Сергей Сурин
Александр Пушкин: покой и воля

Серия «Человек и время. Подарочное издание»

В оформлении переплёта используется репродукция картины И. К. Айвазовского, И. Е. Репина «Прощание Пушкина с морем» (1877, Всероссийский музей А.С. Пушкина)

В оформлении издания использованы рисунки Евгении Двоскиной, рисунки А.С. Пушкина, а также изображения из фондов: The Library of Congress, Bibliothèque nationale de France, Kunsthistorisches Museum Wien, Isabella Stewart Gardner Museum, The Royal Collection Trust Picture Library, многих региональных музеев России.

Редакция выражает благодарность Сергею Михайловичу Некрасову за помощь в подготовке издания.

© С.В. Сурин, текст, 2025

© Е.Г. Двоскина, иллюстрации, 2025

© Д.А. Белюкин, иллюстрации, 2025

© Всероссийский музей А.С. Пушкина, 2025

ISBN 978-5-17-177282-6 © ООО «Издательство АСТ», 2025

Интродукция

– Мир тот же? – Врач, сделав укол, ждал утвердительного ответа – это означало бы, что инъекция не вызвала изменения сознания. А мне (вздрогнувшему от вопроса больше, чем от укола) понравился сам вопрос…

В каком случае мир перестает быть тем же? Когда в мире происходит что-то настоящее?

«Есть ли что-нибудь на земле, что имело бы значение и могло бы даже изменить ход событий не только на земле, но и в других мирах?..» (Даниил Хармс)

Есть. Например, наш мир стал другим после того, как в нем побывал Александр Сергеевич Пушкин (инъекция русскому миру Пушкиным). Ведь он не только призывал милость к падшим (хотя в жестокий век это дорогого стоит) – Пушкин расширил возможности русского языка.

Причем настолько, что вместе с языком расширилось и сознание. И мир перестал быть прежним (хотя многие этого не заметили).

Оказалось, что слова из волнующихся мыслей могут возникать очень быстро и очень точно передавать даже то, что раньше было невыразимым (невыразимое заметно сократилось в объеме).

Да и мыслям стало как-то легче волноваться в отваге. А от этого человек мыслящий всегда ощущает себя свободнее – не есть ли это та самая внутренняя свобода, о которой говорил поэт в последний год своей жизни и которая равносильна счастью?..

Хотя мы знаем, что на свете счастья нет – а есть покой и воля.

Но представляете, как был счастлив Александр Сергеевич, когда из Пскова в Москву царский фельдъегерь повез его не как арестанта, а как свободного человека!..

Раздел первый
1826–1828

Глава 1
Течение жизни

С фельдъегерями к царю

Пушкина везет к царю фельдъегерь Иван Федорович Вальш.

Успокаивая Прасковью Осипову, поэт пишет ей из Пскова: «Дело в том, что без фельдъегеря у нас, грешных, ничего не делается; мне также дали его для большей безопасности». Действительно, Александру позволено ехать в экипаже свободно (не как арестанту), и воспевавший свободу Пушкин тут же стал считать фельдъегеря своим телохранителем (бесплатным, за счет государства).

В те дальние годы фельдъегерь выполнял функции нынешней электронной почты – максимально быстро доставлял адресату информацию особой важности. Но мог доставить и человека (живьем), ведь человек – тоже информационный объект.

Иван Федорович сразу успокоил Пушкина: в тюрьму везут по-другому – так что поэт был весел и игрив. По легенде, запросив во время перекладки лошадей щей и обнаружив в тарелке уверенно плававшего среди вареной капусты таракана, Александр нацарапал в возмущении ногтем на оконном стекле крамольную эпиграмму на губернатора Адеркаса, которого перед самым отъездом посетил в Пскове. Через три недели Борис Антонович Адеркас будет назначен гражданским губернатором Воронежа, а еще через пять лет скончается там во время эпидемии холеры (когда Пушкин будет проводить медовые месяцы в Царском Селе).

Получив столь мрачный гастрономический опыт, Александр Сергеевич повел себя благородно – в суп своим персонажам тараканов (по эстафете) не подбрасывал. Но клопами и блохами все-таки испытывал – и можно только посочувствовать Татьяне Дмитриевне Лариной, семь суток ворочавшейся по ночам, пока повозки тащились к Москве…

На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают…

За семь месяцев до судьбоносной поездки Пушкина с Вальшем другой фельдъегерь – Уклонский – вез в другую столицу другого Александра Сергеевича, чтобы точно так же доставить его поближе к его императорскому величеству. Только в той поездке никакой свободы Грибоедову не полагалось – автора популярной ненапечатанной комедии везли именно как арестанта. Впрочем, Грибоедов применил верную стратегию коммуникативного сближения во время первых дорожных бесед (недаром на Кавказе автор «Горя от ума» занимался бизнесом): кормил и поил Уклонского из своих запасов[1]. Наевшегося и напившегося Уклонского Грибоедов расспрашивал о ситуации с арестованными в Петропавловской крепости – и Уклонский не уклонялся. И настолько сблизился с арестантом, что в Москве, отправившись объезжать своих родственников, оставил Грибоедова под честное слово с лучшим другом литератора, Степаном Бегичевым.

Н. Уткин. Александр Грибоедов

Ну а в случае с молодым Александром Сергеевичем никаких остановок и отклонений на пути из Михайловского в Москву не было. Скорость передачи поэта царю была рекордная: выехав из Пскова вечером 4 сентября, 8-го утром Пушкин был уже в московской канцелярии дежурного генерала, а в четыре часа пополудни уставшего, голодного, помятого поэта в неопрятном, потном дорожном костюме доставили в комнаты императора в Чудовом (Малом Николаевском) дворце (именно там находилась московская резиденция императорской семьи до строительства Большого Кремлевского дворца). Как через шесть лет признается поэт – в дороге русский человек не переодевается и до места доезжает свинья свиньею. Спасает баня, но тут времени на баню не было – император сам торопил, так что придется ему потерпеть дорожный запах дворянина…

С глазу на глаз с царем

8 сентября 1826 года Пушкин был принят императором. Аудиенция длилась час[2].

Достоверно известен знаменитый провокационный вопрос царя во время аудиенции: «Что сделал бы ты, если бы 14 декабря был в Петербурге?» Скорее всего, молодой царь ожидал, что поэт ответит подобострастно: «Немедля бросился бы защищать Ваше Императорское Величество – и расстрелял бы государственных преступников из всех доступных мне видов оружия!..» Вместо этого последовало неожиданно чистосердечное: «Встал бы в ряды мятежников».

Е. Ботман. Портрет Николая I

Царь был удивлен и предложил поэту изменить образ мыслей (что, вообще говоря, непросто – в общем случае для изменения образа мыслей требуется пересадка мозга с прилагающимися к нему новыми требуемыми мыслями).

