Дейл Карнеги

Неизвестный Линкольн

От автора бестселлера «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей»

Первое издание на русском языке

КАК И ПОЧЕМУ БЫЛА НАПИСАНА ЭТА КНИГА

Как-то весной, пару лет назад, я завтракал в отеле «Дисарт» в Лондоне и по привычке пытался найти кусочек американских новостей между строк «Морнинг пост». Как обычно, мои поиски успехом не увенчались, но в то удачное утро я сделал для себя великое открытие: последняя статья газеты, названная «Отец Палаты общин», начинала новую колонку под заголовком «Человек и воспоминания». В этот особенный для меня день и несколько последующих колонка была посвящена Аврааму Линкольну. Но писали не о политической деятельности президента, а о его личных качествах и личной жизни: о его многочисленных неудачах и провалах, о невероятном великодушии, о его огромной любви к Энн Рутледж и трагической женитьбе на Мэри Тодд.

Статья пробудила во мне недюжинный интерес, поскольку первые двадцать лет своей жизни я провел на Среднем Западе, недалеко от родины Линкольна, и к тому же всегда был страстно заинтересован историей Соединенных Штатов.

До этого мне казалось, что я знаю биографию Линкольна, но вскоре выяснилось обратное. Деликатность ситуации была в том, что я – американец – приехал в Англию и, прочитав статьи ирландца в английской газете, выяснил, что жизнь Линкольна является одной из самых обворожительных страниц в истории человечества. Не знаю, насколько данное обстоятельство задевало меня, но статьей я был восхищен. К тому же долго переживать мне не пришлось: вскоре у меня была дискуссия на эту тему с несколькими моими соотечественниками, и оказалось, что мы в одной лодке. Все, что они знали о своем великом президенте, было несколько фактов: родился он в деревянной хижине; ходил несколько миль за книгами, затем читал их ночью, располагаясь прямо на полу перед печкой, которую время от времени разжигал; позже стал юристом; рассказывал забавные истории, говорил, что нога человека должна быть достаточно длинной, дабы достичь земли; его называли «Честным Эйбом»; в политике стал известен дебатами со Стивеном Арнольдом Дугласом; избрался президентом США; носил шелковую рубашку; освободил рабов; выступил в Геттисберге; говорил, что хочет знать, какой виски предпочитает Грант, чтобы послать баррель такого же и другим своим генералам, и был убит в ложе вашингтонского театра.

Воодушевленный статями «Морнинг пост», вскоре я отправился в библиотеку британского музея и прочел несколько биографических книг о Линкольне. Каждая книга все больше увлекала меня, и в конце концов я был настолько поглощен этим, что решил сам написать такую книгу. Но, если честно, у меня не было ни желания, ни способностей произвести на свет академический трактат для ученых и любителей истории, множество прекрасных книг такого рода уже существовало, и я чувствовал, что нужна какая-то другая книга. Книга, которая смогла бы вкратце рассказать интереснейшие отрывки его деятельности нашим занятым современникам. И вот с таким настроем я начал эту самую книгу писать.

Сначала я трудился в Европе, почти целый год, затем еще два года поработал над книгой в Нью-Йорке, но в конце концов порвал все, что успел написать к тому времени, и, выбросив в мусорную корзину, отправился в Иллинойс, чтобы писать о Линкольне на той же земле, где мыслил и трудился он сам. Месяцами я жил среди людей, отцы которых помогали «Честному Эйбу» строить забор, обрабатывать землю и везти свиней на рынок. Рылся среди старых книг и писем, среди речей, полузабытых газет и старинных судебных записей, пробуя понять Линкольна. Лето я провел в маленьком городке Питерсберге, который находится на расстоянии мили от восстановленной деревушки Нью-Сейлем, где Линкольн провел счастливейшие годы своей жизни, да и наверняка важнейшие с точки зрения формирование его личности. Там он ежедневно проходил несколько миль, чтобы в продуктовом магазине изучать право, работал кузнецом, судил петушиные бои и лошадиные скачки, там же влюбился и остался с разбитым сердцем. Даже в годы своего расцвета число жителей Нью-Сейлема не превышало сотни, а весь период его существования составляет около десяти лет, она была заброшена вскоре после того, как Линкольн оставил деревушку, и до недавних времен ласточки и летучие мыши гнездились в полуразрушенных хижинах, а на улицах пасли скот. Однако несколько лет назад штат Иллинойс взял эти места под особую опеку, объявив общественным заповедником, и построил копии деревянных хижин, которые стояли там за сто лет до этого. И теперь заброшенный Нью-Сейлем выглядит даже лучше, чем во времена Линкольна. Нетронутыми остались только поседевшие дубы, под которыми Линкольн учился, затеивал драки и познал истинную любовь. Каждое утро я брал свою печатную машинку и ехал туда из Питерсберга и половину книги написал под этими самими дубами. Рядом текла извилистая река Сангамон, а кругом тянулись леса и поля, наполненные мелодией пения птиц, сиявших своими разноцветными перьями среди ветвей деревьев. Работать там было одно удовольствие. И только там я смог почувствовать истинного Линкольна.

Много времени я проводил там летними ночами, когда берега реки оглашал плач жалобного козодоя, а сияющая на небосклоне луна освещала одинокую таверну Рутледжей. Я представлял, как именно в такие вечера молодой Эйб Линкольн и Энн Рутледж под пение ночных птиц гуляли рука об руку по этим же местам и, любуясь звездами, строили романтические грезы, которым так и не суждено было сбыться. Уверен, что именно здесь Линкольн нашел то великое счастье, которого больше в жизни так и не испытал.

Готовясь написать главу о смерти возлюбленной Линкольна, я занес в автомобиль складной столик с печатной машинкой и поехал по деревенским дорогам посреди свиных ферм и пастбищ, пока не доехал до тихого и уединенного местечка, где и была похоронена Энн Рутледж. Могила выглядела безнадежно заброшенной, и, чтобы подойти поближе, мне пришлось растоптать заросшую траву и ползучие растения. С этого места, куда приходил плакать Линкольн, и начиналась история его несчастья.

Еще несколько глав книги были написаны в Спрингфилде: некоторые в гостиной старинного дома, где Линкольн прожил шестнадцать несчастных лет, некоторые – у того стола, где он написал свою первую инаугурационную речь, остальные же там, где он встречался и ссорился со своей будущей женой – Мэри Тодд…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В Харродсберге, когда-то он назывался Форт-Харрод, жила женщина по имени Энн Макгинти. Старые истории поговаривают, что Энн и ее муж привезли первых свиней и уток в Кентукки, а также первую упряжку. Еще говорят, она была первой женщиной, которая делала масло в этих отсталых, пустынных местах. Но по-настоящему Энн стала знаменитой, сотворив великое экономическое и текстильное чудо. На таинственной индийской земле хлопок нельзя было ни купить, ни вырастить, а поголовье овец уничтожали волки, так что найти хоть какой-то материал, из которого можно было бы сшить одежду, стало для приезжих практически невозможно. И тогда изобретательная Энн Макгинти нашла способ прясть нить и делать «ткань Макгинти» из смеси двух материалов – крапивы и шерсти буйвола. Оба были дешевыми и имелись в достатке. Это стало невиданным открытием. Домохозяйки ехали за пятьдесят и сто миль, чтобы в ее хижине научится новому ремеслу, и когда они плели и вязали, конечно же, еще и болтали, и чаще всего не про крапиву и шерсть. Болтовня быстро перерастала в сплетню, и вскоре хижина Энн стала известна в округе как пункт информационных скандалов. А самым востребованным скандалом в те времена были внебрачные связи, которые по закону еще и являлись преступлением. Только представьте себе, какой невиданной наглостью на этом фоне считалось рождение внебрачного ребенка. И, очевидно, мало какое занятие доставляло унылой душе Энн то истинное удовлетворение, которое она получала при разоблачении проступка очередной бедной девочки, после чего сразу же бежала к присяжным рассказывать новости.

Судебные записи квартальных сессий в Форт-Харроде частенько рассказывают похожие дуг на друга истории несчастных женщин, обвиненных в аморальном поведении, с жирной заметкой «по донесениям Энн Макгинти».

Весной 1783го в Харродсберге были рассмотрены семнадцать дел, восемь из которых за внебрачные связи. Среди этих записей был один приговор, вынесенный присяжными 24 ноября 1789 года, с надписью: «Люси Хэнкс – за распутство». Но это не было первым проступком Люси, первое было за несколько лет до этого, в Вирджинии: Судебные записи по данному делу, были довольно скупы: только голые факты и ничего связующего, хотя и по ним можно было понять суть истории. Основные, так сказать, улики были изложены достаточно детально.

Дом семьи Хэнкс в Вирджинии был расположен на узкой полоске земли, ограниченной с одной стороны рекой Раппаханноком, с другой Потомаком. На той же узкой земле жили и Вашингтоны, и Ли, и Картеры, и Фентлерои, и другие семьи голубых кровей. Местные аристократы регулярно посещали церковную службу в местной часовне, так делали и многие бедные и необразованные семьи в округе, вроде семьи Хэнкс.

Естественно, Люси Хэнкс присутствовала на второй воскресной службе в ноябре 1781 года, когда генерал Вашингтон организовал большой прием, пригласив генерала Лафайета посетить местную церковь. Каждый жаждал увидеть прославленного француза, который всего месяц назад помог Вашингтону одержать победу над лордом Корнуэллом вблизи Йорктауна. И когда последний гимн был спет, а благословение произнесено, прихожане разошлись по сторонам, чтобы пожать руки двум героям войны.

Но у Лафайета были и другие пристрастия, кроме военных и государственных дел: он был чрезмерно заинтересован в молодых красавицах. У него даже была привычка: почувствовав себя под чьим-то взглядом, он обращался к красавице с комплиментом и старался обязательно поцеловать ее. И то утро не стало исключением: перед церковью Христа он поцеловал ни много ни мало семь девушек и в промежутке высказал наверняка больше слов, чем священник, прочитавший третью главу Евангелия от Святого Луки.

Одной из семи счастливиц и была Люси Хэнкс. А с этого поцелуя началась цепочка событий, которые повлияли на будущее Соединенных Штатов не меньше, чем вся военная деятельность Лафайета…

На той службе присутствовал богатый холостяк голубых кровей, который смутно знал Хэнксов как необразованную, бедствующую семейку из другого мира. И в этот момент ему показалось, что Лафайет поцеловал Люси Хэнкс с чуть большим рвением и энтузиазмом, чем остальных девушек. А поскольку наш плантатор считал Лафайета не только военным гением, но и великим ценителем красивых дам, то наверняка погрузился в мечты о Люси Хэнкс. На этих мыслях его вдруг осенило: ведь многие из признанных по всему миру красавиц происходили из таких же бедных слоев, как и Люси, а некоторые даже были беднее. К примеру, леди Гамильтон или же мадам Дюбарри, внебрачная дочь немощного портного. Она хотя и сама была неграмотной, но правила всей Францией во времена Луи XV. Упомянутые исторические факты оказались очень кстати, придавая еще большую изощренность страстным мечтам молодого аристократа.

Все вышесказанное было в воскресенье. В понедельник он осмыслил происшедшее еще раз, а следующим утром уже стоял у той самой хижины, где жила семейка Хэнкс. Богач предложил Люси работу служанки в своем особняке на ферме. К тому времени у него уже было несколько рабов, и в служанке он вовсе не нуждался: так что на Люси были возложены несколько легких дел по дому, да и обращались с ней вовсе не как со служанкой…

У богатых семей Вирджинии было принято отправлять своих сыновей на учебу в Англию, и работодатель Люси не был исключением. Он окончил Оксфорд и принес с собой в США несколько своих любимых книг.

Однажды, проходя мимо библиотеки, он увидел Люси, листавшую иллюстрации одной из исторических книг с полотенцем в руках. Для служанки такое было недопустимо, но вместо замечаний и упреков он закрыл дверь библиотеки, сел рядом с ней и прочел несколько отрывков из описаний картин, объяснив их смысл. Люси прослушала все с огромным интересом, а в конце, к его удивлению, заявила, что хочет научиться грамоте.

