137 г. русский князь Святослав Олегович выдал Софийскому собору в Новгороде, где определил налог с соляных варниц «…на мори от чрена (црена) и от салгы по пузу…»²³⁴, а также о том, что колонизация морского побережья осуществлялась ватагами (то есть своего рода артелями), то это наше предположение кажется вполне оправданным.

С течением времени по известным историческим причинам возможности добычи соли на юге России (или, во всяком случае, поставки ее на Русь) сделались невозможными. Что касается северного побережья, то, хотя производство соли путем ее выварки из воды здесь и продолжалось, сложности ее доставки сделали экономически целесообразным гораздо более изощренную технологически и более трудоемкую добычу соли из подземных водных рассолов в центральных регионах Руси – в Старой Русе, Галиче, Соли Галицкой (во второй половине ХIV в.), позднее – в Предуралье (Соли Камской). Производство соли из подземных рассолов предполагает использование труб, бурение скважин и подъем рассола на поверхность²³⁵.

Понятно, что все это требовало применения технологий, связанных с изготовлением труб (в те времена, видимо, исключительно деревянных, что, однако, ничуть не свидетельствовало о простоте изготовления таких труб), оборудованием скважин и осуществлением бурения с использованием сложных и разных по своему назначению буров. Об изощренности применяемых технологий можно судить хотя бы по тому, что глубина буримых скважин могла доходить до 160 м. В свою очередь все это предполагает как наличие высокой степени кооперации и разделения труда на соляных промыслах (наличие возчиков, плотников, специалистов по изготовлению деревянных труб, кузнецов, варщиков [«поваров»] и их помощников и т. д.), так и большую капиталоемкость соляного производства. Свидетельством последнего является то, что соляные промыслы в Старой Русе, в Галиче, в Соли Галицкой обычно функционировали на паевых (сябринных) началах. Пайщиками в таких товариществах могли выступать и вотчинники, прежде всего монастыри. Впрочем, существовали также княжеские и монастырские солеварни. Позднее в солеварение начал вкладываться купеческий капитал (в частности, Строгановы).

Мельничное дело. Изготовление еды и одежды. (I). Начнем с переработки зерна. Пожалуй, ни для кого не будет секретом тот факт, что ручные жернова бытовали в сельской России как минимум до середины ХХ столетия, и, стало быть, принимая во внимание данные археологической науки, можно сказать, что это техническое устройство сопровождало нас на протяжении веков с древнейших времен. Отметим, кстати, что широкое распространение жерновов вызвало появление особой профессии жерновников, число которых должно было быть весьма значительным, дабы удовлетворить широкий спрос (один комплект жерновов приходился в среднем на один-два деревенских двора)²³⁶.

Нас, однако, интересуют мельницы. Как мы знаем, издревле существовали мельницы двух типов – водяные и ветряные. Практика использования воды для приведения в действие мельничного колеса (вращающегося как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости) известна с древнейших времен. Позднее стал использоваться ветряк, причем с ХVI в. в Голландии появились башенные (или по русской терминологии шатровые) ветряные мельницы, у которых верх (башня или шатер) мог вращаться вокруг своей оси, обеспечивая тем самым возможность «ловить» ветер, дувший с любого направления²³⁷. Что касается Руси, то мельничное дело в качестве специального занятия здесь зарождается только в ХIII–ХV вв. и долго еще не могло вытеснить из домашнего обихода домашний размол зерна – впрочем, этого никогда и не произошло, если судить по упомянутой выше судьбе ручных жерновов. Впервые мельницы упоминаются в ярлыке хана Менгу-Темира (Менгу-Тимура) 1267 г. (или 1279 г.), дарующего иммунитет владениям церкви; и, таким образом, возникновение мельничного дела на Руси может быть отнесено к началу или середине ХIII в. Что касается домонгольского периода, то исторические источники совершенно ничего не говорят о мельницах. В связи с этим Б. А. Рыбаков, констатируя этот факт, замечает, что полякам, чехам, венграм водяные мельницы были известны в Х–ХII вв. и что при существовавших оживленных торговых связях Киева с западнославянским миром трудно допустить, чтобы мельничное колесо не бытовало на Руси. В конечном счете, основываясь на ряде косвенных данных русской летописи, Б. А. Рыбаков делает предположение о том, что мельницы на Руси существовали и в домонгольский период²³⁸.

Со своей стороны рискнем предположить следующее.

Мельницы есть техническое средство, которое существует в условиях определенной экономической и социальной организации и обеспечивает ее (организации) функционирование. В самом деле, тот факт, что в летописях, описывающих домонгольский период истории Руси, отсутствует всякое упоминание о мельничном деле, может свидетельствовать о двух альтернативных вариантах: а) о мельницах русские люди вообще ничего не знали либо б) мельницы попросту не были нужны в существующих условиях хозяйства.

Против первого предположения свидетельствует факт, констатируемый Б. А. Рыбаковым: при включенности русских земель, и в частности Киева, в оживленный обмен с Западной Европой о существовании такого явления, как мельницы, попросту невозможно было не знать. Что касается второго нашего предположения, то обратим внимание на то, что появление водяных мельниц на Руси совершенно определенно констатируется применительно к ХIII в., и, что еще более показательно, появление ветряных мельниц в Московском государстве историки, например Ф. Бродель, относят к ХIV в., куда эта мельница попала через Германию²³⁹. Итак, в домонгольской Руси о мельницах знали, но факты применения их в хозяйстве неизвестны, в ХIV в. о ветряных мельницах не только было известно, но известно и то, что они пришли на Русь из Германии.

Этот момент кажется весьма красноречивым. Дело в том, что мельничное дело в западноевропейских странах нашло свое применение в условиях поместной системы, когда возникла потребность в переработке большого количества зерна, прежде всего крестьянского, и мельницы вошли в систему феодальных баналитетов, причем в число самых важных в этой системе. Существовали ли подобные хозяйственные условия в домонгольской Руси? Учитывая то, что нам известно о ее хозяйстве и политическом устройстве, этих условий не существовало, а стало быть тогдашние русские люди, зная о существовании мельниц на Западе, ничуть не были заинтересованы в их внедрении у себя: им это было попросту не нужно и свои потребности в муке они вполне удовлетворяли посредством ручных жерновов. Между прочим, этот факт является косвенным свидетельством правоты В. О. Ключевского и его единомышленников и, соответственно, ошибочности концепции Б. Д. Грекова (предполагавшего, напомним, что производство зерна было основным занятием в Древней Руси).

Существенно иные условия сложились к ХV в., когда, по утверждению Б. А. Рыбакова, мельницы становятся обязательной принадлежностью княжеских, боярских, монастырских дворов и сел. Впрочем, с его объяснением этой метаморфозы вряд ли можно согласиться. Как пишет Б. А. Рыбаков, «необходимость перевода вотчинного зернового хозяйства с ручных жерновов на водяные мельницы вызывалась притоком большого количества зерна в сумме натурального оброка. Муку нельзя было везти на двор, так как она быстро портилась при хранении, поэтому выплата оброка производилась зерном, а это неизбежно приводило к усовершенствованию техники размола»²⁴⁰.

Констатируемая Б. А. Рыбаковым причинно-следственная связь совершенно неочевидна: мука с неменьшим успехом портилась бы и после размола оброчного зерна на вотчинной мельнице, поэтому дело, видимо, заключалось в существенно ином – именно должна была возникнуть потребность, причем постоянно возобновляемая, в переработке больших объемов зерна. А такая потребность возникает в двух (причем не обязательно альтернативных) случаях:

1. Если вотчина потребляет много муки в течение более или менее короткого периода. Для этого должно быть значительное количество потребителей внутри вотчины, и такая ситуация может возникнуть тогда, когда вотчинные крестьяне мелют хлеб на вотчинной мельнице для себя. Иными словами, возникает явление, подобное баналитету, причем, вполне возможно, баналитет для крестьян выгодный и добровольный (ибо строительство мельницы – хлопотное и дорогостоящее занятие).

2. Если вотчинное зерно мелется для быстрой реализации муки вовне – в натуральном или переработанном виде. А это предполагает наличие более или менее развитого торгового оборота и ремесла по переработке и реализации хлебопродуктов. Но именно это (городское) ремесло, судя по всему, мы и встречаем на Руси в ХV в.

(II). Изготовление еды и питий традиционно являлось занятием, осуществляемым в рамках домашнего хозяйства, причем как в городе, так и в деревне. При этом, как мы видели, в деревнях варка пива, медов часто имела характер общинного ритуала и сопровождалась коллективными пирами (братчинами); в крупных же вотчинах, в частности монастырских, приготовление пищи для большого числа вотчинных людей, а также (в монастырях) паломников возлагалась в порядке разделения труда на специализированных на этом работников. Впрочем, по крайней мере к концу рассматриваемой эпохи, наметилась некоторая специализация в этой области и вне вотчин: в частности, Б. А. Рыбаков вспоминает о некоем пивоваре Ивашке Матвееве (упомянутом в новгородских писцовых книгах), который давал в виде оброка «старого доходу 12 бочек пива»²⁴¹. Надо полагать, что этот Ивашка Матвеев варил пиво отнюдь не только и не главным образом для того, чтобы платить оброк пивом, а, напротив, оброком облагалось то занятие, которое являлось для него основным.

В возрождавшихся городах также происходит становление ремесел, специализированных на производстве продовольственных продуктов на продажу. При этом становление таких ремесел логично увязывается с развитием разделения ремесленного труда в городах и отношений товарного обмена, когда значительное число городского населения утратило связь с аграрным производством, что и имело место на Руси в ХV в. и в более поздние времена. В русских городах XI–XIII вв. производство пищевых припасов занимало, по-видимому, очень ограниченное место в городском хозяйстве на Руси этого времени; продукты покупались на рынке почти без участия посредников, да и то только в больших городах²⁴².

Иное мы наблюдаем в русских городах ХVI в., когда ремесленники, производившие пищевые продукты для продажи на рынке, по численности мало уступали ремесленникам других специальностей. В Серпухове, Коломне и Можайске конца XVI в. более 22% всех ремесленников было занято приготовлением продуктов питания. Это были хлебники, мясники, пирожники, квасники и пр.²⁴³ Такая же картина обнаруживается и в других русских городах того же столетия²⁴⁴. Московский рынок XVII столетия был заполнен полками и скамьями калачников, яблочников и пивоваров.

При этом исследователи констатируют тенденцию, которая обнаружила себя в период позднего Средневековья и в западноевропейских городах, – тенденцию к становлению профессиональных объединений ремесленников. Так, например, позднее летописное известие 1485 г. показывает, что в это время мясники в Пскове составляли корпорацию, обладавшую общей кассой; мясники платили мастерам за постройку нового моста через реку Пскову²⁴⁵.

(III). Не менее домашний характер имела и деятельность по изготовлению одежды и обуви, причем это в равной степени касалось и деревни, и города. Тем не менее в этой области хозяйственной деятельности также наметилась довольно существенная профессиональная специализация, во всяком случае в новгородских землях. Здесь выделились особые социальные группы швецов, сапожников, в меньшей мере – кожевенников и овчинников. Часто они не имеют не только своей пашни, но даже и своего двора, проживая на чужих дворах, в которых они выполняют заказанные хозяевами работы. В одном случае в писцовой книге такой швец был прямо определен как захребетник («захребетник Нестерко швец»). Такое несамостоятельное положение портных объясняется, как полагает Б. А. Рыбаков, природой их ремесла, не связанного ни с собственным двором, ни со сложным оборудованием мастерской. Вплоть до конца ХIХ в. по русским деревням существовали портные, работавшие только на дому у заказчика. Поэтому двор не представлял для швеца особого интереса, и, может быть, для того, чтобы избежать обложения, связанного с дворовладением, швецы предпочитали переходить в разряд захребетников и жить на чужих дворах, заключает Б. А. Рыбаков²⁴⁶. От себя заметим, что категория ремесленников, работавших на заказ в доме заказчика, была весьма распространенной и в западноевропейских странах, и экономико-правовая природа этих лиц явилась предметом оживленной дискуссии²⁴⁷.

Строительство. Исторические источники свидетельствуют, что на Руси с древнейших времен существовали многочисленные категории людей, занимавшихся строительством, – это и каменщики, и плотники, и огородники (то есть работники, специализированные на строительстве крепостей), и мостовники (то есть строители мостовых либо мостостроители). С монгольским завоеванием система как каменного, так и деревянного строительства, надо полагать, ушла «вниз» – на уровень деревенского (крестьянского и вотчинного) промыслов.

(I). В особенности пострадало каменное строительство. Как отмечается в литературе, последним каменным храмом домонгольской эпохи был Георгиевский собор в Юрьеве-Польском (1230–1234). Построили, по словам восхищенного летописца, «церковь чудну зело, вельми украси ю резным камением от подошвы и до верху». С той поры каменное строительство, как религиозное, так и светское, замерло на десятилетия. Видимо, вместе с этим во многом было утрачено архитектурное искусство. Об этом можно судить по истории возведения в Москве, уже при Иване Великом, знаменитого Успенского собора; прежний, возведенный трудами Мышкина и Кривцова, рухнул тотчас после завершения строительства, причины этого были установлены, однако строители отказались от возобновления работ, так что работы по новому строительству пришлось проводить под руководством итальянца Аристотеля Фьораванти²⁴⁸.

Вместе со всем этим обеднел и набор строительных технологий; прежде всего практически прекратилось производство кирпича: кирпич (и изразцы) производились лишь ХIV–ХV вв. и только в Новгороде, причем и здесь кирпичная кладка применялась наряду с булыжником и плитняком, что отнюдь не способствовало строгой стандартизации кирпича. За пределами Новгорода кирпич начал применяться только со второй половины ХV в., причем он был плохого качества, свидетельством чему является то, что Аристотель Фьораванти при строительстве Успенского собора был вынужден наладить собственное производство²⁴⁹.

Несмотря на оживление каменного строительства, даже в крупных торговых городах, таких как Новгород, Псков или Москва, каменные здания являлись исключительной редкостью. По данным И. Е. Забелина, за целое столетие (ХV в.) в Москве было построено едва ли полтора десятка каменных храмов²⁵⁰.

Заметим, впрочем, что отсутствие каменного строительства (помимо оборонительных и храмовых сооружений) вполне может быть объяснено элементарным здравым смыслом. В самом деле, во-первых, нужно прежде всего преодолеть чисто экономические соображения, для того чтобы начать добывать камень или производить кирпич, в то время как под рукой был прекрасный и дешевый иной строительный материал – дерево. Во-вторых, даже итальянцы зимой в своих каменных домах мерзли, отчего были изобретены перины и ночные колпаки; что уж тут говорить о России – в лютый холод каменное здание натопить труднее, чем деревянное. Интересен тот факт, что даже и в те времена, когда государи требовали строить дома из камня (палаты), богатые люди имели на задворках этих домов деревянные терема, где и жили.

Отметим также, что сформулированное суждение отнюдь нельзя считать оригинальным. Например, И. Е. Забелин пишет: «Тип хорошей каменной жилой постройки должны были выработать богатые новгородцы, но и они в течение веков точно так же, одолеваемые беспрестанными пожарами, по-старому оставались в тех же деревянных жилищах. Само собою разумеется, что в каменных зданиях никто не решался жить, когда более удобно, более просторно и более полезно для здоровья можно было жить в вековечных деревянных хоромах»²⁵¹.

(II). Что касается плотничьего дела, то следует констатировать прежде всего, что им занимались повсеместно – как в городах, так в деревнях и вотчинах. Другой вопрос, что это дело для большинства населения страны было, видимо, не основным, а вспомогательным занятием. Действительно, вероятно, ни одному русскому крестьянину не пришло бы в голову прибегать к услугам специалиста-плотника при возведении помещений для хранения урожая, содержания домашней живности да и даже жилого дома (избы).

В то же время общий упадок хозяйства в ХIII в. сказался и на состоянии плотничьего дела как профессионального ремесла. По наблюдениям Н. Я. Аристова, плотники в ХIV в. были редки и составляли отдельный социальный слой. В дальнейшем, по мере роста русской экономики, получает развитие и плотницкое ремесло: оно дробится, отдельные его виды специализируются на самых разных работах – от производства домашней утвари (кухонной, мебели и пр.) до строительства кораблей²⁵². Вообще же существовала специализация, например владимирцы занимались строительством каменных строений, а новгородцы – плотницким делом²⁵³.