Если бы Александр Сергеевич встал в гордую позу «тираны мира, трепещите!» – то в лучшем случае поехал бы обратно в Михайловское под надзор. Михайловское, – конечно, не Нерчинские рудники, каждый день спускаться в шахту на глубину 150 метров не нужно, но все-таки это уверенная глушь (без интернета и мобильной связи вы отрезаны от мира). Немногословное общение с крепостными, с волками, медведями да зайцами, и в качестве бонуса – вечерний сказочный сериал Арины Родионовны. Но Пушкин хотел быть профессиональным литератором. А это означало – быть модным. Быть на виду, на слуху, на языке у читающей части российского общества, мелькать в салонах, вальсировать на балах – только тогда книги будут продаваться в достаточном объеме, обеспечивая жизнь человека, любящего хорошее шампанское…

Шел один из ключевых эпизодов, «гамлетовский» момент в жизни поэта – Александр был на авансцене судьбы, на главном жизненном перепутье (…так всех нас в трусов превращает мысль, и вянет, как цветок, решимость наша…[3]). Соглашаясь на сделку с переключением мозга (предполагавшую хорошие продажи книг), Пушкин должен будет угождать человеку, который только что повесил и отправил на каторгу его друзей. Придется одновременно быть и волной, и частицей – то есть окончательно встать на квантовый путь существования.

После некоторого раздумья Пушкин пообещал сделаться иным – согласился изменить образ мыслей.

Выбор сделан.

Император доволен ответом. По бартеру – отменил ссылку, разрешил проживать в Москве. И пообещал ослабить прессинг цензуры – тем, что сам теперь будет пушкинским цензором. По ходу разговора Александр все больше расслаблялся, чувствуя себя с каждым разрешением свободнее, что не очень-то нравилось императору (свобода должна быть нормирована и выдаваться под расписку порциями исключительно благонадежным гражданам).

Тем не менее, выйдя из кабинета, царь, обращаясь к придворным, объявил: «Теперь он мой!» А до этого, на выходе из зала, он и потного поэта, поморщившись, приобнял: «Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин!»[4]

Почему же царь на шестой день после коронации и через месяц после казни пятерых участников восстания на Сенатской площади (впервые за последние 86 лет – в июле 1740 года был обезглавлен Артемий Волынский – в России были публично казнены дворяне, главный оплот самодержавия) отложил все дела в сторону и занялся вопросом вызова опального поэта из ссылки? Заподозрить нового императора в любви к поэзии вряд ли было возможно, – значит, дело в другом. Возможно, Николаю I нужен был противовес жестким консервативным мерам управления, своего рода козырь (джокер) для балансировки.

В. Перов. Восстание декабристов на Сенатской площади

Пусть знают: одной рукой я могу казнить и ссылать на каторгу, другой – дружить с вольнолюбивым поэтом, написавшим про тиранов мира и обломки самовластья (получается, у императора тоже квантовый стиль существования).

В московских лучах славы – светло, тепло, но суетно

Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!..

Е. Вивьен де Шатобрен. В.Л. Пушкин

После удивительного разговора с царем Александр оставляет вещи в гостинице «Европа» на Тверской – там он будет принимать гостей в татарском серебристом халате, с голой грудью, при полном отсутствии комфорта в номере – так и жил бы поэт, если бы не женился, – точь-в-точь как холостой Бетховен:

«…Книги и ноты разбросаны по всем углам, так же как и остатки холодной пищи, запечатанные или наполовину осушенные бутылки; на конторке беглый набросок нового квартета, и здесь же остатки завтрака; на рояле, на испещренных каракулями листах, материал к великолепной, еще дремлющей в зародыше симфонии… Поиски вещей длились неделями».

(Игнац Ксавер фон Зайфрид, австрийский композитор и дирижер)

Оставив вещи, тотчас помчался к любимому дядюшке (который, кстати, должен ему 100 рублей) на Старую Басманную. Сергей Соболевский, узнав, что Пушкин в Москве (обратите внимание – насколько быстро, практически со скоростью звука, распространялась информация в столицах в пушкинскую эпоху без интернета и мобильной связи), и сделав верное умозаключение, приезжает на Старую Басманную, где и застает Пушкина за ужином с Василием Львовичем. Оторвавшись от котлет (а поэт и не помнил, когда ел в последний раз, – в Кремлевский буфет его не пригласили), Пушкин тут же поручает Соболевскому передать Толстому-Американцу вызов на дуэль (которую в итоге удалось предотвратить).

На следующий день, уже в доме Соболевского, Пушкин полез в карман, откуда тут же выпал листок со стихотворением о повешенных декабристах. Эта бумага случайно осталась несожженной в ночь с 3 на 4 сентября в Михайловском и чудом не выпала накануне в кабинете царя, когда поэт, согласившись на изменение образа мыслей, вполне мог полезть в карман за носовым платком, чтобы вытереть пот со лба…

Судьба создателя Онегина хранила (до требуемой поры).

Выпив шампанского, решили вторую главу «Онегина» издавать в Москве. А назавтра – там же, у Соболевского, Пушкин впервые в тесном кругу читает неотцензурированного «Бориса Годунова»[5]… и мечтает издать литературный журнал, который бы противостоял «Северной пчеле» Фаддея Булгарина и «Московскому телеграфу» Николая Полевого. Через 10 лет мечта осуществится, но счастлив, издавая «Современник», Пушкин не будет – уж больно это дело хлопотное, нервное и не особо прибыльное…

Ресторан «Яр» на Петербургском шоссе до перестройки. 1898–1900

Пушкин знакомится с Погодиным и Полевым, оба – представители податного, недворянского сословия, что в итоге приведет Николая Полевого к серьезной конфронтации с Пушкиным, Вяземским и Боратынским. И, конечно же, Александр Сергеевич заскакивает с Дмитрием Веневитиновым[6] в «Яр» – только что открывшийся ресторан французской кухни на Кузнецком мосту.

Долго ль мне в тоске голодной
пост невольный соблюдать
и телятиной холодной
трюфли Яра поминать?

Впервые в жизни Пушкин посетил московский Большой театр (он больше двух лет не был в театре) – шла комедия Шаховского «Аристофан», но все бинокли были направлены на человека месяца (среди прочих это были бинокли сестер Ушаковых) – на молодого поэта, написавшего популярные романтические поэмы, красивые и вольнолюбивые стихотворения и издавшего первую главу удивительного романа в стихах, – прежним императором отправленного в ссылку, а новым – вдруг непонятно с чего обласканного!

Минута славы

Весть о присутствии Пушкина на спектакле мгновенно разносиласьпо театру, его имя повторялось в общем гуле…

И в эти же дни Пушкин, также в театре, впервые видит Софью Федоровну Пушкину – в ложе, с биноклем. Сердце поэта сразу застучало громче и чаще, мешая соседям по партеру слушать музыку…

Ж.Д. Монере. Портрет княгини Зинаиды Волконской

Где могли встретиться культурные люди в золотой век русской литературы? В книжной лавке, в винном магазине и в бане. Первая встреча после шестилетнего перерыва Пушкина с Вяземским произошла в номерной бане, где Александр Сергеевич нашел Петра Андреевича. В доме Вяземского поэт в третий раз прочтет «Бориса Годунова» и получит от хозяина дома такую оценку: «Ум его развернулся не на шутку. Мысли его созрели, душа прояснилась, он вознесся на высоту, которой он еще не достигал…»

В конце сентября Александр впервые посещает московский салон Зинаиды Волконской и становится ее постоянным гостем вплоть до отъезда в Петербург. Разговорившись с Зинаидой Александровной о Шекспире, Пушкин признался, что у него кружится голова после чтения английского национального гения. «Я как будто смотрю на бездну», – добавил русский национальный гений, чей ум развернулся не на шутку. Волконская же будет называть Пушкина мотыльком и познакомит Александра с польским национальным гением (Адамом Мицкевичем). И в эти же дни поэт получает письмо от Бенкендорфа, где официально подтверждается, что отныне император будет и первым ценителем его произведений, и цензором. Пушкин пребывает от этого в состоянии перманентной радости – пишет Языкову, что выгода от прямой царской цензуры необъятная (впрочем, вскоре поэт убедится, что рано радовался – и обычная цензура останется, и царь будет вычеркивать строчки по своему усмотрению, образованию и интеллекту – то есть получит Пушкин не выгоду, а двойную цензуру).

