Кожокарь И. П., Горшков Д. А.

Договор управления залогом по российскому гражданскому праву

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 347.4

ББК 67.404.201

К58

Авторы:

Кожокарь И. П., доктор юридических наук, профессор кафедры теории права и сравнительного правоведения Российского государственного гуманитарного университета, ведущий научный сотрудник сектора философии права, истории и теории государства и права Института государства и права Российской академии наук;

Горшков Д. А., кандидат юридических наук, генеральный директор ООО «Юридическая компания “Горшков и партнеры”».

Рецензенты:

Фролова Е. Е., доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой гражданского права и процесса и международного частного права Российского университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы;

Ананьева А. А., доктор юридических наук, доцент, заведующая кафедрой гражданского права Российского государственного университета правосудия имени В. М. Лебедева.

Работа посвящена анализу правовой природы договора управления залогом, особенностям его содержания и реализации. Определено его место в системе действующих договорных конструкций, проведено соотношение со смежными институтами (синдицированный кредит, простое товарищество, доверительное управление имуществом и др.), рассмотрены особенности отдельных моделей договора управления залогом.

Законодательство приведено по состоянию на 1 февраля 2025 г.

УДК 347.4

ББК 67.404.201

© Кожокарь И. П., Горшков Д. А., 2025

© ООО «Проспект», 2025

Введение

В современных экономических условиях привлечение значительных финансовых ресурсов за счет кредитных средств банков — весьма непростая задача даже для крупного бизнеса. Это связано с существенным риском, которому подвергается банк-займодавец, выдавая крупный кредит. Поэтому для решения задачи привлечения значительных денежных средств используется такой инструмент, как синдицированное кредитование. Российские заемщики стали использовать такой инструмент, как синдицированный кредит, примерно с середины 1990-х гг., нередко обращаясь в иностранные банки, которые в совокупности и составляли синдикат. Иностранный элемент в соответствующих сделках способствовал их правовому регулированию нормами английского права, что несколько тормозило развитие российского гражданского законодательства в этой части. Преследуя цель увеличения объемов кредитования в реальном секторе экономики за счет тех преимуществ, которые связаны с договором синдицированного кредитования, российский законодатель принял корпус норм, посвященных ему, что обусловило актуализацию договора управления залогом.

Создание в Российской Федерации международного финансового центра, позиционирующееся одной из задач современного правового регулирования, предполагалось достижимым при помощи введения в российское правовое поле различных инструментов, получивших многолетнее признание в ведущих зарубежных странах, в том числе договора управления залогом (далее по тексту также — ДУЗ). Потребность в этом правовом инструменте обусловлена необходимостью привлечения профессионального управленца, способного вести чужие дела на наиболее выгодных для кредитора(ов) условиях в рамках залоговых правоотношений.

Гражданско-правовые нормы о договоре управления залогом появились в отечественном законодательстве в 2013 г. в результате принятия Федерального закона от 21 декабря 2013 г. № 367-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации и признании утратившими силу отдельных законодательных актов (положений законодательных актов) Российской Федерации» (далее по тексту также — Закон № 367-ФЗ)¹. До принятия этого нормативно-правового акта договор управления залогом уже был знаком отечественному правопорядку: пользуясь предусмотренной законом свободой договора, участники имущественного оборота конструировали эту договорную модель и в отсутствие норм об этой конструкции. Стоит заметить, что появление специальных правовых норм, посвященных договору управления залогом, детерминировано давней идеей совершенствования залоговых правоотношений, о которой упоминалось в положениях Концепции развития гражданского законодательства Российской Федерации.

Несмотря на предпринятые в 2020 г. усилия законодателя по совершенствованию норм, посвященных договору управления залогом, результатом которых стал Федеральный закон РФ от 30 декабря 2020 г. № 528-ФЗ «О внесении изменений в статью 356 части первой и статью 860.1 части второй Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее по тексту также — Закон № 528-ФЗ), эта договорная конструкция по-прежнему далека от совершенства и требует внимания законодателя.

Относительная новизна норм о договоре управления залогом, основной сферой применения которого выступает синдицированное кредитование, усложняется и новизной норм о нем: так, нормативное закрепление синдицированного кредитования состоялось 31 декабря 2017 г. в результате принятия Федерального закона от 31 декабря 2017 г. № 486-ФЗ «О синдицированном кредите (займе) и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (далее по тексту также — Закон об СК)². Обозначенные обстоятельства предопределяют важность, своевременность и необходимость тщательного изучения договора управления залогом по российскому гражданскому законодательству.

Относительная новизна норм о договоре управления залогом, а также нетипичное помещение их в первую часть Гражданского кодекса РФ являются причинами острых научных дискуссий. Так, в современной российской цивилистике отсутствует единство представлений о правовой природе договора управления залогом, его существенных условиях, гражданско-правовой характеристике, правовом статусе сторон соответствующей сделки, а также применимости к нему норм о поручении и простом товариществе.

Глава 1. Общая характеристика цивилистического учения о договоре управления залогом

§ 1.1. Понятие управления и его гражданско-правовое значение

Институт управления залогом не получил специального законодательного дефинирования, что предопределяет важность выяснения значения категории «управление» в гражданско-правовом смысле. Решение подобной задачи актуализируется в условиях междисциплинарного характера такого социального феномена, как управление³. Его изучение следует начинать с философских предпосылок, обусловливающих наиболее абстрактный взгляд на этот феномен.

Философские научные понятия управления исходят из того, что воздействие, оказываемое на объект управления, должно выражаться в конечном результате — это полезный эффект⁴. При этом ученые-философы, изучая феномен управления, нередко акцентируют внимание на таких категориях, как интерес⁵, деятельность и система⁶. Применительно к исследуемой в рамках настоящей диссертации тематике «систематичность» является неотъемлемым признаком управления залогом, что в свою очередь предопределяет длящийся характер соответствующих правоотношений.

Понятие управления также всесторонне исследуется в рамках социологических наук. Поскольку в центре внимания социологов — общество и взаимосвязанные с ним процессы, постольку социологический взгляд на «управление» реализуется через призму социальных отношений. При этом ученые-социологи объясняют потребность в управлении необходимостью упорядочения совместной деятельности участников такой сложной системы, как общество, в рамках реализации ими коллективных интересов⁷.

Глубокое теоретическое осмысление управленческих процессов осуществлено в рамках кибернетики, традиционно понимаемой как наука об общих закономерностях функционирования информации в сложных управляемых системах. В рамках этой науки управление рассматривается как сложный феномен, способствующий переводу управляемой системы в новое состояние за счет влияния на ее параметры⁸. Согласно кибернетическим представлениям об управлении, переработка информации в сигналы оказывает регулирующее воздействие на объект управления, что в свою очередь способствует его оптимальному функционированию.

Признание за управлением статуса самостоятельного вида деятельности осуществлено в рамках экономических наук. Так, отдельным направлением экономических научных изысканий стала экономика предприятия⁹, сконцентрированная главным образом на изучении механизмов управления предприятием с целью обеспечения его максимальной эффективности. Экономическая модель управленческих отношений предполагает наличие управляющей и управляемой подсистем, находящихся в сложной структуре взаимосвязей. Экономическая наука, в отличие от иных общественных наук, заметно преуспела в обсуждении проблематики делегированного управления, то есть разделения функций собственности и управления¹⁰. Такое разделение имеет непосредственное отношение к договору управления залогом, когда на стороне управляющего залогом выступает третье лицо.

С учетом междисциплинарной природы управления этот феномен стал предметом изучения отдельной самостоятельной дисциплины — теории управления, в рамках которой управление понимается как целевая деятельность социального субъекта, направленная на регуляцию социальных процессов и явлений с учетом достижения личных интересов¹¹. При этом в основе понимания такого социального феномена, как управление, лежит представление о тесной взаимосвязи социальных функций и уровня развития субъекта управления¹².

Отдельного научного внимания заслуживает важность учета результатов, достигнутых науками, изучавшими управление, в аспекте правового и цивилистического понимания управления. По такому пути пошла, например, Е.Г. Дорохина, которая с опорой на теорию социального управления предположила, что арбитражное управление — это управление системой отношений в процессе реализации несостоятельности¹³.

Правовой фокус изучения категории «управление» имеет разнонаправленный характер. Так, основные теоретические исследования сосредоточены на изучении механизма правового регулирования управленческой деятельности¹⁴. При этом очевидна связь социального управления и такого центрального социального образования, как государство, в контексте которой образуется феномен государственного управления¹⁵, изучаемый с позиции деятельности аппарата государственного управления. По этой причине управленческие отношения являются предметом научного внимания ученых-административистов¹⁶. В науке административного права речь идет о таком социальном управлении, которое подчиняется управленческим правовым нормам императивного характера и строится по принципу «власти и подчинения», что предопределено методом правового регулирования административных отношений. Неудивительна в связи с этим характеристика административного права как «управленческого права»¹⁷. Степень научной исследованности вопросов государственного управления является достаточно высокой: этот социальный феномен получил обстоятельную теоретическую проработку в учениях советских ученых-юристов, а также современных исследователей административного права.

Однако в рамках настоящего исследования нами поставлена задача выяснения гражданско-правового значения управления, что предполагает поиск его квалифицирующих признаков, актуальных исключительно для частноправовой сферы. Ю.С. Харитонова одна из первых в правоведении заметила наличие функции управления не только в публично-правовых, но и в частноправовых институтах¹⁸. Тенденция увеличения удельного веса управленческих отношений, находящихся в частноправовой сфере, объясняется объективным усложнением общественных отношений. А.А. Ананьева, поддерживая идею существования управления в частном праве, вместе с тем замечает, что «само понятие „управление“ в сознании специалистов в области гражданского права обычно представляется чем-то инородным не только применительно к одноименной правовой отрасли, но и к частному праву в целом»¹⁹. Действительно, тематика частноправового управления не является широко обсуждаемой: чаще всего встречается «контекстное» рассмотрение феномена управления применительно к тем гражданско-правовым институтам, которые соприкасаются с ним. А.В. Габов классифицировал управление в праве по специфике охраняемых интересов, объекту управления, правовому статусу субъекта управления и методу правового воздействия на управленческие отношения, на управление в публично-правовых системах и управление в частноправовых системах²⁰.