Производство и обработка металла. Уровень развития, степень и характер специализации этой отрасли, сбыт ее продукции – все это является показателем (по крайней мере, с тех пор, когда человечество вступило, по Гесиоду, в железный век) состояния хозяйства в целом. И в самом деле, иноземное нашествие и владычество самым негативным образом должно было сказаться прежде всего на ремеслах, связанных с обработкой металлов: городские кузнецы оказались в числе первых, которые без всякого на то желания отправились в иные земли. Этот факт кажется наиболее очевидным, однако он сопровождался другими, более глубокими процессами. Уничтожение городов и связанная с этим общая натурализация хозяйственной жизни резко снизили объемы товарно-денежного оборота, а это привело к чрезвычайному сужению горизонтов количественного и качественного роста отраслей, специализированных на производстве и обработке металлов: ремесло сделалось деревенским, ориентированным на удовлетворение несложных, если не сказать примитивных, потребностей натурального сельского хозяйства, и сбыт ограничивался именно этими потребностями. С учетом всего сказанного, вероятно, можно признать справедливой точку зрения, согласно которой вплоть до ХV в. русские пользовались металлическими изделиями иностранного производства или работавших на Руси мастеров-иностранцев, хотя были и местные железные изделия, но менее совершенные, чем иностранные²⁵⁴.

Общий подъем хозяйства, наметившийся в середине тысячелетия, потребовал роста производства металлических изделий с точки зрения как физических объемов, так и ассортимента. В самом деле, появление и увеличение численности водяных, а следом и ветряных мельниц, усложнение солеварения (появление технологий, связанных с использованием вышек, разного рода буров, больших цренов и котлов для выпарки соли и пр.), рост и усложнение строительного дела и архитектуры, наконец появление огнестрельного оружия, прежде всего артиллерии, – все это явилось мощным фактором, обусловившим существенное возрастание спроса на изделия из металла, прежде всего из железа. С другой стороны, удовлетворению этого спроса способствовали технические инновации, такие как применение водяного колеса для механической ковки, а также расширение объемов доменного производства и связанное с этим совершенствование его технической и социальной организации.

(I). Как уже отмечалось, районами производства железа были земли Великого Новгорода (Водская пятина, Устюжна Железопольская); однако только этими местами производство железа не ограничивалось, например имеются сведения о наличии в ХIV в. железных рудников у реки Тебзы (в 30 верстах от Галича), в Торопце (с ХV в.); производством железа занимался Соловецкий монастырь.

В Водской пятине доменное производство являлось одним из крестьянских промыслов, причем, насколько можно судить, технологии этого производства предполагали довольно широкое разделение труда: в нем участвовали рудники-копачи, работники, обеспечивавшие процесс выплавки металла, кузнецы-ковали (ибо технологии выработки железа требовали проковки криц), возчики. Учитывая, что промыслы организовывались крестьянами единолично, в редких случаях – на сябринных началах, можно сделать вывод, что в процессе производства широко применялся труд по найму.

Важным вопросом, ответ на который дает основание для значительных выводов, является вопрос о сбыте произведенной продукции. Можно только предполагать, куда направлялся произведенный металл в первые годы и десятилетия существования доменного производства, – скорее всего, продукция домниц использовалась на месте либо приобреталась окрестными деревенскими кузнецами для своих несложных нужд. К середине тысячелетия на этот вопрос можно получить более определенный ответ.

Как свидетельствуют новгородские писцовые книги, крестьяне – владельцы домниц выплачивали оброк, исчисляемый на каждую домницу. Величина такого оброка со временем могла достигать весьма значительных размеров – 110 криц, то есть, если считать вес каждой крицы от 4 до 16 кг, суммарный вес оброчного железа колебался от без малого полутонны до более чем полутора тонн. Если учесть, что общее число домниц составляло примерно двести единиц²⁵⁵, то легко вычислить суммарный вес оброчного железа, колеблющийся в пределах от почти девяноста до почти четырехсот тонн.

Уже одни эти сведения дают основания для целого ряда выводов. Во-первых, тот факт, что оброк с домниц взимался в натуре, а также его величина, сам по себе свидетельствует о том, что у получателей оброка существовала нужда в поставляемом металле (иначе оброк взимался в какой-то другой форме). Учитывая характер хозяйства Великого Новгорода, можно предположить, что какая-то часть этого металла перерабатывалась в хозяйстве вотчинника, а другая реализовывалась на рынке. Во-вторых, понятно, что даже после взимания оброка в таких немалых размерах производство железа оставалось экономически выгодным для производителя, а это значит, что он выделывал железа существенно больше, чем выплачивал в виде оброка²⁵⁶, и, главное, с выгодой реализовывал его.

Позднее взимание оброка во все большей мере начинает осуществляться не в натуральной, а в денежной форме, и это обстоятельство является свидетельством важнейшей эволюции в доменном деле: важно ведь не только то, что земельный собственник стал нуждаться в деньгах, но также и то, что плательщик такого оброка оказался способен его выплачивать. Все это является зримым свидетельством того, что в эту сферу проникли товарно-денежные отношения, что производители железа начали работать на более или менее широкий товарный рынок. Иными словами, потребителями металла стали уже не главным образом деревенские, в том числе вотчинные, кузнецы, а кузнецы, сами ориентированные на рыночное производство.

(II). Эволюция кузнечного дела является живой иллюстрацией той динамики, которую переживало хозяйство Руси в целом.

Если судить по писцовым книгам, то выясняется, что деревенские кузнецы чаще всего причислены к «худым людям без пашни». Хотя иногда и встречаются кузнецы, владевшие наделом и обрабатывавшие его, беспашенные кузнецы встречаются гораздо чаще²⁵⁷. Выражение «худые люди без пашни» позволяет сформулировать некоторые существенные выводы. Во-первых, мы можем утверждать, что эти люди существовали если не исключительно, то главным образом за счет своего ремесла. Во-вторых, никак нельзя утверждать, что кузнецы были зажиточными людьми, коль скоро они отнесены к категории «худых», то есть с трудом сводящих концы с концами. В-третьих, следует учитывать, что писцовые книги составлялись с целью оценки фискальных способностей населения, и то, что кузнецы являлись «худыми людьми», свидетельствовало о низкой их платежеспособности. Иными словами, кузнецы со своими изделиями были участниками чисто натурального, безденежного оборота, работая не на рынок, а на заказ, и не за деньги, а «за харчи».

Положение кузнечного ремесла начинает меняться с середины тысячелетия: это ремесло, во-первых, оживает в городах, а во-вторых, дифференцируется и технически совершенствуется. Одновременно сходные процессы происходят и в деревне, о чем можно судить по тому, что формируются «деревенские города» – рядки: этот факт является свидетельством того, что деревенское (крестьянское и вотчинное) ремесло, включая кузнечное, оказалось способным (организационно и технически) не только удовлетворять местные потребности, но и выходить на региональные рынки.

Свидетельством развития кузнечного промысла в новгородских землях служит огромный рост объемов производства железа и переход этого производства на товарно-денежные основы. Вместе с тем и в остальной Руси наблюдается образование новых центров железоделательной промышленности и ее интенсификация. Как замечает Б. А. Рыбаков, кузнецы крупных городов оказались способными перерабатывать в год тысячи пудов кричного железа. Такое повышение производительности их труда, с одной стороны, было обусловлено растущим спросом на кузнечные изделия, с другой стороны, обеспечивалось техническими инновациями, такими как использование в производстве водяного движителя для приведения в ход кузнечного молота. Во второй половине ХV столетия для покрытия крыш зданий начали использовать кровельное железо, которое постепенно вытесняло традиционное покрытие из свинца. Для изготовления кровельного железа (которое первоначально именовалось немецким) потребовались особые наковальни и опять-таки использование водяного двигателя. Особое ускорение кузнечному ремеслу придали революционные изменения в военном деле, прежде всего появление пушек (которые первоначально изготавливались из кованого железа). Б. А. Рыбаков считает примечательным в рассматриваемом плане тот исторический факт, что в ХV в. крымский хан и его вельможи ежегодно обращались к Ивану III с просьбой о поставках оружия: «Такие упорные требования русского доспеха со стороны крымских феодалов, имевших в своем распоряжении множество привозных доспехов из Константинополя, Дамаска, Багдада, Милана, являлись лучшим аттестатом работе русских бронников и киверников», – заключает Б. А. Рыбаков. Традиционной статьей русского экспорта на Запад в ХIV в. являлись замки, которые так и назывались – русскими замками²⁵⁸.

Традиционным на Руси ремеслом было ремесло медников (которые именовались котельниками). Одно из важнейших производств – изготовление (литье) колоколов. Значительное распространение имело литье свинца и олова (как уже отмечалось, свинцовые плиты использовались в качестве кровельного материала). Оживились также работы по золоту и серебру²⁵⁹, правда, насколько можно судить, такого рода ремесла приходилось восстанавливать, уже ориентируясь чуть ли исключительно на иноземные (восточные и западные) образцы.

Что касается организации труда и производства кузнецов и котельников, то вкратце можно заметить следующее. Во-первых, уже сам характер этого ремесла исключает индивидуальные формы организации труда. Поэтому кузнечное и литейное дело по определению имело артельный характер: хорошо известно, что в этом деле обязательно задействовано как минимум два работника – сам кузнец (мастер) и его помощник (молотобоец). Надо полагать, что с расширением и усложнением производственного процесса в него включались и другие работники, в том числе занятые по найму. Во-вторых, поскольку кузнец оказывался последним звеном в производственной цепочке, он принимал на себя и функции продавца готовой продукции, соединяя в себе таким образом черты мастера-производителя и купца. Впрочем, такое соединение ремесла и торговли было чрезвычайно характерным явлением и для западноевропейских стран.

Монетное дело. На этом моменте нужно остановиться особо, поскольку эволюция монетного дела связана с развитием государственности и является характеристикой такого развития.

Вероятно, именно в удельную эпоху происходит отказ от денежных суррогатов, коими являлись звериные шкурки, во всяком случае Герберштейн, посещавший Московию в самом начале ХVI в., говорит о том, что русские употребляли вместо монеты мордки и ушки белок и других животных, как о давно прошедших временах²⁶⁰. Само собой разумеется, что меха ценных животных не вышли еще совсем из употребления в качестве средства обмена, но это средство применялось в торговых отношениях с теми народами, которые еще не знали денежного оборота, – кроме того, меха обладают самостоятельной меновой ценностью, так что они вполне могли выступать в качестве предмета меновой торговли.

Что касается собственно монеты, то, как замечает С. М. Соловьев, в первой половине ХIV в. «счет гривнами заменяется счетом рублями, причем не трудно усмотреть, что старая гривна серебра и новый рубль одно и то же; слово куны в значении денег вообще начинает сменяться теперь употребительным татарским словом деньги»²⁶¹.

По наблюдениям Герберштейна, собственная русская монета была исключительно серебряная, золотой монеты они, то есть московиты, не имеют и не чеканят сами, но употребляют почти все венгерские червонцы, иногда также рейнские. Серебряная же монета у них четырех родов: московская, новогородская, тверская и псковская. Московская монета не круглой, а продолговатой и почти овальной формы называется деньгой и имеет различные изображения: древняя имеет на одной стороне изображение розы, а новая – изображение человека, сидящего на лошади; обе на другой стороне имеют надпись. Сто таких монет составляют один венгерский золотой, шесть денег составляют алтын, двадцать – гривну, сто – полтину, двести – рубль. Новые монеты чеканятся теперь с буквами на обеих сторонах, и в рубле их четыреста. Тверская с обеих сторон имеет надпись и ценностью равняется московской. Новогородская с одной стороны имеет изображение князя, сидящего на троне, а против него – кланяющегося человека, с другой стороны – надпись, и ценою она вдвое превышает московскую. Новогородская гривна содержит в себе 14 денег, рубль же – 222 деньги²⁶². Псковская имеет бычачью голову, покрытую короной, а на другой стороне – надпись. Кроме того, у них есть медная монета, которая называется пулой; шестьдесят пул составляют московскую деньгу.

Кроме того, «по причине соседства у них в ходу также рижские рубли; один рижский рубль стоит два московских. Московская монета из чистого и хорошего серебра, хотя ныне ее также подделывают».

Герберштейн застал уже завершение процесса унификации денежного (монетного) обращения, хотя и в его времена «в Московии почти все золотых дел мастера чеканят монету»²⁶³. Таким образом, даже и в начале ХVI в. чеканка монеты продолжала оставаться частным делом золотых дел мастеров, вообще это являлось разновидностью ювелирного искусства.

Как отмечает Б. А. Рыбаков, во второй половине ХIV в. впервые после трехсотлетнего периода монеты своей чеканки появляются на Руси в ряде княжеств, а в ХV в. монеты чеканились уже более чем в двадцати городах: почти каждый князь располагал своим монетным двором. Например, помимо Москвы, монеты чеканились в таких городах, как Серпухов, Боровск, Дмитров, Галич, Ростов, Нижний Новгород, Кашин, Суздаль, Пронск и др.²⁶⁴

Учитывая указания на то, что монеты чеканились золотых дел мастерами, упоминание о княжеских монетных дворах кажется некоторым преувеличением: скорее всего, князья заказывали изготовление монет этим мастерам, но и любое частное лицо могло сделать такой заказ и получить монету со своим портретом. Короче говоря, чеканка монет в рассматриваемый период была сродни современной практике изготовления визитных карточек.

И в самом деле, разнообразие сюжетов, изображенных на монетах, способно поразить воображение: например, у тверских мастеров существовала традиция изображать самих себя, занятых работой, на оборотной стороне монеты; мы встречаем здесь изображения всадников с копьем, в плаще, рубящих мечом, конных сокольников с соколами, разных зверей и птиц, драконов, князей с символами власти, изображения воинов, охотников, Горгону, Самсона, раздирающего пасть льву, Александра Македонского, возносящегося на небо, палача, рубящего голову фальшивомонетчику, даже бородатого черта с мечом, в остроконечной шапке и с длинным хвостом²⁶⁵.

Нечего и говорить, что такое многообразие сюжетов свидетельствует о высоком вкусе и образованности старых русских мастеров и, конечно, представляет большую ценность для исследователей-историков, однако все это плохо сочетается с публичным интересом, а тем более интересом централизующегося государства. Поэтому вполне понятны причины, по которым Иван III в своем завещании установил, чтобы монета чеканилась только во владениях великого князя, в Москве и Твери, а не в уделах, а его преемник Василий III начал осуществлять политику, направленную на борьбу с порчей монет²⁶⁶. Таким образом, частное начало в монетном деле начало уступать место публичному.

§ 7. Торговля в удельный период

Значение торговли. – Великий Новгород. – Другие центры торговли. – Местная торговля. – Рядки. – Погосты. – Торговля и церковь. – Торговля в северных и северо-восточных регионах. – Ее меновой характер. – «Немая» торговля. – Торговые фактории. – Внутренняя и международная торговля. – Условность такого разделения. – Торговля Новгорода: роль географических и климатических условий. – Необходимость подвоза хлеба как фактор развития товарного обмена. – Немецкая торговля Новгорода: общая характеристика. – Торговые пути. – Торговые дворы: Олайгоф и Петергоф. – Правовая организация торговли Новгорода и Ганзы. – Торговые договоры. – Виды. – Содержание. – Обеспечение свободы торговли. – Иммунитеты купцов. – Обеспечение безопасности и скорого суда. – Установление правового режима немецких гостиных дворов в Новгороде. – Правила транспортировки товаров. – Торговое право (Stapelrecht) в Европе. – Ограничения права торговли в Новгороде. – Новгородские скра. – Общая их характеристика. – Содержание скра: нормы, определяющие организацию и порядок управления гостиного двора. – Олдерманы и ратманы. – Нормы, регламентирующие структуру купеческой общины. – Нормы, определяющие роль церкви. – Нормы, регламентирующие отношения с участием членов купеческой общины. – Отношения между общиной и ее членами. – Отношения между членами общины. – Ответственность в рамках этих отношений. – Нормы, регламентирующие отношения торгового оборота. – Общая характеристика торговли Новгорода с Ганзой. – Причины падения ганзейской торговли с Новгородом. – Русская торговля по Волжскому пути. – Центры волжской торговли. – Проникновение русских купцов на юг. – Об организации торговых связей. – Формирование общероссийского рынка. – Роль публичной власти. – Привилегии, устройство мест торговли. – Роль церкви. – О препятствиях в торговле.