В октябре четвертое публичное чтение «Годунова» – снова у Веневитинова, причем число зрителей уже значительно больше – в этот период Пушкин снова, как и в Петербурге после Лицея, жадно обрастал знакомствами: Шевырев, Киреевские, Хомяковы… И в том же месяце из печати выходит вторая глава «Онегина» тиражом в 2400 экземпляров, добавляя популярности автору. Осень 1826 года – первый максимум его славы.

А в конце месяца провожали в Петербург Дмитрия Веневитинова, и кто же знал, что видели его в последний раз. Веневитинов был душой нового журнала «Московский вестник» (ему журнал обязан сотрудничеством с Пушкиным). Для закрепления к журналу популярного поэта Погодин пообещал Александру огромные деньги – по 10 тысяч рублей с каждых проданных 1200 экземпляров (но обещаниям верить – жизни не знать: за 1827 год Александру Сергеевичу было выплачено всего пять тысяч, да и с этой суммой случились определенные метаморфозы)… Так или иначе, в конце октября в доме публициста, философа и поэта Алексея Хомякова был дан торжественный обед в честь основания «Московского вестника».

Неизвестный художник. Софья Федоровна Пушкина

И Пушкин, чувствуя, что это его время, его осень, что фартит, как никогда раньше, пытается посвататься в первый раз в жизни к своей дальней родственнице Софье Пушкиной. Отцы Александра и Софьи – четвероюродные братья.

Нет, не агат в глазах у ней,
Но все сокровища Востока
Не стоят сладостных лучей
Ее полуденного ока.

Это про нее, про Софью-родственницу.

Дайте пару недель тишины без сдачи!

В начале ноября Пушкин выехал в Михайловское, собираясь отработать в тиши (которая в столицах отсутствовала) официальное задание царя (по-нынешнему, Госзаказ) – сочинить текст о народном воспитании. «Воспитание, – примется рассуждать Александр, – или, лучше сказать, отсутствие воспитания есть корень всякого зла». Уезжая из Москвы, поэт выпрашивает у Софьи Пушкиной право надеяться.

– Надейтесь, – разрешает Софья, – только к началу декабря, дорогой братец, обязательно возвращайтесь: буду смотреть на женихов сравнительно и решение принимать незамедлительно!

Д.А. Белюкин. Пушкин в Михайловском

За семь дней поэт доезжает до Михайловского, что очень долго: расстояние от Одессы до Михайловского ровно в два раза дольше, а проехал его Пушкин за девять дней. С одной стороны, это резко непропорционально, а с другой – хорошо объясняется размытыми осенними дорогами (Александр Сергеевич на личном опыте проверял строку «семь суток ехали оне»).

«…из-за дождей размокли дороги… ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью…» (Александр Пушкин)

Получив в Михайловском планируемую тишь, кроме обещанной царю статьи Александр работает над пятой главой «Онегина» и добивает ее. А на второй день по приезде Пушкин пишет письмо Соболевскому с бессмертным гастрономическим путеводителем по главной дороге империи – между Москвой и Санкт-Петербургом…

У Гальяни иль Кольони
Закажи себе в Твери
С пармазаном макарони,
Да яишницу свари…

Кстати, Соболевский выдал Пушкину в дорогу вместо хорошо закопченной курицы – хорошо законспирированную книгу Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» (в печатном виде Пушкин ее до этого в руках не держал).

Учуяв конспирацию, напоминает о себе Бенкендорф. Главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии охлаждает эйфорию бывшего ссыльного, а ныне обласканного поэта, прислав ему первое строгое уведомление: раз царь стал личным цензором, значит, Пушкин не имеет права до его высочайшего прочтения и важнейших замечаний ни печатать произведение, ни знакомить кого бы то ни было с ним (тонкий намек на публичные чтения «Годунова» в Москве)! Пушкин бросается извиняться – ох, худо понял волю государеву, всего-то хотел отредактировать текст, потренировавшись на друзьях, а потом уже подавать императору на высочайшее прочтение…

По поводу высочайшего прочтения: одолев в середине декабря рукопись «Бориса Годунова», Николай I дал следующую резолюцию:

«Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтер Скотта».

Поэт не знал – прыгать от радости или кусать локти с досады. Точно можно было сказать одно – император любил Вальтера Скотта. Любил предположительно за то, что Скотт был понятен, предсказуем и не утяжелял чтиво излишними измышлениями[7].

Т. Лоуренс. Портрет Вальтера Скотта

Забавно, что параллельно с личным ознакомлением в декабре царю на стол поступает секретная рецензия Фаддея Булгарина – завидуя Пушкину и надеясь вперед «Бориса Годунова» издать свой роман «Димитрий Самозванец», Булгарин критикует «комедию о Царе Борисе и Гришке Отрепьеве» и пишет, что это какие-то вырванные листки из романа Вальтера Скотта. Получается – Фаддей Венедиктович с царем уж больно сильно разошелся во мнениях. Царю Вальтера Скотта в прочитанном мало, а Булгарину Вальтер, наоборот, – сплошь и рядом мерещится на страницах пушкинской драмы.

Через две с половиной недели Александр, еще не зная о предстоящих расхождениях по Вальтеру Скотту, отправляется из Михайловского обратно в Москву по первому снегу…

По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит…

Нет, дорога не успела наскучить поэту: на выезде из Пскова Пушкин попадает в самое крупное в своей жизни ДТП. Коляска, набрав уверенный ход у села Козырьково, переворачивается на повороте, и поэт три недели лежит в псковской гостинице. Болит грудь, трудно дышать. А еще болит душа – что теперь будет с его женитьбой? Неужели смотр-тендер женихов прекрасной Софьи в начале декабря пройдет без его участия? Поэт поручает в письме новому московскому знакомому Василию Зубкову (женатому на Софьиной сестре) отбить Софью Пушкину у главного конкурента – «мерзкого» Панина. Софья должна выйти за гениального литератора, самого популярного русского поэта!

…Завтра, Нина,
Завтра к милой возвратясь,
Я забудусь у камина,
Загляжусь, не наглядясь.

Но – увы! – не будет милой у камина. Кто не успел, тот опоздал – когда Александр Сергеевич вернулся в Москву, Софья Федоровна уже готовилась к свадьбе. Через месяц она выйдет замуж за Валериана Александровича Панина.