В наши дни трудно даже представить, насколько шокирующим было такое высказывание служанки в 1781 году. Ведь тогда в Вирджинии не было ни одной общей школы, и больше половины правящего класса не умела писать даже свое имя, а вместо подписи практически все дамы высшего света ставили галочку. И тут появилась служанка, пожелавшая научиться грамоте. Видные люди штата назвали бы такое недопустимым, если не возмутительным. Но работодателю Люси идея пришлась по душе, и он взялся быть ее учителем. В тот же вечер после ужина хозяин позвал служанку в библиотеку и начал обучать буквам алфавита. После нескольких уроков он взял ее за руку, когда та держала перо, и показал, как нужно чертить буквы. Молодой аристократ обучал Люси довольно длительное время и, надо отметить в его честь, делал это очень даже успешно: до нас дошел экземпляр ее рукописи, судя по которому Люси писала достаточно красиво, с пышным и выразительным почерком. В нем отражены характер и индивидуальность автора. Кстати, она писала практически без ошибок, а если вспомнить, что орфография самого Джорджа Вашингтона была далеко не идеальной, то достижения служанки можно смело назвать значительными.

Вечерами после занятий учитель и ученица садились рядышком и под сиянием восходящей луны любовались страстно танцующим пламенем камина. И, конечно же, она влюбилась в своего хозяина и доверилась ему. Но доверилась больше, чем нужно было… Начались тревожные дни, пропал сон, она не могла нормально есть, вид стал бледным и вялым. Игнорировать правду было уже невозможно, и Люси все рассказала своему любимому.

Сначала он даже подумал о женитьбе, но недолго: последовали мысли о семье, друзьях, социальном положении – осуждение окружающих, сплетни, неудобные сцены… Такое было недопустимо.

Вскоре служанка и вовсе стала ему мешать, и, выдав ей немного денег, хозяин выгнал ее, подальше от себя.

Со временем окружающие начали показывать на Люси пальцем и избегать ее. А одним воскресным утром она выдала по тем временам небывалую сенсацию: принесла своего внебрачного ребенка в церковь. «Добрые» прихожане были в недоумении: одна из них встала и потребовала: «Выгнать эту шлюху немедленно».

Это стало последней каплей: отец Люси не смог больше терпеть оскорбления в адрес своей дочери. И, погрузив в повозку свое незначительное земное имущество, семья Хэнкс выехала через камберлендский проход на дороги Дикого Запада. Вскоре они обосновались в Форт-Харроде, Кентукки. Здесь их никто не знал, и Люси удавалась намного эффективнее лгать про мужа.

Но в Форт-Харроде Люси была так же привлекательна и дружелюбна с мужчинами, как и в Вирджинии. Она была в центре внимания, и это даже льстило ей, так что на этот раз заблудиться было намного легче… Кто-то заговорил о ее распутстве, начались сплетни, и в конце концов случай был детально обсужден у Энн Макгинти. И, как уже было сказано, именно с ее помощью жюри присяжных обвинила Люси Хэнкс в прелюбодеянии. Как полагается, было издано соответствующее уведомление, но местный шериф, знавший, что для обвиняемой закон не имеет особой важности, положил судебную бумажку к себе в рюкзак и поехал охотиться на оленей, оставив ее в покое.

Все это произошло в ноябре. В марте присяжные снова собрались. И снова появились уже знакомые женщины с теми же сплетнями и клеветой против Люси, утверждая, что непристойная девка должна ответить в суде на выдвинутые против нее обвинения. Естественно, было издано еще одно уведомление, но дерзкая и смелая девушка порвала ее и швырнула в лицо судебным приставам. Следующее заседание присяжных было намечено в мае, и на этот раз, без сомнения, Люси была бы арестована, если бы не появление в гуще этих событий некоего молодого человека: его звали Генри Спэрроу. Он прискакал к хижине Люси, оставил свою лошадку у двери и, войдя внутрь, наверняка сказал следующее: «Люси! Я не могу допустить, чтобы эти глупые женщины несправедливо обвиняли тебя в непристойном поведении. Я люблю тебя и хочу на тебе жениться». В общем, было сделано предложение руки и сердца.

Но, невзирая на трудности, Люси не бросилась в его объятия, поскольку не хотела дать еще один повод для сплетен – якобы Спэрроу был вынужден на ней женится. «Мы должны подождать Генри, – ответила она,– я должна доказать всем, что могу жить с достоинством, и если через год ты все еще захочешь жениться на мне, то я выйду за тебя». 26 апреля 1790 года Спэрроу взял с нее слово, и через год они поженились. Кстати за этот год не было слышно ничего о судебных заседаниях по делу Люси.

Происшедшее оставило команду Макгинти в дураках, и, заточив языки, они стали сплетничать с еще большим усердием: брак долго не продлится, Люси скоро вернется к своим старым трюкам, и так далее… Слухи быстро распространились и об этом стало известно Генри. Решив защитить семью, он предложил жене переехать на Запад, где окружение будет относится к ним дружелюбнее. Но даже мысль о побеге была для Люси недопустимой: «Я не шлюха, – заявила она с гордостью, – и не собираюсь скрываться. Я буду жить в Форт-Харроде и поборю всех сплетниц». И время показало, что она была права: воспитав восьмерых детей, Люси вернула себе честное имя в той же общине, где когда-то была объектом непристойных насмешек. Кстати, двое ее сыновей стали священниками, а один из внуков – сын незаконнорожденной дочери, стал президентом Соединенных Штатов Америки. И звали его Авраам Линкольн.

Я рассказал эту историю, чтобы показать ближайших предков Линкольна. Он сам придавал большое значение своему деду из аристократов Вирджинии.

Уильям Херндон был партнером Линкольна по адвокатской конторе в течение двадцати лет и, скорее всего, знал его лучше всех на свете. К счастью, он написал трехтомный труд о биографии президента, вышедший в 1888-м. Это одна из самых значимых среди многочисленных работ о Линкольне. Ниже приведена цитата из первого тома:

«Насколько я помню, мистер Линкольн лишь однажды заговорил про свое происхождение и своих предков. Это было приблизительно в 1850-м, когда мы на его повозке ехали на судебное заседание в Менард, Иллинойс. Процесс, в котором мы должны были участвовать, прямо или косвенно наверняка имел отношение к наследственным связям. Во время поездки он впервые при мне заговорил о своей матери: вспоминал ее черты, называл и даже пересчитывал те, которые он унаследовал от нее. И в ходе разговора упомянул, что она была незаконнорожденной дочерью Люси Хэнкс и фермера или плантатора голубых кровей из Вирджинии. Он заверил, что именно последнее и является источником его логики, аналитического мышления, интеллектуальной активности, амбиций и вообще всех тех качеств, которые положительно отличают его от остальных членов семьи Хэнкс. Его теория в дискуссиях о наследственности была основана на том, что незаконнорожденные дети чаще оказываются физически и интеллектуально более развитыми и намного успешными, нежели от законного брака. И, естественно, свою изощренную натуру и лучшие качества Линкольн считал наследством от неизвестного аристократа.

Откровение вызвало у него грустные воспоминания о матери. Когда повозка подпрыгнула на неровностях дороги, он с грустью сказал: «Господи, храни мою маму, всем, что я имею или надеюсь приобрести, я обязан ей», – и погрузился в тишину. Наша дискуссия прекратилась: некоторое время мы проехали, не сказав ни слова. Он стал грустным и задумчивым – наверняка из-за откровения, которое только что сделал.

Линкольн создал вокруг себя барьер, внутрь которого я не смел заглянуть. Его слова и меланхоличный тон глубоко тронули меня. Эти впечатления я никогда не забуду».

2

Мать Линкольна, Нэнси Хэнкс, воспитали ее дядя и тетя, и по всей вероятности она не имела никакого образования. Известно лишь что вместо подписи она ставила крестик.

Нэнси прожила в темном, глубоком лесу и мало с кем дружила. Когда ей исполнилась двадцать два, она вышла замуж за, наверное, самого безграмотного и ничтожного человека во всем Кентукки: это был тупой и невежественный поденщик и несостоявшийся охотник за оленями, которого звали Томас Линкольн. В округе он был известен как Линхорн – его все так называли. Томас был разбойником, бродягой и неудачником одновременно. Скитаясь туда-сюда, он брался за любую попавшуюся работу, когда голод заставлял его: некоторое время работал на дорожных стройках, затем косил сено, ловил медведей, вспахивал землю, очищал зерно, строил деревянные хижины и так далее.

Согласно старым записям, в трех разных случаях, Томас был нанят как тюремный надзиратель и даже получил оружие. А в 1805 году округ Хардин, штат Кентукки, платил ему шесть центов в час за поимку и расстрел сбежавших рабов. Но чувства денег у него никогда не было: в течение четырнадцати лет он работал на ферме в Индиане и за весь этот период не смог собрать больше десяти долларов за год. Находясь в глубокой нищете, когда его жена была вынуждена сшивать свою одежду дикими шипами, Томас поехал в Елизабеттаун, зашел в магазин и по кредиту взял для себя шелковые подтяжки, а вскоре после этого на аукционе купил саблю, заплатив три доллара. И наверняка носил свои подтяжки и саблю, даже когда ходил без обуви.

Сразу после женитьбы Линкольн переехал в город и попробовал себя в качестве плотника. Он получил работу по строительству хижины, но не смог хотя бы правильно отмерить и срезать бревна. В итоге работодатель категорически отказался заплатить за его бездарные старания, и последовали три судебных разбирательства. Но, несмотря на свою безграмотность, Том все же начал осознавать, что его место в лесу. И вскоре переехал с женой обратно в нищую, разорившуюся ферму на краю леса и больше не смел оставлять ферму ради города.

Недалеко от Элизабеттауна тянулась огромная безлесная территория, известная в то время, как «Бесплодная степь». В течение нескольких поколений местные индейцы поджигали леса и заросли, освобождая место жесткой траве прерий, дабы создать благоприятные условия для стад диких буйволов, на которых они охотились.

Именно в этой «Бесплодной степи» в 1808-ом Том Линкольн купил ферму за 66,7 цента за акр. Там был охотничий барак – грубая, недостроенная хижина, окруженная дикими яблонями. В полумиле текла Саут Форк – приток реки Нолин, а весной кругом расцветал кизил. В летнее время в голубых просторах неба лениво кружил ястреб, а тонкие растения качались под мягким ветром, как необъятное зеленое море.

Лишь немногие имели глупость поселится в тех краях, так что зимой это была самая изолированная и безлюдная часть Кентукки.

И именно в этом охотничьем бараке, на краю безлюдной степи, глубокой зимой 1809 года появился на свет Авраам Линкольн. Он родился воскресным утром, в постели из жердей, покрытым шелухой. Февральская буря задувала снег в щели между бревнами хижины и рассыпала вокруг медвежьей шкуры, которая прикрывала Нэнси Хэнкс и ее ребенка. Ей было суждено умереть в тридцать пять, всего через девять лет, измотанной болезнями и трудностями жизни первооткрывателя. Она никогда не знала счастья: где бы она ни жила, ее преследовали сплетни о незаконнорожденности. Как жаль, что тем утром она не смогла взглянуть в будущее и увидеть мраморный мемориал, который последующие поколения воздвигли на месте ее страданий в знак огромной благодарности.

В те времена для Дикого Запада бумажные деньги были довольно сомнительным средством торговли, большая часть из них и вовсе никакой цены не имела. В итоге чаще всего для оплаты использовались шкуры, меха, копченое мясо, виски и различные фермерские продукты, вплоть до свиней. Иногда даже священники брали виски в качестве оплаты за свои услуги. И вот осенью 1816 года, когда Аврааму было семь лет, старина Том Линкольн обменял свою ферму на примерно четыреста галлонов виски и вместе с семей переехал вглубь диких и безлюдных лесов Индианы. Густо заросшие деревья и кусты были настолько плотными, что дорогу приходилось буквально пробивать. Именно в этих местах Авраам Линкольн правел следующие четырнадцать лет своей жизни: «Обряд в кустах», так описывал все это Денис Хэнкс.

Когда семья доехала, первый зимний снег уже выпал, и Том Линкольн в спешке построил некий трехсторонний шалаш. Сегодня это скорее подошло бы под навес: не было ни пола, ни дверей, ни окон, только три стены и крыша из сена и ветвей. А четвертая сторона была абсолютно свободной для снега, дождя, холода и ветров. Сегодня даже чуть-чуть продвинутый фермер в Индиане не оставит свой скот или свиней зимовать в таком диком бараке, но Том подумал, что этого вполне достаточно для него и его семьи в течение длительной зимы 1816–1817годов, одной из самых суровых и холодных зим в нашей истории. Нэнси Хэнкс и ее дети спали как собаки, обернувшись в кучу листьев и медвежьих шкур, разбросанных на полу в углу шалаша. Еды не было вообще: ни масла, ни молока, ни яиц, ни фруктов, ни овощей и даже картофеля. Пытались они исключительно дикими животными и орехами. Томас Линкольн попробовал разводить свиней, но медведи были настолько голодными, что съели всех заживо.