Термин «управление» многократно находит свое воплощение в нормах гражданского законодательства. Анализ кодифицированного акта гражданского законодательства позволяет заключить, что законодатель оперирует «управлением» во всех четырех частях ГК РФ. Так, для первой части ГК РФ характерно употребление этого понятия в отношении юридического лица, имущества подопечного, ограниченного вещного права — оперативного управления, имущества в многоквартирном доме, а также ДУЗ. Значительно реже понятие «управление» встречается в рамках второй части ГК РФ — применительно к управлению транспортным средством в рамках договора аренды такого средства, а также к договору доверительного управления имуществом. Наследственное законодательство также соприкасается с управленческими отношениями в рамках функционирования наследственного фонда, управления наследственным имуществом, в том числе в рамках доверительного управления. Наконец, законодательство об интеллектуальной собственности оперирует этим термином применительно к коллективному управлению авторскими и смежными правами, управлению правом на технологию.

В наиболее системном виде понятие управления в его гражданско-правовом значении изучено Ю.С. Харитоновой, которая считает, что управление в частном праве — это «основанная на господстве собственника или иного лица функция, реализующаяся в систематической целенаправленной деятельности собственника или уполномоченных им лиц по сохранению и эффективному использованию имущества»²¹. Из предложенного определения следует избранный автором функциональный подход к характеристике управления в гражданском праве. Представляется, что процитированное определение управления в гражданском праве вполне адекватно отражает сущность частного случая такого вида управления — управления залогом.

А.А. Ананьева, придерживаясь «процедурной» концепции управления в гражданском праве, предлагает следующую доктринальную дефиницию управления: «управление в гражданском праве — это основанная на юридическом равенстве сторон и автономии воли участников юридическая процедура целенаправленного воздействия наделенного полномочиями субъекта гражданского права (субъекта управления) на имущество либо деятельность участников гражданских правоотношений (объект управления) для достижения экономических либо неимущественных выгод участников гражданского оборота»²².

Поддерживая в целом функциональный и процедурный подходы к характеристике частноправового управления, мы считаем возможным предложить еще одну научную теорию, объясняющую родовидовую сущность управления в гражданском праве, — управление как полномочие.

Междисциплинарный взгляд на управление, продемонстрированный выше, доказывает социальный фокус управления, то есть рассмотрение его в такой системе координат, где объектом управления выступает социальная общность (например, коллектив, общество, государство). В то же время в правовых отношениях на первый план выходят имущественные объекты управления. Как верно заметил К.П. Победоносцев, «содержание всякого гражданского права, по существу, хозяйственное; цель его — экономическая. Предмет обладания или вещь становятся предметом права, поскольку обладание ею соединено с пользою или с вещественным интересом для обладателя»²³. Управленческие правоотношения, находящиеся в поле зрения гражданского права, в подавляющем большинстве случаев направлены на управление чужим имуществом. И.А. Емелькина, рассматривая проблему соотношения вещного права с конструкцией «управление чужим имуществом», справедливо отмечает, что «потребность в данном правовом институте ощущается в те периоды, когда в стране появляются такие имущественные отношения, в которых собственник нуждается в передаче имущества другому субъекту на весьма широком по содержанию праве, имеющем доверительный характер и гарантирующем имущественные интересы собственника»²⁴.

Сказанное актуально и для отношений по управлению залогом. Применительно к договору управления залогом в учебной литературе отмечается следующее: «договор управления залогом может заключаться в случае, когда предметом залога является имущество, которое требует постоянного внимания кредиторов»²⁵. При этом В.А. Белов пошел еще дальше и сформулировал более точное представление о предмете управления в рамках ДУЗ: «Предметом управления в его рамках становятся не классические вещи, не авторские и смежные права и даже не требования, а залоговые права: номинально принадлежа своим обладателям (кредиторам), они осуществляются другим лицом (управляющим), причем (и это самое важное) в общем интересе всех кредиторов-залогодержателей, объединивших свои однотипные залоговые права в руках одного управляющего (п. 1, 3 и 4 ст. 356)»²⁶.

Частноправовое управление, когда его объектом выступает имущество, представляет собой не что иное, как систематическую деятельность субъекта управления. Однако «деятельностный» подход чрезмерно абстрактен и не дает полноценного представления об управленческой деятельности. Поэтому в рамках решаемой научной задачи — разработки концепции, объясняющей родовидовые признаки управления в гражданском праве, — необходимо обратиться к анализу особенностей субъекта управления.

От правового статуса субъекта управления во многом зависит определение правовой природы возникших управленческих отношений. Нам видятся теоретически мыслимыми две модели управленческих отношений, дифференциация которых предопределена правовым статусом субъекта управления: управленец-собственник и управленец-несобственник. Если «переложить» этот вывод на договор управления залогом, то можно говорить о потенциальной допустимости обеих моделей отношений. Так, из абз. 1 п. 1 ст. 356 ГК РФ следует важное правило о правовом статусе управляющего залогом: им может быть один из кредиторов либо третье лицо. Стоит отметить, что этот предлагаемый законодателем подход создает серьезные затруднения и противоречия. Например, системное толкование нормы абз. 1 и 2 п. 1 ст. 356 ГК РФ и абз. 1 п. 3 ст. 182 ГК РФ позволяет прийти к выводу о том, что если в роли управляющего залогом выступает один из кредиторов, то в таком случае он вправе представлять интересы других кредиторов и не вправе представлять самого себя. Л.Ю. Василевская, обращая внимания на этот недостаток законодателя и его возможные негативные последствия в виде возможности признания недействительными сделок, совершенных управляющим залогом — одним из кредиторов, приходит к выводу о том, что несогласованность указанных норм права «вряд ли можно квалифицировать юридико-технической неточностью»²⁷. На наш взгляд, устранение возникшего затруднения возможно путем изменения подхода законодателя к правовому статусу управляющего залогом. Это достижимо в случае создания дифференцированного правового регулирования двух моделей управления залогом, различающихся по правовому статусу управляющего залогом.

Добавим, что правовой статус субъекта во многом определяет и направленность цели управления. Так, если имуществом управляет собственник, то, преследуя цель сохранения и приумножения имущества, он реализует собственный законный интерес²⁸. В том же случае, когда полномочие управления делегировано другому лицу — несобственнику имущества, сохранение и приумножение последнего осуществляются не абстрактно, а направленно — в пользу реализации интересов собственника.

Возвращаясь к высказанному в рамках настоящего исследования тезису о потенциальном существовании двух субъектов управления — управленца-собственника и управленца-несобственника, — предлагаем концепцию определения управления через полномочие. Цивилистическая теория полномочия отличается невысокой степенью исследованности, однако некоторые общие замечания на этот счет все-таки присутствуют. Прежде чем перейти к их анализу, требуется провозглашение следующего исходного тезиса: термин «полномочие», нередко отождествляемый с таким его синонимом, как компетенция, более уместен для частноправовой сферы, тогда как термин «компетенция» — для публично-правовой. Так, в основе управленческих решений, принимаемых в сфере публичного права, лежит компетенция уполномоченного лица или органа власти²⁹. Для публично-правовых отраслей законодательства характерно раскрытие компетенции не только через «полномочия», но и через «предметы ведения»³⁰ и реже — через «функции». Представители публично-правовых наук, оперируя термином «полномочие», вкладывают в него весьма понятное значение: «совокупность служебных прав и обязанностей»³¹.

Однако этот же термин — «полномочие» — обладает совершенно иным содержательным наполнением в частноправовых науках. Так, часть первая ГК РФ оперирует термином «полномочие» более шестидесяти раз. При этом чаще всего гражданско-правовое «полномочие» так или иначе связано с представлением чужих интересов. Так, в п. 5 ст. 8.1 ГК РФ говорится про проверку полномочия лица, обратившегося с заявлением о государственной регистрации права; в п. 2 ст. 31 ГК РФ — про право опекунов и попечителей защищать права и интересы своих подопечных без специального на то полномочия; в п. 1 ст. 38 ГК РФ — про полномочия опекунов и попечителей в отношении имущества подопечного; в п. 4 ст. 50.1 ГК РФ — про полномочия единоличного исполнительного органа наследственного фонда; в п. 1 ст. 53 ГК РФ — про полномочия выступать от имени юридического лица; в п. 2 ст. 57 ГК РФ — про полномочия арбитражного управляющего по управлению делами юридического лица; в п. 4 ст. 62 ГК РФ — про полномочия ликвидационной комиссии по управлению делами юридического лица и т.д.

По поводу подхода к определению правовой сущности полномочия в науке гражданского права нет единой точки зрения. Так, существует научный подход, рассматривающий полномочие в качестве субъективного права представителя³², которому корреспондирует обязанность представляемого принять последствия тех деяний, которые совершены представителем в интересах представляемого³³. Заметим, что у этого научного подхода есть и свои оппоненты³⁴. Другой взгляд на правовую природу полномочия выражен в трудах, например, Г.Ф. Шершеневича, который под полномочием понимал совокупность сделок, дозволенных представителю, очерченным законом или договором³⁵. В интерпретации Н.О. Нерсесова полномочие воспринимается как «односторонний акт воли принципала», что намекает на одностороннюю сделку³⁶. Несколько отличную позицию в этой дискуссии занимает И.В. Шерешевский, который рассматривает полномочие в качестве «согласия представляемого лица на деятельность или на результат деятельности от его имени представителя»³⁷. Не поддерживая эту позицию, В.Я. Рясенцев видел в полномочии результат действия юридического факта и определял исследуемое нами понятие в качестве особого проявления гражданской правоспособности³⁸. Научный подход В.А. Рясенцева хорошо согласуется с теорией динамической правоспособности, предложенной М.М. Агарковым³⁹. Представляется, что этот научный взгляд адекватно отражает сущность полномочия в гражданском праве и может быть использован для построения концепции «управление как полномочие». Таким образом, собственник имущества в рамках принадлежащей ему гражданской правоспособности обладает среди прочего полномочием управления этим имуществом. При этом собственник вправе делегировать принадлежащее ему полномочие управления имуществом третьему лицу.