Говорят, что на момент знакомства Софьи с Александром Сергеевичем она уже была помолвлена с Валерианом Паниным. И при этом девушка обнадеживала знаменитого родственника – это первое удивительное. Ну а второе – то, что нашему национальному гению, первому поэту империи Софья Федоровна предпочла Валериана Панина, чей карьерный максимум – казначей Общества любителей садоводства…

В конце ноября, когда Пушкин еще долечивал поломанные ребра, находясь в псковском отеле и страдая от тоски (в наше время – вел бы свой блог да выкладывал рифмы в социальных сетях, собирая тысячи лайков), в Берлине состоялось одно из первых исполнений Девятой симфонии Людвига ван Бетховена (под управлением Карла Мозера), за которым последовала первая негативная рецензия: одно из величайших музыкальных творений показалось рецензенту слишком длинным. У берлинского критика во время концерта, как и у травмированного Пушкина в псковском отеле, время двигалось непозволительно медленно – как кляча на разбитой дороге…

А за 23 года до этого Бетховену, как и Пушкину, также не удалось жениться. 17-летняя Джульетта Гвиччарди[8], как и Софья Федоровна, сделала свой оригинальный выбор: великому гению и революционеру музыки она предпочла композитора-любителя графа Венцеля Роберта фон Галленберга (правда, у графа поначалу был весьма толстый кошелек, и он являлся, собственно, графом, в отличие от безродного Бетховена). Бетховен и Пушкин не могли взять в толк: как это так – их, гениев, предпочли посредственностям?

Чудны и неисповедимы волеизъявления женского сердца… А впрочем – в Москву, в Москву!..

Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной,
Дорога зимняя гладка.

И вновь Белокаменная

По приезде Пушкин живет у Соболевского – в его комнате стоял письменный стол, над которым висел знаменитый подарок Жуковского – его портрет «победителю-ученику от побежденного учителя» (портрет-путешественник). По поводу этой комнаты Соболевский сказал: «Вот где болталось, смеялось, вралось и говорилось умно!»

К. Хорнеман. Портрет Людвига ван Бетховена

В конце декабря Пушкин побывает на историческом вечере у Зинаиды Волконской – провожали Марию Раевскую, ныне тоже Волконскую (мужья Зинаиды и Марии – Никита и Сергей – родные братья), – в Сибирь. Из деревни приехала сестра Екатерина[9], так что Пушкину наверняка вспомнились Гурзуфские прогулки в оливковой роще с нежным дремлющим миртом и темным кипарисом… Под впечатлением от этого удивительного эмоционального вечера поэт напишет «Во глубине сибирских руд» и придет на следующий день к Зинаиде Александровне, чтобы передать рукопись через Марию декабристам, но второй раз за месяц опоздает: Мария той ночью уже уедет в сторону каторжных нор…

В. Серов. Гурзуф. Медведь-гора

Еще пять месяцев в Москве, и в столицу!

1 января 1827 года вышел первый номер «Московского вестника», открывшийся сценой из «Бориса Годунова» – в келье Чудова монастыря:

Еще одно, последнее сказанье —
И летопись окончена моя,
Исполнен долг, завещанный от Бога
Мне, грешному.

Через две недели выйдет второй номер с тремя стихотворениями Пушкина, – впрочем, уже в феврале между Александром и теплыми, упрямыми ребятами, как называл поэт молодых редакторов, начнутся серьезные разногласия…

Издание «Московского вестника»

И в тот же день, первого января, Пушкин посетил Александру Чернышеву, ныне жену беспокойного Никиты, направлявшуюся к мужу в Сибирь (через пять лет эта чудесная по своим душевным качествам женщина первой из всего круга декабристов и их жен покинет этот жестокий мир). С Муравьевой на восток поедет и послание к декабристам, и послание к Пущину. Поэт сказал в тот вечер – я понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество – я не стоил этой чести. А при прощании так сжал руку отъезжавшей, что у Муравьевой защемило пальцы…

Но первым читателем знаменитого послания к Пущину стала не Александра Муравьева, а сестра пушкинского друга, Екатерина Набокова (Пущина). Оправившись от переломов в Пскове, в середине декабря Пушкин посетил ее семью и оставил в их доме автограф знаменитого стихотворения.

Разбавляя печаль и квантовое раздвоение личности в творчестве, Пушкин посещает новогодние маскарады, где знакомится с Екатериной Ушаковой и отныне очень часто, иногда по три раза в день (тянет), бывает в их гостеприимном доме.

К слову о гостеприимстве: думая, что бы подарить Сергею Соболевскому, в доме которого он жил все это время[10], Пушкин заказывает у Василия Тропинина за 350 рублей свой портрет (это знаменитый московский портрет поэта в халате). И когда дарил, то говорил – вот тебе, Сережа, еще один я, только гораздо более постоянный: не мигающий, не возражающий – будешь в Европе дообразовываться, и я буду с тобой (есть и другая версия – что заказал этот портрет Соболевский, и при этом сам Сергей Александрович продвигал версию Пушкина-заказчика, который дарит свой портрет Соболевскому, – для того чтобы лучше выглядеть в глазах потомков)!

«Цыганы», рукопись

Как мы знаем, к Ульянову-Ленину в ноябре 1917 года из разных губерний приходили за разъяснениями крестьяне-ходоки. К Пушкину в феврале 1827-го крестьяне (отправленные Ариной Родионовной) пришли из одного места: из Михайловского. Крестьяне привезли Александру Сергеевичу 134 книги из деревенской библиотеки поэта и письмо от няни.

Вообще Пушкин и Ленин – два самых изученных человека в русской истории – ведут заочную борьбу за популярность. Хоть Ильич и подустал уже от этой гонки, он все равно заметно впереди по памятникам[11]. Александр Сергеевич зато практически сравнялся с Владимиром Ильичом по числу домов-музеев и догоняет Ильича по числу улиц в России, носящих их имена (чуть более трех тысяч улиц Пушкина на пять тысяч улиц Ленина).

Из печати выходит замечательная поэма «Цыганы». Ее обязательно прочтет Проспер Мериме – а по прочтении еще и переведет на французский, но только через семь лет после того, как напишет новеллу «Кармен»…

А еще той весной Пушкин четко проявляет свое квантовое мышление (говорят, что время в квантовом мире одновременно движется в будущее и в прошлое) – играя в карты с библиофилом Сергеем Полторацким, ставит на кон еще ненаписанный текст (будущую главу «Онегина»). Залогом является устойчивая гениальность поэта и намерение жить.

Минута славы

Толпы народа ходили за славным певцом Эльборуса и Бахчисарая на пасхальном народном гуляньи 1827 года…

В начале апреля Пушкин в Симоновом монастыре на похоронах Дмитрия Веневитинова – его ранняя смерть поразила всех: 21 год и шесть месяцев… И вполне Александр мог оказаться следующим ушедшим поэтом: в середине апреля артиллерийский офицер и поэт-любитель Владимир Соломирский, поссорившись с ним во время застолья у князя Александра Урусова (в его красивую дочь Софью, будущую фаворитку царя, Владимир был влюблен), вызывает поэта на дуэль. С трудом их примирили – поспособствовал Сергей Александрович Соболевский (памятуя об этом и о его миротворчестве в отмене дуэли с Толстым-Американцем, стали считать, что если бы Соболевский в январе 1837 года был в Петербурге, а не в Париже, то мог бы предотвратить и дуэль с Дантесом). Чувствуя, что находиться в Москве становится небезопасно, Пушкин отправляет письмо Бенкендорфу с просьбой разрешить ему приехать в Петербург по «семейным обстоятельствам» и в начале мая получает положительный ответ с напоминанием о слове, данном государю вести себя благородно и пристойно. Провожали Александра Сергеевича из Москвы в Петербург целую неделю.