В течение нескольких лет в Индиане Авраам Линкольн увидел несравнимо более суровую нищету и бедность, нежели тысячи рабов, которых он позже освободил.

Дантисты в тех местах тоже были редкостью, ближайший доктор жил за тридцать пять миль. Так что когда у Нэнси болел зуб, вероятнее всего, Том делал то же, что и все пионеры: вытачивал колышек из дерева, ставил один конец в корень больного зуба и со всех сил бил камнем с другого конца.

С давних пор первопоселенцы среднего запада страдали от мистической болезни известной как «молочный недуг». Она была фатальной для скота, овец, лошадей, а иногда даже стирала с лица земли целые людские поселения. Никто не понимал, что является причиной болезни, и в течение сотни лет это озадачивало медиков. Только в начале нашего века ученые смогли выяснить, что яд, вызывающий недуг, передается животным от растения, известного как агератина, которое бурно развивается на лесных пастбищах и в затемненных ущельях, продолжая до сих пор забирать свою дань с человеческих жизней. Люди заражаются в основном посредством коровьего молока. Каждый год аграрный департамент штата Иллинойс вывешивает плакаты в окружных судах и администрациях, предупреждая фермеров о необходимости искоренить это растение с пастбищ.

Осенью 1818-го смертоносное бедствие пришло в долину Бухорн, Индиана, убивая целые семьи.

Нэнси Линкольн по хозяйству помогала медсестра, жена Питера Брунера – охотника на медведей, хижина которого была всего в полумиле. После распространения болезни миссис Брунер скончалась, и скоро Нэнси тоже почувствовала себя плохо: голова кружилась, а в животе началась дикая боль. После суровой рвоты ее еле-еле перенесли в убогую постель из шкур и листьев. Ее ноги и руки были ледяными, в то время как тело буквально горело. Она без остановки просила воды, все больше и больше. Том Линкольн глубоко верил в различные знаки и предзнаменования, и, когда во вторую ночь болезни жены, собака стала долго и жалобно выть возле хижины, он потерял всякую надежду, убедившись, что она умирает. Вскоре Нэнси была не в состоянии даже поднять руку с постели и с большим трудом могла говорить, да и то шепотом. Позвав Авраама и его сестру к себе, мать попыталась поговорить с ними. Дети наклонились к постели. Она пожелала, чтобы дети любили друг друга, верили в Бога и жили так, как она учила. Это были последние слова Нэнси Хэнкс. Ее горло и внутренние органы были уже парализованы.

5 октября 1818 года, в седьмой день своей болезни, мать Авраама Линкольна скончалась после продолжительной комы.

Том Линкольн положил две медные монеты на ее веки, чтобы держать их закрытыми, затем пошел в лес, повалил дерево и срезал с него грубые и неровные доски, которые скрепил деревянными гвоздями. И в этот недоделанный гроб он положил измотанную и несчастную дочь Люси Хэнкс…

Два года назад он привелз ее сюда на санях и теперь на тех же санях потащил ее тело на вершину густо заросшего холма, за четверть мили, и похоронил без какого-либо обряда и траурной церемонии.

Такой оказалась судьба матери Авраама Линкольна. Скорее всего, мы уже никогда не узнаем, как она выглядела и вообще какой женщиной была, поскольку большую часть своей короткой жизни она провела в глухом лесу и оставила незначительное впечатление у знавших ее людей.

Вскоре после смерти Линкольна один из его биографов решил собрать всю возможную информацию о матери президента. К тому времени уже полвека ее не было в живых. Он опросил немногочисленных людей, которые при жизни видели Нэнси Хэнкс. Но их воспоминания были так же туманны, как забытый сон. Опрошенные не смогли хотя бы конкретно описать ее внешность: один помнил ее как крепкую и толстую, другой же наоборот – худощавую и нежную, один припоминал ее черноглазой, второй – кареглазой, а третий был уверен, что глаза у нее были сине-зеленые. Денис Хэнкс, ее кузен, проживший с ней под одной крышей пятнадцать лет, писал, что она была светловолосой, но через несколько страниц поменял цвет ее волос на черный.

Спустя шестьдесят лет после ее смерти не было даже каменной доски, указывающей место ее погребения. И сегодня местонахождение ее могилы известно лишь приблизительно: Нэнси похоронена рядом со своей дядей и тетей, которые воспитали ее, но точно сказать, какая из трех является ее могилой, невозможно.

После смерти жены Том Линкольн построил новую хижину: она имела четыре стены, но не было ни пола, ни окон, ни дверей. На входе висела грязная медвежья шкура, а внутри было мрачно и гнусно.

Отец проводил большую часть своего времени на охоте, в лесу, оставляя двух своих сирот следить за хозяйством. Сара готовила еду, а Авраам следил за очагом камина и приносил воду из родника, за милю. Не имея ни ножа, ни вилки, они ели руками, которые не всегда были чистыми, поскольку доставка воды была настоящим испытанием, а мыла не было вообще. Нэнси готовила мыло из растений, но маленький запас, который она оставила после смерти, давным-давно иссяк, а дети, и тем более Том Линкольн, не знали способ приготовления, так что жить проходилось в грязи. В течение долгих и холодных зим они не разу не мылись и изредка стирали свою грязную и запачканную одежду. Хижина не проветривалась, солнечные лучи вообще не попадали внутрь: свет был только из камина или от свиного жира, и постель из листьев и шкур буквально гнила. Из точного описания хижин по соседству можно лишь представить, на что была похожа бесхозная хижина Линкольнов, зараженная блохами и ползучими паразитами. Даже старина Том Линкольн не смог терпеть эту грязь больше года: он решил заново жениться и поправить запущенное хозяйство.

Тринадцать лет назад он сделал предложение одной девушке из Кентукки, по имени Сара Буш. Тогда она ему отказала и вышла замуж за тюремщика из округа Хардин, но недавно тюремщик скончался и оставил ее одну с тремя детьми и небольшими долгами. И теперь Том посчитал, что настал подходящий момент для обновления своего предложения: так что он пошел к реке, вымылся, потер песком затвердевшие от грязи руки и лицо, привязал саблю и через темные и густые леса начал свой поход в Кентукки. Дойдя до Элизабеттауна, он купил другую пару шелковых подтяжек и, посвистывая, продолжил свой марш по улицам города.

Все это было в 1819-м, когда происходили значимые события: люди говорили о прогрессе, пароход впервые пересек Атлантику…

3

К пятнадцати годам Линкольн выучил алфавит и умел даже читать, правда, с большими трудом, но писать у него не получалось. И вот осенью 1824 года некий бродячий учитель из глубоких лесов обосновал школу в поселении поблизости, на берегу реки Пиджен. Линкольн с сестрой каждый день проходили четыре мили через дикие леса, чтобы учится у Азеля Дорси: так звали учителя. Дорси создал что-то вроде «устной школы»: дети учили все вслух. Он думал, что таким образом может понять, насколько дети восприимчивы, и ходил по классу с линейкой в руках, нанося удары тем, кто сидел тихо. В условиях такой «гласности» каждый ученик изо всех сил пытался перекричать остальных. Школьный шум иногда можно было услышать за полмили.

Линкольн ходил в школу в шляпе из беличьего меха и брюках из оленей шкуры, которые были значительно короче и не доставали до его обуви, оставляя несколько сантиметров его тонких и синеватых голеней открытыми перед снегом и холодами. Школа располагалась в недостроенной хижине. Высота еле-еле позволяла учителю встать в полный рост. Не было даже окон: с каждой стороны просто вырезали бревно, а отверстия прикрыли бумагой, чтобы пропустить свет. Пол и скамейки были сделаны из разрезанных вдоль бревен.

Уроками по чтению для Линкольна были отрывки из Библии, а для письменных задач он брал экземпляры рукописей Вашингтона и Джефферсона. Его почерк был похож на их: всегда чистый и ясный. Часто неграмотные соседи ходили за несколько миль, чтобы Авраам писал их письма.

С тех пор самой важной в жизни Линкольна была учеба. Но школьных часов было для него слишком мало, и он продолжал свои уроки дома. А поскольку в те времена бумага была редким и очень дорогим товаром, он писал на деревянной доске кусочками древесного угля. А иногда даже высекал на ровных частях бревен в стенах хижины и, когда они полностью покрывались высеченными буквами и фигурами, шлифовал их скобелем и начинал заново.

Не имея возможности купить книгу по арифметике, он одолжил одну у знакомого, скопировал ее на листы бумаги, размером в печатный бланк, и заплетал их шнуром. Получилась его собственная самодельная книга. После смерти президента его мачеха все еще хранила части этой самой книги.

В школе Линкольн стал показывать способности, которые резко отличали его от других учеников лесных поселений. Он начал записывать свои мысли на разные темы: иногда даже получались стихи. Время от времени он читал свои записи соседу Уильяму Вуду для критики. Мысли школьника привлекли его внимание, и Вуд навсегда запомнил эти рифмы. А один из местных юристов был настолько впечатлен его статей про национальную политику, что отправил ее на печать. Другую же статью – против пьянства – опубликовала газета из Огайо.

Но публикация его трудов была позднее, а на первое сочинение в школе Линкольна подтолкнули жестокие игры его сверстников: они ловили черепах и засовывали им в зад горящий уголь. Линкольн потребовал прекратить это и в гневе разнес уголь голой ногой. И первым его эссе стало мольба о прощении у животных. Именно тогда молодой Линкольн показал свое глубокое сопереживание к страданиям других, которое было его основным качеством.

Спустя пять лет он некоторое время посещал другую школу, но тоже не регулярно, «по маленькому», как сам говорил. Этим и закончилась все его формальное образование: в совокупности – не больше года школьных занятий. И когда в 1847 году, став членом Конгресса, заполнял биографическую листовку, на вопрос «какое у вас образование» он ответил коротко, одним словом – «неполноценное». А после выдвижения на должность президента в одной из речей сказал: «Став взрослым, я знал немного и теперь каким-то образом умею лишь читать, писать и вычислять по закону чисел, но не более того. Я почти не ходил в школу, а мои незначительные преимущества в сфере знаний приобретал от случая к случаю, будучи вынужденным».

А кем вообще были его учителя: бродячие недоучки, которые верили в ведьм и считали, что земля плоская. И тем не менее в коротких и беспорядочных занятиях он сумел воспитать в себе одни из самых ценных качеств с точки зрения университетского образования: любовь к знаниям и жажду к учебе.

Способность читать открыла перед Линкольном новый и волшебный мир, о котором он раньше и не мечтал. Она изменила его, расширила кругозор и дала новое видение мира. И в последующие четверть века чтение было доминирующей страстью его жизни.

Мачеха Линкольна принесла с собой маленькую библиотеку из нескольких книг: Библия, «Басни Эзопа», «Робинзон Крузо», «Путешествие Пилигрима» и «Синбад-мореплаватель».

Мальчишка часами изучал бесценные сокровища. Библию и «Басни Эзопа» он держал под рукой и перечитывал так часто, что они оказали значительное влияние на манеру его речи и образ мышления. Но этих книг оказалось недостаточно: ему нужно было больше, и, не имея денег на книги, он начал одалживать их у знакомых. Пройдя несколько миль вниз по реке Огайо, он взял от некого юриста копию Пересмотренных законов Индианы. Именно тогда Линкольн впервые прочел Декларацию независимости и конституцию Соединенных Штатов. Затем у соседнего фермера, у которого иногда работал, одолжил две или три биографических книги. Среди них была «Жизнь Вашингтона» Парсонса Уимса. Книга заворожила Линкольна: он читал до поздней ночи, пока мог различать буквы, а перед сном ставил книгу между бревнами хижины, чтобы продолжить чтение, как только покажутся первые лучи солнца. И однажды ночью во время дождевой бури книга сильно промокла. Владелец отказался взять ее обратно, и Линкольну пришлось косить сено для скота целых три дня, чтобы рассчитаться. Но самым богатым его открытием при заимствовании книг стали «Уроки Скотта». Она дала ему первые инструкции по выступлениям на публике и познакомила со знаменитыми речами Цицерона, Демосфена и героев Шекспира. Прогуливаясь под деревьями с открытой книгой в руках, Эйб произносил советы Гамлета к игрокам или повторял речь Антония над мертвым телом Цезаря: «Друзья, римляне, соотечественники, одолжите свои уши, я пришел не превозносить Цезаря, а хоронить его…»

Дойдя до строк, которые ему особенно нравились, Линкольн мелом писал их на куске древесины. И в конце концов создал таким образом книгу из досок, в котором были все понравившиеся ему отрывки. Их он носил с собой повсюду и перечитывал до тех пор, пока не выучил многие длинные поэмы наизусть. Иногда в качестве ручки использовал перо, смоченное в соке лесных ягод. Скоро чтение так завлекло Линкольна, что даже во время земельных работ он не мог оторваться от любимого занятия и, пока стада лошадей паслась на краю кукурузного поля, он сидел на заборе и продолжал читать. А вечерами, вместо того чтобы ужинать со всей семьей, брал кукурузное печенье в одну руку, книгу – в другую и, расположив ноги выше головы, терялся в печатных строках.