Наличие торговли, ее объемы, номенклатура торгуемых товаров, пространство, охваченное торговым оборотом, – все это является наилучшим показателем, характеризующим состояние хозяйства, как аграрного, так и промышленного. Это общее суждение в наилучшей степени иллюстрируется эволюцией хозяйства удельной эпохи. От общего запустения, наступившего главным образом вследствие действия многообразных внешних факторов, в числе которых исчезновение традиционных торговых путей, а стало быть и утрата соответствующих рынков, огромнейший экономический урон, нанесенный иноземным нашествием, к возникновению новых центров торговли, а в конечном счете к тенденции формирования единого национального хозяйства централизованного русского государства, – таков, в общем, путь, пройденный русскими землями в течение рассматриваемого периода. В границах этого периода мы обнаруживаем экономическую фрагментацию и натурализацию хозяйственного оборота, следующую за политическим обособлением (а возможно, напротив, определяющую такое обособление), возникновение замкнутого домашнего (удельного или вотчинного) хозяйства, сопровождающегося чуть ли не полным угасанием торгового обмена за пределами этого хозяйства.

При таких условиях остаются лишь немногие торговые центры, которые в силу своего исключительного положения поддерживают торговый оборот. Таким центром является Великий Новгород, который в силу своего географического (и климатического) положения не только имел возможность, но, более того, испытывал жизненную необходимость в поддержании и развитии торговли на дальние расстояния.

В дальнейшем, по мере того как северо-восточные русские земли становились звеном огромнейшей Монгольской империи, они получали возможность включиться в оживленный торговый оборот, существовавший в странах Азии и юга Восточной Европы. Русские купцы и русские товары были замечены и в Багдаде, и в Дамаске, и даже в Дели; вместе с тем, благодаря торговым связям, сложившимся с основавшими свои торговые крепости в Крыму генуэзцами и отчасти венецианцами, сформировался выход на процветавшие в тот период времени центры капиталистического производства в городах Италии. Волга и расположенные на ее берегах города становятся опосредующими звеньями этой оживленной торговли.

Довольно нерегулярный характер имели торговые связи, ориентированные на север и восток. Наибольшее развитие этот северный торговый путь, звеньями которого явятся Архангельск (Холмогоры), Великий Устюг, Вологда и Ярославль, получит примерно с середины ХVI в., с началом торговли России с англичанами.

По мере становления централизованного русского государства значение важнейшего торгового центра приобретает Москва.

Таким образом, с учетом сказанного мы можем с некоторой долей условности выделить несколько видов (или уровней) торговой деятельности: это (I) местный, (II) региональный (и здесь особый интерес представляет северная и северо-восточная торговля), (III) национальный и, наконец, (IV) международный уровни. Условность такого деления определяется тем, во-первых, что каждый более высокий уровень, как правило, включает в себя и более низкие (например, Новгород был субъектом международной, но также местной региональной и национальной торговли); во-вторых, что в условиях удельного устройства достаточно сложно определить вид торговой деятельности. Например, торговля между тверскими и литовскими купцами, как кажется, должна быть отнесена к международной, однако на точно таких же основаниях к международной должна быть отнесена и торговля между Тверью и Новгородом или Тверью и Москвой, ибо во всех случаях речь идет о торговле с участием русских. Будем иметь все это в виду при рассмотрении более конкретных вопросов.

Местная торговля. Общая натурализация хозяйственной жизни, имевшая место в начале удельной эпохи, свела до крайних пределов и потребность в торговом обмене. В самом деле, крестьяне, в рамках своего домашнего хозяйства полностью удовлетворявшие свои несложные нужды, не имели необходимости, а при ограниченности ресурсов – и возможности в производстве продуктов для продажи. В этом смысле русская деревня была, видимо, полностью аналогична германской деревне начала средневековой эпохи, как ее описывает М. Вебер: соединительных дорог между деревнями первоначально почти не было, потому что каждая деревня существовала самостоятельно для себя и не имела никакой нужды в связи с соседями. Даже позже дороги не пролагались правильно (как положено), но протаптывались сообразно потребности и снова исчезали из года в год²⁶⁷. Аналогичным образом дело, вероятно, обстояло и в крупных вотчинных хозяйствах, которые большую часть своих потребностей удовлетворяли за счет собственного производства. В том случае, когда возникала потребность в чем-либо у отдельного хозяйства, эта потребность удовлетворялась путем натурального обмена с другим таким же хозяйством или помощи с его стороны либо группы таких хозяйств (вспомним о хорошо известных и в более поздние времена крестьянских помочах). Удельные князья, церковь или вотчинники для этих целей имели возможность привлекать по договору труд окрестных крестьян. Н. Я. Аристов в связи с этим говорит о том, что князь и церковь имели право давать мастеровым работы «по особым условиям с народом и могли освободить от них в виде льготы», и вспоминает грамоту митрополита Киприана (1392 г. или позже), по которой крестьянам наряжали дело по пошлине «большим людем из монастырских сел церковь наряжати, монастырь и двор тынити, хором ставить». Видимо, эта практика была внове или, во всяком случае, не повсеместна, ибо какие-то конкретные люди (луховцы) прежде не отбывали повинностей плотничеством, и когда их начали не по старине принуждать ставить хоромы на князя, то пришлось в силу этого освободить от такой повинности: «Хором им не ставити»²⁶⁸.

Возникновение такого явления, как рядки, этих, по выражению Б. А. Рыбакова, «деревенских городов» (§ 6), является свидетельством изменений в области торговых отношений: это означает, что деревенское (крестьянское и вотчинное) производство вышло за границы домашнего (ойкосного) хозяйства и стало способным работать на местный рынок. Однако указанное явление относится уже к более позднему периоду.

Следует, впрочем, заметить, что, например, М. В. Довнар-Запольский, упоминая о рядках, вместе с ними говорит о погостах. В основе этого слова, по его мнению, лежит слово гостьба, то есть погост, – это место, куда съезжались гости для торга. Погосты были местами, куда сходились промышленники с добытым мехом, медом, воском, и сюда же приезжали торговцы²⁶⁹. Приходится заметить, что трактовка М. В. Довнар-Запольским этимологии термина погост вызывает некоторые сомнения. Прежде всего следует обратить внимание на то, что и сам автор обоснованно указывает на древнейшее происхождение слова гостьба: уже Русская Правда различает торг, происходивший внутри земли, и торг, выходивший за пределы земли; первый определяется термином купли, второй – гостьбы. Отсюда происходит разграничение понятий купец и гость²⁷⁰. Однако эти совершенно верные констатации не слишком вяжутся с его же трактовкой понятия погост (также производимого от гостьбы). Поскольку трудно предположить, чтобы в каждом погосте торговали иноземные купцы, то получается некоторая неувязка. Впрочем, автор все снимает указанием на то, что понятия купли и гостьбы весьма часто путались²⁷¹.

Как указывается в литературе, погост с древнейших времен (как минимум от княгини Ольги) означает мелкую податную единицу, включавшую в себя села и деревни. Одновременно погост представляет собой и определенное место, тот центр, где и производилось взимание податей. Как правило, в этом центре ставилась церковь как приходская церковь всего погоста-округа, при ней возникало кладбище для похорон погостских людей (отсюда – современное узкое понимание погоста как кладбища). В. И. Сергеевич, дающий такое разъяснение, при этом ничего не говорит о значении погоста как места торга, хотя, возможно, это и не входило в его задачу²⁷².

Тем не менее при всех сделанных уточнениях сказанное не исключает возможности функционирования погоста в качестве торжища, нужно только поменять местами причины и следствия: не гостьба сформировала явление погоста, а погост как административный, а главное – религиозный центр округи с течением времени и при наличии соответствующих условий обеспечил его функционирование в качестве места торга.

Заметим, что примерно таким же образом дело обстояло и в странах Западной Европы, где, как отмечает И. М. Кулишер, торговля находилась в тесной связи с богослужением, – слова месса, feriae обозначают обедню и ярмарку; торговля соединялась с церковными празднествами и процессиями, ибо последние вызывали в определенные дни скопления народа; нередко в день освящения церкви жители окружных сел были обязаны совершить паломничество в церковь. Связь эта заходила так далеко, что первоначально и самая торговля происходила в храме: в то же время, когда на хорах совершалось богослужение, внизу производился обмен товарами. Только здесь, где был провозглашен «Божий мир», мог происходить междуплеменной обмен товарами без враждебных столкновений. Отсюда и церкви эти (например, в Ипре, Руане, Метце, Вестминстере) получили название торговых, рыночных церквей (ecclesia forensis, ecclesia mercatorum). Лишь впоследствии торг был перенесен на площадь перед храмом; в течение всего Средневековья на этих площадях находились рынки, устраивались торговые ряды, устанавливались лари и будки и производилась торговля²⁷³.

Торговля в северных и северо-восточных регионах. Помимо совершения экспедиций ради промысла, русские люди осуществляли также и торговые. Начало этому процессу достаточно рано было положено новгородцами, в дальнейшем к ним присоединились и московские купцы.

Торговля, разумеется, велась если не исключительно, то преимущественно в меновой форме. Главным товаром, в приобретении которого были заинтересованы новгородцы, являлись, конечно, меха. Кроме мехов, если судить по сообщениям источников, местное население поставляло серебро, а также в небольших количествах разные восточные товары, которые в свою очередь привозили сюда арабские торговцы. Со своей стороны русскими купцами продавались предметы вооружения (ножи, мечи, секиры), топоры, предметы одежды и обуви – полотно, сукно, готовая одежда, изделия из кожи, в частности сапоги (производством сапог новгородцы славились благодаря обилию кожи в их стране)²⁷⁴.

Торговля новгородцев с местными народами, мало того что была чисто меновой, по словам П. П. Мельгунова, «говоря вообще, была торговлею более цивилизованного народа с менее цивилизованным»²⁷⁵. Помимо предметов такой торговли, отмеченный П. П. Мельгуновым ее характер проявлял себя, надо полагать, в чрезвычайной неэквивалентности ее (сродни обмену западноевропейцами [также «цивилизованными»] дешевых бус и ручных зеркалец на алмазы и золотой песок у дикарей Африки или Америки). Во всяком случае, это вполне определенно констатирует И. Козловский, по словам которого торговые путешествия новгородцев «иногда были очень выгодны: пермский дикарь давал за простой железный топор столько мехов, сколько можно было продеть в отверстие топора, куда вкладывается топорище. И вообще северные дикари щедро платили русским за хлеб, одежды, посуду»²⁷⁶.

Своеобразной чертой торговли с северо-восточными регионами, отмечаемой многими исследователями (С. М. Соловьев, М. В. Довнар-Запольский, П. П. Мельгунов, И. Козловский²⁷⁷ и др.), является то, что она иногда приобретала весьма архаичную форму немой торговли. Суть этой формы заключается в том, что приезжие купцы приносили и раскладывали в определенном месте свои товары, после чего удалялись; затем сюда приходили местные торговцы, которые забирали понравившиеся им вещи, взамен которых оставляли свои. Такая торговля производилась с лапландцами в северных пределах Европейской России и за Уралом, в области Оби.

Насколько можно судить, источником сведений о немой торговле является сочинение С. Герберштейна. Процитируем соответствующее место этого сочинения.

От устьев реки Иртыша до крепости Грустины два месяца пути, отсюда до Китайского озера по реке Оби… более чем три месяца пути. От этого озера приходят в весьма большом количестве черные люди, не владеющие общепонятной речью, и приносят с собою разнообразные товары, прежде всего жемчуга и драгоценные камни, которые покупают народы грустинцы и серпоновцы. Эти последние получили имя от крепости Серпонова, лежащей в Лукоморье на горах за рекою Обью. С людьми же Лукоморья, как говорят, случается нечто удивительное, невероятное и весьма похожее на басню; именно говорят, будто каждый год, и притом в определенный день – ХХVII ноября… они умирают, а на следующую весну, чаще всего к ХХIIII апреля, наподобие лягушек, оживают снова. Народы грустинцы и серпоновцы ведут с ними необыкновенную и неизвестную в других странах торговлю. Именно, когда наступает установленное время для их умирания или засыпания, они складывают товары на определенном месте; грустинцы и серпоновцы уносят их, оставив меж тем свои товары по справедливому обмену: если те, возвратясь опять к жизни, увидят, что их товары увезены по слишком несправедливой оценке, то требуют их снова. От этого между ними возникают весьма частые споры и войны²⁷⁸.

Если принять во внимание первоисточник, то наличие немой торговли с каким бы то ни было из северных племен кажется весьма сомнительным. Обратим внимание, что и самому Герберштейну обстоятельства, при которых она совершается, кажутся «весьма похожими на басню», более того он дополнительно снимает с себя всякую ответственность за сообщаемые сведения: «Все то, что я сообщил доселе, дословно переведено мною из доставленного мне русского дорожника»²⁷⁹. И в самом деле, как мы видим, причина, обусловливающая такой сложный и конфликтный способ торговли, вполне объективна – это пребывание в анабиозе одной из торгующих сторон; однако достаточно задать простой вопрос, почему нельзя избегнуть этой проблемы, проведя торги в то время, когда эта сторона находится в бодрствующем состоянии, тем более если момент впадения в спячку и выхода из нее достоверно и весьма точно известен? Так что если и допустить возможность немой торговли, будь то в ХVI столетии или ранее, то, очевидно, это не более чем случайный исторический эпизод, который мог иметь место в самом начале торговых контактов, когда стороны совершенно ничего не знают друг о друге и опасаются за свою безопасность²⁸⁰.

Гораздо более достоверными являются сведения о том, что на севере новгородские бояре устраивали торговые фактории, то есть своеобразные торговые крепости, где держали свою дружину для обороны²⁸¹. Такую практику можно считать вполне оправданным шагом по пути колонизации северных пространств. Вообще, как показывает мировой опыт, устройство факторий является традиционной формой организации торга в условиях недружелюбной иноплеменной среды. Такой же характер торговых факторий могли иметь древнерусские города на пути «из варяг в греки»; но и греки таким же образом устраивали свои колонии на берегах Понта, а еще ранее финикийцы обустраивали свои торговые пути, создав в качестве одной из своих факторий Карфаген.

Внутренняя и международная торговля. Говорить о внутренней торговле в удельный период приходится по большей части только применительно к его второй половине, когда началось оживление городов и возникла потребность в торговом общении между этими экономическими центрами; благодаря этому сформировались внутренние торговые пути, а на них возникли новые или вновь заявили о себе центры транзитной торговли, такие как Новый Торжок, село Кимры, Ярославль, Балахна, Владимир, Тверь, Кострома, Нижний Новгород, Холопий городок, Дорогобуж, Вязьма, Зубцов, Кашин, Дмитров; в Русско-Литовском государстве – Вильна, Полоцк, Смоленск. Позднее в качестве крупнейшего торгового центра возникла знаменитая Макарьевская ярмарка (у монастыря Св. Макария Желтоводского).

Аналогичного характера суждения можно сформулировать применительно и к международной торговле: ее становление и развитие происходит по мере становления и роста старых и новых городских торговых центров. При этом следует подчеркнуть еще раз достаточно условный характер выделения и разделения внутренней и международной торговли: если следовать западноевропейской традиции, то для средневекового торгового города любая торговля за пределами городской юрисдикции является внешней и международной. Нечто подобное, хотя и не с такой резкостью, можно сказать и торговом общении на Руси: с одной стороны, какой-нибудь русский князь, тот же Андрей Боголюбский, преследуя экономические и политические интересы своего княжества, мог перекрыть пути снабжения другого русского города (Новгорода), ничуть не задумываясь о том, что это его решение ввергло в голод большое число новгородцев, таких же русских людей, как и его суздальцы; с другой же стороны, в русских городских торговых центрах, как правило, вели торговлю не только русские, но и иноземные купцы, более того, скажем, при нашествии Тохтамыша на Москву ее оборону мог организовать иноземный купец, суконщик Адам. Поэтому о международной (внешней) торговле можно вести речь, имея в виду торговлю на дальние расстояния и то, что ее вели немцы (в широком смысле, то есть люди, разговаривавшие не на русском языке). Такая торговля, не считая северного и северо-восточного направления, о чем уже шла речь, осуществлялась на запад (со странами Западной Европы) и на юг (юго-восток) – с азиатскими странами, а также со странами Южной Европы.