Представляется также важным определить «цель управления». Исследования систем управления оперируют такой категорией, как «полезный эффект»⁴⁰. Ю.С. Харитонова пишет об отсутствии у управления собственной цели и приходит к выводу о том, что для этой функциональной деятельности цели устанавливает экономика⁴¹. Любые гражданские правоотношения обусловлены преимущественно экономическими целями, за тем редким исключением, когда речь идет об охране личных (неимущественных) прав, не связанных с имущественными. Цель управления всегда предопределена объектом управления, поэтому если в качестве него выступает имущество, то очевидно, что целью управления будут его сохранение и приумножение.

Сформулировав ответы на вопросы «кто управляет», «чем управляет», «зачем управляет», остается дать ответ на вопрос «как управляет». Управление — это систематическая деятельность, направленная на соответствующий объект управления. Применительно к договору управления залогом, эта деятельность может быть охарактеризована, как «ведение залоговых дел» по поручению кредиторов. Советское гражданское законодательство оперировало весьма подходящим для обозначения такого рода деятельности термином — «ведение дел». При этом данное словоупотребление касалось прежде всего простого товарищества и понималось как «совершение всякого рода действий, которые вызываются как бытием товарищества, так и его целью»⁴². А.В. Габов, критикуя термин «ведение дел», а также синонимичные обозначения, встречающиеся в дореволюционном и советском гражданском законодательстве⁴³, отмечает их анахроничный характер⁴⁴. Несмотря на имеющуюся доктринальную критику, российский законодатель использует термин «управление делами» применительно к правам участников хозяйственных обществ (п. 3 ст. 21 Закона об АО и ст. 8 Закона об ООО), деятельности ликвидационной комиссии (п. 3 ст. 57 Закона об ООО) и функционалу арбитражного управляющего (ст. 57 ГК РФ), а термин «ведение дел» — применительно к деятельности товарищей в рамках заключенного ими договора простого товарищества (ст. 1044 ГК РФ). В абзаце 2 п. 1 ст. 396 ГК РФ содержится легальная дефиниция ДУЗ, сформулированная по «классической» модели понятий гражданско-правовых договоров, текстуально расположенных во второй части ГК РФ. Оценивая ее содержание, Р.С. Бевзенко пишет: «в общем-то, это определение является вполне традиционным для договоров о ведении чужих дел»⁴⁵. Таким образом, можно сделать общий вывод о том, что управление — это полномочие, содержательно реализуемое через ведение своих или чужих дел.

Примечательно, что для цивилистических исследований характерно изучение управления через призму «управленческих решений» как содержательного наполнения деятельности управляющего. По этому поводу в научной литературе отмечается связь правовой сущности управления и принимаемых уполномоченным лицом управленческих решений, заключающихся в выборе альтернативного варианта поведения⁴⁶. Управляющий залогом является центральной фигурой договора управления залогом, поскольку от его действий зависит судьба заложенного имущества, а также степень реализации интересов кредиторов.

Особенностью управленческих решений выступает предшествующий их принятию сложный аналитический процесс, состоящий из совокупности различных операций, в том числе информационная подготовка, поиск имеющихся альтернативных опций, формирование выбора одной из найденных опций, реализация выбора, контроль за его исполнением и т.д.⁴⁷ По всей видимости, именно эта черта управления — сочетание в этой сложной деятельности разнонаправленных задач, объединенных единой целью, а также сопутствующих операций — способствовала квалификации управленческих отношений в качестве организационных. Значительный вклад в формирование цивилистической теории организационных отношений внесли труды О.А. Красавичкова, который не признавал самостоятельности организационных отношений, называл их «предотношениями» и подчеркивал их обслуживающий функционал⁴⁸. Л.Ю. Василевская приходит к выводу о том, что «договор управления залогом может принять организационный характер»⁴⁹. Однако вряд ли возможно сведение всей системы управленческих отношений в частном праве исключительно к организационным отношениям.

Наиболее частым основанием возникновения частноправового управления выступает гражданско-правовой договор, что предопределяет изучение феномена управления применительно к соответствующим договорным конструкциям. Так, управление характерно для договора доверительного управления имуществом, договора об осуществлении функции единоличного исполнительного органа юридического лица, договора управления многоквартирным домом и т.д. Интересное предложение в отношении группы управленческих договоров сформулировано Л.А. Юрьевой: на ее взгляд, все договоры управленческого типа, включая договор доверительного управления имуществом, договор управления юридическим лицом, договор управления авторскими правами, договор управления многоквартирным домом, могут быть объединены общей договорной конструкцией — договором об оказании услуг управления⁵⁰. Ограничивая договорное частноправовое управление тремя договорными конструкциями — договором доверительного управления имуществом, договором управления интеллектуальными правами и договором управления юридическим лицом, — М.В. Карпычев приходит к выводу о том, что такое управление сводится к действиям в чужом интересе⁵¹.

Реже частноправовое управление встречается в правоотношениях недоговорного характера. Например, речь идет об арбитражном управлении в банкротных делах, а также об оперативном управлении в отношении унитарных предприятий. Большой вклад в изучение частноправового управления внес О.В. Гутников в работах, посвященных управленческому договору⁵².

Еще одной важной характеристикой частноправового управления следует признать присущий ему волезамещающий характер, то есть замещение воли одного участника общественных отношений волей другого в интересах первого. Применительно к институту управления залогом это замещение находит воплощение в делегировании функций залогодержателя от кредиторов к управляющему залогом. В рамках волезамещающих правоотношений кредиторы делегируют свои права и обязанности залогодержателей управляющему залогом, наделяя его тем самым властными полномочиями, основанными на договоре.

В.С. Ем совершенно справедливо подчеркивал нетипичность таких отношений для гражданского права, основанного на равенстве и автономии воли его участников. Действительно, неотъемлемым признаком управления выступает его субординационный характер⁵³, в то время как гражданским отношениям в целом свойственна координация. Если применить обозначенные выводы к ДУЗ, то можно сформулировать следующие общие замечания: во-первых, отношениям, основанным на этом договоре, свойственен координационный характер в силу отсутствия властного подчинения между их участниками — контрагентами по соответствующей сделке; во-вторых, субординация как имманентный признак управления находит свое воплощение через модель отношений, порождаемую исследуемой договорной конструкцией: кредитор (кредиторы) не вправе осуществлять свои права и обязанности залогодержателей до момента прекращения договора управления залогом (абз. 4 п. 1 ст. 356 ГК РФ).

Таким образом, наряду с имеющимися в цивилистической доктрине взглядами на понятие управления через призму «функционального», «процедурного» и «деятельностного» подходов, в работе обоснован новый цивилистический взгляд на управление через концепцию «управление как полномочие», согласно которой под управлением в гражданском праве следует понимать полномочие, реализуемое собственником или по его поручению другим лицом (несобственником имущества) с целью сохранения и приумножения объекта управления путем принятия управленческих решений, в совокупности выражающихся в ведении своих или чужих дел. Договор управления залогом порождает волезамещающее правоотношение, в котором кредиторы делегируют свои права и обязанности залогодержателей управляющему залогом, наделяя его тем самым властными полномочиями, основанными на договоре.

§ 1.2. Эволюция правового регулирования договора управления залогом

Появление в российском гражданском законодательстве новой договорной конструкции — договора управления залогом — обусловлено реформированием отдельных положений российского обязательственного права, состоявшимся чуть менее десяти лет назад в результате принятия Федерального закона от 21 декабря 2013 г. № 367-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации и признании утратившими силу отдельных законодательных актов (положений законодательных актов) Российской Федерации (далее по тексту также — Закон № 367-ФЗ)⁵⁴. В пояснительной записке к проекту указанного закона отмечалось, что включение в российское обязательственное право принципиально новых договорных институтов, в том числе ДУЗ, предопределено задачей «создания в России международного финансового центра»⁵⁵. Как отмечал А.Л. Маковский, появление института управления залогом в проектируемых нормах было обусловлено «давлением Рабочей группы по созданию МФЦ в порядке компромисса, поддержанного Минюстом России и Минэкономразвития России (декабрь 2011 г.)»⁵⁶. При этом А.Л. Маковский объяснил появление норм о ДУЗ «работой банковского лобби», что обеспечило спешку, непоследовательность принятия соответствующих правовых норм и, как следствие, их низкое качество.

До принятия Закона № 367-ФЗ заинтересованные участники имущественного оборота все-таки прибегали к конструкции ДУЗ, однако в отсутствие соответствующих правовых норм моделировали возникающие между ними отношения самостоятельно, пользуясь общим принципом свободы договора. Вместе с тем, как справедливо отмечают А.И. Мацуев и К.С. Миллер, нормативное закрепление ДУЗ не способствовало формированию адекватной судебно-арбитражной практики на этот счет⁵⁷. А.А. Певзнер, отмечая, что этот инструмент «пока не получил широкого распространения, в связи с чем практика разрешения судами споров по таким договорам отсутствует», полагает, что «данный механизм достаточно перспективен и может значительно облегчить задачу кредиторов при необходимости»⁵⁸.

Стоит согласиться с И.А. Емелькиной в том, что постановка вопроса о правовой природе управления чужим имуществом в системе правового регулирования обусловлена потребностью в передаче имущества профессиональным управляющим, в том числе фондам, арбитражным управляющим, залоговым управляющим и др.⁵⁹ Такая потребность предопределена усложнением отечественной экономики, расширением арсенала объектов гражданских прав, в том числе тех, управление которыми требует специальных узкопрофессиональных знаний. В таких экономических условиях складывается следующая ситуация: собственник имущества (в том числе имущественных прав), обладая имуществом, не может им эффективно управлять, обеспечивая его сохранение и приумножение. Это обусловлено прежде всего отсутствием профессиональных знаний, требующих специального образования и (или) опыта в определенной сфере. В обозначенных обстоятельствах положено начало развитию нового гражданско-правового института «управление чужим делом».