В сезон судебных заседаний будущий президент часто ходил за пятнадцать миль к речным поселениям, чтобы послушать выступления адвокатов во время судебных заседаний. Позднее, работая на поле с друзьями, он швырял в сторону лопату и вилку, оседлывал забор и повторял речи юристов из Рокпорта или Бунвилля. В иной раз он копировал мимику грубо кричащего баптистского священника, который проводил службу в маленькой церкви реки Пиджен, по воскресеньям. А однажды взял с собой на поле юмористическую книгу с заголовком «Шутки Куина». И когда, сидя на бревне читал вслух отрывки из книги, прилегающий лес заполнялся громким хохотом его аудитории.

Фермеры, которые нанимали Авраама, называли его «бездельником, ленивым бездельником». И он признавал это, отвечая: «Отец учил меня работать, но никогда не учил любить работу».

Но вскоре старина Том Линкольн издал беспрекословный приказ: «Вся эта клоунада должна немедленно закончиться». На что юный Эйб никак не отреагировал, продолжая рассказывать шутки и говорить речи. И вот в один прекрасный день в присутствии толпы рабочих старик изо всех сил ударил Аврааму по лицу, повалив его на землю. Парень заплакал, но ничего не ответил. Уже тогда между отцом и сыном росла некая отчужденность, которая не исчезла до конца их жизни. И, несмотря на то, что Линкольн в финансовом плане заботился о своем отце в период его старости, все же в 1851-м не навестил его, когда тот лежал при смерти: «Не уверен, что наша встреча будет радостной, а не болезненной…»

Зимой 1830-го «молочная болезнь» опять появилась, посеяв смерть в той самой долине Бухорн. Наполненный страхом и унынием, бродяга Том Линкольн тут же избавился от всех своих свиней и зерновых запасов, продал зараженную паразитами ферму за восемьдесят долларов и, погрузив всю свою семью и имущество на самодельную громоздкую повозку, первую в его жизни, отправился в Иллинойс: в долину, которую индейцы называли Сангамон – «Земля с изобилием еды».

Хорошенько поорав на быков, он передал кнут Аврааму, и повозка тронулась. Две недели быки еле-еле таскали огромную повозку, которая скрипела и стонала в глухих лесах и на холмах Индианы. То же самое продолжалось уже на пустынных и безлюдных прериях Иллинойса, покрывшихся к тому времени желтой сухой травой высотой в шесть футов.

Во время этого путешествия Линкольн в Винсенте впервые увидел печатную прессу: тогда ему было двадцать один.

На десятый день эмигранты остановились на площади суда, и спустя двадцать шесть лет Линкольн точно показал то место, где стояла повозка, сказав: «Тогда я не думал, что у меня есть достаточно способностей, чтобы стать юристом».

Вот что написал об этом Херндон:

«Мистер Линкольн однажды описал мне это путешествие. Он вспоминал, что земля не успела полностью согреться после зимних холодов, и в течение дня поверхность оттаивала, а ночью опять замерзала, делая тем самым поездку на повозке с быками особенно тяжелой и утомительной. Мостов никаких не было, и, следовательно, они были вынуждены ехать вдоль рек до тех пор, пока не находили подходящий участок для перехода. По утрам воды рек были слегка заморожены, и быки с каждым шагом пробивали круглые отверстия на тонком льду. Среди прочих вещей Линкольны взяли с собой и маленького щенка, который был вынужден бегать за повозкой, но бедняге было тяжело догонять быков, и на полпути питомец безнадежно отстал от хозяев. До следующего перехода реки он не появился, и только с другого берега, в последний раз осматривая дорогу в его поисках, Линкольн увидел жалостно воющую собачку, который отчаянно подпрыгивал у ледяных вод, не осмеливаясь войти в реку. Было немыслимо развернуть повозку и перейти реку обратно ради щенка, так что старший в семье в спешке принял решение продолжить путь без него. “Но для меня была недопустима даже мысль о том, чтобы бросить собаку, – вспоминал Линкольн, – Стянув обувь и носки, я бросился обратно в воду и триумфально вернулся с дрожащим животным в руках. Его счастливый взгляд и другие проявления собачей благодарности сполна отплатили мои старания”».

Пока быки таскали повозку Линкольнов сквозь прерии, Конгресс в накале эмоций обсуждал вопрос о том, имеет ли каждый из штатов право выйти из Союза. И во время этих дебатов Дэниел Уэбстер, знаменитый своим мелодичным голосом, с трибуны Сената Соединенных Штатов произнес речь, которую позже Линкольн назвал величайшим экземпляром ораторского искусства Америки. Она известна как «Ответ Уэбстера Хейну», и заканчивается следующими словами: «Свобода и Союз, отныне и навсегда, едины и неразделимы». И впоследствии именно этот принцип стал политической религией Авраама Линкольна.

В этом эмоциональном вопросе о разделении Союза точка была поставлена только спустя треть века, но не могучим Уэбстером, не гениальным Клеем и не знаменитым Кэлхуном, а неуклюжим, нищим и малоизвестным погонщиком волов, который в тот момент направлялся в Иллинойс, в штанах из оленьей кожи и шапке из енота, и с неудержимой радостью подпевал:

«Привет, Колумбия, веселый штат,

Если ты не пьян, то будь ты проклят…»

4

Линкольны поселились на лесной территории, простираающейся по отвесным берегам реки Сангамон. Эйб помогал отцу рубить деревья, строить хижину, очищать землю от травы и зарослей. На паре запряженных быков он вспахал пятнадцать акров земли и посадил кукурузу, затем оградил все поле забором из рассеченных бревен. В первый год ему пришлось наняться батраком и выполнять всякую попавшуюся работу у соседних фермеров: обрабатывать землю, косить траву, вспахивать ряды, закалывать свиней и так далее.

Первая зима, которую они провели в Иллинойсе, оказалась одной из самых суровых в истории штата. Прерии покрыло снегом толщиной в пятнадцать футов, погибал скот, холод истребил даже оленей и диких индеек, от переохлаждения часто умирали люди. И в ту зиму Линкольн-младший договорился срезать целую тысячу бревен ради пары брюк из серой джинсовой ткани, окрашенной белой корой грецкого ореха. Каждый день он должен был пройти три мили до места работы, переходя реку Сангамон. И во время одного из таких переходов каноэ Линкольна перевернулась, и он оказался в ледяной воде, а пока выбирался из реки и добежал до ближайшего дома, который принадлежал майору Уорнику, его ноги замерзли. Целый месяц он не мог даже ходить и был вынужден лежать перед камином у Уорников, рассказывая хозяевам разные истории и перечитывая тома «Статутов Иллинойса». Правда, по совместительству молодой Авраам еще и ухаживал за дочерью Уорника, но идея майору жутко не понравилась: чтобы он – майор Уорник – выдал свою дочь за этого неуклюжего и необразованного батрака, у которого нет ни денег, ни земли, ни перспектив… никогда!

У Линкольна и вправду не было земли или другого имущества, но проблема была в том, что он и не хотел этого. Проведя двадцать два года на ферме, он был сыт всем этим, презирая мелкую работу и изолированную монотонную жизнь. Стремясь к разнообразию и приобщению к разным социальным явлениям, он хотел такую работу, которая позволила бы ему общаться с большим количеством людей, собрать вокруг себя толпу и заставить их шуметь своими рассказами.

Как-то раз, еще в Индиане, Эйб помогал переправить плоскодонную баржу вниз по течению реки, в Новый Орлеан. И вот счастье – у него было захватывающее приключение: ночью, когда баржа была пришвартована у плантации некой мадам Дюкенс, на борт сползла банда чернокожих, вооруженных ножами и палками. Они планировали убить членов экипажа, выбросить их тела в реку и направить груз вниз по течению – к своему логову в Новом Орлеане. Линкольн выхватил дубинку и своими длинными и мощными руками вытолкнул троих мародеров в реку, а затем стал преследовать остальных уже на берегу. И во время той самой драки один из нападавших ударил ножом по лицу Линкольна, оставив глубокий шрам до конца жизни.

После этого случая Том Линкольн был уже не в состоянии удержать сына на пионерской ферме. Однажды увидев Новый Орлеан, Эйб быстренько нашел для себя новую работенку на реке: со своим сводным братом и кузеном они рубили деревья, срезали из них бревна, отвозили их на лесопилку и делали плот длиной в восемьдесят футов. После чего грузили на корабль бекон, кукурузу и свиней и плыли вниз по Миссисипи. За все это они получали пятьдесят центов в день плюс премиальные. Линкольн готовил для экипажа еду, рулил судном, играл в «Севен Ап», рассказывал истории и пел громким голосом:

«Строгий турок в чалме, презирающий мир,

Ходит гордо в скрученных бакенбардах,

И никто ему не мил…»

Путешествия по реке оставили на Линкольна глубокое впечатление на долгие годы.

Рассказывает Херндон:

«В Новом Орлеане Линкольн впервые встретился с жестокостью рабства. Он увидел избитых и замученных негров в цепях, и в нем восстало чувство справедливости и правды против античеловечного явления, а его душа и мысли были пробуждены на реализацию того, что он так часто читал и слышал. Без сомнения, товарищи Линкольна правильно заметили, что именно тогда рабство навсегда ранило его душу. Как-то утром, прогуливаясь по городу, трио встретило аукцион рабов. Продавали привлекательную и энергичную мулатку. Она проходила тщательную «экзаменацию» в руках продавцов: ее лапали в разных местах, в спешке передвигали по всей сцене, словно лошадь, дабы показать, как она двигается, и, как говорил аукционист, желающие могли бы удовлетворится с ее помощью, для проверки «живучести» предлагаемого объекта. Все это было настолько отвратительным, что Линкольн тут же отошел, наполненный ненавистью, и, позвав к себе своих товарищей, сказал: “Ради бога, парни, давайте уйдем отсюда. Если у меня когда-нибудь появится шанс уничтожить все это (имеется ввиду рабство), то я буду действовать жестко”».

Со временем Линкольн подружился с Дентоном Оффутом, человеком, который нанял его на ту самую работу. Оффуту нравились его шутки, рассказы и скромная натура. Как-то он поручил ему срезать несколько бревен и построить хижину для продуктового магазина в маленьком поселке Нью-Сейлем, состоящем из пятнадцати – двадцати домов, которые находились на холме, окруженном рекой Сангамон. Линкольн стал продавцом в том самом магазине, одновременно присматривая за складом и лесопилкой. И последующие шесть лет он провел в Нью-Сейлеме, шесть лет, которые оказали огромное влияние на его дальнейшую судьбу.

В селе орудовала жестокая и драчливая банда головорезов, словно восставшая из ада. Их называли «Парнями из шалфейной рощи». Шайка постоянно хвасталась, что они могут выпить больше всех виски, хлеще всех ругаться, лучше всех драться и побить любого во всем Иллинойсе. Хотя в глубине души они не были такими уж злыми: честные, искренние и великодушные парни, которые просто очень любили выпендриваться. Так что они были весьма огорчены, когда хвастливый Дентон Оффут, приехав в Нью-Сейлем, громогласно объявил о физической непобедимости своего продавца. Банда решила преподать выскочке пару уроков. Но в реальности уроки оказались абсолютно противоположного содержания: молодой гигант победил в соревнованиях по бегу и прыжкам, а своими экстраординарными длинными руками мог бросить кувалду или толкнуть пушечное ядро дальше их всех. Кроме того, он рассказывал смешные истории и своими повестями из глухих лесов, заставлял их хохотать часами.