Торговля Новгорода: роль географических и климатических условий. Как отмечает М. В. Довнар-Запольский, для Великого Новгорода особенно важное значение изначально имела хлебная торговля, поскольку здесь значительная часть населения не производила своего хлеба и, кроме того, это был регион с неустойчивыми условиями земледелия. Новгородская земля нуждалась в привозном хлебе, завися от поставок, отсутствие которых было чревато голодом (что бывало в Новгороде нередко). С ХII в. начинается систематический подвоз хлеба в Великий Новгород, преимущественно из Суздальской земли, также из Смоленской. Главным транзитным торговым пунктом стал Новый Торжок, находившийся на границе с Суздальской землей. К Торжку хлебные караваны направлялись из Владимира, Твери и Костромы²⁸².

Как представляется, сказанное позволяет провести определенные исторические аналогии и сформулировать интересные выводы.

Хорошо известно, что Афины, а затем Рим также в громадных количествах импортировали хлеб (греки – из Понта, римляне – из Сицилии и севера Африки). При этом примечательно то, что и те и другие, в силу климатических условий, могли выращивать и собственный хлеб, что, собственно, и делали в начальный период своей истории. Однако затем, с развитием торгового хозяйства, хлеб стало выгодно получать из-за границы, расплачиваясь продуктами своего сельского хозяйства (оливками и пр.), а также промышленного производства. Напротив, в Новгороде изначально не было условий для эффективного производства хлеба, но Новгород находился в выгодных географических условиях для торговли, поэтому недостаток собственного хлеба он с древнейших времен ликвидировал посредством активной торговой деятельности. Вначале (как утверждает С. Ф. Платонов) он был исключительно коммерческим посредником (маклаком), затем начал торговать и продуктами собственного ремесленного производства (о чем свидетельствует чрезвычайное развитие железоделательного производства в Новгородской земле). И таким образом, изначальный недостаток собственного хлеба стимулировал развитие торговли, а развитие торговли обеспечивало развитие промышленного производства. При этом зависимость поставок хлеба из Владимиро-Суздальской земли, когда эти поставки определялись политической волей владимирского князя (а от этого зависело продовольственное благополучие новгородцев)²⁸³, заставляло Новгород стремиться к диверсификации источников снабжения, то есть к поиску торговых путей. Следствием этого явилась высокая торговая активность новгородских купцов во всех русских землях, тот предпринимательский дух, который, казалось, был изначальным, природным их качеством.

Немецкая торговля Новгорода: общая характеристика. Находившийся в чрезвычайно благоприятном географическом положении, Великий Новгород с древнейших времен был одним из транзитных центров великого торгового пути. Монгольское нашествие, как известно, не затронуло Новгород, но повлекло за собой окончательную деградацию торговых путей, ориентированных на Восток и Юг. Это обстоятельство явилось одной из главных причин, заставивших новгородцев усилить свое внимание к торговле с Западом. Как констатируется в литературе, уже в конце ХII и в первой половине ХIII столетий новгородских купцов можно было встретить в различных торговых городах Западной Европы, в Готланде они имели даже свой торговый двор и церковь. Правда, уже в скором времени попытки Новгорода самостоятельно осуществлять вывоз своих товаров на Запад морскими судами были прекращены и поездки новгородских купцов в западноевропейские торговые центры приняли эпизодический характер. Причиной тому является, разумеется, не изменение устремлений новгородцев, а появление в ХIII в. и упрочение в Балтийском регионе мощного Ганзейского союза торговых городов, захватившего в орбиту своих торговых интересов и Великий Новгород: противостоять этому союзу он, конечно, не мог. Поэтому в дальнейшем международная торговля Новгорода сосредоточилась главным образом в самом Новгороде, ввоз и вывоз товаров осуществлялся немецкими купцами и на ганзейских судах.

Необходимо, впрочем, заметить, что это правило не имело абсолютного характера: новгородцы боролись за право собственной торговли в немецких городах, пытаясь закрепить это свое право в соответствующих договорах, и это им удавалось. Так, например, из одного договора, относящегося ко второй половине ХIV в., узнаем, что новгородцы ездили торговать в Любек, на Готский берег и в Стокгольм²⁸⁴. Активная торговля новгородцев осуществлялась и с ливонскими городами – членами Ганзейского союза (что в значительной мере объяснялось отдаленностью их от прочих ганзейских городов и близостью к Новгороду). В пользу этого вывода свидетельствуют настойчивые требования новгородцев, обращенные к немцам, о принятии ими на себя ответственности за несчастные случаи или ограбление русских на море²⁸⁵. И. М. Кулишер, приводя такие сведения, тем не менее отвергает могущее возникнуть в связи с этим впечатление, будто новгородцы совершали дальние путешествия по морю: по его мнению, вне всякого сомнения, это были поездки не в вендские города и даже не на Готланд, а в Ригу, Ревель и прочие приморские ливонские города. О том, что в эти города новгородцы действительно отправлялись не только в ХIII–ХIV, но и в ХV столетии, свидетельствуют сообщения о многочисленных ограблениях новгородцев в Нарве и на Неве, которые в свою очередь подавали и новгородцам повод к насилиям над немцами. В других случаях источники прямо сообщают о пребывании новгородцев, как и псковичей, в ливонских городах, в некоторых из которых они имели собственные дворы и церкви; при этом они ездят не только в ливонские пограничные или приморские города, но и далее, вглубь страны²⁸⁶.

Содержание торговых отношений новгородцев с немецкими купцами определялось, как уже было сказано, соответствующими договорами, которые заключались еще до возникновения Ганзейского союза. Основываясь на договоре, заключенном при князе Ярославе Владимировиче (ок. 1195 г.), С. М. Соловьев отмечает, что немецкие купцы, приезжавшие торговать сюда, разделялись на две гильдии – гильдию морских и гильдию сухопутных купцов. Как те, так и другие делились еще на зимних и летних; зимние приезжали осенью, вероятно по последнему пути, и зимовали в Новгороде; весною они отъезжали за море, и на смену им приезжали летние²⁸⁷. В 1344 г. Ганза запретила сухопутные поездки в Россию²⁸⁸. Как летние, так и зимние гости двигались караванами (адмиралтействами).

На протяжении столетий главный путь иностранных купцов шел Невой, Ладожским озером, Волховом через Старую Ладогу, к Волховским порогам, наконец к Новгороду. Летних купцов на о. Котлине встречали новгородские купцы с приставом. Лоцманы вели немецкие суда до Ладоги, где иноземцам давали другие суда (ввиду мелководья и порогов Волхова). Новгород ручался за безопасность гостей на всем этом пути, если только они заблаговременно сообщали о своем прибытии. Далее следовали две остановки: Taberna piscatorum (Рыбацкая слобода на 33-й версте от Ладожского озера) и в 34 верстах от Ладожского озера по Волхову Gestevelt (Гостинопольская пристань). Здесь гости должны были предъявить свои товары, и здесь назначался размер пошлины, которую они обязывались внести немедленно по прибытии в Новгород. Пошлина была по гривне с ладьи; при этом, однако, суда, груженные мукой, пшеницей или льном, платили половину гривны, а суда, груженные одним съестным, ничего не платили.

Торговым и административным центром этой деятельности являлась соответствующая контора – торговый двор. В Новгороде как минимум с ХII в. функционировала контора готландских купцов – Олайгоф, однако с течением времени готландские купцы вытесняются ганзейскими, создавшими свою контору – двор св. Петра (Петергоф). Стоит напомнить, что аналогичная контора Ганза создает и на другой оконечности континента – в Лондоне (так называемый Стальной двор). В Новгороде Олайгоф и Петергоф некоторое время сосуществуют, затем, по мере вытеснения ганзейцами конкурентов, Олайгоф переходит к ним на правах аренды, пока, наконец, упоминание о нем не исчезает вовсе.

Помимо Новгорода, немецкие конторы появились в Ладоге и Пскове.

Правовая организация торговли Новгорода и Ганзы. Отношения, возникавшие между новгородскими и немецкими купцами, между Новгородом и Ганзой, регулировались двумя группами актов: во-первых, это договоры, заключавшиеся между Новгородом и Ганзой, и, во-вторых, так называемые скра (Die Skra van Norgarden)²⁸⁹. Последние, по сути, представляли внутренний административный регламент, определявший права и обязанности ганзейских купцов, прибывавших в Новгород, однако понятно, что тем самым скра, пусть и косвенно, регулировали и отношения, выходившие за границы своего непосредственного предмета.

Торговые договоры. С. М. Соловьев называет несколько торговых договоров Новгорода с немцами. Помимо договора, относящегося ко времени княжения в Новгороде Ярослава Владимировича (в конце ХII в.), к более позднему времени относятся три договора новгородцев с Любеком, Готским берегом и Ригой: первый датируется 1270 г. и немногим отличается от указанного выше договора конца ХII в.; второй относится к концу ХIII или началу ХIV в., ко времени княжения Андрея Александровича; в нем новгородцы дают купцам латинского (немецкого) языка три сухих (горных) пути по своей волости и четвертый водный (в речках) с условием, что если путь сделается нечист (опасен), то князь подаст об этом весть иностранным купцам и велит своим мужам проводить их. В еще одном договоре, относящемся к ХIV в., его второй половине, новгородцы обязываются не поминать вперед вреда, причиненного их купцам немецкими разбойниками в районе Невы. Из этого договора узнаем, что новгородцы ездили торговать в Любек, на Готский берег и в Стокгольм²⁹⁰.

И. М. Кулишер, со своей стороны, довольно существенно расширяет этот перечень. Помимо договора конца ХII в., он называет еще договоры 1250 г. и 1269 г. (последний, возможно, соответствуют тому, который С. М. Соловьев датирует 1270 г.), а также 1392, 1436, 1448 г.²⁹¹ П. П. Мельгунов, не вдаваясь здесь в подробности, говорит, что «всех договоров, заключенных между Новгородом и Любеком, можно насчитать до 10»²⁹².

Стороной этих договоров всегда выступал Новгород²⁹³; что касается Ганзейского союза, то его представители в договорах менялись с течением времени: вначале со стороны немцев выступает о. Готланд и немецкая Ганза в Висби, затем, наряду с ними, появляется Ганза 73 городов, где на первом месте стоят вендские города, в особенности Любек. Наконец, в этих договорах появляются и мало-помалу становятся на первое место ливонские города Дерпт, Ревель, Рига: в договоре 1392 г. они впервые выступают вместе с «заморскими» городами, а в 1436 г. Дерпт и Ревель выступают в качестве единственных представителей всех немецких городов в переговорах с Новгородом. В 1448 г. от имени Ганзы договор с Новгородом заключили Рига, Дерпт и Ревель²⁹⁴.

Содержание рассматриваемых договоров, в общем, можно условно разделить на следующие группы норм: а) нормы, регламентирующие личное положение купцов; б) нормы, определяющие правовой режим немецкого гостиного двора в Новгороде; в) нормы, регулирующие порядок транспортировки товаров; г) нормы, регламентирующие порядок производства торга в Новгороде и за его пределами.

При этом следует еще раз обратить внимание на весьма примечательный факт: чаще всего нормы договоров, так или иначе, разрабатываются применительно к Новгороду, а не к городам Ганзейского союза.

(I). Главное, что составляет предмет постоянной заботы немецкой стороны в договорах, – это обеспечение условий для беспрепятственной торговли, без угрозы насильственного отъема товаров («путь чист», торговать «без пакости», «без рубежа» и т. п.). Это требование составляет, нужно сказать, стандартное условие торговых договоров, не только ганзейских.

Заметим, что в договорах ганзейских городов с Новгородом (и Псковом), во всяком случае в позднейшие времена, новгородцам удается установить требование о безопасности и для новгородских купцов, торговавших в этих городах. Например, в мирном договоре между Новгородом и Псковом с одной стороны и Дерптом и Ревелем с другой установлено, что новгородским послам и купцам предоставляется чистый путь в Дерптской области и право торговать любым товаром, а также ездить морем и сушей как в Дерпт, так и далее, в Ригу, Ревель и Нарву. То же право устанавливается для псковичей, причем дерптские переводчики, помогающие им, не должны брать за это особого сбора; псковичам разрешается рубка леса около Дерпта; сверх того псковичам предоставляются еще и столь важные права в Дерпте, как торговля в розницу и торговля с гостями, именно с приезжими из Риги, Ревеля и Нарвы.

Частным случаем такого рода условия является установление принципа индивидуальной ответственности каждого за свои долги или правонарушения и недопущения взысканий на имущество других лиц, непричастных к делу. Что касается непосредственно должника, то в договорах предусматривалась недопустимость помещения его в темницу за долги.

Существенным условием безопасности торговца в то неспокойное время является его иммунитет в случае войны города или государства, являвшихся местом его пребывания, с другим городом или государством. В договорах предусматриваются на этот случай условия, дающие возможность иноземному купцу закончить свои торговые дела и беспрепятственно выехать домой.

Все эти условия постоянно воспроизводятся в договорах, однако сама повторяемость таких условий является свидетельством того, что они весьма часто не соблюдались.

Важным требованием немецких купцов является требование безопасности и скорого суда по требованиям, связанным с возмещением вреда, причиненного имуществу или при посягательстве на личность потерпевшего. С учетом этого в договорах устанавливалось, что Новгород ручался за безопасность гостей на всем водном пути до Новгорода, если только они заблаговременно сообщали о своем прибытии. В случае какой-либо покражи, случившейся во время путешествия по Неве, вора судили в Ладоге; если же покража случилась на Волхове, суд совершался в Новгороде.

Со своей стороны, новгородцы, ведшие, как уже было сказано, активную торговлю с ганзейскими городами в Ливонии, выступали с настойчивыми требованиями обеспечения их личной и имущественной безопасности во время путешествий по морю, на что Ревель в 1406 г., Рига в 1424 г., Ливонский орден в 1420 г. возражали, указывая, что от морских разбойников немцы так же страдают, как и русские, и отвечать за убытки русских «в открытых водах и морях они не могут». Новгород и впоследствии настаивал на этом (в 1436 г., 1468 г.), и отказ немцев в последнем случае являлся одной из причин разрыва между ними и новгородцами. Только в соглашении 1487 г. эта цель отчасти была достигнута: было установлено, что, в случае если новгородцы потерпят убытки на море от жителей 73 ганзейских городов, эти города обязаны разыскать виновных и, если они будут найдены, казнить их и отнятое имущество отдать новгородцам. Если пираты не принадлежат к ганзейцам, то Ганза, узнав о месте пребывания их, сообщает об этом в Новгород, а если она в состоянии изловить их, она обязана и в этом случае казнить их и отдать товары новгородцам. В свою очередь и новгородцы обязались поступать подобным же образом в случаях разбойных нападений на немцев, если грабители находятся в пределах новгородской территории²⁹⁵.

(II). Ряд норм договора 1269 г. (или 1270 г.) определял правовой режим немецких гостиных дворов в Новгороде. Устанавливался, в частности, запрет устраивать у стен двора игрища («неистовая забава, в коей люди бьются дрекольем, дабы русские и гости не имели повода к ссорам») – мера, надо сказать, весьма мудрая, если учесть реально существовавшую в средневековый период, мягко говоря, недоброжелательность к людям другой национальности и другой веры, когда было достаточно малейшего недоразумения, для того чтобы наступили самые серьезные последствия. Запрещалось также застраивать свободные пространства между немецким двором и другими зданиями, а равно занимать это пространство дровами. Для немецких купцов весьма существенным казалось право на устройство ограды гостиного двора, ее ремонта и обновления, а также установление ответственности за поломку ограды или ворот. К этому примыкало требование предания суду лица, виновного в похищении товара или в проникновении на территорию двора с оружием в руках.

Как видим, по своему положению гостиный двор представлял собой не что иное, как факторию (вооруженную крепость), ничем, по сути, не отличаясь от таких же факторий, будь то финикийских, греческих или тех же новгородцев, устраиваемых далеко на северо-востоке.

(III). Тот же договор устанавливал правила транспортировки товаров по водным путям до Новгорода.

Прежде всего, устанавливались требования к лоцманам, которые должны быть «сильные и умелые люди», «добрые люди». Далее, ладьи должны были транспортироваться на порогах «безостановочно» или «немедленно» – эта норма устанавливалась во избежание имевших место нападений на судно в случае его остановки.