Идея упорядочения норм о залоге имеет более давнюю историю и связана с разработкой Концепции развития гражданского законодательства Российской Федерации (далее по тексту также — Концепция)⁶⁰. Так, в п. 9 Концепции обращалось внимание на необходимость упрочнения стабильности имущественного оборота, в том числе за счет такого отдельного направления, как совершенствование положений о залоге. В части данного института гражданского законодательства разработчики Концепции отмечали явную несогласованность норм и их чрезмерное нагромождение. При этом в рамках совершенствования гражданского законодательства ставилась задача обеспечения четкости и ясности гражданско-правовых конструкций. Б.М. Гонгало, оценивая результаты кодификации законодательства о залоге, в числе новых понятий называет и ДУЗ⁶¹.

Важно отметить, что ДУЗ тесно связан с институтом синдицированного кредитования. В банковской практике синдицированный кредит понимается как кредит, предоставленный несколькими кредиторами, именуемыми вместе банковским консорциумом, одному лицу и обеспеченный залогом или поручительством. Аналогичный институт — «синдицированная ссуда» — был закреплен в нормах ранее действовавшего российского банковского законодательства. Так, этот термин использовался в Инструкции Банка России от 3 декабря 2012 г. № 139-И «Об обязательных нормативах банков», в которой содержалась следующая легальная дефиниция: «Под синдицированной ссудой понимается соглашение (договор) о предоставлении ссуды заемщику одним или несколькими лицами (участниками синдиката), в связи с предоставлением которой риск неисполнения либо ненадлежащего исполнения заемщиком обязательств по ссуде в предусмотренный соглашением (договором) срок (далее — кредитный риск) принят одновременно двумя и более участниками соглашения (договора)»⁶². Таким образом, российский институт синдицированной суды стал предшественником ДУЗ в его современном понимании.

Считается, что институт управления залогом был первоначально связан исключительно с банковским сектором экономики. Кредитные организации, имея непрофильные активы, находящиеся в залоге, испытывали серьезные затруднения в части управления ими, а специальная правоспособность банков создавала дополнительные препятствия в этой части. В сложившейся ситуации банки были вынуждены создавать отдельные специализированные подразделения с передачей им функции управления заложенным имуществом. Однако более удачным решением обозначенного затруднения стало делегирование управленческих функций компетентному управляющему, представленному чаще всего профессиональной управляющей компанией. Неудивительно в связи с этим упоминание проблемы управления залоговым обеспечением именно в акте банковского законодательства⁶³.

Таким образом, ДУЗ рассчитан на профессиональных участников имущественного оборота и сконцентрирован вокруг такого имущества, как ценные бумаги, недвижимость, в том числе коммерческая, транспортные средства, специальное оборудование, имущественные права и т.д. В.В. Долинская, комментируя новеллы законодательства об обязательствах, обращает внимание на то, что ДУЗ был введен в правовое регулирование «в интересах кредиторов в обязательствах, исполнение которых связано с осуществлением его сторонами предпринимательской деятельности»⁶⁴.

В научной литературе приводятся отличные позиции относительно иностранного опыта, который был учтен при введении ДУЗ в российскую правовую систему. Так, Д.И. Степанов обращает внимание на то, что прародиной синдицированного кредитования выступают Германия и Нидерланды⁶⁵. Например, аналогом немецкого ДУЗ выступает соглашение кредитных организаций об объединении усилий в рамках договора простого товарищества (Gesellschaft Bürgerlichen Rechts)⁶⁶. Вслед за германским законодателем некоторые европейские страны избрали для ДУЗ модель договора о пуле способов обеспечения, цель которого заключается в объединении интересов кредиторов и исключении их противодействия друг другу.

Д.И. Гравин исходит из значимости практики управления залогом в США и Великобритании как первых странах, использовавших соответствующий опыт⁶⁷. Так, американской банковской системе хорошо известен такой договор, как Collateral Management Agreement, дословно означающий договор об оказании услуг по управлению обеспечением. Считается, что одной из первых американских сделок по управлению залогом стал договор, заключенный в начале 1980-х гг. между банковской ассоциацией Bankers Trust и инвестиционным банком Salomon Brothers. Большой вклад в развитие правового регулирования управления залогом и расширения практики его применения внесла Международная ассоциация профессиональных участников рынков свопов и деривативов (ISDA)⁶⁸.

Дополнительно отметим, что зарубежная практика управления залогом связана с доктриной параллельного долгового обязательства. Здесь имеется ввиду совокупность правоотношений, при которых у одного заемщика возникают как бы параллельные кредиты, предоставленные несколькими кредитными организациями на отличных условиях, но установленные в едином договоре. Так, специфической чертой английской практики синдицированного кредитования выступает отсутствие преимуществ у участников синдиката: «зеркальное» соответствие прав одного участника правам другого.

Аналогичное положение дел складывается и в отечественной юрисдикции: российское законодательство об управлении залогом оперирует нормами о равенстве интересов всех кредиторов. Примечательно, что доктрина параллельного долгового обязательства, иначе именуемая доктрина взаимосвязанных договоров, постепенно привлекает внимание и отечественных исследователей частного права. Основная идея этой доктрины заключается в том, что договорные конструкции, имеющие между собой сущностную связь, не могут признаваться самодостаточными и в силу этого обстоятельства не подлежат изолированному учету⁶⁹.

Французская юридическая доктрина исходит из существования такого явления, как «группа договоров», понимая под ним две или несколько договорных связей, возникших между разными участниками имущественного оборота на отличных условиях в рамках отдельных договоров, однако характеризующихся единством цели и объекта, а также экономическим содержанием⁷⁰. Считается, что французское теоретическое учение о взаимосвязанных договорах берет свое начало только в XXI в. При этом в рамках данного учения сформировались две теории: теория акцессорности (построенная по аналогии существования взаимосвязанности основного обязательства и акцессорного) и теория неделимости (основанная на единстве целевой направленности взаимосвязанных договоров и единстве воли участников соответствующих отношений). По мнению Кассационного суда Франции, единство воли участников взаимосвязанных договоров является решающим фактором неделимости соответствующих параллельных правоотношений⁷¹.

В качестве примера европейского опыта применения доктрины взаимосвязанных договоров может быть приведена норма п. 1 ст. 15 Директивы № 2008/48/ЕС «О договорах потребительского кредитования и отмене Директивы Совета ЕС 87/102/ЕЭС»⁷², согласно которой отказ потребителя от исполнения договора купли-продажи или возмездного оказания услуг автоматически влечет прекращение кредитного договора, заключенного во взаимосвязи с договором купли-продажи или оказания услуг соответственно.

Концепция взаимосвязанных договоров получила отражение и в ином акте европейского частного права — Principles, Definitions and Model Rules of European Private Law — Draft Common Frame of Reference⁷³. Оперируя термином linked contracts, этот акт закрепляет такую опцию, как распространение отказа потребителя от договора на все иные договоры, связанные с ним. Draft Common Frame of Reference получил весьма высокую оценку среди отечественных исследователей частного права⁷⁴. В комментариях к этому документу отмечается, что под взаимосвязанными договорами следует понимать договор купли-продажи и кредитный договор, договор купли-продажи и договор страхования, договор купли-продажи и договора технического обслуживания и тому подобное. При этом в качестве критерия связанности предлагается использовать экономическое единство договоров, которое надлежит устанавливать в судебном порядке в рамках судейского усмотрения⁷⁵.

Степень научной разработанности отечественного учения о взаимосвязанных договорах в настоящее время нельзя признать высокой. Разрешая проблему организации рациональных хозяйственных связей, советские ученые-юристы апеллировали к доктрине взаимосвязанных договоров, квалифицируя в качестве последних «цепочку» договоров, сопровождающих поставку товаров⁷⁶. Отдельные наработки в этом направлении сделаны А.М. Ширвиндтом, который считает целесообразным дальнейшее исследование функциональной связи взаимосвязанных договоров, представленных договорами о приобретении товаров/работ/услуг и кредитными договорами, с целью последующей коррекции гражданского законодательства⁷⁷.

Отмечая терминологическую неточность категории «взаимосвязанных договоров», А.В. Габов обращает внимание на необходимость их изучения в части прояснения действительных случаев такой взаимосвязи, приводя в качестве одного из примеров связанности договор купли-продажи и договор залога⁷⁸. Многократно обращаясь к доктрине взаимосвязанных договоров, С.Ю. Морозов упоминает ее в контексте связи организационных договоров с имущественными⁷⁹. Отдельные наработки в рамках исследуемой проблематики имеются у О.М. Иванова, который отмечает связанность договоров банковского счета, страхования, оценки имущества, залога или поручительства общей целевой направленностью⁸⁰. А.В. Гунин обнаруживает связанность договоров, оформляющих субарендные отношения⁸¹, а Н.Н. Ковров — договоров, оформляющих субподрядные отношения⁸². Кроме того, взаимосвязанными считают договор лизинга и сопутствующий ему договор купли-продажи лизингового имущества⁸³.

Тематика «связанных договоров» была удостоена законодательного внимания, что способствовало включению положения о них в проект Федерального закона № 136312-5 «О потребительском кредитовании»⁸⁴, однако впоследствии соответствующая проектируемая норма права была исключена из законопроекта. Само терминологическое обозначение или близкие по смыслу слова, производные от него, — «взаимосвязанные договоры» — встречается в российском законодательстве: применительно к клиринговой деятельности (п. 2 ст. 14 Закона о клиринге⁸⁵); в рамках законодательства об электроэнергетике (абз. 3 п. 1 ст. 32 Закона об электроэнергетике); в контексте бухгалтерского учета⁸⁶.

Еще большую консервативность в части применения доктрины взаимосвязанных договоров проявляет российский правоприменитель. Так, крайне редко встречаются судебные акты, в которых содержится отсылка к этой доктрине. Например, Арбитражный суд Московского округа квалифицировал в качестве взаимосвязанных договоров пары сделок по покупке и обратной продаже одних и тех же ценных бумаг⁸⁷. Кроме того, на уровне правоприменительных актов, содержащих разъяснительный характер, также имеются упоминания взаимосвязанных договоров (например, в п. 2 постановления Пленума ВАС РФ от 30 июля 2013 г. № 62⁸⁸).