Хроника проводов Пушкина из Москвы в Петербург в мае 1827 года

(День русской отвальной)

15 мая – серьезный прощальный завтрак у Михаила Погодина с шампанским, вином, наливками и написанными по ходу застолья эпиграммами.

16 мая, день – прощальный обед у Ушаковых с шампанским, после которого в альбоме Екатерины Ушаковой появляются строки с радикальным вариантом развития жизни:

Изнывая в тишине,
Не хочу я быть утешен, —
Вы ж вздохнете ль обо мне,
Если буду я повешен?

16 мая, вечер – вечеринка у Николая Полевого со всеми необходимыми параметрами веселья и новой эпиграммой, написанной совместно с Боратынским.

17 мая – десятки прощальных заездов – на часок-другой – что кому передать и выпить шампанское за то, чтобы трясло в этот раз не так, как в прошлый.

Словесный портрет в интерьере

«Пушкин очень переменился наружностью: страшные черные бакенбарды придали лицу его какое-то чертовское выражение, впрочем, он все тот же – так же жив, скор и по-прежнему в одну минуту переходит от веселого смеха к задумчивости и размышлению…»

(Павел Яковлев)

18 мая – крепкий такой, хороший междусобойчик с Боратынским.

19 мая – тяжелая прощальная вечеринка на даче у Соболевского перед самым отъездом – первая русская отвальная в широком смысле этого слова; Пушкину было некогда; он появился на своей прощальной вечеринке, когда она уже была в самом разгаре (пили уже за третье колесо кареты и спорили, за кого сначала пить – за кучера или за лошадей), и вскоре умчался, но, как выяснилось, его личное присутствие особо и не требовалось – собравшимся было хорошо и весело как с реальным Пушкиным, так и с виртуальным; потом только не могли вспомнить – кто же в итоге провожал поэта до первой почтовой станции…

Ю.-А. Грюн. Конец ужина

Вот она – родина наших отвальных: 19 мая 1827 года, дача Сергея Соболевского. Еще один реальный претендент на красную дату календаря!

Петербург, Ревель, тучки и разорванный лист

В Санкт-Петербурге Пушкин живет в гостинице «Демутов трактир» в двухкомнатном номере с окнами во двор.

На обеде у родителей Александр встретит Дельвигов и познакомится с женой Антона, Софьей[12]. Живут родители теперь на той же Фонтанке, только ближе к центру, перед Семеновским мостом. Здесь Пушкин отпразднует свое 28-летие и получит в подарок за праздничной трапезой кольцо от Анны Керн (это было кольцо ее матери). Назавтра Пушкин привезет ей (от нашего стола вашему столу) кольцо с тремя бриллиантами. У дворян с подарками строго: подарил – получи в ответ; получил в подарок – подари в ответ.

А с отцом Пушкин был в раздоре в течение трех лет – как поругались в конце октября 1824 года, так и хранили гордое терпенье: Сергей Львович, затаив обиду, не писал. Но время лечит – и как не обнять сына, обласканного императором и ставшего самым популярным поэтом империи (у всех на слуху, на языке)?

Историческая справка

«Демутов трактир» – один из самых престижных и дорогих отелей столицы, между Набережной реки Мойки и Большой Конюшенной, основанный при Екатерине французским купцом Филиппом Якобом Демутом. Отель работал с года рождения Сергея Львовича Пушкина до года рождения Владимира Ильича Ульянова-Ленина. Здесь останавливались Сперанский, Ермолов, Пестель, Чаадаев, Герцен, а во второй половине века – Бисмарк, Тургенев, Чайковский и Репин.

Чаще всего в эти недели Александр бывает у Дельвигов на углу Щербакова переулка и Загородного проспекта и у Карамзиных, которые из-за свадьбы Никиты Муравьева переехали с Фонтанки на Моховую улицу – в «дом друзей Пушкина» (как стали называть их новое пристанище). Здесь проживали Пестель, Вяземский, Елизавета Хитрово; здесь родился писатель Владимир Соллогуб, которого Пушкин умудрится вызвать на дуэль в начале 1836 года. И здесь же летом 1826 года Николай Михайлович Карамзин покинул этот мир. Его семья будет жить на Моховой еще шесть лет, потом переедет на Михайловскую площадь, а затем уже – на Гагаринскую улицу, где Лермонтов (через три года после гибели Пушкина) будет грустно смотреть в окно и сочинять про тучки.

Это второе стихотворение золотого века, написанное поэтом, который, находясь в гостях, внимательно вглядывается в окно – первой была ода «Вольность» Пушкина (Александр смотрел на Михайловский замок из квартиры Тургеневых на Фонтанке).

Неизвестный художник. Ревель времен Пушкина

В Петербурге к концу мая становилось нестерпимо жарко – все уезжали на лето из города: родители Пушкина вместе с Дельвигами – на пароходе в Ревель. Разница в возрасте между Антоном Дельвином и Сергеем Львовичем не мешала их общению (ведь главное – чтобы получалась красивая беседа, которая была отдельным видом искусства в золотой век). Сергей Львович был старше своих собеседников: Александра Тургенева – на 14 лет, Петра Плетнева – на 25 лет. Ну а Антона Дельвига – на 33 года. И ведь они не только обедали на постоянной основе, но и поехали семьями отдыхать на все лето (а это уже серьезно)!..

«Теперь мы в Ревеле, всякий день с милым семейством Пушкина (Сергея Львовича) любуемся самыми романтичными видами, наслаждаемся погодою и здоровьем…» (Антон Дельвиг)

Именно в это время, до отъезда в Ревель, Дельвиг будет приглашать удивленного Пушкина на обед к его собственным родителям знаменитым четверостишием:

Друг Пушкин, хочешь ли отведать
Дурного масла, яйц гнилых?
Так приходи со мной обедать
Сегодня у своих родных.

Позже в Ревель уедут и Карамзины (летний Ревель притягивал петербуржцев!). Но Пушкин остается в городе (он же только что приехал на берега Невы после семилетнего перерыва) и в качестве фитнеса берет уроки фехтования…

Минута славы

…на языке беспрестанно вертится имя Пушкина…

Хорошая физическая форма нужна поэту не только для того, чтобы гасить приступы ревности, но и для того, чтобы отбиваться от цензоров из III отделения. И ладно причиной было бы стихотворение «Андрей Шенье», которое, не пройдя цензуру, пошло гулять по рукам… Теперь бдительные граждане написали письмо в компетентные органы из-за виньетки к поэме «Цыганы», где одновременно были нарисованы чаша со змеей, кинжал, разбитые цепи и разорванный лист – а это уже угроза национальной безопасности (разбитые цепи – это призыв к восстанию: увидев разорванный лист, упадут тяжкие оковы, вслед за этим рухнут темницы, и дальше братья, испугавшись змеи, вылезшей из чаши, отдадут кинжал)!

Словесный портрет в интерьере

«Одет он был опрятно… Волосы темно-русые и бакенбарды – взор не пылкий, – часто облокачивается на стол и длинными ногтями стучит по красному дереву – смех, взгляды точно как у брата его, Льва, – говоря о чем-то либеральном, весь краснел – обманчивая наружность…»

(Константин Сербинович, цензор)

Точно ли изменил образ мышления поэт? Не прежние ли гимны он поет на новом берегу?