Предусматривался порядок разбора ссор и драк между немецкими купцами и русскими лодочниками: эти конфликты подлежали рассмотрению во дворе св. Иоанна (где рассматривались вообще все споры с участием немцев), в случае если не было достигнуто примирение сторон.

Договором устанавливались правила возмещения ущерба, причиненного судну, а также тарифы оплаты труда лоцманов, других членов судовой команды и при перемещении товаров из ладей в гостиный двор. При этом новгородцы твердо стояли на том, чтобы транспортировка немецких товаров осуществлялась исключительно новгородскими людьми и немцы не могли использовать для этих целей свой транспорт и свою рабочую силу. Такое право являлось предметом постоянного возмущения ганзейцев, которые такое право получили в других местах, пока, наконец, в 1432 г. они не добились его и в Новгороде, правда с существенным ограничением: они могли использовать свои средства при транспортировке грузов небольшого размера.

Наконец, договорами устанавливался порядок взвешивания товаров (включая использование мер и весов, определение весовщика и установление порядка производства взвешивания).

(IV). Как известно, в странах Западной Европы в эпоху городского строя господствовало практически повсеместно так называемое стапельное, или складочное, право (Stapelrecht), в соответствии с которым купцы, попавшие в город, владевший этим правом, должны были продать там весь свой товар, по крайней мере продавать его там в продолжение некоторого времени. Нередко к этому присоединялось еще обязательство не ездить никакой другой дорогой в округе, кроме той, которая проходила через город, обладавший складочным правом²⁹⁶. Насколько можно судить, в Новгороде отсутствовало что-либо подобное: немецкие купцы могли беспрепятственно ездить для торга за пределы Новгорода. Вместе с тем такая свобода ограничивалась в двух главных моментах.

Во-первых, в случае возвращения немецкого купца в Новгород с целью продажи купленного в другом месте товара, он должен был заплатить за осуществление своего намерения определенную (и, видимо, достаточно существенную) пошлину в пользу церкви Св. Пятницы. Тем самым новгородцы стремились устранить конкуренцию своим купцам со стороны иноземных гостей.

Во-вторых, предусматривались вполне конкретные пути следования иноземных купцов: четыре пути горой, то есть сушей (С. М. Соловьев говорит, как мы помним, о трех таких путях), и один водой. Суть такого ограничения, впрочем, становится вполне понятной, если вглядеться в подробности: при следовании по указанным путям купцам давались провожатые для охраны (то есть обеспечивался конвой), безопасность же на других путях не гарантировалась, хотя для местных жителей и устанавливалось требование, в случае если купец сбился с пути, указать ему правильную дорогу, отнюдь не грабя его (требование едва ли обеспеченное и, учитывая тогдашние порядки, повсеместно исполняемое).

Что касается торговли в самом Новгороде, то здесь положение было существенно иное: здесь торг мог осуществляться исключительно при участии новгородцев; как сказано в одном договоре, «и в немецком дворе тебе торговать нашею братиею». Таким образом, иноземные гости, как немецкие, так и русские, не могли в Новгороде торговать непосредственно друг с другом. Более того, даже князь новгородский не мог торговать с иноземными купцами непосредственно, а только через новгородских купцов.

Новгородские скра. Наряду с договорами важнейшим правовым инструментом, регламентирующим торговую деятельность немецких купцов в Великом Новгороде, являлись, как уже было сказано, скра – акты (статуты, или, иначе, уставы), определяющие устройство немецкого гостиного двора св. Петра (Петергоф). Если договоры есть соглашения между Новгородом и немцами, то статуты имеют автономный характер, представляя собой, по выражению И. М. Кулишера, «своего рода правила внутреннего распорядка, автономно установленные немецким купечеством для ганзейской конторы в Новгороде»²⁹⁷. Сам термин, в установившемся повсеместно понимании постановлений, статутов (schrae), был широко распространен в странах Западной Европы, будучи заимствованным из Скандинавии; отсюда же он перешел и в Новгород.

Новгородская скра сохранилась в целом ряде списков, общим числом до семи, относящихся к ХIII–ХVII столетию, причем некоторые из них встречаются в нескольких различных редакциях²⁹⁸. При этом, однако, если судить по наиболее старинному списку (первая скра), относящемуся к ХIII в., в котором сказано, что «…предписано это право, которое издревле соблюдалось и существовало в немецком подворье в Новгороде…» (курсив мой. – Е. Х.), правила, устанавливаемые скра, имеют более древний характер, и, следовательно, эта древнейшая скра является записью старинных обычаев. В дальнейшем содержание этого акта менялось за счет включения в него норм западноевропейского торгового (прежде всего любекского) права, так что его можно считать довольно типичным, достаточно четко выражающим главные черты этого права.

Нормы скра условно можно объединить в следующие группы: а) регламентирующие организацию и порядок управления гостиного двора; б) определяющие структуру купеческой общины; в) роль церкви; г) обязанности и ответственность приезжих по отношению к общине, в отношениях между собой, с русскими (новгородцами), наконец, с другими иностранцами.

(I). При характеристике системы управления гостиным двором прежде всего нужно иметь в виду временный характер пребывания немецких купцов в Новгороде, поэтому персональный состав органов управления подворьем менялся с очередным сезоном.

Каждый новый купеческий караван по прибытии в Неву избирал из своей среды двух старейшин (олдерманов) – двора и собора Св. Петра. Олдерман двора избирал себе в помощники четырех мудрейших – ратманов. Отказ от избрания на эти должности не допускался, если избранный в олдерманы «не захочет принять должность по доброй воле, то следует его упрашивать. Если он не захочет внять просьбе, то следует просить его трижды от имени подворья. Если он и этого не примет в уважение, то должен уплатить подворью 50 марок серебра» (принимая во внимание то, что весь ввозимый в Новгород капитал не мог превышать 1000 марок, можно констатировать, что сумма штрафа была весьма велика). В случае отказа принять должность ратмана надлежало уплатить 10 марок серебра.

С прибытием в подворье нового олдермана прежний олдерман и, соответственно, ратманы слагали свои звания.

Олдерман подворья возглавляет всю систему управления двором; по приезде в Новгород он имеет право выбрать во дворе дом, где желает поселиться с товарищами, и там поселить столько людей, сколько сочтет необходимым.

В компетенцию олдермана двора входит созыв собрания купеческой общины (стевен)²⁹⁹, явка на которое обязательна для всех под страхом пени, а также рассмотрение конфликтов между жителями подворья (купцами, их слугами и учениками). Надо полагать, олдерман также выполнял функции представителя в официальном общении с властями Новгорода. Как олдерман, так и ратманы выполняли свои обязанности безвозмездно, им также запрещалось принимать подарки свыше полумарки кун.

Таким образом, констатирует И. М. Кулишер, мы имеем перед собой самоуправляющуюся единицу, немецкую купеческую общину, вполне организованную, с собранием членов с должностными лицами, во главе которой стоит олдерман подворья – представитель ее, судья, администратор, выполняющий, как и все прочие, эту должность лишь временно, пока он не закончил своих дел и не уехал обратно.

Что касается олдермана Св. Петра, то, как предполагает И. М. Кулишер, он ведал кассой Св. Петра, грамотами и статутами, хранившимися в церкви, и товарами, в ней находившимися, следовательно заведовал хозяйственной частью, сосредоточием которой являлась церковь Св. Петра³⁰⁰.

(II). Купеческая община имела трехзвенную структуру, весьма вообще характерную для социальной структуры средневековой эпохи. В общину входили купцы, их слуги (приказчики) и ученики.

Купцы образовывали собрание общины. По прибытии они были обязаны уплачивать сбор в пользу двора (в виде процента от ценности привезенных товаров) и в пользу князя. В их обязанности входило поочередно охранять днем и ночью двор и ночевать в церкви. Слуги или приказчики производили продажу товаров по поручению хозяина (в связи с этим устанавливались правила признания недействительной сделки, совершенной приказчиком). В случае если купец покидал Новгород, не успев продать товар, он имел право оставить для этого слугу в Новгороде.

Ученики образовывали особую группу во главе со старшиной. Поскольку конторе требовались переводчики, купцы отдавали нередко мальчиков (Kinder), то есть, видимо, учеников, к русским учиться; но лицам, достигшим 20 лет, было запрещено учиться говорить по-русски, чтобы не допустить личных отношений, независимых от конторы. На Kinder также возлагалась обязанность вести мелкую розничную торговлю (в тех пределах, в которых она допускалась правилами).

(III). Религия, как известно, являлась важнейшим фактором, обусловливающим течение социальной жизни в средневековую эпоху. Поэтому свобода вероисповедания и возможность свободного совершения религиозных обрядов входили в число главных вопросов, составлявших предмет торговых договоров. В Новгороде при гостиных дворах существовали церкви – Св. Олафа в Готском дворе и Св. Петра в Петергофе (собственно, по ним эти дворы и получили свое наименование), а также немецкие кладбища при них. Что касается роли церкви и служащих при ней священников, то эти вопросы составляли уже предмет внутреннего ведения немецкого купеческого сообщества. Сразу же отметим, что скра регламентировались в этой области вопросы не духовного, а сугубо административно-хозяйственного характера.

Священники прибывали в Новгород и оставляли свою службу вместе с торговыми караванами; за несение своих обязанностей они получали установленное вознаграждение за счет прибывших вместе с ними купцов. Круг таких обязанностей отнюдь не ограничивался отправлением религиозных обрядов (о которых в скра вообще не упоминается). Священник был обязан безвозмездно писать «письма, необходимые Св. Петру», то есть все официальные бумаги гостиного двора. За дополнительную плату он писал письма и оформлял документы для купцов, что было весьма важно для купцов, бывших в большинстве своем неграмотными.

Сама церковь, помимо чисто духовной, выполняла также и функции торгового склада, а при необходимости и крепости, что было вполне понятно, ибо здание церкви было единственным каменным и прочным сооружением среди прочих деревянных строений. Нет поэтому ничего удивительного в том, что в скра содержится значительное число норм, определявших специальные меры охраны церкви от грабежа и от пожара. Стоит заметить, что все это является вполне обычной практикой как для стран Западной Европы, так и для Руси.

(IV). Отношения с участием членов торговой общины, регулируемые торговыми статутами, в целом с определенной долей условности можно подразделить на отношения административного характера и отношения в области торгового оборота. С точки зрения субъектного состава регулируемых отношений можно выделить следующие:

1. Отношения между общиной и ее членами. В рамках этих отношений скра определяли весьма широкий круг обязанностей членов общины, в который, в частности, входило внесение всяческих сборов, начиная от пошлин в пользу Св. Петра и князя и заканчивая взносами на содержание священников; обязательное (как уже было сказано, под угрозой пени) участие в собраниях общины; поддержание установленного распорядка жизни подворья (вплоть до обязанности возвращаться в установленное время на подворье); и, разумеется, обеспечение охраны подворья от грабежа и огня.

2. Отношения между членами общины. Здесь мы можем выделить две группы отношений: так сказать, «по горизонтали» (между гостями) и «по вертикали» – между купцами и слугами (приказчиками).

Отношения первого вида осуществлялись, в общем, на началах равенства – никто из гостей не имел каких-либо преимуществ в чем-либо. В то же время, насколько можно судить, в течение довольно длительного времени явно различались статусы купцов, прибывших горой (по суше) и водой, – вторые пользовались явными привилегиями сравнительно со вторыми. В частности, если олдерман едущих водой по прибытии в подворье находит здесь олдермана сухопутных гостей, то последний был обязан уступить ему место (и, таким образом, юрисдикция «водного» олдермана начинает, видимо, распространяться и на сухопутных гостей, хотя они его и не избирали). Равным образом сухопутные гости должны были по прибытии приехавших водным путем потесниться ради них, освободить занятые дома и уступить им. И. М. Кулишер считает правильным объяснение этого явления Шлютером, по мнению которого преимущества купцов, едущих водой, проистекают из того, что первыми немцами, явившимися в Новгород, были заморские купцы из Готланда, а затем из вендских и вестфальских городов – все они ездили морем. Лишь с течением времени, когда укрепилось владычество Ливонского ордена, приобрели значение и ливонские города, из которых купцы ездили сушей. Последних лишь долго терпели, и только постепенно они приобрели равноправие с заморскими купцами – ездящие горой сравнялись с приезжающими водой³⁰¹.

Что касается регулирования отношений между купцом и приказчиком, а также учеником, то оно не представляло собой ничего оригинального в сравнении с общими нормами европейского средневекового права, регулирующими отношения хозяина (купца или цехового мастера) и его слуг (кнехтов): слуга должен был добросовестно работать у хозяина в течение всего установленного срока договора (обучения), подчиняясь его указаниям. Неподчинение хозяину или тем более «самовольный уход» от него, то есть уход до срока и без согласия хозяина, трактовались как существенное правонарушение, причем публично-правового характера. Отличие правил, устанавливаемых скра, заключается, пожалуй, в том, что за непослушание предусматривается имущественная ответственность, правда на огромную по тому времени сумму в 10 марок серебра, а для соучастников – в 2 марки³⁰².

Со своей стороны хозяин не мог рассчитать слугу во время болезни и по своему отъезду был обязан взять привезенного слугу с собой.

Ограничимся описанным кругом отношений, которые мы определили как административные, и в заключение укажем на ответственность, предусматриваемую статутами за неисполнение возлагаемых в рамках этих отношений обязанностей.

Стоит прежде всего заметить, что, по общему правилу, за все правонарушения, совершаемые членами общины, предусматривается наказание в виде штрафа (мера, вообще весьма традиционная для торговых сообществ). Только в исключительных случаях предусмотрено наказание в виде смертной казни (за совершение убийства) или отсечение руки (при нанесении увечья), однако и в этом случае возможно было примирение между преступником и потерпевшим или его наследниками, предполагавшее выплату определенной денежной суммы. Помимо этого, в случае кражи в особоохраняемом месте (в церкви или жилом помещении) виновный подвергался изгнанию из подворья, а в случае появления в нем – смертной казни. Особо жестко преследуются деяния против общины (подворья), за совершение которых устанавливался штраф в 50 марок серебра, в случае же его неуплаты виновный заключался в погреб, после чего изгонялся из подворья навсегда.

Все эти наказания устанавливаются за совершение деяний, направленных против немцев (как по отдельности, так и общины в целом) и совершаемых немцами, то есть новгородское право на территории подворья в таких случаях не действовало. Если же в преступлении против подворья оказывался замешанным новгородец, то вопрос о его ответственности решался по соглашению с новгородскими властями, властью же подворья могло быть установлено наказание в виде запрета вступать в подворье в течение года, если только он не даст возмездия за свою вину³⁰³.

3. Отношения в области торгового оборота. Понятно, что участниками этих отношений выступали не только члены общины, но и новгородцы и иноземные купцы. Статуты гостиного двора, разумеется, оказывали регулятивное воздействие на эти отношения лишь косвенным образом, посредством установления обязанностей немецких гостей в этой области.

Все нормы, регулирующие указанные отношения, пронизаны духом средневекового купеческого права, в основе которого лежали идеи обеспечения в торговой деятельности максимально благоприятных условий для своих и, соответственно, создания всех возможных препятствий для чужих. Главное средство для достижения этого – всемерная монополизация рынков, вплоть до полного устранения конкурентов. Меры по монополизации рынка реализовывались по двум главным направлениям: во-первых, приобретением, благодаря контактам с публичной властью, исключительных прав (привилегий) на ведение того или иного вида торговой деятельности; во-вторых, путем максимального дисциплинирования чисто административными мерами торговли, осуществляемой членами своей корпорации. Все сказанное относится и к немецкой купеческой общине Великого Новгорода, как, впрочем, и любого другого города, будь то Лондон, Брюгге или Берген, где функционировала ганзейская контора. Деятельность по первому из указанных направлений, разумеется, выходила за границы предмета статутов гостиных дворов, ее результаты получали юридическое выражение в торговых договорах (о чем уже шла речь выше) либо в соответствующих актах публичной власти; второе же направление находилось под регулированием скра, причем, как кажется, это регулирование имело даже более жесткий характер в сравнении с обычными гильдейскими статутами. Это вполне объяснимо, принимая во внимание то, что речь идет о торговой фактории, действующей в инородной и, в общем, недружелюбной социальной среде. Приведем некоторые положения статутов из числа тех, которые кажутся наиболее характерными.