В Нью-Сейлеме венцом карьеры Линкольна был день, когда он поборолся силами с лидером «Парней из шалфейной рощи», Джеком Армстронгом: пока парни готовились, все поселение собралось под белыми дубами, чтобы посмотреть на это зрелище. И победа над Армстронгом стала триумфом Эйба. С той поры «Парни из Шалфейной рощи» стали его друзьями и вскоре доказали свою верность: они назначили Линкольна судьей на проводимых ими лошадиных бегах и петушиных боях. А позднее, когда Линкольн остался без работы и кровли над головой, они приютили и накормили его.

Здесь же, в Нью-Сейлеме, у Линкольна появилась возможность побороть свои страхи и выступить перед толпой: возможность, которую он искал долгие годы. В Индиане у него была лишь незначительная аудитория – небольшая группа полевых рабочих. А в Нью-Сейлеме было самое настоящее образованное общество, которое собиралось каждый воскресный вечер в столовой таверны Рутледжей. Линкольн присоединился к ним с большим энтузиазмом и сразу же стал гвоздем программы: рассказывал истории, читал свои собственные стати, начинал эмоциональные дискуссии по самым разным темам, вплоть до смены течения реки Сангамон. Это был бесценный опыт, который расширил горизонт его мышления и пробудил первые большие амбиции. И вскоре Линкольн понял, что у него есть необычная способность повлиять на людей с помощью слов и что знания повышают его самоуверенность и бодрость духа, как ничто другое.

Через несколько месяцев магазин Оффута закрылся, и Линкольн остался без работы. Приближались выборы, и штат был погружен в политику, так что он решил подзаработать с помощью своего красноречия. Под настоятельством Ментора Грэхема, учителя местной школы, он четыре недели поработал над своим первым публичным посланием, в котором объявлял о своей кандидатуре на выборах в законодательное собрание штата. В качестве приоритетных задач были отмечены внутренние реформы, смена течения реки Сангамон, реформы в сфере образования, юстиции и так далее.

В конце этой речи говорилось:

«С рождения я оказался на самом низу общества. У меня не было ни богатства, ни влиятельных родных или друзей, которые заступились бы за меня. И если добрые люди при всей своей мудрости посчитают нужным оставить меня на дне, то все равно я не буду слишком огорчен, поскольку разочарования для меня стали обыденным».

Спустя несколько дней в Нью-Сейлем прискакал всадник с ужасающими новостями: вождь индейцев сауки, Черный Ястреб, встал на тропу войны со всеми своими соплеменниками. Они терроризировали прибрежные районы реки Рок, поджигая хижины, похищая женщин и убивая крестьян. В панике губернатор Рейнолдс объявил сбор добровольцев. Безработный кандидат без гроша в кармане тоже примкнул к добровольцам на тридцать дней. Линкольн даже был избран командиром и попробовал отдавать приказы «Парням из шалфейной рощи», которые в ответ просто послали его к черту.

Согласно Херндону, Линкольн всегда описывал свое участие в войне Черного Ястреба, как «нечто вроде выходной прогулки и разворовывания куриц». Позднее, выступая в Конгрессе, он объявил, что не атаковал ни одного краснокожего и даже не видел индейцев, но частенько делал нападки на дикую луковицу, и было множество кровавых встреч с москитами.

Вернувшись с войны, капитан Линкольн заново погрузился в свою политическую компанию: с рукопожатиями ходил от хижины к хижине, рассказывал истории, великодушно соглашался со всеми и во всем и выступал повсюду, где только находил подходящую толпу. Но на выборах Эйб потерпел поражение, получив не больше трех голосов из двухсот восьми бюллетеней Нью-Сейлема. Но спустя два года он опять выдвинулся и на этот раз одержал победу, после чего был вынужден занять деньги, чтобы купить подходящую для законодательного собрания одежду. В 1836, 1838 и 1840 годах Линкольн также был переизбран.

В те времена в Нью-Сейлеме жил один бездельник, по имени Джек Келсо, жена которого была вынуждена приютить жильцов в своем доме, пока муж рыбачил, играл на скрипке и читал поэзию. Большинство жителей городка смотрели на него свысока, считая его неудачником. Но Линкольн был глубоко впечатлен Келсо и был с ним в дружеских отношениях. До встречи с ним Бернс или Шекспир не имели для Линкольна особого значения: они были всего лишь именами, и, скорее всего, неопределенными и туманными. Но, услышав «Гамлета» и «Макбета» в исполнении Келсо, он впервые в жизни осознал, какую симфонию может создать английский язык: бесконечная красота и буря эмоций. Шекспир, конечно, запал в душу Линкольну, но его настоящую любовь завоевал Бобби Бернс. У него даже было некое чувство родства с Бернсом. Тот, как и Линкольн, был нищим и родился в хижине ничуть не лучше хижины Линкольнов и тоже был деревенским парнишкой, парнишкой, для которого разрушение гнезда полевой мышки было большой трагедией и настолько значимой, что это событие можно было взять и увековечить в поэме. Поэзия Шекспира и Бернса открыли Линкольну совершенно новый мир мышления, чувств и красоты. Но самым удивительным для него было следующее: ни Шекспир и ни Бернс не имели университетского образования, да и в школе учились не больше его самого. Иногда Линкольн смел думать, что, может быть, и он, необразованный сын безграмотного Тома Линкольна, создан для прекрасных творений, и роль продавца в магазине или рабочего кузнечной лишь временное занятие. С тех пор Шекспир и Бернс стали его любимыми авторами. Шекспира он читал больше, чем всех остальных авторов вместе взятых, и это оставило значительный след в его манере речи. Даже в Белом доме, когда бремя гражданской войны чертила на его лице глубокие морщины, Линкольн продолжал уделять Шекспиру значительную часть своего времени. Будучи всегда занятым, он успевал обсуждать поэмы со знатоками Шекспира и всюду брал с собой записки с понравившимися отрывками. А за несколько дней до убийства два часа читал вслух «Макбета» в узком кругу друзей. Так что влияние безнадежного ньюсейлемского рыбака Джека Келсо чувствовалось и в Белом доме…

Основатель Нью-Сейлема и владелец местной таверны был южанином: Джеймс Рутледж, у которого была прелестная дочь – Энн. Линкольн впервые встретил ее, когда ей было всего девятнадцать, и, невзирая на то, что она была помолвлена с богатейшим купцом Нью-Сейлема, сразу же влюбился в голубоглазую красавицу с золотыми волосами. Хотя Энн уже согласилась стать женой Джона Макнейла, они все же должны были ждать два года, пока она училась в колледже. И, спустя немного времени после переезда молодого Линкольна в Нью-Сейлем, случилась странное событие: Макнейл продал свой магазин и объявил, что возвращается в Нью-Йорк, чтобы со всей семьей переехать обратно в Иллинойс. До отъезда он открыл Энн некий секрет, что просто ошеломило ее, но молодая и влюбленная девушка все же поверила в его историю, и через несколько дней, пожелав Энн удачи, Макнейл оставил Нью-Сейлем, с обещаниями о частой переписке.

К тому времени Линкольн уже стал почтальоном поселения. Почтовая карета приносила почту дважды в неделю, но, поскольку отправка писем была дорогим удовольствием – от шести до двадцати пяти центов, количество почты было незначительным. И Линкольн носил почту в своей шляпе, встречающие его горожане спрашивали о наличии писем на свои имена, после чего почтальон выволакивал содержимое шляпы и начинал рыться в нем.

Энн Рутледж приходила за письмом дважды в неделю: первое пришло спустя три долгих месяца. В нем Макнейл оправдывался, будто раньше не мог писать, поскольку заболел по дороге в Огайо и лежал целых три недели, про остальное время– ни слова. Следующего письма пришлось ждать еще три месяца, но лучше бы его вообще не было: слова были холодными и неопределенными. В нем Макнейл писал о тяжелой болезни своего отца, о том, что кредиторы отца преследуют его, и он не знает, когда сможет вернуться. После этого долгие месяцы Энн следила за почтой, ожидая следующего письма, которое так и не пришло. И она стала сомневаться в искренности чувств своего жениха. Увидев ее страдания, Линкольн выразил готовность найти Макнейла, но Энн отказалась, сказав: «Он отлично знает, где я, и если сам не хочет мне написать, то я тем более не должна искать его».

Вскоре она рассказала отцу о страшной тайне Макнейла, которую тот раскрыл ей перед отъездом: оказалось, он жил под вымышленным именем, и зовут его не Макнейл, как думали в Нью-Сейлеме, а Макнамара. Свой поступок он объяснил тем, что из-за неудачного бизнеса в Нью-Йорке его отец погряз в огромных долгах, и он, будучи старшим сыном, приехал на Запад за заработком. А поскольку не хотел быть обремененным материальной поддержкой своей семьи в период тяжелых начинаний, то решил скрыть свое имя, дабы родные не смогли найти его: забота о семье могла помешать развитию его бизнеса. Но теперь, когда он крепко встал на ноги, должен перевезти своих родителей к себе в Иллинойс и поделиться с ними своим успехом.

Известие стало сенсацией в Нью-Сейлеме. Люди называли все это подлой ложью, а Макнейла мошенником. Из-за сплетен ситуация стала еще хуже: может, он был уже женат или убежал от нескольких жен, кто знает; а может, ограбил банк или убил кого-нибудь… может, он был тем, может, он был этим… Тем не менее Энн должна благодарить Бога за то, что он ее оставил: таковым было решение городка. Линкольн ничего не говорил, но думал о происшедшем постоянно. Ведь в конце концов он получил шанс, о котором так долго мечтал и молился…

5

Таверна Рутледжей была грубовато построенной деревянной хижиной, потрепанная суровой местной погодой. Ничто не отличало ее от тысяч других хижин тех краев. Незнакомец не обратил бы на нее никакого внимания, но Линкольн не мог отвести глаз: душой и сердцем он постоянно был там, в его глазах хижина заполняла весь мир, она была всем. Каждый раз, когда он пересекал порог таверны, его сердце выскакивало из груди. Одолжив копию поэм Шекспира у Келсо, он растягивался на прилавке магазина и перечитывал одни и те же строки:

«Но, душа моя, что там за свет в окне?

Это восток, а Джульетта – это солнце!»

Затем, сам того не замечая, Линкольн закрывал книгу и часами впадал в мечты, лежа на прилавке. Он вспоминал каждое слово, которое Энн говорила прошлым вечером, и каждую секунду, проведенную с ней. Есть одна примечательная история, которая ярко описывает волнительные отношения двух влюбленных: в те времена соревнования по вышиванию были очень популярны, и Энн часто приглашали на такие мероприятия, где ее тонкие пальцы управляли иголкой с невероятной нежностью и артистизмом. По привычке Линкольн провожал ее до места состязания, а вечером возвращался за ней. Но однажды он гордо вошел с ней в комнату и сел рядом. Мужчин на таких мероприятиях обычно не бывало, и Энн вся покраснела, сердце начало биться сильнее, и от волнения она сделала несколько неправильных швов. Заметив происходящее, проницательные дамы неоднозначно улыбнулись, а дальновидный организатор состязания сохранил ее работу и, после того, как Линкольн стал президентом, гордо выставлял своим гостям, указывая на неровные швы его возлюбленной.

Летними вечерами влюбленные прогуливались вдоль берегов Сангамона, где пение птиц разносилось по всему лесу, и под эту мелодию светлячки плели золотые нитки в воздухе. Осенью окружающие деревья пылали в ярких цветах, а орехи постоянно стучали о землю. Зимой же лес превращался в дворец: каждое дерево и каждый лист одевал шикарную белую шубу, а тоненькие ветви сияли, словно подвешенные алмазы. Теперь жизнь для них обоих превратилась в необыкновенную красоту и счастье. Глядя в голубые глаза Энн, Линкольн слышал счастливое биение ее сердца, а коснувшись рук – чувствовал ее дыхание и не верил, что в жизни может быть столько счастья.