Таким образом, следует признать, что доктрина взаимосвязанных договоров является неотъемлемой составляющей цивилистического учения о договоре управления залогом. Такой вывод предопределен тем объективным обстоятельством, что отношения, возникающие вокруг управления залогом, связаны с несколькими договорами, которые объединены общностью цели, объекта и экономического содержания: так, договор управления залогом находится в неразрывной связи с договором залога, а договор залога — с обеспечиваемым залогом договорным обязательством.

Большинство ученых-юристов дают положительную оценку нормативному признанию ДУЗ, отмечая его соответствие национальной и международной предпринимательской практике⁸⁹. При этом отмечаются слабая проработанность норм о нем и необоснованность спешки законодателя в принятии соответствующих правовых норм⁹⁰. В научной литературе отмечается, что нормы о ДУЗ способствуют «развитию гражданского оборота, повышению эффективности управления и реализации заложенного имущества»⁹¹. Кроме этого, отмечается, что «введение законодателем института управляющего залогом отвечает современным стандартам международной практики, в том числе при синдицированном кредитовании, поскольку позволяет не только существенно снизить расходы по управлению заложенным имуществом, но и улучшить его качество как вида обеспечения»⁹².

Положительное восприятие законодательной идеи о ДУЗ связано прежде всего с преимуществами этой договорной конструкции. По этому поводу С.П. Гришаев замечает, что «договор управления залогом может быть использован в целях более действенного использования кредитором своих прав и обязанностей, связанных как с заключением договора залога, так и с осуществлением прав и обязанностей залогодержателя»⁹³. Р.С. Бевзенко называет новеллу ст. 356 ГК РФ «одной из самых интересных новелл последней реформы залогового права»⁹⁴. По его мнению, множественность лиц на стороне залогодержателей является объективной предпосылкой правового регулирования управления залогом, и если удовлетворение самостоятельных интересов нескольких лиц наиболее эффективно только путем объединения их усилий, то этим лицам нужен помощник, обеспечивающий баланс их интересов.

В.В. Витрянский дает неоднозначную оценку принятым правовым нормам о ДУЗ. Во-первых, он отмечает крайнюю скудность правовых предписаний, содержащихся в ст. 356 ГК РФ. Во-вторых, он обращает внимание на историю принятия соответствующих изменений: «…действующий вариант регулирования договора управления залогом значительно проигрывает варианту, содержавшемуся в едином законопроекте, принятом в первом чтении. При подготовке соответствующей статьи ко второму и третьему чтениям из ее текста были „выброшены“ (вероятно, за ненадобностью) несколько весьма важных положений»⁹⁵.

А.В. Петухова, оценивая нормы об управлении залогом, пишет, что эта договорная конструкция весьма перспективна, поскольку благодаря ее опциям достигается профессиональное и, как следствие, эффективное управленческое воздействие на объект управления (права залогодержателей по договору залога), добавляя, что нормы института управления залогом слабо проработаны, а это требует от участников соответствующих договорных отношений повышенной внимательности при формулировании условий конкретного договора⁹⁶.

Нормы о ДУЗ сконцентрированы в одноименной ст. 356 ГК РФ, которая, однако, в ранее действовавшей редакции (до внесения изменений Законом № 367-ФЗ) была посвящена переводу долга по обязательству, обеспеченному залогом. Принятие Закона № 367-ФЗ способствовало созданию в рамках ст. 356 ГК РФ развернутого правового регулирования ДУЗ. Все нормативные правила о ДУЗ сконцентрированы исключительно в ст. 356 ГК РФ, что обусловливает отсутствие упоминания об этой договорной конструкции в иных положениях гражданского законодательства. Важно отметить специальный характер ст. 356 ГК РФ по отношению к ст. 334 ГК РФ, в которой содержится понятие залога.

Важным этапом эволюции законодательного регулирования ДУЗ стало принятие Федерального закона от 30 декабря 2020 г. № 528-ФЗ «О внесении изменений в статью 356 части первой и статью 860.1 части второй Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее по тексту также — Закон № 528-ФЗ)⁹⁷. Заметим, что этот поправочный федеральный закон был специально посвящен коррекции правового регулирования ДУЗ. Новеллы, предусмотренные данным законом, получили всестороннее освещение в научной литературе⁹⁸.

В пояснительной записке к проекту Закона № 528-ФЗ⁹⁹ отмечалось, что его целью является уточнение гражданского законодательство об управлении залогом. Разработчики соответствующего законопроекта поясняли, что анализ судебно-арбитражной практики, складывающейся вокруг ДУЗ, наглядно демонстрирует отдельные недостатки в части правового регулирования ДУЗ, требующие соответствующего законодательного реагирования. Так, обнаружена недостаточная конкретизация механизма осуществления управляющим залогом действий, направленных на получение имущества в интересах залогодержателя(лей) с целью передачи им этого имущества. Для разрешения обнаруженного недостатка законодательного регулирования управления залогом введены положения п. 4 ст. 356 ГК РФ, посвященные учетным обязанностям управляющего залогом в части фиксации кредиторов, их требований, имущества, полученного в их интересах, а также открытия специального банковского счета, именуемого «номинальным», с указанием кредиторов в качестве бенефициаров по этому счету.

Кроме того, в период подготовки проекта Закона № 528-ФЗ было обнаружено отсутствие правовых норм, направленных на регулирование юридической судьбы ДУЗ, осложненного множественностью залогодержателей, в случае выбытия из этой множественности одного лица. Для восполнения этого пробела ст. 356 ГК РФ была дополнена новым абзацем п. 5, содержащим следующую норму: по общему правилу, прекращение прав одного из залогодержателей не влияет на юридическую судьбу ДУЗ в отношении иных залогодержателей, если иное не предусмотрено условиями этого договора или не вытекает из его существа. Однако если личность «выбывающего» кредитора имела существенное значение для иных участников соответствующих договорных правоотношений, то ДУЗ может предусматривать в этом случае прекращение этого договора для всех его участников.

Особого уточнения требовала ситуация, в которой должник и кредитор состояли в договорных отношениях, обусловленных договором синдицированного кредита (займа), одним из условий которого выступало правило об управлении залогом с передачей управляющих функций кредитному управляющему. В данном случае возникшее затруднение было обусловлено тем, что согласно законодательству о синдицированном кредите (займе) функции кредитного управляющего возлагаются на одного из участников синдиката кредиторов, который в свою очередь выступает одновременно в двух функциональных ролях: как владелец номинального счета и как один из его бенефициаров. Для допущения возможности подобного функционального совмещения разработчики проекта Закона № 528-ФЗ предложили новое правило, внесенное впоследствии в п. 1 ст. 860.1 ГК РФ, об отсутствии запретов в части совмещения в лице владельца счета двух функциональных ролей — владельца счета и его бенефициара. Однако при этом было введено уточняющее правило о том, что владелец счета, совмещающий такие функции, в своих правоотношениях с банком должен всякий раз отмечать, в какой функциональной роли он выступает.

В пояснительной записке к проекту Закона № 528-ФЗ также обращалось внимание на проблему актуализации круга участников синдиката кредиторов или залогодержателей, сопряженную одновременно с двумя обстоятельствами: во-первых, допускаемой законодательством частой и неоднократной заменой кредиторов, а во-вторых, сложностью и дороговизной постоянной актуализации списка залогодержателей. При этом участники исследуемой законодательной инициативы обратили внимание на то, что информация о составе кредиторов или залогодержателей безразлична для третьих лиц.

Речь идет о таких третьих лицах, которые имеют дело с изучением государственных и иных информационных реестров, имеющих сведения о залоге имущества должника. В то же время принципиальное значение для третьих лиц имеет информация о том, что права и обязанности кредиторов возложены на кредитного управляющего или управляющего залогом. Ввиду обозначенных обстоятельств разработчиками законопроекта было принято решение о снятии имеющихся барьеров в части развития институтов управления залогом и синдицированного кредитования путем дополнения ст. 356 ГК РФ правилом следующего содержания: в случае заключения ДУЗ или договора синдицированного кредита с условием об управлении залогом, сведения о залогодержателе не подлежат учету в государственных реестрах. При этом в этих информационных учетных системах в качестве залогодержателя указывается управляющий залогом с отметкой о его статусе.

Таким образом, эволюция правовой регламентации договора управления залогом прошла несколько исторических этапов: 1) начало XX в. — фактическое существование управления залогом, основанного на непоименованной договорной конструкции; 2) 2009 г. — включение идеи о ДУЗ в Концепцию развития гражданского законодательства РФ с целью его имплементации из зарубежных правопорядков; 3) 2013 г. — разработка и последующие принятие проекта Закона № 367-ФЗ, регламентирующего договор управления залогом; 4) 2020 г. — реформа института управления залогом путем принятия Закона № 528-ФЗ.

Юридическая доктрина взаимосвязанных договоров, основным постулатом которой следует признать тезис о связи двух или более договоров, возникших между разными участниками имущественного оборота на отличных условиях, однако характеризующихся единством цели, объекта и экономического содержания, является основой цивилистического учения о договоре управления залогом, поскольку последний находится в неразрывной связи с договором залога, а договор залога — с обеспечиваемым залогом договорным обязательством.

§ 1.3. Правовая природа договора управления залогом

Статья 356 ГК РФ, специально посвященная ДУЗ, открывается с нетипичной для гражданско-правовых договорных конструкций нормы, которая содержит констатацию факта заключения ДУЗ и ограничивает его рамками предпринимательских отношений (абз. 1 п. 1 ст. 356 ГК РФ). Предпринимательская сфера ДУЗ подлежит широкому обсуждению в российской цивилистической доктрине¹⁰⁰.

Классическая для гражданско-правовых договорных конструкций легальная дефиниция ДУЗ содержится в абз. 2 п. 1 ст. 356 ГК РФ и звучит следующим образом: «по договору управления залогом управляющий залогом, действуя от имени и в интересах всех кредиторов, заключивших договор, обязуется заключить договор залога с залогодателем и (или) осуществлять все права и обязанности залогодержателя по договору залога, а кредитор (кредиторы) — компенсировать управляющему залогом понесенные им расходы и уплатить ему вознаграждение, если иное не предусмотрено договором».