Прежде всего, следует обратить внимание на то, что на гостином дворе допускается только оптовая торговля, розничная торговля может осуществляться как исключение, в небольших объемах и по особым правилам.

Далее, весьма строго нормируется величина ввозимого торгового капитала – не более 1000 марок серебром; ограничивался по стоимости также и объем ввозимого товара (не более чем на 100 марок)³⁰⁴, все, что было выше этого, отдавалось в пользу церкви Св. Петра или Св. Олафа, и, кроме того, купец платил штраф, одна половина которого шла в пользу церкви, а другая делилась между общинной казной и олдерманом с ратманами. Существовали запреты на ввоз в Новгород определенных товаров; что касается отдельных видов техники, то ее не то что продавать – даже демонстрировать функционирование было запрещено (дабы русские не могли наладить собственное производство).

Неоднократно подтверждался временный характер пребывания немецких купцов в Новгороде: «Никто не должен оставаться постоянно во дворе для купли-продажи, но лишь только распродаст привезенные им товары, тотчас же должен уехать со двора».

Наконец, всячески ограничиваются деловые контакты немецких и русских или иных иностранных – английских, итальянских, фламандских – купцов. С одной стороны, ни в какой форме не допускалось присутствие в Новгороде иностранных купцов: ганзейские купцы не имели права привозить сюда иностранцев, их товары для продажи или вступать с этими купцами в компании. С другой стороны, то же самое запрещалось ганзейцам и в отношениях с новгородцами. Устанавливался также запрет брать или давать взаймы русскому или любому другому иностранному купцу под угрозой утраты имущества.

Как видим, вся эта система запретов направлена либо на поддержание стабильного и монопольного рынка (как, например, ограничения по ввозу в Новгород товаров и денег были призваны обеспечить высокие цены на продаваемые немцами товары и низкие – на покупаемые у новгородцев), либо справедливый (равный) доступ к рынку немецких купцов (прежде всего нормы о постоянной ротации немцев; впрочем, можно допустить, что ротация одновременно была призвана не допустить возникновения прочных деловых отношений немецких купцов с «туземными»).

Общая характеристика торговли Новгорода с Ганзой. Обозревая историю торговли Новгорода с Ганзой в целом, можно сформулировать несколько общих выводов. Во-первых, торговля эта была организована явно не на современных капиталистических, а на типично средневековых началах: стремление не продать задешево, но много, а наоборот, и притом всячески монополизировать в своем интересе торговый оборот. Во-вторых, торговля, по сути, имела для новгородцев малопочетный колониальный характер, или, что, возможно, несколько более почетно, характер торговли города и деревни на Западе, когда сплоченному, хорошо организованному и экономически мощному монополисту (городу) противостоит распыленная и анархическая крестьянская масса³⁰⁵.

Примерно такое же положение складывалось везде, где существовали ганзейские конторы, например в Англии, где немцы добились от короля условий торговли, гораздо более лучших, чем были у английских купцов. Более того, возникает впечатление, что новгородские купцы сумели в отношениях с Ганзой добиться больших преимуществ, чем английские в Англии, ибо до поры над ними не возвышалась длань монарха, как над английскими купцами. Справедливость этого наблюдения подтверждает и И.М. Кулишер, по словам которого в Новгороде обнаруживаются различные стеснения ганзейской торговли, от которых последняя была избавлена в других странах – в Англии, Норвегии, Фландрии. Причина тому, констатирует И. М. Кулишер, заключается в том, что там ганзейцы пользовались гораздо большей силой и могуществом, чем на Руси. В Англии, как и в Норвегии, большую роль играла задолженность короля и аристократии немецким купцам, в силу которой и ради получения новых займов они вынуждены были соглашаться на всевозможные льготы (предоставляемые ганзейцам), доходившие до того, что в Англии они могли торговать не только с гостями в розницу, но и в селах непосредственно с крестьянским населением, совершенно обходя английское купечество, которое не могло развиваться при таких обстоятельствах, – мало того, пошлины при вывозе и ввозе товаров ганзейцы нередко выплачивали в меньших размерах, чем сами англичане³⁰⁶. Разумеется, что немцы желали бы добиться и в Новгороде таких же условий торговли, но здесь перед ними возникла проблема: они встретили точно таких же торговцев, какими они были сами. И в частности, новгородцы, как мы видели, с большой мудростью отделили князя от всякого участия в торговле с немцами – даже для своих нужд он товары у немцев мог покупать только при посредничестве новгородских купцов, так что у ганзейцев не было никаких особенных оснований для того, чтобы приобретать известным способом то, что ныне принято определять как административный ресурс: его в распоряжении князя попросту не было.

В литературе бытует трактовка, связывающая падение торговли Новгорода и Ганзы с действиями Ивана III, когда в 1495 г. Иван III, враждуя с ревельцами, велел схватить всех немецких купцов в Новгороде, которых нашлось 49 человек из 13 городов. Они были посажены в тюрьму, товары их, суммой на 96 500 гривен, переписаны и отвезены в Москву, а конторы закрыты. Представляется, что такая трактовка носит внешний описательный характер и, стало быть, не является объяснением. Достаточно для начала принять во внимание то, что, с одной стороны, в более ранние времена и сами новгородцы, вступая в ссору с немцами, уничтожали немецкие гостиные дворы, однако эти ссоры отнюдь не приводили к фатальным последствиям; с другой же стороны, ганзейские подворья были постепенно ведь закрыты отнюдь не только в Новгороде: Елизаветой Английской был также закрыт и Стальной двор в Лондоне (правда, произошло это столетием позже), так что вражду Ивана Великого с ревельцами нужно трактовать лишь как повод, но отнюдь не как причину.

Для объяснения истинных причин падения новгородской торговли с ганзейцами, как представляется, нужно исходить из одного важного, основополагающего факта: и Новгород, и Ганзейский союз представляли собой образования, мощь которых основывалась на торговле, и Новгород, и Ганза (города, входившие в этот союз), стало быть, имели единую социальную, именно космополитическую, природу. Однако времена изменились, и эти изменения оказались в равной мере фатальными и для Новгорода, и для Ганзы; суть этих изменений заключается в становлении сильных, централизованных национальных государств, главы которых, будь то царь или король, начинают осознавать себя в качестве лидеров, олицетворяющих своей личностью интересы этих национальных государств. При таких обстоятельствах существование внутри государства космополитических торговых центров (как Новгород), а тем более иноземных контор, действующих на началах экстерриториальности, обоснованно рассматривается как явление, противоречащее национальным интересам и, соответственно, подлежащее уничтожению. Ни Новгород, ни даже могущественный прежде Ганзейский союз ничего не могли противопоставить этому общеевропейскому процессу³⁰⁷.

Завершая вопрос о торговле Великого Новгорода, заметим, что она, конечно, не ограничивалась торговлей с ганзейцами, с северными и восточными народами, а также с русскими землями, поставлявшими в Новгород хлеб. Торговая деятельность Новгорода охватывала практически все русские земли, включая, разумеется, и Великое княжество Литовское, более того новгородцы участвовали и оживленнейшей торговле русских земель, разворачивавшейся по Волге в азиатские страны и страны Южной Европы. При этом они в полной мере использовали те навыки оформления торговых отношений, которые были ими приобретены в вековой торговле с немцами (кстати говоря, давая в этом пример и другим русским городам³⁰⁸).

Помимо Новгорода, в прибалтийской торговле принимали участие Псков и Смоленск, а также города, вошедшие в состав Литовского княжества (в особенности, помимо Вильны, Полоцк и Витебск).

Русская торговля по Волжскому пути. В первое время после монгольского нашествия торговый путь на юг (в азиатские страны и в страны Средиземноморья) пришел в полный упадок в силу вполне очевидных причин, о которых уже мы вели речь. С прекращением депрессии русских городов это направление торговли вновь оживляется, и, надо признать, в таком оживлении торговли большое, но уже положительное значение снова играет монгольский фактор: объединение под единой властью огромных территорий обеспечило формирование общих правил торговой деятельности, устранение многих ранее существовавших ограничений, не говоря уже о том, что торговля приобретает относительно более безопасный характер, во всяком случае не более опасный, чем морская и сухопутная торговля в западном направлении. Ханы покровительствовали торговле, о чем, в частности, свидетельствуют выдаваемые ими охранные грамоты.

На Волжском торговом пути особое значение благодаря своему удобному географическому положению начал приобретать Нижний Новгород, куда приезжали татарские и армянские купцы. Нижний Новгород торговал хлебом, его конкурентами в этом были Кострома, Тверь, Ярославль, Холопий городок (на р. Мологе). В Холопьем городке в ХVI в. функционировала большая ярмарка. Ежегодно, в течение четырех месяцев, широкое устье Мологи до того было загромождено судами, что люди по ним переходили с одного берега на другой. Купцы разных стран – немцы, поляки, литовцы, греки, итальянцы, персияне – раскладывали свои товары на обширном лугу. Сборщики пошлин за это время собирали в казну великого князя до 180 пудов серебра.

Близость степняков сильно мешала, однако, росту благосостояния Нижнего Новгорода. Один нижегородский купец, первый богач в Нижнем, Тарас Петров (он выкупил множество пленных на свои средства), купил себе у князя шесть сел за р. Кудьмою (приток Волги); но от грабительских наездов этот край до того запустел, что Петров перевел свою торговлю в Москву и сам туда переехал³⁰⁹.

В царствование Василия III было положено начало знаменитой впоследствии Макарьевской ярмарке. В 1524 г. великий князь, желая нанести вред враждебной Казани, запретил русским купцам ездить туда на ярмарку (там был так называемый Купеческий остров, где собирались торговцы), а назначил место для ярмарки в Нижегородской области, вблизи монастыря Св. Макария Желтоводского. Но это принесло вначале вред и Московскому государству: товары из Персии и Армении стало затруднительно получать; особенно чувствовался недостаток в соленой рыбе, привозимой с низовьев Волги³¹⁰.

Тем не менее великая восточно-русская река открывает путь в Каспийское море и приводит к центру азиатской цивилизации, которая в это время переживает период расцвета. В ХV в. русские купцы встречаются в Самарканде, они проникают даже в Индию (есть данные о том, что русские полотняные изделия продавались на среднеазиатских рынках и торговались даже в Дели)³¹¹.

Сохранился (или был открыт заново) и один из путей к Черному морю – Доном до Азова – и по Азовскому морю через Керченский пролив до Кафы (Феодосии).

Как известно, Черное и Средиземное моря в ту эпоху стали ареной ожесточенной борьбы между венецианцами и генуэзцами, борьбы, верх в которой одержали генуэзцы. В устье Дона существовало основанное венецианцами и пизанцами поселение Тана (Азов), которое в дальнейшем перешло под контроль генуэзцев. В Крыму имелись генуэзские колонии, главной из которых являлась построенная ими в 1260 г. торговая крепость Кафа (Феодосия). Генуэзцы осуществляли широкую хозяйственную деятельность как в Крыму, так и на Северном Кавказе. Несмотря на то что главным направлением их торговых устремлений являлись Средняя Азия и Китай, они нередко предпринимали торговые экспедиции и на север, в русские земли, где о них находим упоминание примерно с ХIV в. В Москве, в частности, купцы, как итальянцы, так и русские, ведшие торговлю с Кафой, именовались сурожанами, или сурожскими гостями, они имели в московском гостином дворе особый сурожский ряд³¹².

Таким образом, если итальянцы не смогли проникнуть на Русь через Балтийское море, они добились этого, проникнув через Черное точно так же, как несколько позднее англичане – через Белое.

Об организации торговых связей. В заключение в порядке обобщений остановимся на некоторых моментах принципиального характера.

Удельный период на Руси и вообще эпоха позднего Средневековья в Европе обладает существенными характерными чертами, которые наложили свой отпечаток и на организацию отношений в сфере обмена товарами.

Как только хозяйство начало выходить за пределы ойкоса, так сразу же возникла потребность товарного обмена и, соответственно, в посредниках, обеспечивающих этот обмен (купцах). Строго говоря, этот обмен не прекращался никогда, но в условиях господства домашнего (ойкосного) хозяйства он имел спорадический, крайне нерегулярный и, в общем, необязательный для экономики характер, а посредниками в обмене выступали иноземцы. С ростом обменных операций, разумеется, вырос социальный слой и «собственных», не иноземных купцов, однако эти купцы столкнулись с той проблемой, что «собственными» они были в довольно узких пределах своего княжества (или земли) и иноземными – в любом другом княжестве (земле), точно так же, как чужими были русские, но из другого княжества, а тем более немецкие, армянские, греческие, генуэзские или венецианские купцы. На Западе, похоже, положение было еще сложнее: здесь своею была лишь купеческая гильдия, к которой купец принадлежал, и конкурентом, а стало быть врагом – весь окружающий купеческий мир.

Но само это обстоятельство диктовало необходимость какого-то правового обустройства этого сложного социального мира, поскольку этого требовали нужды развития торгового обмена.

(I). В большей мере пример правовой организации торгового общения являет нам регулирование торговли Новгорода с Ганзейским союзом. Вместе с ней, а в значительной мере и по ее примеру происходила организация торговли новгородцев и по всей Руси. Например, новгородцы «торговали во всей Литовской земле, по старине без пакости, по старой пошлине со всяким гостем», но также предоставляли «путь чист без всякой пакости по старине» торговать в Новгородской земле и всем иноземельным купцам, находившимся под властью великого князя литовского»³¹³. Новгородских купцов видим и на отдаленном юго-западе, во Владимире-Волынском; везде Великий Новгород выговаривает путь чистый без рубежа и новых мытов для купцов своих, а также торжокских и пригородных: «А гостю нашему гостити по Суждальской земли, без рубежа по цареве грамоте». Короче говоря, новгородцы заботились о том, чтобы купцам их был путь чист по русским княжествам³¹⁴. Предпринимались меры, направленные на стандартизацию мер и весов и установления порядка производства ремонта этих мер; процедуры взвешивания и взимания «весчей» пошлины; определялся порядок рассмотрения споров. Предусматривалось установление свободного пути торговым людям в случае усобицы между властями места пребывания купцов и другими государствами.

Те же самые меры стремились проводить и другие русские города – Смоленск, Полоцк, Витебск, Псков, иногда, как уже отмечалось, прямо ссылаясь на опыт новгородцев.

Заметим, что во всем этим можно обнаружить большое своеобразие в организации торговых связей в сравнении с западными странами: здесь гораздо более свободная торговля вместо попыток монополизации, никакого стапельного, мытного и прочего права, нет и следа заповедной мили, в тех же случаях, когда нечто подобное пытается провести Ганза, ей это удается в самой минимальной степени.

(II). Говоря об организации торговли, следует прежде всего обратить внимание на роль в этом процессе, выполняемую публичной властью.

Главной правовой формой, посредством которой осуществлялось регулирование пространства торговли, являлись договоры как соглашения нормативного содержания, определяющие рамочные условия (правила) осуществления торговой деятельности в границах этого пространства. Субъектами этих договоров могли выступать города или союзы торговых городов (как Ганза). Наиболее, разумеется, известны договоры между Новгородом (и Псковом) и Ганзой, на стороне которой часто выступали в конце истории последней ливонские города; вместе с тем существовали и договоры с участием других русских городов. Например, еще в 1284 г. был заключен договор между Смоленском и Ригой, в котором, в частности, стороны условились не препятствовать взаимной торговле даже в тех случаях, когда между правительствами произойдут конфликты. Как отмечает С. М. Соловьев, Полоцк продолжает свои связи с Ригой и под литовским владычеством: в 1407 г. полочане заключили договор с рижанами о свободной торговле между городами; постановлено, чтоб полочане в Риге, а рижане в Полоцке не торговали малою торговлею, что розницею зовут; полочане могут мимо Риги ездить в какую угодно землю сухим путем и водою, то же право имеют и рижане относительно Полоцка; если же полочанин совершит какие-либо преступление в Риге, то его отсылать для суда в Полоцк, и наоборот³¹⁵. Приведенными случаями дело, скорее всего, не ограничивалось.

Подобного рода договоры заключались и между великими князьями Северо-Восточной Руси, а также с великим князем Литовским.