…Погиб и кормщик и пловец! —
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.

(«Арион»)

Два остроумных высказывания Пушкина о русском языке

Высказывание № 1 (разглядывая картину Константина Брюллова «Итальянское утро» в конце мая 1827 года и размышляя о работе художника и поэта): «Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих, и все начали писать хорошо».

Высказывание № 2 (в ответ на замечание графа Завадовского, увидевшего Пушкина в ресторане и в связи с этим предположившего, что у поэта туго набит бумажник…): «Да ведь я богаче вас: вам приходится иной раз… ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный – из тридцати шести букв русской азбуки».

«Цыганы». 1827

Хандра в Михайловском, шок в деревне Залазы и вино из черепа

Александр убегает от цензоров на два с половиной месяца в Михайловское, чтобы впервые в жизни пожаловаться на хандру в несохранившемся письме Плетневу, а в сохранившемся ответе Петр Александрович будет корить Пушкина за несопротивление злом меланхолии – с этими гадинами (меланхолия, хандра) надо бороться.

Минута славы

«За „Сашу Пушкина“ передо мой извинился Александр Сергеевич Пушкин – слава и гордость родной словесности».

(Александра Каратыгина)

Список гостей Михайловского пополнил Соболевский, приехавший из Москвы, чтобы сгладить разногласия между Пушкиным и Погодиным вокруг нового журнала (у агентов III отделения другая точка зрения – они докладывают Бенкендорфу: молодой человек Соболевский из московской либеральной шайки едет в деревню к поэту Пушкину и хочет уговорить его ехать с ним за границу). Тем временем Пушкин работает над «Арапом Петра Великого» и седьмой главой «Онегина» (Татьяна уже неспешно поехала в Первопрестольную). А пока в Петербурге, через год после второй, вышла из типографии еще только третья глава «Евгения Онегина» тиражом 1200 экземпляров. Издание отстает от написания на 3–4 главы.

И. И. Шарлемань. Михайловская площадь в Санкт-Петербурге в XIX веке

В середине октября Пушкин поедет из Михайловского в столицу, и эта поездка станет исторической. На станции Боровичи поэт, случайно вступив в карточную игру, проиграет 1600 рублей[13]– но это повседневный, вовсе не исторический проигрыш (в Михайловском Александр Сергеевич лечился от лудомании – в карты на деньги там практически не играл, но как только выезжал за пределы вотчины – неутолимая страсть к игре возобновлялась).

Словесный портрет в интерьере

«Это человек небольшого роста, на первый взгляд не представляющий из себя ничего особенного. Если смотреть на его лицо, начиная с подбородка, то тщетно будешь искать в нем до самых глаз выражения поэтического дара. Но глаза непременно остановят вас: в них вы увидите лучи того огня, которым согреты его стихи – прекрасные, как букет свежих весенних роз, звучные, полные силы и чувства».

(Александр Никитенко, цензор)

«Евгений Онегин». Первое издание

Экстраординарное событие произойдет на станции Залазы. Пушкин совершенно неожиданно столкнется с арестованным одноклассником Кюхельбекером, которого жандармы везли из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую. Под впечатлением этой поразительной случайной встречи (оба понимали, что видятся в последний раз) Пушкин пишет одно из самых своих трогательных стихотворений, которое он прочтет 19 октября на квартире у лицейского старосты Михаила Яковлева.

Бог помочь вам, друзья мои,
В заботах жизни, царской службы,
И на пирах разгульной дружбы,
И в сладких таинствах любви!

Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море
И в мрачных пропастях земли!

А вообще поэт везет в Петербург череп (у уважающего себя поэта всегда должен быть с собой череп) – чтобы провести на семейном торжестве у Дельвигов знаменитый перформанс со стихами и историческим троллингом.

Прими ж сей череп, Дельвиг, он
Принадлежит тебе по праву…

После этого Александр Сергеевич целый год будет безвылазно жить в Петербурге (этот период займет второе место по постоянству местопребывания; на первом месте – жизненный отрезок в том же Петербурге с августа 1817 по июль 1819 года – 22 с половиной месяца).

Словесный портрет в интерьере

«…это был среднего роста, почти низенький, человечек с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, вертлявый, с порывистыми ужимками, с приятным голосом, в черном сюртуке, в темном жилете, застегнутом наглухо, в небрежно завязанном галстуке».

(Михаил Погодин)

Год в Санкт-Петербурге

Не дремлет сыщик Максим фон Фок[14], который приставлен к Пушкину для внимательного наблюдения. Пишет в докладной, что Пушкин искренне любит государя, так как постоянно поднимает тосты на обедах в его честь (…меня должны прозвать Николаевым, или Николаевичем, ибо без него я бы не жил; он дал мне жить и, что гораздо более, – свободу: виват!..). В целом приятная работа – сидеть за одним столом с Пушкиным, есть и пить за счет бюджета, фиксируя происходящее в отчетах.

Минута славы

…печатных экземпляров недостает любителям очаровательной поэзии Пушкина!..

А приятное у Пушкина – это встреча после семилетнего перерыва с Жуковским, который дарит ему перо, полученное от Гете. Пушкин тут же заказывает для пера красный сафьяновый футляр. В прошлый раз Жуковский дарил Пушкину свой портрет – что ни встреча, то подарок…

Н. П. Репин. Декабристы в Читинском у композитора уже есть – надо благодарить деньгами.

К слову о подарках: в Мангейме 21-летний Моцарт бедствовал, при этом перед предстоящей дорогой нужно было запастись деньгами. Но вместо денег местные аристократы по традиции одаривали молодого композитора часами (местные часовщики успешно раскручивали свой бизнес). У Вольфганга было уже пять пар часов. И тогда, выступая у богатых господ, Моцарт после сыгранных пьес стал демонстративно вынимать из разных карманов часы, как бы измеряя, достаточно ли быстро он играет в этот вечер; господа понимали: часы у композитора уже есть – надо благодарить деньгами.

Минута славы

«…Пушкин уже стал первостепенным поэтом… можно думать, что лучшие его творения, долженствующие упрочить его славу… хранятся еще у него в портфеле». (Николай Полевой)

Вернемся к Василию Андреевичу: прочитав «Бориса Годунова», Жуковский снова поражен (но в этот раз, поразившись, оставил автора без подарка): там подозрительно много знаний человеческого сердца – где он все это берет? (Про Моцарта тоже спрашивали – у него миллион мелодий, даже в аккомпанементе, – откуда он их берет?)

Минута славы

«Нельзя не порадоваться быстрому разливу славы нашего любимого поэта А.С. Пушкина».

Из рецензии на московскую премьеру балета «Кавказский пленник, или Тень невесты»

К слову о портретах: 1827 год – это год двух самых известных портретов Пушкина: Тропинина и Кипренского, причем работа Кипренского будет выставлена на публичное обозрение в Петербургской академии художеств в сентябре. Портрет был заказан Антоном Дельвигом, и Пушкин позировал Оресту Кипренскому летом в Фонтанном Шереметьевском доме. После ранней кончины Дельвига поэт выкупит портрет для себя (портрет будет передаваться по наследству) и напишет про работу Кипренского: «Себя как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит».