Недолго прожив в Нью-Сейлеме, Линкольн начал собственный бизнес совместно с сыном местного священника – пьяницей Берри. К тому времени маленькое поселение было уже на последнем дыхании, и все лавки постепенно разорялись. Но ни Линкольн и ни Берри не могли увидеть происходящее, так что, выкупив остатки трех разорившихся магазинов, объединили их и обосновали свой собственный. И в один прекрасный день перед лавкой «Линкольн и Берри» остановилась повозка, следовавшая в Айову. Земля была сырой, и лошади быстро уставали, так что странник решил облегчить груз и продал Линкольну бочку с домашним барахлом. На самом деле Линкольну ничего не было нужно, он просто пожалел лошадей и, заплатив торговцу пятьдесят центов, отнес бочку в заднюю часть лавки, даже не проверив содержимое. Но спустя пару недель, вывернув бочку на пол, хозяин был поражен удачной находкой: на верху ненужного хлама лежало полное собрание «Комментарий Блэкстона о законодательстве». Местные фермеры постоянно были заняты на плантациях, и клиентов почти не было, так что у Эйба была масса времени на чтение. И чем больше он читал, тем интереснее книга становилась: еще никогда он не был так погружен в книгу и на одном дыхании прочел все четыре тома. Вскоре его осенило: он должен стать юристом – человеком, за которого Энн Рутледж выйдет с гордостью. Планы возлюбленного пришли Энн по душе, и они решили сыграть свадьбу, как только Линкольн окончит изучение юриспруденции и состоится в профессиональном плане. И, закончив с Блэкстоном, будущий юрист каждый раз проходил двадцать миль сквозь прерии, чтобы одолжить другие книги у некого адвоката из Спрингфилда, которого знал с войны Черного Ястреба. На обратной дороге он держал в руках открытую книгу и читал на ходу, а дойдя до запутанных частей, замирал на месте и полностью концентрировался на книге, до тех пор, пока досконально не вникал в смысл. Так он читал двадцать – тридцать страниц, до заката, когда уже ничего не видел: на небе появлялись звезды, чувствуя голод он ускорял шаги.

С тех пор Линкольн без остановки рылся в своих книгах, не уделяя внимания ничему другому. Весь день он читал лежа в тени ильма рядом с магазином, опираясь босыми ногами в ствол дерева, а ночью продолжал чтение в мастерской бондаря, у костра от оставшихся отходов. В основном он читал вслух, затем, закрыв книгу, писал то, что понял из прочитанного, анализировал, перефразировал, до тех пор, пока мысль не становилось достаточно простой даже для ребенка.

Куда бы Линкольн ни ходил теперь – на прогулку в лес, на реку, на работу в поле, – в руках у него был том Блэкстона или Читти. В один прекрасный день фермер, нанявший Линкольна для вырубки сгоревшего леса, застал его за углом сарая, лежащим на бревне с книгой в руках, и это – в разгар рабочего дня.

Однажды учитель Грэхем сказал Линкольну, что если он стремится стать политиком или юристом, то должен выучить грамматику. Тот сразу же заинтересовался: «А где можно найти книгу по грамматике?» Грэхем посоветовал поинтересоваться у Джона Вейнса, фермера, который жил за шесть миль от Нью-Сейлема. Линкольн сразу же выскочил, надел шляпу и побежал за книгой… Он с такой скоростью выучил правила Киркэма, что Грэхем был просто ошеломлен. Тридцать лет спустя этот школьный учитель скажет дословно следующее: «У меня было более пяти тысяч учеников, но Линкольн был самым старательным, самым усердным и самым целеустремленным в сфере знаний и образования из всех, кого я встречал. Его можно было видеть часами изучающим правила трех логических заключений, только чтобы сформировать мысль». После грамматики Киркэма Линкольн буквально проглотил «Расцвет и падение Римской империи» Гиббонса, «Античную историю» Роллина, «Американское военно-биографическое издание. Жизнь Джефферсона, Клея и Уэебстера» и «Возраст причин» Тома Пэйна.

Одетый в синий китель, тяжеленные сапоги и ярко-голубые панталоны, которые не имели ничего общего ни с носками ни с кителем и были на три дюйма ниже кителя и на дюйм выше сапог, этот необычный молодой человек ходил по Нью-Сейлему, читал, изучал, мечтал, рассказывая истории, и завоевывал кучу друзей, где бы он ни появлялся.

Позднее Альберт Беверидж, выдающийся современник и знаток Линкольна, написал в своем монументальном биографическом труде:

«Не только остроумие, доброта и знания Линкольна завоевывали расположение окружающих. Его яркая одежда и неуклюжий вид тоже делали его знаменитым: короткие брюки стали объектом остроумных реплик и веселия, а имя “Эйб Линкольн” очень быстро получило известность во всей округе».

Но вскоре у будущего юриста появились заботы посерьезнее, чем учеба: как и ожидалось, продуктовый бизнес с Берри продержался недолго, поскольку Линкольн был погружен в свои книги, а его партнер – в бутылку виски, и, соответственно, конец был неизбежен. Оставшись без единого доллара, он был вынужден взяться за любую попавшуюся работу, чтобы заплатить хотя бы за еду и жилье. А попадалась ему далеко не самая легкая работа: Линкольн косил траву, собирал сено, строил забор, вспахивал землю, работал на лесопилке и между всем этим успел даже поработать кузнецом. Наконец, после всех перечисленных работ по настоятельству учителя Грэхема он решил стать землемером и погрузился в изучение тригонометрии и логарифмов, а закончив с учебой, купил в кредит лошадь и компас, взял виноградную лозу в качестве плети и начал измерять городские участки за тридцать семь с половиной центов каждый.

К тому времени обанкротилась и таверна Рутледжей, и возлюбленная Линкольна была вынуждена поработать служанкой на кухне одной из ферм. Вскоре Линкольн и сам нашел работу по вспашке зерна на той же ферме. Вечерами на кухне он вытирал посуду, которую мыла Энн. Только возможность быть рядом с ней наполняла его безграничным счастьем. Такое состояние эйфории не повторится больше никогда. Незадолго до смерти он признается одному из своих друзей: «Босоногим рабочим на ферме в Иллинойсе я был на много счастливее, чем когда-либо в Белом доме».

Но, к сожалению, счастье влюбленных закончилось так же быстро, как и начиналось. В августе 1835-го Энн заболела. Сначала не было ни боли, ни каких-либо явных симптомов, только утомление и слабость. Как обычно, она продолжала делать свою повседневную работу, пока болезнь не дала о себе знать: однажды утром она не смогла даже встать с постели. Брата Энн послали за доктором Аленом, который вскоре объявил о наличии у нее тифа. Тело буквально горело, в то время как ее ноги приходилось согревать горячими камнями, настолько они были холодными. Энн постоянно просила воды. В наши дни медицина отлично знает, что ее должны были погрузить в ледяную воду и дать выпить как можно больше воды. Но доктор Ален не знал этого. Смертоносные недели тянулись одна за другой, и в конце концов она так ослабла, что не могла даже пошевелить пальцами. Доктор Ален назначил абсолютный покой, запретив любые посещения. В этот вечер даже Линкольна не впустили к ней, но следующие два дня Энн без остановки шептала его имя, и так жалостно, что пришлось его позвать. Линкольн сел рядом, и влюбленные провели вместе последний час. На следующий день Энн впала в кому и не очнулась до самой смерти.

Последующие несколько недель были самыми ужасными в жизни Линкольна. Он не мог ни есть, ни спать, твердил, что больше не хочет жить и грозился покончить с собой. Будучи настороже, друзья забрали у него карманный нож и постоянно следили, чтобы он не бросился в реку. Линкольн начал избегать людей, а при встрече не говорил ни слова и даже никак не показывал, что видит окружающих. Он казался погруженным в абсолютно другой мир и не замечал существования этого. Каждый день Линкольн ходил пять миль, до кладбища Конкорд, где была похоронена Энн, и часто не возвращался допоздна. Обеспокоенным друзьям приходилось пойти ночью на кладбище и вернуть его домой. Во время ливней он рыдал, говоря, что не вынесет падения дождя на ее могилу. Однажды его нашли лежавшим на берегу Сангамона, он бормотал непонятные фразы, многие стали боятся, что Линкольн свихнулся. И опять послали за доктором Аленом. Разобравшись, в чем дело, доктор посоветовал дать Линкольну легкую работенку, чтобы занять чем-то его разум. В миле к северу от Нью-Сейлема жил один из его лучших друзей, Боулинг Грин: взяв Линкольна к себе домой, он обеспечил полный уход за ним. Местечко было довольно уединенным: сзади хижина была окружена покрытыми старыми дубами утесами, наклоненными на запад,. Спереди же тянулись долины, заросшие негустым лесом, вплоть до Сангамона. Миссис Грин всегда находила работу для Линкольна: рубить деревья, выкапывать картошку, собирать яблоки, доить коров, следить пряжкой волов, пока она отлучалась, в общем, дел было полно.

Недели превращались в месяцы, месяцы – в годы, а Линкольн продолжал скорбеть. В 1837-м, спустя два года после смерти Энн, он скажет одному из своих друзей из сената штата: «Из-за моей глубокой депрессии я боюсь даже брать в руки нож, если никого рядом нет, хотя окружающим кажется будто я восторженно наслаждаюсь жизнью».

Со временем он изменился до неузнаваемости: грусть и меланхолия, поселившиеся в нем с тех пор, лишь иногда оставляли его душу, да и то на короткие промежутки времени. Его душевное состояние становилось все хуже и хуже, и вскоре Линкольн стал самым грустным жителем Иллинойса. «За двадцать лет я ни разу не видел его счастливим, Линкольн буквально истекал грустью, когда ходил рядом», – вспоминал Херндон.

С тех пор и до конца своих дней у Линкольна была страсть к поэмам с грустным и трагичным содержанием. Часами он сидел молча, погрузившись в размышления. Картина была ужасной: вдруг он, словно просыпаясь, прерывал молчание строками из поэмы «Последний лист»:

«Заросший мрамор помнил

Губы его цветущие,

И были высечены на нем

Имена его любимые…»

Часто он повторял поэму «Смертные», начиная со слов: «О, почему дух смерти известен…» – и это стало его любимой фразой. Он повторял ее сам себе, когда никого не было рядом, повторял для друзей и знакомых в деревенских отелях Иллинойса, повторял в публичных обращениях, для гостей Белого дома, переписывал копии для друзей и обязательно отмечал: «Я бы отдал все, что имею, и даже больше за возможность самому написать нечто подобное». Ему особенно нравилась последняя часть:

«Надежда и разочарование, наслаждение и грусть

Были смешаны вместе, как солнце и дождь.

И улыбка, и слеза, и песня, и плач

Догоняют друг друга, как жертва и палач.

Всего один вздох или миг один,

И жизнь процветавшая становится мертвой.

А позолоченный дворец гробом тусклым

Ах! Почему дух смерти известен…»

Старое кладбище Конкорд, где была похоронена Энн Рутледж, занимала акр земли среди уединенных ферм. С трех сторон оно было окружено пшеничными полями, а с четвертой – зелеными пастбищами, где постоянно бродили стада овец и скота. Сейчас кладбище покрыто травой и зарослями и редко имеет каких-либо посетителей. С началом весны там появляются перепелиные гнезда, а мертвую тишину иногда нарушают птицы или пасущиеся стада овец. Почти полвека тело Энн покоилось там с миром, но в 1890-м местный предприниматель обосновал новое кладбище в Питерсберге, на расстоянии четырех миль. И вскоре у новоиспеченного бизнесмена возникли проблемы с продажей мест на кладбище, поскольку Питерсберг уже имел более удобное и красивое место для похорон – кладбище Роз-Хилл. В итоге алчный предприниматель придумал свой зловещий план: выкопать могилу возлюбленной Линкольна и перевести ее прах в новое кладбище. Некая рекламная акция, которая, по его мнению, должна была подтолкнуть рост продаж. И вот приблизительно в середине мая 1890 года, согласно шокирующему признанию грабителя, он выкопал гроб Энн Рутледж. Но тут начинается совсем другая история о том, что он нашел в гробу. А историю эту рассказала пожилая дама из Питерсберга, она даже поклялась в достоверности своих слов. И не удивительно, поскольку она является дочерью Макгрейди Рутледж – кузена Энн. Макгрейди был неразлучен с Линкольном, часто работал с ним на поле, помогал ему в замерах земли, спал в одной комнате, ел из одной тарелки и наверняка знал о сердечных делах своего друга больше, чем кто-либо другой. И одним летним вечерком дочь того самого Макгрейди, сидя в кресле-качалке под крыльцом своей фермы, рассказала вашему покорному слуге следующее:

«Я часто слышала от отца, что после смерти Энн мистер Линкольн ходил за пять миль к ее могиле и оставался там до тех пор, пока отец, разволновавшись, не случилось ли что, шел за ним и приводил обратно домой… Да папа присутствовал и во время открытия гроба Энн, с тем предпринимателем, и частенько повторял, что единственный след от тела Энн, который они нашли в гробу, были четыре жемчужные пуговицы ее платя».