Указанные договоры, если использовать современную терминологию, заключались между суверенными субъектами тогдашнего международного права. Наряду с этим публичная власть принимала на себя важные функции по обустройству торгового пространства в рамках своей территории. Такие меры касались как своего купечества, так и иноземного.

Одной из существенных мер регулирования торговых отношений, используемых публичной властью, являлось установление разного рода привилегий, которые касались как своего купечества, так и иноземцев. Примерами подобного рода изобилует история рассматриваемого периода. Привилегии жаловались как князьями, так и ханами. Например, «царевой грамотой», дающей право свободно «гостити», то есть торговать новгородским, пригородным купцам и купцам Нового Торжка в Суздальской земле, была ханская грамота, которую Новгород купил в Орде.

Литовские князья, желая поднять благосостояние своего столичного города (Вильны), дали ее купцам право беспошлинной торговли во всех литовских и русских областях.

С. М. Соловьев упоминает также о случаях, когда свобода торговли предоставляется торговым монастырским людям: новгородцы в половине ХV в. дали на вече Троицкому Сергиеву монастырю грамоту, в которой запрещалось двинским посадникам, холмогорским и вологодским, их приказчикам и пошлинникам брать пошлины и судить людей Троицкого монастыря, старцев или мирян, которые будут посланы монастырем на Двину, зимою на возах, а летом на одиннадцати лодьях: «А кто эту грамоту новгородскую нарушит, обидит купчину Сергиева монастыря, или его кормников (кормчих), или осначев (оснастчиков), тот даст посаднику и тысяцкому и всему господину Великому Новгороду пятьдесят рублей в стену (С. М. Соловьев предполагает, что деньги должны были идти для постройки стен). А вы, бояре двинские, и житые люди, и купцы! обороняйте купчину Сергиева монастыря даже и тогда, когда Новгород Великий будет немирен с некоторыми сторонами; блюдите монастырскую купчину и людей его, как своих, потому что весь господин Великий Новгород жаловал Сергиев монастырь, держит его своим, и вы, посадники, бояре, приказчики их и пошлинники, сей грамоты новгородской не ослушайтесь»³¹⁶.

Наряду с освобождением от разного рода пошлин и сборов, даруемым как привилегия, публичная власть как в рамках «международных» договоров, так и единолично, несомненно, также и устанавливала эти пошлины и сборы; часто, однако, указанные сборы и пошлины, как и их размеры, не имели конкретного «авторства», существуя по старине, то есть следовали из обычного права.

Впрочем, один вид пошлины, тамга, может быть определен вполне определенно по источнику своего происхождения: тамга была введена татарами. Обычная таможенная пошлина равнялась 7 деньгам с рубля стоимости товара (в рубле – 100 денег); с пуда воска брали 4 деньги³¹⁷.

Мерами по организации торгового пространства, предпринимаемыми князьями, безусловно, является устройство места торга (ярмарок). Вообще ярмарки были в средневековую эпоху основной формой ведения торговли. Повсеместно преимуществом ярмарочного торга являлось то, что на нем все могли торговать со всеми (в отличие от иного места и времени).

Как место торговли ярмарки часто возникали спонтанно (например, упомянутая богатая ярмарка в Холопьем городке в Поволжье), но нередко они организуются публичной властью в числе общих мер, направленных на стимулирование торговой деятельности. Например, литовскими князьями предусматривалось проведение ярмарок в Вильне два раза в год; в 1503 г. кн. Александр дозволил построить в Вильне гостиный дом, где должны были останавливаться гости – москвичи, новгородцы, тверичи, псковичи и другие иноземные купцы, объявив о себе наместнику; король Сигизмунд в 1511 г. дал жителям Вильны право, по которому приезжие в их городе купцы могли торговать только с ними, за исключением ярмарок, когда приезжие купцы могли торговать и с купцами иностранными. По грамоте кн. Александра Литовского в Полоцке были учреждены три двухдневные ярмарки в году; на этих ярмарках даже немецкие купцы могли покупать в розницу³¹⁸.

(III). Нельзя не обратить внимания на такой исключительно важный фактор воздействия на умы людей, а стало быть и на их поведение в обществе, как церковь. В самом деле, ни одно дело, которое задумывалось человеком, не предпринималось без молитвы. Тем более это касалось купцов, которые вдали от родного дома, а часто и от родины, в своей кочевой и полной опасностей жизни могли надеяться только на себя да на Господа Бога. Неслучайно поэтому, что купцы считали необходимым ставить храмы, причем не только на родине, но и в месте своего более или менее постоянного пребывания. Можно напомнить, что в Новгороде немецкие гостиные дворы именовались по имени существовавших в этих дворах церквей – Св. Олафа (Олайгоф) и Св. Петра (Петергоф); однако и сами новгородские купцы объединялись около церкви (как, например, новгородское Ивановское братство).

Церковь и монастыри тем не менее не ограничивали свою деятельность только выполнением пастырских функций. Достаточно вспомнить о том, что и у нас, и на Западе они, как и монастыри, сами осуществляли торговую деятельность: в литературе есть указание на то, что сам митрополит посылал своих представителей для осуществления торговых операций, то же делали и монастыри. Несмотря на неодобрительное отношение самой же церкви к даче денег в рост, духовные отцы, как католические, так и православные, занимались этим делом. Так, например, С. Герберштейн говорит, что церковь берет десять процентов со ста, хотя она поступает «снисходительно», поскольку общепринятый рост был «почти невыносимым», будучи ровно вдвое больше, то есть двадцать со ста.

Как отмечает Н. Я. Аристов, торговые операции производились под покровительством церкви. Духовенство обязано было наблюдать за правильностью мер и весов, которые обычно для образца хранились в церкви, чтобы никто не мог их испортить: «Городские и торговые мерила, от Бога искони как установлено, епископу блюсти без пакости, ни умалити, ни увеличити, за все то ему слово ведати в день суда великого, якоже о душах человеческих». В церкви существовали особые лари, в которых хранились торговые договоры, записки и книги для укрепления различных сделок. Кроме того, само устройство церковных зданий было приспособлено к торговым нуждам: так, в подвале сохранялся товар, в притворе он взвешивался³¹⁹.

Таким образом, церковь выступала в качестве и нотариата, и архива, и хранителя мер, и склада для хранения товара.

О препятствиях в торговле. Вообще, торговая деятельность была сопряжена с огромным количеством опасностей в это удивительное на современный взгляд время. Опасности эти были чрезвычайно многообразны и угрожали с самых разных сторон.

Прежде всего, огромный вред торговой деятельности приносили войны, которые практически постоянно велись на всей территории Евразийского материка. Как мы видели, торговые города, союзы, князья и короли в интересах торговли заключали многочисленные соглашения об устранении опасности для жизни торговых людей и их товаров в случае возникновения военных действий, однако эти договоры вряд ли всегда и повсеместно исполнялись. Более того, нередки были случаи захвата ведшими военные действия властями купцов и имущества противостоящей стороны в качестве законного военного трофея.

Другую весьма традиционную опасность представляли раздоры между самими купцами, возникавшие на почве исполнения заключенных торговых соглашений, в основе которых лежала коллективная ответственность, то есть когда за неправомерные действия одного купца или их группы отвечали все остальные. Истории известны многочисленные случаи захвата новгородцами немецких купцов, нападений их на торговые подворья, их разграбления и даже уничтожение; но все эти очевидно неправомерные деяния являлись мерами возмездия за удержание, разграбление или лишение свободы новгородских купцов, и наоборот.

Главную опасность для торговли представляли, пожалуй, разбои «лихих людей». Разбойники, желавшие поживиться купеческим имуществом, существовали повсюду, они действовали на морях, на речных путях, на суше. Их мощь достигала часто таких размеров, что купеческие сообщества или государственные власти иногда вступали с ними в соглашения о мире, то есть попросту откупались от них³²⁰, хотя понятно, что сохранение мира или его нарушение определялось соображениями исключительно одной стороны.

Огромный вред восточному торговому пути наносили набеги степняков, в особенности в тот период, когда могущество Золотой Орды клонилось к упадку, а также казаки, хотя, конечно, балтийские пираты и волжские разбойники стоили друг друга.

Заявили о себе и новгородские ушкуйники, которые грабили не только жителей на севере и купцов на Балтийском море, но действовали и на восточном торговом пути, ставши, таким образом, предшественниками донского казака Стеньки Разина. По-видимому, особой жестокостью отличался поход ушкуйников по Волге, предпринятый ими в конце ХIV в., поскольку он был даже отмечен в летописи под 1375 г.³²¹

Некий новгородец Прокопий вместе с каким-то смолянином собрали дружину повольников численностью до 2000 человек; проникнув на Волгу, они оказались прежде всего перед Костромой, которую совершенно разорили, разграбили торговые дворы, перебили купцов, а многих жителей, в особенности женщин и детей, захватили в плен. Спустившись к Нижнему Новгороду, они напали на скопившиеся здесь на ярмарке купеческие суда, уничтожили их и убили купцов³²². Между прочим, заметим, что члены этой шайки первоначально взяли на себя почетную (с позиций тех времен) миссию: они решили грабить и убивать бесерменских (то есть неправославных) купцов, а русских только грабить, однако, уже начиная с Костромы, не делали никаких различий. Добравшись до Булгара, разбойники продали награбленное добро и захваченных пленников в рабство³²³. Их действия продолжались и ниже по Волге до тех пор, пока уже в Астрахани они не были полностью перебиты местным татарским владыкой Солчеем.

Эти (как и подобные им) действия ушкуйников дорого обошлись Великому Новгороду: в 1386 г. великий князь Московский Дмитрий Иванович, освободившись от военных действий, собрал всех подвластных ему князей русских и отправился походом на Новгород, который был вынужден заплатить огромную сумму в 5000 гривен за «подвиги» своих соотечественников.

Любопытно, что несколькими месяцами ранее, в 1374 г., итальянский искатель приключений Луккино Тариго собрал несколько лодок и с дружиной пробрался на Дон, откуда волоком на Волгу, где разграбил корабли, набрал себе несметные богатства и возвратился назад, в Крым. «Оригинально было время, когда на берегах великой русской реки могли сойтись ушкуйник новгородский с ушкуйником итальянским», – замечает П. П. Мельгунов³²⁴. Добавим от себя: вдвойне удивительно, что при таких условиях могла существовать и даже процветать торговая деятельность!

§ 8. Правовая организация ремесла и торговли

Социальная организация ремесла. – Ремесло в крестьянском хозяйстве, вотчинное и городское; условность этого деления. – Свободные и лично зависимые ремесленники. – Ремесленники, специализированные на ремесле и совмещающие его с другой деятельностью. – Ремесленная работа по найму, на заказ и на рынок. – Ремесленники кочевые и оседлые. – Ремесленный артельный труд и труд в мастерской. – Правовые формы привлечения к труду. – Самостоятельный труд. – Виды несамостоятельного труда. – Трудовая повинность. – Труд по договору. – Субъекты ряда. – Организация труда в Водской пятине. – Содержание договора. – Наем по Псковской судной грамоте. – Оплата труда. – Публично-правовая организация труда. – Публично-правовые договоры. – Ханские ярлыки. – Жалованные грамоты. – Скра. – Нормативные акты. – Акты управления. – Правовая организация торговли. – Связь торговли с ремеслом: позиция Б. А. Рыбакова. – Спорность этой позиции. – Об организационно-правовых формах торговых предприятий.

В порядке некоторых обобщений сказанного в предыдущих параграфах о хозяйстве удельной эпохи констатируем, что оно претерпело некоторую эволюцию от натурального, по терминологии К. Бюхера, замкнутого домашнего, или ойкосного, хозяйства к товарному (конечно, не в современном, а средневековом понимании этого термина). В основе этого процесса лежали изменения в организации труда, когда универсальность работника заменяется его специализацией, то есть имеет место разделение труда; в свою же очередь специализация (разделение) труда требует его кооперации в масштабах общества. Таким образом, чем шире происходит разделение общественного труда, тем больше растет потребность в формировании социальных связей между отдельными хозяйствующими субъектами, их общественной кооперации. Формирующаяся общественная организация труда все более усложняется, а образующие ее социальные связи облекаются в правовую форму, в том числе с течением времени и средствами публичной власти.

Социальная организация ремесла. Указанные процессы самым непосредственным образом затронули ремесла: с течением времени происходило не только в буквальном смысле возрождение ремесел, но и возникновение новых, в том числе за счет выделения их из уже существовавших вследствие специализации. Так, например, мы видим развитие железоделательного производства в разных русских землях, и в частности в Водской пятине Великого Новгорода; существующий издревле на Руси соляной промысел усложняется, требуя привлечения новых технологий и материалов, а стало быть и использования новых форм организации труда; профессии, связанные с обработкой металлов в частности, в связи с появлением огнестрельного оружия также усложняются и дифференцируются. Нельзя не упомянуть также и том, что оживление торговли повлекло за собой развитие старых и появление новых профессий. Так, например, упрочение торговли Великого Новгорода с Ганзейским союзом, придание ей относительно устойчивого, урегулированного правом характера повлекло за собой возникновение своего рода сервисной службы (или служб), включавшей в себя предоставление немецким купцам судов, перевалку грузов, доставку их до немецких подворий. Понятно, что дело этим отнюдь не ограничивалось, поскольку возникла постоянная нужда в мастерах, способных создавать соответствующие средства доставки (древоделах-судостроителях, кузнецах) и тому подобное, вплоть до поддержания в надлежащем состоянии путей транспортировки коммерческих грузов и обеспечения безопасности на этих путях (что требовало привлечения необходимых воинских контингентов). Но дело, однако, не ограничивалось одним Новгородом: как мы могли заметить, торговые связи русских простирались отнюдь не только и иногда даже не столько в западном, но также восточном и южном направлениях (§ 7).

С учетом того что уже было сказано о развитии ремесел на Руси в удельную эпоху (§ 6), мы можем попытаться определить некоторые направления их дифференциации.

Прежде всего, с определенной долей условности можно подразделить ремесла по месту применения ремесленного труда: в крестьянском хозяйстве, в вотчине и в городе. Помимо уже сказанного ранее, условность такого деления обусловлена тем, что, по-видимому, довольно сложно выделить исключительно крестьянские или исключительно городские ремесла, не говоря уже о вотчинном хозяйстве.

Есть также основания для того, чтобы характеризовать ремесла путем определения статуса субъекта ремесла. В этом плане можно прежде всего подразделить ремесленников по признаку наличия или отсутствия их личной зависимости. Значительная часть ремесленников в рассматриваемый период, видимо, были лично свободными людьми (не привязанными ни к определенному лицу, ни к определенному сословию). Вместе с тем среди ремесленников существовала и социальная группа лично зависимых людей. Памятуя об афоризме В. О. Ключевского о том, что с некоторого времени земельные собственники сочли необходимым сажать своих холопов на землю, тем самым «применяя рабовладение к землевладению», можно предположить, что при возникновении к тому экономической целесообразности господа сочли необходимым применить рабовладение и к ремеслу, специализируя своих холопов на ремесле или покупая ремесленников-рабов. Этот вывод В. Ю. Гессен подтверждает целым рядом исторических памятников. Так, например, судя по духовной грамоте князя Владимира Андреевича (1410), на княжеских землях жили ремесленники – полные холопы и полусвободные. По другой духовной князь завещал своей жене «мельницю под городом под Можайском», работами по постройке которой руководил «ее же посельской Васюк». Во многих договорных грамотах князья условливаются о ремесленниках (несвободных): «А кого себе вымем мастеров; а мне князю Великому з братьею два жеребья (две части), а тобе, брате, треть»³²⁵.