А. Арефов-Багаев. Предполагаемый портрет Анны Керн

Льстит не льстит, но показывает: Пушкин на вершине славы.

Минута славы

«Все – мужчины и женщины – старались оказывать ему внимание, которое всегда питают к гению». (Анна Оленина)

Ну а в конце года Пушкин впервые встречает Анну Оленину на балу у Тизенгаузен и Хитрово. «Увидела самого интересного человека своего времени и выдающегося на поприще литературы», – очень официально написала в дневнике Аннет. Любовь с первого взгляда не прошла. Не пройдет и со второго.

Пошел 1828 год – приехавшая из Москвы в Читу Александра Муравьева передает через частокол только что прибывшему из Шлиссельбургской крепости Пущину листок с пушкинским стихотворением «Мой первый друг, мой друг бесценный». Трудно себе представить, что ощутил Пущин – уставший, измученный, подавленный, – читая мрачной и холодной сибирской зимой за пять тысяч километров от Пушкина его знаменитые строки… В одной старой доброй песни пелось: «Как ему стало тепло, вы поймете сами». Это особая страница в истории русских эмоций.

И еще: не только люди преодолевают огромные расстояния, но и тексты. Путешествуют, находят адресата, связывают нас. И нам становится теплее.

Обычно медиатором в пушкинскую эпоху работал Сергей Соболевский, но один раз роль посредника пришлось брать на себя и Пушкину – сестра Ольга сообщила ему, что давеча вышла замуж и Александр должен теперь сообщить об этом родителям. Сергею Львовичу при сообщении сделалось дурно. Надежда Осиповна же проявила ганнибальский характер и, выстояв, дала задание Александру и Анне Керн (которая активно общалась с Пушкиными-старшими) – торжественно встретить молодоженов в пустовавшей квартире Дельвигов, временно уехавших на Украину.

Позже молодожены Павлищевы переедут на улицу Марата[15]. Там поселится и Арина Родионовна, туда нередко будет заходить и Пушкин (потом Павлищевы переедут на Большой Казачий переулок – Пушкины вообще любили переезжать).

Неизвестный художник. Евгений Боратынский

Родственные связи не так интересны недремлющему фон Фоку. Донесение руководитель сыска пишет о том, что Пушкин практически каждый день встречается с Жуковским, которого он называет Жулковским, – полагая, что все поэты, раз им удается писать в рифму, – жулики. Зачем они так часто встречаются? Не замышляют ли чего?

Жуковский ничего особенного не замышлял. Вернувшись в 1827 году из путешествия по Европе, он занял четыре комнаты на верхнем этаже дома на Миллионной, 35 (и потом жаловался, что так трудно подниматься по лестнице), – на этом месте через 12 лет будет строиться Новый Эрмитаж с мощными атлантами. Интересно, что там же (с 1826 года) в течение шести лет до замужества проживала Александра Осиповна Россет, с которой Пушкин скоро познакомится на балу у Елизаветы Михайловны Хитрово.

Минута славы

«Не сыщется кабинета государственного мужа и ученого, частной библиотеки или будуара светской дамы, где бы его не встречали с восторгом…» (Н. Борхард)

Весна 1828 года началась с сообщения Бенкендорфа о том, что Государь Император с большим удовольствием читал шестую главу «Евгения Онегина». Лермонтов таких приятных вестей никогда не получал (впрочем, однажды царь уже готов был похвалить Михаила Юрьевича – когда ошибочно принял Максима Максимовича за героя нашего времени; осознав, что это авторская ловушка, царь прогневался на поэта печали еще больше). А в конце марта император присутствовал при поднятии и водружении на подножку первой колонны Исаакиевского собора (наверняка там был и Пушкин). Собор возводится параллельно «Евгению Онегину» (написание текста – то же строительство, только из слов) и заметно отстает от романа.

Весна 1828 года – время самой интенсивной коммуникации двух Александров Сергеевичей – благо и жили они месяц-другой в одной гостинице. Пушкин ценил общение с умными людьми (Грибоедова, который привез в Петербург Туркманчайский мирный договор, он оценит так: «Это один из самых умных людей России»).

Первая шестерка умных собеседников Пушкина: Петр Чаадаев, Николай Тургенев, Павел Катенин, Павел Пестель, Владимир Раевский и Александр Грибоедов. Отдельной строкой – Евгений Боратынский, о котором национальный гений скажет: «Он у нас оригинален, ибо мыслит».

Как-то раз Адам Мицкевич обратил внимание, что Пушкин не читал некоторых философов – Пушкин немедленно перевел разговор на другую тему. После его ухода Мицкевич удивился гениальности Пушкина, который, при всех недостатках своего образования, мог сделать так много для литературы…

Заключив мирный договор с Персией, можно начинать войну с Турцией – в апреле Пушкин и Вяземский посылают письма Бенкендорфу с просьбой разрешить им присоединиться к действующей армии. Это третий военно-патриотический порыв у поэта. Первый был девять лет назад, после зимней болезни 1819 года – тогда Александр выбирал между армиями (дивизиями) Павла Дмитриевича Киселева и Михаила Федоровича Орлова (склоняясь к последнему), но потом переключился на восхитительные заседания «Зеленой лампы». В феврале 1828 года, передавая Бенкендорфу шестую главу «Онегина» для императора, поэт высказал желание служить при армии. На этот раз стремление поэтов показать туркам силу русского духа (а для Пушкина – опробовать наслаждение в бою) несколько неожиданно перекрывает великий князь Константин Павлович, предупредивший Бенкендорфа: «…Как бы они ни старались выказать преданность, они не принадлежат к числу тех, на кого можно было бы положиться…» И Бенкендорф отвечает Пушкину, что империя благодарит их за порыв, но все места в армии уже заняты. Так что вы – в резерве, на листе ожидания. Через 100 лет в схожей ситуации будут петь: «в Красной армии штыки чай найдутся, без тебя большевики обойдутся».

Неизвестный художник. Летний сад. Вид на Михайловский замок

Пушкин не унимается и обращается вновь: хорошо, если в армию нельзя, отпустите в Париж, только хорошо отпустите – на полгода. В Париж очень хочется – бог с ней, с армией!.. У Вяземского даже возникает идея – поехать в Европу литературным квартетом: Пушкин, Вяземский, Крылов, Грибоедов, – сначала в Лондон, оттуда в Париж, и везде показываться в качестве африканских жирафов (русских поэтов), а потом напечатать путевые заметки и окупить уверенными продажами затраты на путешествие…

Но и в Париж император не отпускает: вы слишком расстроите ваши финансовые дела, Александр Сергеевич!..

Оставшись без Парижской весны и Балканского наступления, Пушкин в апреле 1828 года начинает ухаживать за Анной Олениной (это ведь тоже наступление, осада и приступ), называет ее «драгунчиком» и всерьез влюбляется…

Ходит маленькая ножка,
Вьется локон золотой…

Вместе с маленькой ножкой они катаются на пироскафе, и впервые (в том же мае) Пушкин посещает знаменитую дачу Олениных в Приютине – счастливые мечты приближающего семейного блаженства нарастают не по дням, а по часам…

Пустое вы сердечным ты
Она, обмолвясь, заменила
И все счастливые мечты
В душе влюбленной возбудила.