В научной литературе проблематика правовой природы ДУЗ относится к числу широко обсуждаемых. По этому поводу Ю.С. Харитонова отмечает неудачность помещения норм о ДУЗ в раздел о залоге по причине сложности уяснения в этом случае его правовой природы. По ее мнению, нет ясности относительно перечня существенных условий ДУЗ, критериев отграничения этой конструкции от смежных договоров, а также содержательной характеристики ДУЗ. Предлагая свою версию определения правовой природы ДУЗ, она замечает, что эта договорная конструкция предназначена для реализации управляющим полномочий залогодержателей, получающих в этом случае возможность «отойти от дел», что в свою очередь предопределяет возможность квалификации ДУЗ в качестве «услуговой» договорной конструкции посреднического типа¹⁰¹.

Аналогичный взгляд на правовую природу ДУЗ выражен в исследовании Л.Ю. Василевской, которая в числе конституирующих признаков этого договора называет его «услуговую» направленность, акцентируя внимание на том, что речь идет об особом виде услуг, выражающихся в юридических действиях¹⁰². Действительно, содержательно функционал управляющего залогом отличается большим количеством юридических услуг, как-то: заключение страховых сделок в отношении заложенного имущества; заключение имущественных сделок распорядительного или владельческого характера (п. 1 ст. 343 ГК РФ), заключение соглашения о замене и восстановлении предмета залога (ст. 345 ГК РФ), заключение соглашение о передаче договора (абз. 3 п. 1 ст. 356 ГК РФ), иные гражданско-правовые сделки. Признавая наличие в функционале управляющего залогом не только юридических, но и фактических действий, Л.Ю. Василевская подчеркивает их субсидиарный характер.

О.А. Рузакова также исходит из «услуговой» направленности ДУЗ, однако при определении его правовой природы она приходит к весьма необычному выводу, заключая о наличии в рамках ст. 356 ГК РФ «двух видов договора управления залогом, имеющих разную правовую природу и разный субъектный состав: 1) договор между кредиторами, к которому подлежат применению нормы о договоре простого товарищества; 2) договор между кредитором (кредиторами) и управляющим залогом»¹⁰³.

А.А. Завгородняя и О.С. Рыбка в совместном научном исследовании, посвященном определению правовой природы ДУЗ, отмечают, что ДУЗ является представительским договором, и делают вывод о необходимости отнесения ДУЗ к договорам об оказании услуг¹⁰⁴. Представительский характер ДУЗ не подлежит сомнению: это подтверждается среди прочего распространением норм о договоре поручения на ДУЗ. Названное законодательное решение означает установление в отношении ДУЗ модели прямого представительства, при котором управляющий залогом действует от имени и в интересах всех кредиторов.

В схожем содержательном ключе рассуждает и Л.В. Щербачева, которая пишет: «Правовая природа договора управления залогом, определяемая предметом, направленностью договора, его субъектным составом, предпринимательским характером, позволяет отнести его к договорам об оказании услуг, причем возмездных услуг как юридического, так и фактического характера»¹⁰⁵.

Особого внимания в рамках исследуемой проблематики заслуживает позиция И.С. Михалевской, подготовившей серию научных работ по ДУЗ, относительно правовой природы этой договорной конструкции. Так, она видит в нормах ст. 356 ГК РФ совокупность разных по своей правовой природе признаков, свойственных известным гражданскому законодательству конструкциям, и делает вывод о невозможности определения правовой природы ДУЗ¹⁰⁶. Продолжая линию рассуждений И.С. Михалевской, можно прийти к выводу о квалификации ДУЗ в качестве смешанного договора, однако наличие специального правового регулирования в рамках ст. 356 ГК РФ не позволяет утвердиться в сделанном предположении.

А.Л. Маковский относительно правовой природы ДУЗ заметил, что введению института управления как нового договорного инструмента должна была предшествовать скрупулезная законодательная работа, направленная на уяснение и разъяснение правовой природы ДУЗ, его содержания и круга общественных отношений, для которых этот договор был бы актуальным, но этого сделано не было¹⁰⁷.

Правовая природа договора управления залогом может быть определена через призму таких его свойств, как направленность на оказание услуг, представительский и предпринимательский характер.

Констатируя услуговую направленность ДУЗ, представляется важным обратиться к термину «услуга» и его правовому содержанию. Определение указанного понятия можно встретить в словаре С.И. Ожегова, в котором «услуга» определена как «1) действие, приносящее пользу, помощь другому; 2) бытовые удобства, предоставляемые кому-нибудь»¹⁰⁸. Правовое значение понятия «услуга» во многом обусловлено экономическим содержанием данного феномена¹⁰⁹. Формируя именно экономическое представление об услуге, К. Маркс отмечал, что под ней следует понимать «полезное действие той или иной потребительной стоимости»¹¹⁰. Советская наука также исходила из экономического содержания «услуги»¹¹¹. Например, М.Б. Россинский выделял два конституирующих признака «услуги»: ее потребительскую стоимость и свойственную ей специфическую форму экономических отношений¹¹². Определяя родовую сущность «услуги» через экономические отношения, Н.А. Баринов связывал ее с такими видовыми признаками, как направленность на получение результата, обладающего потребительской стоимостью, и способность удовлетворять разнообразные потребности¹¹³.

Цивилистические представления об «услуге» весьма разнообразны и находятся в увязке с такими ее свойствами, как: отсутствие овеществленного результата, сохранение или изменение состояния конкретных благ¹¹⁴, удовлетворение потребностей услугополучателя или создание ему определенных удобств¹¹⁵. Формулируя развернутое доктринальное определение «услуги», Д.И. Степанов обращает внимание на такую ее важную характеристику, как «синхронность оказания и получения услуги»¹¹⁶. А.В. Барков дает положительную оценку дефиниции услуги, предложенной Д.И. Степановым, и обращает внимание на важность выделения таких признаков «услуги», которые характеризуют ее как объект гражданских прав¹¹⁷. Е.Г. Шаблова, оперируя деятельностным подходом к характеристике услуги, обращает внимание на разрешенность такой деятельности действующим правопорядком и ее возмездный характер¹¹⁸. Как видим, при всем многообразии научных взглядов на содержание понятия услуги, ученые сходятся в некоторых общих признаках, присущих ей.

Несмотря на то что гражданское законодательство содержит значительное количество «услуговых» договорных конструкций, легальное определение «услуги» в ГК РФ отсутствует. Вместе с тем законодатель дает такое определение в нормах налогового законодательства: «Услугой для целей налогообложения признается деятельность, результаты которой не имеют материального выражения, реализуются и потребляются в процессе осуществления этой деятельности» (п. 5 ст. 38 НК РФ). Отмечая экономический фокус определения «услуг», содержащегося в НК РФ, Л.Б. Ситдикова предлагает свою доктринальную дефиницию: «под услугой следует понимать действия (деятельность) юридического лица или гражданина-услугодателя, направленные на достижение определенного нематериального результата, удовлетворяющие потребности нуждающихся в них субъектов-услугополучателей, имеющие самостоятельную имущественную ценность и потребляемые в процессе оказания услуги»¹¹⁹.

Применяя вышеназванные научные результаты к такой «услуге», как управление, являющееся смыслом ДУЗ, можно выделить следующие ее конституирующие свойства: 1) обусловленность экономической сущностью управления; 2) деятельностный характер функционала управляющего залогом; 3) направленность на удовлетворение потребностей залогодержателей; 4) моментальная потребляемость управленческой услуги; 5) отсутствие овеществленного результата от управленческой деятельности.

Договоры, направленные на оказание услуг, представляют собой достаточно обширный сегмент гражданского оборота. В научной литературе предлагаются различные классификации услуг, в основе которых лежат те или иные основания. Так, Р.В. Шмелев предлагает дифференцировать юридико-фактические услуги по такому критерию, как «характер оказываемой услуги», на юридические, фактические и смешанные, а по такому критерию, как «сфера деятельности», — на консультационные, информационные, образовательные и т.д.¹²⁰

Услуги, оказываемые по ДУЗ, являются юридико-фактическими и осуществляются в сфере управления чужим имуществом.

В рамках определения правовой природы ДУЗ большое научно-практическое значение имеет обращение к теории договоров, направленных на оказание юридических и (или) фактических услуг, связанных с управлением. Весьма интересное исследование на этот счет было предпринято А.А. Павловым, предложившим новую договорную конструкцию — договор управления чужими делами. Так, в своем диссертационном исследовании А.А. Павлов рассматривает предлагаемую им новую договорную конструкцию на примере трех видов правоотношений: управление в корпоративном праве, в несостоятельности (банкротстве), в наследственном праве. Однако, как отмечает ученый, в действительности предлагаемая им договорная конструкция не ограничивается этими тремя видами частного управления. Отмечая, что термин «управление» фигурирует в первой части ГК РФ 128 раз, А.А. Павлов подчеркивает, что в числе наиболее существенных блоков частноправового управления законодатель регламентирует и ДУЗ¹²¹. Думается, что если воспринять концепцию договора управления чужими делами и обеспечить ее соответствующими правовыми нормами, то ДУЗ мог бы быть признан частным случаем управления чужими делами.

Однако в отсутствие специальных норм о договоре управления чужими делами как общей договорной конструкции, потенциально применимой к ДУЗ, важно выяснить место этого договора в системе гражданско-правовых договорных конструкций, поименованных в ГК РФ.

При определении правовой природы ДУЗ большое значение имеет фигура управляющего залогом. Он выполняет представительский функционал, осуществляя права залогодержателей от имени и в интересах всех кредиторов. Это предопределяет важность отграничения ДУЗ от таких смежных договорных конструкций, как договор поручения и договор простого товарищества. Связь ДУЗ с управлением обусловливает важность отграничения этой договорной конструкции также от договора доверительного управления, являющегося специальной конструкцией по передаче управленческих полномочий.

В контексте настоящих рассуждений важное значение имеет п. 6 ст. 356 ГК РФ, дословно содержащий следующие правила поведения: «В части, не урегулированной настоящей статьей, если иное не вытекает из существа обязательств сторон, к обязанностям управляющего по договору управления залогом, не являющегося залогодержателем, применяются правила о договоре поручения, а к правам и обязанностям залогодержателей по отношению друг к другу применяются правила о договоре простого товарищества, заключаемом для осуществления предпринимательской деятельности». Это означает, что законодатель напрямую отсылает к нормам о договоре поручения и договоре простого товарищества, субсидиарно применяемым к ДУЗ. Однако законодатель не делает того же в отношении норм гражданского законодательства о договоре доверительного управления, что делает возможным их применение по отношению к ДУЗ лишь по аналогии закона.