Кроме того, можно подразделять ремесленников на группы с точки зрения степени их сосредоточения на ремесленном производстве. С этой точки зрения мы можем выделить ремесленников, исключительно специализированных на своем ремесле. Таковых можно обнаружить и в деревне. Например, как мы могли видеть, по крайней мере, как правило, исключительно своим мастерством занимались швецы, которые жили в доме своего заказчика, по мере необходимости перемещаясь со двора на двор (в Новгородской земле швецы даже нередко квалифицировались в качестве захребетников). Таковыми, в общем, были и городские ремесленники. В то же время в ряде случаев ремесленники совмещали свою профессиональную деятельность с занятием другими профессиями. Прежде всего можно заметить, что достаточно часто деревенские кузнецы владели собственными дворами и земельными участками, обрабатывая землю в качестве пашенных людей (хотя нередко другие кузнецы землю не обрабатывали и причислялись к категории людей непашенных). Вероятно, достаточно часто такого рода совмещение имело место и в вотчинах, где ремесленные люди наделялись землей, тем самым привязываясь к вотчине. Во всяком случае, в Западной Европе именно так поступали владельцы крупных поместий и монастыри, и нет никаких оснований полагать, что таким же образом не поступали крупные землевладельцы и у нас. Следует, впрочем, заметить, что совмещение промышленной деятельности с сельскохозяйственным производством есть достаточно характерное явление и у нас, и на Западе; как мы знаем, повсеместно даже горожане владели земельными участками, на которых возделывали какие-то сельскохозяйственные культуры, причем эта практика имела долговременный характер, существуя даже и в настоящее время. Так что полного разделения ремесла и земледелия не было и тогда, как нет и сейчас, поэтому вопрос здесь заключается в том, какой вид деятельности для данного лица является основным, а какой – вспомогательным.

Другим весьма характерным случаем является совмещение ремесла с торговлей. Как мы помним, в западноевропейских странах общим, даже исключительным, правилом было то, что цеховые ремесленники (мастера) сами и продавали производимую ими продукцию – тем самым, помимо всего прочего, обусловливалась защита цехового мастерства от экспансии купеческого капитала (что, собственно говоря, и произошло впоследствии)³²⁶. Таким образом, жилище мастера, его мастерская и торговая лавка чаще всего представляли собой одно целое. Нечто подобное имело место и у нас, вместе с тем сказанное относится, конечно, далеко не ко всем ремесленникам, а главным образом к «оседлым», причем, видимо, главным образом к городским.

Этот же момент, но несколько в ином аспекте можно проследить, характеризуя степень вовлеченности той или иной ремесленной профессии в цепочку кооперативных связей. Пожалуй, наилучшей иллюстрацией тому может быть организация металлургического производства в Водской пятине Великого Новгорода. Тогдашняя технология изготовления железа предполагала обязательную кузнечную проковку полученной крицы, с тем чтобы обеспечить надлежащее качество произведенного металла. Затем железо поставлялось (продавалось) другим кузнецам (видимо, преимущественно новгородским), которые изготовляли из него конечный продукт, предназначенный для реализации, очевидно, как на рынке, так и на заказ. Таким образом, в данной технологической цепочке мы видим кузнецов, находившихся в двух правовых статусах: первые являются простыми ремесленниками, вторые совмещают свое ремесло с торговлей (или работой на заказ).

Продолжая это деление, мы можем выделить с точки зрения результатов ремесленного труда работу по найму, работу на заказ и, наконец, работу на рынок. Если в первых двух случаях труд (или его результат) адресованы вполне определенному лицу, то при работе на рынок производится товар, не имеющий конкретного адресата и предназначенный для продажи любому заинтересованному лицу.

Можно отметить также и существовавшее с древнейших времен (§ 2) разделение ремесленников на кочевых и оседлых. При всей условности такого деления, которое, скорее всего, никогда не было закреплено юридически, именно в правовом плане оно имеет особое значение, поскольку позволяет вести речь о разных системах организации труда при «кочевом» и «оседлом» характере ремесла. К ремеслам первой группы прежде всего, видимо, следует отнести строительные ремесла (мастеров-архитекторов и простых рабочих – плотников, каменщиков), ремесла, связанные с оформлением построек (прежде всего иконописцев). И в самом деле, мы видим строителей, занятых на постройке всякого рода сооружений в Пскове, но псковских строителей обнаруживаем также и в Москве, куда они приглашены для строительства значительных церковных сооружений. В этой же группе можно обозначить воинов, нанятых для сопровождения купеческих караванов³²⁷, наконец купеческих агентов-приказчиков и т. д. Оседлыми по преимуществу являются те ремесленники, труд которых предполагает использование тяжелых, не предполагающих перемещения факторов производства, прежде всего кузнецы. Как можно предположить, если ремесленники, относящиеся к первой группе, работают либо по найму, либо на заказ и практически никогда – на рынок, то относящиеся ко второй группе могут работать на заказ, а по мере развития торгового оборота – также в значительной мере и на рынок.

Труд и первых, и вторых носит, как правило, неединоличный характер, однако организация их труда различается: если кочевое ремесло предполагает артельный труд, то оседлое – труд в мастерской.

Исследователи, занимавшиеся проблемами истории ремесла на Руси, единодушно отмечают, что рабочая артель является древнейшей и поразительно устойчивой формой организации труда в России. Отмечается, например, что одно из известий ХII в. указывает, что строительные рабочие организовывались иногда в «братчины» (слово иногда здесь стоит толковать в том смысле, что нам сегодня не очень хорошо известно за недостатком источников, насколько было распространено в этот период такое явление, как братчина). Применительно к ХIII столетию мы встречаем указание на то, что «братство» было присуще и другим ремесленникам, например кузнецам, ливцам, древоделам и т. д. В 1420 г. псковичи «наняша мастера Феодора и дружину его побивати церковь». В других источниках неоднократно упоминается о старейшинах древодельских. Одно летописное известие зафиксировало любопытный момент постройки здания, когда рабочий хотел уйти в трактир с места работы; однако, по-видимому, только «строитель» (то есть по позднейшей терминологии мастер) имел право дать разрешение простому рабочему «плотнику» уйти в «винницу»³²⁸. Вполне вероятно, что труд артелью был характерен и для всех этих существовавших с древнейших времен профессий, как мостники или огородники (то есть строители оград, иными словами городов и крепостей). Как уже было сказано, для доставки товаров немецких купцов новгородцами была создана целая сервисная служба, которая функционировала на артельных началах. Как пишет П. П. Мельгунов, для доставки немецких товаров организовывались особые союзы лоцманов, лодочников, сухопутных возчиков, носильщиков (дрягилей) и т. д. По своей организации эти союзы представляли собой прообраз современных артелей: члены товарищества устанавливали взаимный контроль, выбирая из своей среды старосту, который должен был служить посредником между немецким купечеством и членами артели, определяли таксу за перевоз груза и пр.³²⁹

К сожалению, замечает К. Пажитнов, нам ничего не известно о характере внутренних отношений между этими старейшинами и членами братства, между мастером и его дружинниками: были ли первые выборными старостами самостоятельных артелей или же подрядчиками, собиравшими рабочих по найму на свой страх и риск³³⁰. Как мы видим, ответ на этот вопрос, по крайней мере частичный, дает П. П. Мельгунов, характеризуя организацию артелей новгородских лоцманов, лодочников, возчиков и дрягилей: здесь староста артели выбирался ее членами, и артель, таким образом, была самостоятельной, то есть обладала качествами юридического лица. В. Ю. Гессен также полагает, что артели плотников (древоделов) работали под руководством выборных старейшин³³¹, впрочем это его суждение носит предположительный характер (В. Ю. Гессен судит по названию). На самом деле вероятны были оба варианта: и когда артели являлись самостоятельными, избирая из своих членов старост, и когда они формировались подрядчиком под выполнение конкретных работ, взятых на подряд. В особенности это очевидно в довольно часто упоминаемых в летописи случаях, когда в строительстве принимали участие иностранцы. В. Ю. Гессен, в частности, приводит летописное сообщение под 1433 г., которое указывает, что немецкие мастера работали вместе с новгородскими: «А мастеры делали немецкие из замориа с новгородскими мастеры», и делает вывод, что иностранцы, скорее всего, являлись лишь руководителями работ, ибо недостатка на Руси в рабочей силе не было³³². Понятно, что во всех этих случаях мастер-архитектор мог либо нанять какое-то количество работников, обладавших необходимыми ему навыками, либо заключить соответствующий договор с целой артелью (от имени которой выступал избранный ею старейшина). Впрочем, учитывая специфику средневековой ментальности, можно предположить, что второй вариант встречался чаще.

Относительно организации труда в ремесленной мастерской на Руси в удельную эпоху имеется крайне мало исторических сведений, и вообще об этом можно судить главным образом по косвенным данным. Объяснением тому является практически полное отсутствие, в отличие от стран Западной Европы, памятников писаного права, которые содержали бы в себе интересующую нас информацию. Как мы помним, на Западе сложилась система скрупулезной, доходившей до мелочности регламентации цехового мастерства, которая закреплялась прежде всего в многочисленных цеховых уставах. Эта система, разумеется, включала в себя в качестве необходимого элемента и организацию труда в ремесленной мастерской; эта организация предполагала, как правило, наличие в ней хозяина (мастера), подмастерьев и учеников, число которых, а также их обязанности и права были четко регламентированы. У нас подобных памятников права нет (если говорить о северо-восточных русских землях; в западнорусских землях положение было несколько иным).

Во всяком случае, основываясь на косвенных указаниях исторических источников, можно предположить, что в «оседлом» ремесле в ряде случаев господствовала индивидуальная организация труда, в частности у изготовителей украшений (ювелиров), в том числе чеканщиков монеты. В то же время не менее часто использовались и коллективные формы организации труда. Например, при работе на заказ, а более того – на рынок эта форма приобретает значение торгового (сябринного) товарищества. Далее, в ряде случаев работа в мастерской по самой своей технологии требует, наряду с трудом мастера, привлечения дополнительной рабочей силы (скажем, у кузнеца практически всегда должен быть молотобоец). Правовое положение носителей этой дополнительной рабочей силы, с учетом социально-экономических реалий эпохи, остается довольно неясным: возможно, это были простые наемные работники, но возможно, что это были ученики или подмастерья, – и в данном случае организацию труда в мастерской русского мастера можно сопоставить с организацией мастерской в цеховом хозяйстве средневекового мастера на Западе. В этой связи вспомним об указании летописи под 1259 г. о построении г. Холма Даниилом Галицким, где в числе пришедших на это строительство ремесленников называются некие уноты, которых в исторической науке принято отождествлять то ли с подмастерьями, то ли с учениками. Конечно, это указание относится к строителям, то есть представителям «кочующих» ремесел, однако оно дает основания для того, чтобы полагать, что категория унотов была достаточно распространена на Руси и таковыми были и лица, работавшие в мастерской.

Правовые формы привлечения к труду. Понятно, что формы привлечения к труду претерпевали определенную эволюцию соответственно с той эволюцией, которую переживало хозяйство в целом. На первых порах со становлением и упрочением удельного политического устройства и натурализацией экономики господствовал и долго продолжал сохраняться тот вид труда, который мы определили как самостоятельный труд: применение труда осуществлялось в рамках ойкоса, то есть в пределах замкнутого домашнего хозяйства, будь то крестьянское или вотчинное хозяйство, и в рамках ойкоса же происходило потребление результатов этого труда. Впрочем, в вотчинах использовался и несамостоятельный труд, в частности труд лично зависимых людей (холопов), а также по мере необходимости труд вотчинных крестьян, однако вряд ли применение труда последних носило систематический характер.

С течением времени, с развитием обмена применение как самостоятельного, так и несамостоятельного труда расширилось, выйдя за пределы ойкоса. Субъектами самостоятельного труда стали прежде всего сами субъекты этого обмена – купцы; наряду с ними в эту область включились самостоятельные ремесленники, работавшие на заказ, а в особенности на рынок, то есть производившие товар. В этой же группе в ряде случаев оказывались крестьяне-предприниматели (наиболее наглядным примером подобного являлись крестьяне Водской пятины Великого Новгорода, специализированные на железоделательном производстве).

Что касается труда несамостоятельного, то мы обнаруживаем несколько его организационно-правовых форм.

Во-первых, следует указать на использование труда населения в рамках своего рода общественного призыва. Эта форма использовалась с древнейших времен. Существование ее определялось самой логикой средневековой жизни, когда всякое окружение определенной социальной общности, будь то город, деревня или определенный регион, признавалось (и не без оснований) враждебным по определению, а защита от этой опасности, как и внутреннее благоустройство, – общим делом всех членов общины (мирские вешти). Понятно поэтому, что первым таким общим делом являлось сооружение городов («костров»), то есть ограды (стен, башен [«веж»] и пр.), предназначенных для обороны населения. Другим общим делом, признаваемым таковым еще со времен Русской Правды, являлось благоустройство городов – мощение улиц и места производства торговли, постройка и починка мостов. В числе приоритетов находилось и строительство церквей.

Организацию труда привлекаемого для производства общественно необходимых работ населения принимала на себя публичная (или духовная) власть, которая приглашала для этих целей необходимых специалистов, осуществляла финансирование работ и выделяла ресурсы, необходимые для обеспечения работников.

В деревне аналогом такой формы привлечения к труду можно считать также существовавшую с древних времен систему помочей.

Во-вторых, та форма, которая с большой долей условности была определена как «общественный призыв», сочеталась (и чем дальше, тем больше) с той, которую можно было бы, используя знакомую нам терминологию, определить как трудовая повинность. Если «общественный призыв» был делом общины и, соответственно, люди приходили работать в порядке этого призыва добровольно (или, во всяком случае, явка на работы обеспечивалась силой общественного мнения и сложившихся традиций, религиозным долгом наконец), то трудовая повинность осуществлялась в силу предписания публичной власти (духовной или светской) и, надо полагать, обеспечивалась при необходимости мерами принуждения. Можно в связи с этим вспомнить Н. Я. Аристова, по словам которого плотники и вообще мастера были обязаны работать на монголов: во времена их господства мастерство и ремесло были обложены податью, как и вообще все производства, то есть плотники обязаны были отбывать эту подать своей работой. Этот свой вывод Н. Я. Аристов делает на основе ярлыка хана Узбека (1313), по которому «а что будут церковные люди-ремесленници… или писцы, или каменные здатели, или древянные или ‹…› мастера каковы ‹…› а в них никто не вступаютца и на наше дело да не емлют». Отсюда, собственно, следуют два вывода: русские ремесленники обязаны выполнять работы в пользу ханской администрации и из этого общего правила исключение делается только для ремесленников – «церковных людей».

В свою очередь князья и церковные власти также обладали правом привлекать к работам различные категории населения. Например, в грамоте Владимира Галицкого (1288) говорится: «Аже будет князю город рубити»; точно так же и крестьян наряжали по пошлинам «большим людем из монастырских сел церковь наряжати, монастырь и двор тынити, хором ставить». От трудовой повинности в некоторых случаях было возможно освобождение. Так, например, в конце ХIV в. великий князь Василий Дмитриевич с митрополитом Киприаном «обыскали» (видимо, по соответствующей жалобе), что луховцы прежде не отбывали повинностей плотничеством, а их начали «не по старине» принуждать ставить хоромы на князя, и вследствие этого освободили: «Хором им не ставити» (§ 6)³³³.

В-третьих, привлечение к труду осуществлялось на основе договора (ряда). Характеризуя эту организационно-правовую форму, сразу же заметим, что применительно к рассматриваемой эпохе довольно трудно определить правовую природу этого договора. Заметим, что такое положение характерно не только для русского, но и западноевропейского права³³⁴. Вероятно, это обстоятельство обусловлено тем, что сама правовая жизнь того времени не нуждалась в строгом разделении договора личного найма и договора подрядного типа и свободный ремесленник, работавший на заказ, трактовался в то же время в качестве наемного работника; более того, как мы помним, и римская практика рассматривала договоры locacio conductio operarum и locacio conductio operis как видовые категории общей родовой категории locacio conductio.

Как представляется, некоторую ясность по данному вопросу можно обеспечить, если попытаться проанализировать субъектный состав договора о применении чужого труда.

Как можно судить по имеющимся источникам, на стороне нанимателя (заказчика) могли выступать публичная власть; общество (в том числе приходская община); объединение частных лиц или отдельное лицо (например, группа купцов или один купец, заказавшие строительство храма).

В. Ю. Гессен следующим образом определяет роль публичной (княжеской) власти, описывая историческую эволюцию в развитии городов. По его мнению, если первоначально город являлся если не исключительно, то главным образом оборонительным сооружением, а стало быть в его сооружении участвует все трудоспособное окрестное население, то впоследствии при благоприятном развитии событий он также начинает выполнять и многие другие функции: город разрастается, к нему тянутся села, дворы, процветание его ставится в зависимость от удобства его местонахождения как рынка, то есть места сбыта предметов производства. Первенствующая роль в производстве и торговле принадлежит князю; он прежде всего крупный хозяин; на этом держится и его политическое