Пушкин-тигр подстерегает «драгунчика» Аннет в Летнем саду, куда она выезжает на прогулки с гувернанткой-англичанкой, и негодует страшно, если ее там не дождется…

Увы! Язык любви болтливый,
Язык неполный и простой,
Своею прозой нерадивой
Тебе докучен, ангел мой…

Александр Сергеевич уже примеривал свою фамилию на Аннет, уже видел, как по приютившему его Приютину (где так хорошо кормили – одни сливки чего стоили! А творог! А кулебяки!..) бегают их кудрявые детишки, ведь он мечтал жить по-горациански – вдали от средоточия шума, безумных трат и светской грязи…

П. Соколов. Портрет Анны Олениной

«Убегаю из города и выбираю для жительства маленькую одинокую деревеньку, с грациозным домиком, окруженным оливковым садом и виноградником, где провожу дни в полном спокойствии, вдали от толпы, от шума, от дел, постоянно читаю и пишу». (Петрарка)

Но – недолго музыка влюбленности играла. У Пушкина была хроническая болезнь – отсутствие взаимности в отношениях, которые поэт считал для себя серьезными. В августе Пушкин получил резкий отказ от родителей Олениной.

Возможно, причиной отказа стали сплетни о якобы сказанном поэтом: «Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой я уж слажу сам». Кроме того, за Пушкиным как раз в конце июня был учрежден секретный надзор, о чем Алексей Оленин, как член Государственного совета, должен был знать. Да и слухи об отношениях поэта с Анной Керн[16] тоже могли сыграть свою роль. Так или иначе – категорический отказ.

Сказать, что Александр Сергеевич здорово обозлился на Олениных – это не сказать ничего…

Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел…

Как всерьез влюбился, так всерьез и обозлился, превратившись в яростного тигра… В дальнейшем поэт старался с Олениными не пересекаться.

За 20 лет до этого Людвиг ван Бетховен также пережил второй отказ. Как и для Пушкина, разрыв с графиней Жозефиной Дейм стал для Бетховена мощным ударом по самолюбию. Без всяких объяснений великий композитор был отвергнут (а чтобы избежать разъяснений и встреч, Жозефина с сестрой Терезой и двумя сыновьями оперативно уехала за границу).

Дж. Доу. Портрет Аграфены Федоровны Закревской

Анна Алексеевна Оленина потом очень долго не выходила замуж. Уже после смерти Пушкина в возрасте 32 лет она составила счастье полковника лейб-гвардии Гусарского полка Федора Андро. Переехала в Польшу[17], а овдовев, – в Волынскую губернию в имение младшей дочери Антонины Уваровой. Покинет этот мир «драгунчик» Аннет через восемь лет после установки памятника Пушкину в Москве на Тверской.

Был у поэта и второй объект ухаживаний (резервный) этого петербургского периода – Аграфена Закревская (эстафету влюбленности в нее Пушкин получил от Боратынского). Ей Александр адресует конструктивистскую метафору – «как беззаконная комета в кругу расчисленном светил», но с мыслями о личном счастье нужно было распрощаться: Аграфена была замужем за генерал-губернатором Финляндии и министром внутренних дел.

Прощаться в этом году – в начале июня – пришлось и с Грибоедовым. Сначала был прощальный завтрак на квартире Андрея Жандра на Итальянской[18]. А когда приехали в Царское Село, пока перепрягали лошадей[19], Грибоедов велел подать бутылку любимого бургундского, бутылку розового шампанского и закуску, но никто ни к чему не притронулся – до того было грустно.

Будто знали, что больше не увидятся никогда.

Чтобы рассеять печаль и расшевелить судьбу, блокирующую его личное счастье, Пушкин много играет в карты, записывая во время игры мелом на рукаве строки, которые приходят ему в голову (в состоянии игрового азарта рифмы бежали навстречу мыслям гораздо быстрее – только успевай фиксировать на рукавах). За игрой (скорее всего, на даче – на Черной речке) он слышит анекдот от Сергея Григорьевича Голицына, по прозвищу Фирс[20], о трех картах – и очертания нового текста еще неясно, но уже замаячили в голове.

Неизвестный художник. Арина Родионовна

Лето 1828 года приносит трагичное и неприятные события. В конце июля умирает Арина Родионовна, и Пушкин не мог не быть на отпевании во Владимирской церкви и на Смоленском кладбище. И дважды в течение лета в присутствии петербургского военного губернатора поэт дает показания по поэме «Гаврилиада». «Не мое! – каждый раз говорит Пушкин. – Держал в руках этот текст, когда учился в Лицее, с возмущением читал, но написать такое не мог. Это немыслимо!..» Однако затем в личном письме своему Главному Цензору признается в авторстве. Император, прочитав письмо Пушкина, прекращает дознание – автор отделался отложенным чистосердечным признанием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

До Воронежа во всех трактирах давали традиционные щи с нервно пытавшимися выплыть из супа тараканами. – Здесь и далее – примеч. авт.

Вернуться

2

У обоих Александров Сергеевичей было по две официальные аудиенции с царем; но если неофициально Грибоедов общался с Николаем Павловичем только один раз – еще когда он императором не был, – то Пушкин разговаривал с Николаем I и в Царскосельском парке, и особенно часто – на балах.

Вернуться

3

Строчка из монолога Гамлета Уильяма Шекспира в переводе Бориса Пастернака.

Вернуться

4

Жена Семена Семеновича Горбункова говорила в подобном случае: «Завербовали…»

Вернуться

5

Кроме хозяина, тексту удивлялись: Дмитрий Веневитинов, Петр Чаадаев, Михаил Виельгорский и Иван Киреевский.

Вернуться

6

Своим дальним родственником – в его доме состоится второе чтение «Бориса Годунова»

Вернуться

7

С определенной погрешностью это напоминает другое известное царское высказывание об искусстве: «Распустились тут без меня!.. Что за репертуар у вас? Надо что-нибудь массовое петь, современное: трали-вали, тили-тили, это нам не… тили-тили, это вам не трали-вали…»

Вернуться

8

Которой посвящена «Лунная соната».

Вернуться

9

Ныне жена Михаила Орлова – декабриста, получившего, благодаря стоянию брата Алексея на коленях перед императором, ссылку под надзор за 200 километров от Москвы вместо сибирской каторги.

Вернуться

10

Соболевского прозвали брюхом Пушкина – он все время его кормил – и дома, и по трактирам возил.

Вернуться

11

У Пушкина всего лишь около 150 памятников, тогда как у Ленина – раз в 40 больше.

Вернуться

12

После преждевременной смерти Антона Софья выйдет замуж за брата Евгения Боратынского.

Вернуться

13

Более двух миллионов рублей на нынешние деньги.

Вернуться

14

Образованный и вежливый человек, руководивший жандармским сыском и агентурной работой.

Вернуться

15

Сегодня – самый центр Петербурга, а тогда это была улица Грязная и считалась чуть ли не окраиной.

Вернуться

16

Две Анны – Оленина и Керн – были двоюродными сестрами.

Вернуться

17

Супруг был президентом Варшавы.

Вернуться

18

В том же доме, где жила пианистка Мария Шимановская.

Вернуться

19

По чину дипломата, едущего в Тифлис и далее в Персию, готовили семь лошадей.

Вернуться

20

Внука Натальи Петровны Голицыной.

Вернуться