Из процитированной нормы п. 6 ст. 356 ГК РФ следует ряд важных выводов применительно к договору поручения: во-первых, правила о договоре поручения применяются к ДУЗ только к обязанностям управляющего залогом и не подлежат применению по отношению к его правам; во-вторых, правила о договоре поручения применяются к ДУЗ только в том случае, если управляющий залогом является третьим лицом и не совмещает статус управляющего залогом и залогодержателя; в-третьих, правила о договоре поручения применяются к ДУЗ субсидиарно, что в частности означает приоритет специальных норм о ДУЗ, а также существа обязательства перед нормами о поручительстве. Таким образом, ДУЗ, управляющим залогом по которому выступает третье лицо, — это частный случай добровольного представительства, построенного по модели «квазипоручительских» правоотношений.

О.А. Рузакова отмечает близость конструкций договора поручения и ДУЗ, находящую проявление в нормах пп. 1, 3 и 6 ст. 356 ГК РФ. Однако нетождественность сопоставляемых договоров обусловлена прежде всего запретом на осуществление прав и обязанностей залогодержателей, адресованным кредиторам (правило абз. 4 п. 1 ст. 356 ГК РФ). Иное предусмотрено нормами о договоре поручения, в рамках которого доверитель вправе выполнять права и обязанности поверенного по договору.

Еще более интересные выводы могут быть сделаны из анализа п. 6 ст. 356 ГК РФ применительно к простому товариществу. Так, правила о договоре простого товарищества применяются только в отношении прав и обязанностей залогодержателей и только в их отношениях друг с другом. Примечательно, что ученые-юристы по-разному воспринимают это нормативное предписание. Например, по мнению Л.Ю. Василевской, в отличие от договора простого товарищества, ДУЗ характеризуется четким разделением участников соответствующего правоотношения на активную сторону и пассивную¹²². Применение норм о договоре простого товарищества к отношениям, возникшим на основании ДУЗ, видится А.Л. Маковскому трудноосуществимым по причине того, что в отношениях между товарищами существенное значение имеет величина вклада, что не характерно для ДУЗ¹²³.

По поводу применимости к ДУЗ правил о смежных договорных конструкциях О. Визгалин пишет: «В соответствии со ст. 356 ГК РФ к правам и обязанностям залогодержателей по отношению друг к другу применяются правила о договоре простого товарищества, что не соответствует характеру договора управления залогом. При этом применение к договору управления залогом правил о договоре поручительства почему-то относится только к случаю, когда управляющий не является залогодержателем»¹²⁴.

Сопоставление ДУЗ и договора доверительного управления имуществом позволяет сделать следующие общие выводы. Несмотря на то что в основе сопоставляемых договорных конструкций лежит управление в его гражданско-правовом смысле, принципиальное отличие ДУЗ от договора доверительного управления заключается в правовом положении учредителей управления. Так, по условиям ДУЗ, учредителем управления залогом может быть кредитор, не являющийся собственником имущества, а по условиям договора доверительного управления имуществом императивным требованием, предъявляемым к учредителю управления, является наличие у него правомочий собственника. Стоит поддержать В.В. Витрянского в том, что «современной цивилистической науке свойственно проводить аналогию между различными частными случаями управления чужой собственностью и обязательствами доверительного управления имуществом, что приводит к необоснованному отождествлению различных по своему содержанию институтов гражданского права»¹²⁵.

И.С. Михалевская в одной из своих работ, посвященных ДУЗ, приходит к следующему выводу: «В настоящее время есть договор управления залогом, который во многом, в том числе по принципиальным вопросам, соответствует агентскому договору. Поэтому есть все снования признать данный договор разновидностью агентского договора»¹²⁶. Эта позиция требует дополнительной аргументации и может быть поставлена под сомнение. Сходство ДУЗ со смежными договорными конструкциями заключается в направленности на оказание услуг: либо юридических, либо юридико-фактических, либо управленческих. Вместе с тем законодателем создана уникальная договорная конструкция, отличающаяся специфическим предметом, который не позволяет допустить отождествление ДУЗ с имеющими договорными конструкциями.

На наш взгляд, ДУЗ обладает самостоятельной правовой природой поименованного договора. Эволюция имущественных отношений способствует формированию объективной потребности в новых договорных конструкциях, отличных от имеющихся в действующем законодательстве. О.С. Иоффе на этот счет справедливо заметил: «Как только оборот принимает новые формы, так сразу же рождаются новые типы обязательств»¹²⁷. Если у вновь появившегося договорного отношения обнаруживается новый признак, обладающий правовыми свойствами, то в таком случае стоит говорить об объективной потребности в новом поименованном договоре¹²⁸. Своевременная реакция законодателя на такие отношения обеспечивает юридически значимое разнообразие экономического оборота. В то же время нельзя не признать, что право всегда отстает от жизни. При этом участники общественных отношений нередко прибегают к фактическим договорным отношениям либо моделируют новые договорные конструкции, не предусмотренные действующим законодательством. В.С. Якушев на этот счет писал следующее: «Экономическая жизнь и деловой оборот всегда шире закрепленных в законодательстве правовых форм»¹²⁹.

Таким образом, несмотря на то что законодатель допустил применение к договору управления залогом правил о смежных ему гражданско-правовых конструкциях, признаки которых присутствуют в модели ДУЗ, этот договор занимает самостоятельное место в системе гражданско-правовых сделок, направленных на оказание юридико-фактических услуг по причине особого значения и содержания такой услуги, как управление.

Б.М. Гонгало отмечает обнаруженную им дифференциацию отношений, основанных на ДУЗ, на «внутренние» и «внешние». Так, под внутренними он понимает отношения залогодержателей между собой, а под внешними — отношения залогодержателей с управляющим залогом. Говоря о внутренних отношениях, Б.М. Гонгало как раз упоминает нормы о простом товариществе, подлежащие применению к этим отношениям¹³⁰. Такая квалификация отношений, основанием возникновения которых является ДУЗ, вызывает некоторые вопросы.

ДУЗ порождает «классическое» договорное правоотношение, в котором четко прослеживаются две корреспондирующие стороны обязательства — кредитор и должник. Безусловно, множественность на стороне кредиторов-залогодержателей несколько усложняет обязательство, но не влияет на его правовую природу. Между кредиторами-залогодержателями фактически нет никаких отношений, поскольку их отношения находятся в связке с другим участником — управляющим залогом. Однако, рассуждая далее, Б.М. Гонгало пишет про два варианта «внешних» отношений: первый вариант — это внешние отношения, возникающие между одним из залогодержателей, выполняющим одновременно функцию управления залогом, и оставшимися залогодержателями, если их несколько; второй вариант — это внешние отношения, возникающие между управляющим залогом, в роли которого фигурирует третье лицо, и залогодержателем(ями). При этом Б.М. Гонгало достаточно просто объясняет применимость правил об иных договорных конструкциях к ДУЗ: к первому варианту относимы нормы о ведении общих дел товарищей, а ко второму — нормы о договоре поручения, если положениями ст. 356 ГК РФ не установлено иное¹³¹.

Вероятно, законодатель, распространяя правила о простом товариществе на ДУЗ, имел ввиду только ту ситуацию, в которой на стороне управляющего залогом выступает один из кредиторов-залогодержателей. В этом последнем случае он превращается из «управляющего залогом» в «товарища», которому по договору поручено ведение дел от имени всех товарищей (залогодержателей). Из этого следует ряд принципиально важных выводов: во-первых, правовая природа ДУЗ находится в увязке с правовым статусом управляющего залогом и предопределена им: если в роли управляющего залогом выступает один из кредиторов-залогодержателей, то отношения между оставшимися залогодержателями и управляющим залогом строятся по модели ведения общих дел товарищей (ст. 1044 ГК РФ), однако если в роли управляющего залогом выступает третье лицо, то отношения между ним и кредиторами складываются по модели самостоятельного поименованного договора, имеющего сходства с договором поручения. Анализ доктринальных позиций по поводу правовой природы ДУЗ наглядно демонстрирует недостаточный учет этого фактора, хотя некоторые исследователи обнаруживают разницу в соответствующих договорных моделях. Так, Л.В. Щербачева совершенно справедливо замечает: «Договор между кредитором (кредиторами) и управляющим залогом, безусловно, отличается от договора, в котором участвуют лишь кредиторы, хотя предмет договора управления залогом в этих договорах совпадает»¹³². Аналогичный взгляд на ДУЗ принадлежит А.А. Певзнеру: «Отношения между управляющим предметом залога (если он сам — залогодержатель) и остальными залогодержателями регулируются нормами о простом товариществе, если же управляющий не является залогодержателем, то отношения с ним подчиняются нормам о поручительстве»¹³³.

Анализ правил ст. 356 ГК РФ позволяет убедиться в том, что законодатель не расставляет акценты в части предусмотренной им альтернативы договорных моделей ДКЗ. Этот факт негативным образом сказывается на всем правовом регулировании ДУЗ, поскольку часть норм, закрепленных в ст. 356 ГК РФ, касается только той договорной модели, управляющим залогом по которой выступает кредитор-залогодержатель, а часть — модели, управляющим залогом по которой является третье лицо. На наш взгляд, эти две модели должны быть подвергнуты дифференцированному правовому регулированию.

Проблема неучета потенциального существования двух договорных моделей ДУЗ связана с разной правовой природой этих договорных моделей. По этому поводу И.С. Михалевская пишет: «Нормы ст. 356 ГК РФ не дают ответа на этот вопрос [о правовой природе ДУЗ], предлагая элементы конструкции двух разных договоров: договора поручения и договора простого товарищества, природа которых совершенно различна»¹³⁴. Так, если ДУЗ смоделирован таким образом, что на стороне управляющего залогом участвует третье лицо, то такая договорная конструкция тяготеет к поручению и, обладая некоторыми его признаками, отличается направленностью на управление чужими делами. Однако если ДУЗ смоделирован по принципу участия в роли управляющего залогом кредитора-залогодержателя, то такой договор тяготеет к простому товариществу и, обладая некоторыми его признаками, отличается направленностью на ведение общих дел. При этом, обладая общим предметом, две договорные модели управления залогом, дифференцированные по правовому статусу управляющего залогом, в любом случае могут быть названы «услуговыми».