Собрав эти самые пуговицы и кое-что из оставшегося мусора, новоиспеченный бизнесмен сделал перезахоронение на новом кладбище Окленд, недалеко от Питерсберга и стал рекламировать свое кладбище со ссылкой на то, что там похоронена Энн Рутледж. И теперь в летние месяцы тысячи паломников едут туда, имея своей целю посетить ее могилу. Я видел многих со слезами на глазах, склонившими головы перед четырьмя жемчужными пуговицами. Там же стоит и красивый монумент из гранита со стихами Эдгара Ли Мастерса «Антология Спун-Ривер»:

«От меня, недостойной и неизвестной,

Трепет бессмертной музыки:

– Без ненависти – ко всем, с милосердьем – ко всем! –

Через меня прощение миллионам от миллионов

И сияние истины и справедливости

На великодушном лице нации.

Под этой травой спи Энн Рутледж,

Возлюбленная Авраама Линкольна,

Обрученная с ним не союзом,

Но разлукой.

Цвети, о Республика,

Из праха моей груди»

Но на самом деле святой прах Энн до сих пор лежит на старом кладбище Конкорд, алчный бизнесмен все же не смог украсть ни ее останки, ни память о ней. Там, где поет куропатка и цветут дикие розы, в том месте, которое освятил своими слезами Авраам Линкольн, там, где, как сказал он сам, похоронили его сердце, и должна лежать Энн Рутледж.

6

В марте 1837-го Линкольн оставил Нью-Сейлем и на арендованной лошади вернулся в Спрингфилд, чтобы, как сам заметил, попробовать себя в роли юриста. Все его земное имущество поместилось на задней части седла: пара книг по юриспруденции, нижнее белье и изношенная одежда. Еще у него был старый синий носок вместо кошелька с двумя монетами – шесть с четвертью и двенадцать с половиной центов. Эти деньги он собрал как оплату за почтовые услуги до банкротства почтового офиса Нью-Сейлема и мог бы спокойно потратить на свои личные расходы, особенно учитывая то, что первые годы в Спрингфилде он жил в глубокой нищете. Но «Честный Эйб», скорее всего, посчитал это воровством и, когда в городке появилась ревизия почтовой службы, он вернул не только точную сумму, полученную им в качестве оплаты, но еще и сделал это теми же монетами, которые получил года два назад. Так что, переезжая в Спрингфилд Линкольн не имел ни цента, и, чтобы показать всю безнадежность ситуации, заметим, что у него были еще и долги в размере тысячи ста долларов: эти деньги они с Берри спустили в неудавшийся торговый бизнес в Нью-Сейлеме. После этого Берри спился до смерти и оставил партнера одного со всеми долгами. Линкольн мог бы и не признать долг, потребовав раздельную ответственность за банкротство бизнеса, и тем самым законно улизнуть от проблем. Но такое было не в его духе. Вместо этого он пошел к своим кредиторам и пообещал заплатить всю сумму с процентами при условии, если долг будет отсрочен: согласились все кроме одного – Питера Ван Бергена. Тот сразу же начал судебный процесс и добился решения в свою пользу, после чего на аукционе были проданы лошадь и землемерные инструменты Линкольна. Тем не менее остальные кредиторы ждали, и Линкольн копил каждый цент, отказывая себя во всем в течение четырнадцати лет, только бы не потерять их доверие. Даже в 1848-м, будучи уже членом Конгресса, он отправлял часть своей зарплаты кредиторам в качестве оплаты старых долгов.

Так вот, в то утро, без гроша в кармане прискакав в Спрингфилд, Линкольн оставил свою лошадь на углу городской площади, перед магазином Джошуа Спида, и, собрав вещи, шагнул внутрь. Продолжение этой истории словами самого Спида:

«Он приехал в наш городок на арендованной лошадке и занял у единственного столяра Спрингфилда одноместную кровать. Зайдя в мой магазин, Линкольн положил свои вещи на прилавок и поинтересовался сколько будет стоить комплект мебели для такой кровати. Я взял бумагу и карандаш посчитал приблизительную стоимость мебели – около шестнадцати долларов, на что он ответил: “Это, возможно, достаточно дешево, но хочу сказать, насколько бы дешевле не было, у меня все равно нет средств, чтобы оплатить. Если вы согласитесь на кредит до Рождества, и мой эксперимент в качестве юриста окажется удачным, тогда я обязательно заплачу, а если я провалюсь, то возможно, не заплачу вовсе”,– у него был такой грустный тон, что я пожалел его. Мне показалось, что я никогда в жизни не видел более печального и грустного лица, я до сих пор уверен в этом. Немного подумав, я сказал ему: “Даже такой маленький долг может вам здорово помешать, думаю, я могу посоветовать вам хороший способ без каких-либо долгов достичь вашей цели: у меня есть огромная комната с двуспальной кроватью, и я с удовольствием поделюсь с вами, если вам будет удобно”. “Где ваша комната?” – спросил Линкольн. “Наверх по лестнице” – ответил я, показав ему лестницу, ведущую на второй этаж. Без единого слова он взял свои вещи, поднялся в мою комнату положил их на пол, и вернувшись обратно, с сияющим от счастья лицом объявил: «Ну что же, Спид, я заселился”».

Последующие пять лет Линкольн спал в одной кровати со Спидом, наверху его магазина, без единого цента аренды. Другой из его будущих друзей – Уильяам Батлер пять лет кормил Линкольна у себя дома и купил для него необходимую одежду. Скорее всего, Линкольн иногда платил Батлеру по возможности, но это были небольшие суммы. Все было лишь дружеской договоренностью. И Линкольн всю жизнь благодарил Бога за это, поскольку без помощи Батлера и Спида он не стал бы тем самым Авраамом Линкольном.

В первое время карьера начинающего адвоката складывалась неважно: он вошел в дело с неким адвокатом по имени Стюарт. Тот уделял большую часть своего времени политике, оставляя партнеру всю офисную рутину. Хотя рутина эта была не так уж и велика, да и офиса толком не было у партнеров – все имущество состояло из старой кровати с шерстяным покрывалом, стула, скамейки и маленького книжного шкафа с парой законодательных томов. Согласно канцелярским записям, за первые шесть месяцев компания получила лишь пять гонораров: первый составил два с половиной доллара, следующие два – по пять долларов каждый, еще один был в размере десяти долларов, а по одному делу они и вовсе взяли пиджак в качестве оплаты своих услуг. Линкольн был так разочарован, что однажды, остановившись у мебельного магазина Пэйджа Итона в Спрингфилде, решил, что он должен оставить в стороне адвокатскую практику и пойти работать столяром. Все словно несколько лет назад, когда, изучая право в Нью-Сейлеме, он серьезно думал над тем, чтобы выбросить все свои книги и стать кузнецом. В личной жизни тоже не было ничего хорошего. Первый год в Спрингфилде Линкольн был абсолютно одинок: единственными, с кем он общался, были посетители магазина Спида, которые по вечерам собирались рядом с прилавком, чтобы убить время, обсуждая политику. По воскресеньям он даже не ходил в церковь, поскольку, как сам говорил, не знал, как вести себя в таком великолепном храме, какой был в Спрингфилде. За весь год лишь одна женщина заговорила с ним. «Да и та не сделала бы этого, если бы была возможность избежать», – писал Линкольн друзьям. Но в 1839-м в Спрингфилд приехала женщина, которая не только заговорила с ним, но еще и соблазнила его, решив стать его женой. Звали эту даму Мэри Тодд. Однажды у Линкольна спросили: «почему Тодды пишут свою фамилию через два “д”?» «Если Господу Богу хватает одного “д”, то Тоддам нужно как минимум два», – ответил он.

Тодды гордились своим генеалогическим древом, берущим начало с VI века. Деды и прадеды Мэри были генералами и губернаторами, а один и вовсе был секретарем военно-морского флота. Сама Мэри получила образование в снобной французской школе в Лексингтоне, Кентукки, под предводительством мадам Виктории Шарлотте Ле Клер Ментель и ее мужа: два французских аристократа, которые сбежали из Парижа во время революции, дабы не попасть под гильотину. Они учили Мэри говорить по-французски с парижским акцентом и танцевать котильон и черкесский круг, как утонченные придворные Версаля.

Мэри была высокомерной, с гордыми манерами и вопиющим мнением о собственном превосходстве. Еще у нее была непонятная уверенность в том, что в один прекрасный день ее будущий муж станет президентом Соединенных Штатов. И, несмотря на всю абсурдность ее планов, она не только верила в это, но и открыто хвасталась перед окружающими. Люди смеялись, считая ее глупой, делали неприятные замечания, но ничто не могло поколебать ее веру и заставить молчать. Вот что сказала о ней родная сестра: «Мэри любит блеск, зрелище, мощь и помпезность и является самой амбициозной женщиной, которую я когда либо знала».

Но, кроме всего вышесказанного, у Мэри был еще и неконтролируемый темперамент: как-то поссорившись со своей мачехой, она хлопнула парадной дверью и ушла из отцовского дома, переехав к своей замужней сестре в Спрингфилд. Это случилось в 1839-м. И, учитывая ее намерения – выйти замуж за будущего президента, – надо отметить, что место она выбрала идеальное: нигде в мире на тот момент у нее не были бы такие большие шансы, как в Спрингфилде. Хотя в то время это была лишь маленькая, грязная, провинциальная деревушка, расположенная на безлесных прериях, не имевшая, ни дорог, ни тротуаров, ни водосточных путей, ни уличного освещения. Свиньи валялись в грязи прямо на центральных улицах города, повсюду бродил скот, а кучи гнилого навоза наполняли город невыносимой вонью. Общая численность населения была не более полутора тысяч, но в 1839-м среди них жили два молодых человека, которым было суждено стать кандидатами в президенты соединенных штатов: Стивен А. Дуглас– кандидат от северного крыла демократов и Авраам Линкольн – кандидат от республиканцев. Они оба встретили Мэри Тодд, оба были ею увлечены, оба обнимали ее, и, как она однажды отметила, оба сделали ей предложение. По словам сестры, когда Мэри спросили, кого она предпочитает, та ответила: «Того, у которого больше шансов стать президентом». Тогда казалось очевидным, что это будет Дуглас, поскольку его политические перспективы выглядели раза в сто лучше, чем у Линкольна. Кроме того в двадцать шесть лет Дуглас уже был секретарем штата и его называли Юным Гигантом, тогда как Линкольн был бродячим юристом, живущим в бараке над магазином Спида, который был не в состоянии даже оплатить жилье. Еще за много лет до того, как про Авраама Линкольна впервые узнали за пределами его штата, Дуглас уже представлял из себя влиятельнейшего политического тяжеловеса в масштабах страны. К слову, за два года до президентства все, что знал про Линкольна средний американец, было то, что он дебатировал с великим и могущественным Стивеном А. Дугласом.

Все родные Мэри были уверены, что Дуглас нравился ей больше, и наверняка они были правы: Дуглас имел намного больше успеха у женщин. У него был шарм, изящные манеры, высокое социальное положение и отличные перспективы. Кроме того, у него был глубокий бархатный голос, волнистые темные волосы, он великолепно танцевал вальс и делал Мэри красивые комплименты. Одним словом, Дуглас был идеалом Мэри. Глядя на себя в зеркало она шептала: «Мэри Тодд-Дуглас», – звучало это красиво, и Мэри погружалась в мечты о том, как они танцуют вальс в Белом доме… Но во время ухаживаний Дуглас затеял драку прямо на городской площади с редактором местной газеты, который оказался мужем лучшей подруги Мэри. Скорее всего, она высказала Дугласу все, что думала об этом инциденте и о его пьяных выходках на общественном банкете, где он залез на стол, пел, кричал, разнес всю посуду, индейку, бутылки с виски и тарелки с соусом. Еще Мэри устроила ему неприятную сцену из-за танца с другой девушкой. В итоге их отношения сошли на нет. И тем не менее после всего случившегося ходили слухи, что Дуглас сделал предложение Мэри и получил отказ за свои аморальные поступки. Но, как в таких случаях бывает, эти слухи были лишь защитной пропагандой, поскольку Дуглас был слишком осторожным и проницательным чтобы получить отказ.

Окончательно разочаровавшись, Мэри попыталась вызвать у Дугласа ревность, заигрывая с его злейшим политическим оппонентом – Авраамом Линкольном. Но план по возврату Дугласа провалился, и она решила захватить Линкольна.