Конституирующим признаком ДУЗ, позволяющим утверждать о самостоятельном характере этой договорной конструкции, выступает его предмет. Так, если предметом договора поручения выступают определенные юридические действия (п. 1 ст. 971 ГК РФ), которые должны быть четко конкретизированы во избежание признания такого договора незаключенным¹³⁵, то предмет ДУЗ может быть детально не конкретизирован — управляющий залогом обязуется осуществлять все права и обязанности залогодержателя по договору залога. Функция управления, составляющая существо деятельности управляющего залогом, заключается в реализации прав и обязанностей залогодержателей, однако такая характеристика содержания деятельности управляющего залогом является максимально абстрактной. Примечательно, что при описании полномочий управляющего залогом, законодатель апеллирует к п. 4 ст. 185 ГК РФ, посвященному особенностям применения правил о доверенности к отношениям, обусловленным договором, содержащим соответствующее поручение. Полномочия управляющего залогом могут быть дифференцированы на два вида в зависимости от потребности в получении предварительного согласия кредиторов: 1) полномочия, содержащиеся в договоре и не требующие предварительного согласия кредиторов; 2) полномочия, хоть и содержащиеся в договоре, однако в силу его условий требующие предварительного согласия кредиторов.

Законодатель сохраняет «открытым» вопрос о форме такого предварительного согласия, оставляя, по всей видимости, этот аспект на усмотрение сторон соответствующей сделки, что не может быть признано оправданным. Полагаем, что в силу «профессионального» предпринимательского статуса управляющего залогом предварительное согласие кредиторов должно быть выражено в письменной форме. Такое уточнение направлено на превенцию юридических конфликтов и упорядочение деловой предпринимательской практики.

Что касается сопоставления предметов договора простого товарищества и ДУЗ, то их различие еще более очевидно: в отличие от товарищей, созалогодержатели не соединяют свои вклады и не действуют совместно. По большому счету, они могут друг друга и не знать, поскольку их интересы представляет управляющий залогом.

Признавая, что определение места ДУЗ в системе гражданско-правовых договорных конструкций связано с правовой природой исследуемой договорной конструкции, позволим себе высказать тезис о нетождественности ДУЗ с известными российскому гражданскому правопорядку договорными конструкциями, упоминаемыми в ст. 356 ГК РФ.

ДУЗ является самостоятельной договорной конструкцией, в рамках которой предусмотрены две договорные модели, поэтому считаем крайне важным определение его места в пандектной системе российского гражданского законодательства. По справедливому замечанию Ю.В. Романец, «классификация по признаку направленности является основной в системе договорного права. В этой классификации выделяются, в частности, группы договоров, направленных: на передачу имущества в собственность; на передачу имущества во временное пользование; на выполнение работ (оказание услуг)»¹³⁶. В условиях развития рыночной экономики и в особенности ее цифрового сегмента растет удельный вес «услуговых» договорных конструкций. При этом часть из них включает в себя элементы нескольких известных гражданскому законодательству договоров, а часть — представляет собой непоименованные договоры. В силу того, что ДУЗ нормативно институализирован, обладает соответствующим корпусом правовых норм, обеспечивающих его гражданско-правовое регулирование, вряд ли обоснована его квалификация в качестве непоименованного. Признавая этот факт, видится более уместным помещение норм о ДУЗ во вторую часть ГК РФ.

В первой части ГК РФ расположены особые несамостоятельные договорные конструкции, которые отражают особенности заключения или специальные правовые последствия любого гражданско-правового договора, если он отвечает указанным законом признакам¹³⁷. Очевидно, что ДУЗ не является несамостоятельной договорной конструкцией, и, несмотря на в целом понятную логику законодателя, стремившегося сконцентрировать нормы о залоге в разделе, посвященном этому способу обеспечения исполнения обязательств, считаем более уместным перенесение норм о нем во вторую часть ГК РФ. В.А. Белов прямо пишет: «Управление залогом — новый институт, имеющий к залогу весьма отдаленное отношение»¹³⁸.

Таким образом, правовая природа договора управления залогом может быть определена через призму таких его свойств, как направленность на оказание услуг, представительский и предпринимательский характер. Несмотря на то что законодатель допустил применение к договору управления залогом правил о смежных ему гражданско-правовых конструкциях, признаки которых присутствуют в модели ДУЗ, этот договор занимает самостоятельное место в системе гражданско-правовых договоров, направленных на оказание юридико-фактических услуг.

Для сохранения пандектной структуры системы российского гражданского законодательства представляется необходимым перенос правил о ДУЗ из первой части ГК РФ в его вторую часть путем создания новой главы — 53.1 «Договор управления залогом», в рамках которой должно быть создано дифференцированное правовое регулирование двух договорных моделей ДУЗ, различающихся по правовому статусу управляющего залогом (кредитор-залогодержатель либо третье лицо).

Глава 2. Соотношение договора управления залогом со смежными договорными конструкциями

§ 2.1. Договор управления залогом и синдицированный кредит

В современных экономических условиях для решения задачи привлечения значительных денежных средств используется такой инструмент, как синдицированное кредитование, суть которого может быть описана следующим образом: запрашиваемая заемщиком денежная сумма предоставляется ему в кредит несколькими банками-займодавцами, представляющими в совокупности так называемый «синдикат». Состав такого синдиката существенно отличается по количеству участников: в некоторых случаях их несколько (тогда выдаваемый кредит нередко именуется «клубным»), в других — достаточно много (больше 50 банков), а в исключительных случаях — очень много (более 100 банков). The Wall Street Journal провел исследование в части выяснения наиболее частых российских участников синдицированного кредитования на стороне кредиторов и установил, что в синдикат кредиторов чаще всего входили ПАО «Сбербанк», ПАО «ВТБ», ПАО «Газпромбанк», а также российские корпорации «Газпром», «Газпромнефть», «Новатек», «Роснефть» и др.¹³⁹

Российские заемщики стали использовать такой инструмент, как синдицированный кредит, примерно с середины 1990-х гг., нередко обращаясь в иностранные банки, которые в совокупности и составляли синдикат¹⁴⁰. Принято считать, что эволюция отечественного синдицированного кредитования берет свое начало в октябре 1995 г., когда Мосбизнесбанк получил впервые в истории российского банковского права два синдицированных кредита на общую сумму более 40 млн долларов. В научной литературе отмечается, что пик синдицированных кредитов пришелся на 1997 г., в котором с помощью этого инструмента было привлечено 10 млрд долларов¹⁴¹.

Иностранный элемент в соответствующих сделках обусловил их правовое регулирование нормами зарубежного законодательства, что несколько тормозило развитие российского гражданского законодательства в этой части¹⁴². Так, подавляющее большинство сделок по синдицированному кредитованию фактически регулировалось стандартной документацией, разработанной Ассоциацией кредитного рынка (Loan Market Association, LMA), которая квалифицируется в качестве самостоятельного источника права, относимого к lex mercatoria¹⁴³.

Заметим, что договор синдицированного кредитования (далее по тексту также — ДСК), заключенный по английскому законодательству, отличается следующими особенностями: каждый участник синдиката предоставляет заемщику строго оговоренную часть кредитных денежных средств, что позволяет квалифицировать обязательства банков — участников синдиката в качестве раздельных; параллельные кредиты, выданные заемщику банками-участниками синдиката, строятся на идентичных условиях и включаются в текст одного и того же договора, объем которого может достигать двухсот страниц; наконец, права банков — участников синдиката, вытекающие из ДСК, являются равными.

На начальных этапах развития отечественного рынка синдицированного кредитования российское законодательство в этой сфере отличалось низкой степенью разработанности, на что обращали внимание ученые-юристы, изучившие обозначенную проблематику¹⁴⁴. Первоначально отношения, возникающие из синдицированного кредитования, регулировались Инструкцией ЦБ РФ от 3 декабря 2012 г. № 139-И¹⁴⁵, впоследствии утратившей силу. В указанном акте содержалось легальное определение синдицированного кредита, а также его дифференциация на три группы. В научной литературе подчеркивается существенный вклад, внесенный в правовое регулирование ДСК Ассоциацией банков России, поскольку именно по ее инициативе была разработана типовая документация для сделок синдицированного кредитования по российскому праву.

Как уже отмечалось ранее, отношения, возникающие в связи с участием в синдицированном кредитовании, являются одним из примеров реализации доктрины взаимосвязанных договоров. По этому поводу В.А. Белов утверждает даже о некоем едином акте волеизъявления: «…все другие лица воспринимают не отдельные акты волеизъявления каждого из управомоченных лиц, а единый, выработанный ими по внутренним правилам, акт волеизъявления»¹⁴⁶. Заметим, что эту позицию не поддерживает С.В. Сарбаш¹⁴⁷. Уместность применения к отношениям из синдицированного кредитования положений доктрины взаимосвязанных договоров обусловлена возникающей в этой ситуации совокупностью отдельных правоотношений¹⁴⁸, каждое из которых при этом остается самодостаточным¹⁴⁹.

Примечательно, что до нормативного оформления правил о синдицированном кредитовании в научной литературе выдвигались предложения относительно правовой природы отношений, возникающих в связи с участием в синдикате. Так, по мнению Д.И. Гравина, разработавшего в рамках своего научного исследования концепт будущего правового регулирования ДСК, агент кредита должен действовать от имени и в интересах всех кредиторов и подчиняться нормам, предусмотренным главой 52 ГК РФ, что распространяется в равной мере и на агента обеспечения¹⁵⁰. Вслед за Д.И. Гравиным Ю.С. Харитонова дает агенту обеспечения весьма интересную квалификацию, именуя его «квазикредитором по всем обязательствам, вытекающим из синдицированного кредита»¹⁵¹.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что применимость ДУЗ не ограничивается исключительно сферой синдицированного кредитования: в действительности такая конструкция может быть