Сестра Мэри, миссис Эдвардс, описывает их отношения следующим образом:

«Я часто видела их в гостиной, Мэри говорила без остановки а мистер Линкольн сидел рядом и слушал. Он редко говорил что-то, но смотрел на нее так, будто какая-то невидимая сила тянула его к ней. Он был очарован ее остроумием и проницательностью, но не мог долго поддерживать разговор с такой воспитанной леди, как Мэри».

В июле того же 1839 года в Спрингфилде начался большой съезд партии вигов (политическая партия в США в 1834–1854 гг.: выступала против усиления центральной власти; в 1856-м северные виги примкнули к новообразовавшейся Республиканской партии, а южные (хлопковые) – к демократам), парализовав весь город. Участники приезжали со всего округа за несколько сот миль, с музыкальными ансамблями и плакатами. Чикагская делегация на полпути из штата взяла правительственную лодку, оснащенную, как двухмачтовый корабль. На нем играла музыка, танцевали девушки, и все это в сопровождении пушечных залпов. Незадолго до этого демократы сравнили кандидата вигов Уильяма Генри Гаррисона со старой женщиной из деревянной хижины, пьющей крепкий сидр. В ответ виги установили такую же хижину на колеса, запрягли тридцатью быками и провели через все улицы Спрингфилда. Прямо у входа хижины стояла бочка крепкого сидра, а сзади качалось дерево, на котором даже гуляли еноты. Той же ночью под светом пылающих факелов Линкольн произнес речь. На одной из встреч оппоненты обвинили их в аристократизме и в любви к роскошным нарядам, в то время когда они рассчитывали на голоса простых людей. И вот что он ответил на это в своем послании:

«Я приехал в Иллинойс нищим парнем, не имея ни образования, ни друзей, будучи абсолютно чужим, и начал работать на корабле за восемь долларов в месяц. У меня была только одна пара брюк, и те из оленьей шкуры, которая при каждом намокании сжималась после сушки на солнце. И вот мои брюки продолжали сжиматься, пока не обнажили несколько дюймов моих ног, между нижней частью брюк и верхней частью носков. Пока я рос, мои брюки продолжали намокать и стали еще короче и туже, оставив глубокие шрамы на моих коленях, которые видны и сегодня. И если теперь вы посчитаете меня дорого одетым аристократом, то я принимаю свою вину».

Толпа собравшихся с восхищенными криками выразила свое согласие. После встречи на пути к особняку Эдвардсов, Мэри тоже выразила свое восхищение, сказав, что он великий оратор и однажды обязательно станет президентом. Они остановились под сияющей луной, Линкольн посмотрел в ее глаза: слова были лишними, он обнял и нежно поцеловал ее… Свадьба была назначена на первое января 1841 года, через шесть месяцев, но за это время еще много воды утекло…

7

С первых дней помолвки Мэри твердо решила перевоспитать Авраама Линкольна. Ей особо не нравилось его одеяние, часто она сравнивала его со своим отцом. Каждое утро в течение многих лет она видела Роберта Тодда, спускавшимся по улице Лексингтон с золотоглавой тростью в руках. Он носил костюм из черного шелка и белополосые брюки, пристегнутые к его туфлям. И тут Линкольн, который не только не носил костюм, но и почти никогда не ставил воротник, в основном у него была лишь подтяжка, державшая брюки, а когда отлетала пуговица, он вытачивал деревянную щепку и крепил им брюки. Такая неаккуратность выводила Мэри из себя, и она говорила все ему в лицо. К сожалению, при таких разговорах у нее не было ни такта, ни дипломатичного подхода и ни капли нежности. Воспитавшись у мадам Ментель Ле Клер в Лексингтоне, она, может, и научилась прелестным танцам, но об искусстве приятного общения с людьми не знала ничего. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы в кратчайшие сроки разочаровать Линкольна. Вскоре он даже стал избегать своей невесты: вместо двух-трех встреч в неделю, как было раньше, теперь он месяцами не появлялся, и Мэри начинала писать воспитательные письма, делая замечания за его равнодушие.

В этот же период в Спрингфилд приехала Матильда Эдвардс, кузина Ниниана Эдвардса – зятя Мэри. Она тоже поселилась в просторном особняке семьи Эдвардс и, будучи стройной блондинкой, ухитрилась привлечь внимание Линкольна, когда тот навещал невесту. Конечно, Матильда не говорила по-французски с парижским акцентом и не танцевала котильон, но зато знала, как понравиться мужчинам. Так что вскоре Линкольн был заворожен ею, и, когда она входила в комнату, новоиспеченный жених переставал слушать Мэри и в самозабвении смотрел на нее. Как-то Линкольн пригласил свою невесту на бал, но вместо того, чтобы танцевать с ней, оставил ее одну с другими молодыми людьми и пошел поболтать с Матильдой. Мэри пришла в ярость, обвиняя жениха в чувствах к Матильде, а тот не стал даже отрицать. Для гордой Мэри это было трагедией: она со слезами бросилась на пол, требуя, чтобы от ныне он даже не смотрел на Матильду. В итоге то, что не так давно казалось настоящей любовью, теперь превратилось в постоянную борьбу и разногласия со взаимными обвинениями. Линкольн четко видел, что они с Мэри являются противоположностями практически во всем – по характерам, по вкусам, по темпераментам, по мировоззрениям и постоянно раздражают друг друга. Окончательно осознав, что их совместная жизнь будет просто катастрофой, он решил разорвать помолвку. Сестра и зять Мэри тоже придерживались такого мнения. Они потребовали от нее оставить все мысли о Линкольне, заявив, что пара совершенно не подходит друг другу и вместе счастлива не будет. Но Мэри не захотела даже слушать.

После долгих попыток набраться смелости, Линкольн все же решил сказать ей горькую правду. Той же ночью он молча вошел в магазин Спида, подошел к камину, вынул из кармана письмо и попросил Спида прочесть его. Из воспоминаний последнего:

«Письмо било адресовано Мэри Тодд. В нем Линкольн говорил о своих чувствах, объясняя ей, что, осмыслив все происшедшее в спокойной обстановке, считает их женитьбу невозможной, поскольку недостаточно любит ее. Он попросил меня самому отнести это письмо и после моего отказа сказал, что больше никому другому не может доверить такое дело. Немного подумав, я напомнил ему, что с момента, когда Мэри получит письмо, у нее уже будет преимущество над ним: “В частном разговоре слова забываются, считаются недоразумением, остаются неуслышанными, а написанное на бумаге будет вечно стоять памятником против тебя”, – сказал я и бросил письмо в камин».

Мы, конечно, никогда уже не узнаем, что сказал ей Линкольн в ту ночь, но, как говорил сенатор Беверидж, можем делать неплохие выводы о послании к Мэри Тодд, прочитав его последнее письмо к мисс Оуэнс.

В общих чертах история с мисс Оуэнс была следующей: дело было несколько лет тому назад в Нью-Сейлеме. Она была сестрой Бенетта Абеля, одного из знакомых Линкольна. Весной 1836 года Абель собирался поехать в Кентукки навестить семью и сказал Линкольну, что может привести сестру с собой, если тот согласен на ней жениться. В последний раз Линкольн видел ее три года назад и все же согласился на предложение Абеля. И вот мисс Оуэнс приехала: образованная, богатая, с красивыми чертами лица и изысканными манерами. Но Линкольн не захотел на ней жениться. Она показалась ему просто очень желанной безделушкой: толстая, низкорослая и, кроме того, на год старше его. «Честная игра с фальстартом», – как сам заметил Линкольн. «Она меня не очень понравилась, но что я мог делать», – говорил он. Господин Абель оказался уж слишком настойчив, заставляя Линкольна сдержать свое слово. Но Линкольн был категорически против. Конечно, он признавал свое безрассудство и каялся, но свадьбы с мисс Оуэнс боялся, словно ирландец от виселицы. И в конце концов написал ей откровенное письмо, в котором тактично объяснил свои чувства и отказался от помолвки. Ниже представлено это самое письмо, оно было написано 7 мая 1837 года. И может дать неплохое представление о том, что Линкольн написал Мэри Тодд:

«Дорогой друг.

Это моя третья попытка написать тебе. Предыдущие два письма я порвал, не написав и половину: первое было недостаточно серьезно, а второе не понравилось мне, поскольку было не по существу. И вот я решил послать это…

Жить в Спрингфилде– дело не из самых приятных, по крайней мере для меня. Здесь я одинок, как никогда в жизни. За все время в Спрингфилде я поговорил только с одной женщиной, да и тот разговор, скорее всего, не состоялся бы, если бы у нее была возможность избежать. Я ни разу не был в церкви и вряд ли в ближайшее время там появлюсь, причина этому проста: я уверен, что не смогу подобающим образом себя вести.

Я часто думаю о твоем переезде в Спрингфилд, и, боюсь, ты не удовлетворена здешней жизнью. По дороге сюда из повозки видно так много прекрасного вокруг, но по своей глупости ты не сможешь стать частью этого: ты будешь нищей, даже в мыслях не имея возможности избавиться от своей нищеты. Веришь ли ты сама в то, что сможешь терпеть такое. Не знаю, сможет ли хоть одна женщина разделить со мной эту участь. В любом случае, если такая найдется, моей главной целью будет сделать ее счастливой любым путем, и я не представляю, что еще может сделать мне более несчастным, чем неудача в этом. Я уверен, что с тобою я буду счастливее, чем сейчас, я не вижу в тебе ничего отрицательного.

Может, то, что ты мне сказала, было лишь шуткой, или же я не так понял. Если это так, то пусть все будет забыто, если же наоборот – надеюсь, ты все серьезно обдумала, прежде чем сделать этот важный шаг. Для себя я уже все решил, и это является окончательным. Надеюсь, ты согласишься со мной, так будет лучше для тебя. Ты не создана для тяжелой жизни и поверь, это намного труднее, чем ты себе представляешь. Если ты сможешь не спеша все обдумать, как взрослый человек, то мы придем к общему решению.

Напиши мне что-то приятное после того, как получишь мое письмо, все равно тебе нечего делать. Это может показаться тебе неинтересным, но в наших диких краях твоя дружба будет неплохой затеей. А своей сестре скажи, что я не хочу ничего слышать о том, чтобы продать все и переехать к ним. Это меня бесит.

Твой Линкольн».

Вот и все об отношениях Линкольна и Мэри Оуэнс. Теперь перейдем к другой Мэри: Спид порвал письмо, предназначенное ей, и бросил в камин, после чего, повернувшись к своему жильцу, сказал: «Теперь, если у тебя есть хоть капля мужества, сам иди к ней и скажи всю правду о том, что ты ее не любишь и не хочешь на ней жениться. Только будь осторожен, не говори слишком много и уходи при первой же возможности». «Мои слова насторожили его, – вспоминал Спид, – он тут же надел пальто и направился к ней, полон решимости осуществить то, что я ему посоветовал».

Согласно Херндону, в эту ночь Спид не пошел спать вместе со всеми, пожелав немного почитать, хотя на самом деле он просто ждал Линкольна. На часах было уже за десять, а разговор с мисс Тодд еще продолжался. Наконец после одиннадцати он тихо подкрался. Из-за длительности разговора Спид уже понимал, что его наставления были игнорированы.

Последовал первый вопрос Спида: «Ну что, старина? Ты сделал все, как мы договорились?» «Да! Сделал, – ответил Линкольн задумчиво, – когда я сказал Мэри, что больше не люблю ее, она упала на колени и начала рыдать, вытянув руки вверх, словно горела в огне, еще она говорила что-то о предательстве…» – тут Линкольн остановился. «А что ты еще сказал?» – настаивал Спид, словно вытягивая из него слова. «Сказать честно, Спид, это было уже слишком для меня, я и сам прослезился и, взяв ее в свои объятия, просто поцеловал». «И это называется разорвать помолвку, – усмехнулся Спид, – ты не только сделал глупость, но еще и фактически возобновил ваши отношения и теперь уже не можешь отказаться, хотя бы ради чести». «Ну что же, чему быть тому не миновать, и я должен с этим смириться»,– прошептал Линкольн.

Проходили недели, и свадьба приближалась: портниха готовила приданное Мэри, особняк Эдвардсов заново перекрасили, отремонтировали гостиные комнаты, обновили ковры и мебель. А в это время с Линкольном творилось нечто ужасное: он оказался на грани нервного срыва. Его охватила глубокая депрессия, болезнь, которая поражает и душу, и тело. С каждым днем Линкольну становилось все хуже и хуже. Многие уже считали его сумасшедшим, и есть веские сомнения относительно того, смог ли он полностью восстановится и окончательно выйти из депрессии после долгих недель душевного ада. Несмотря на то что он безмолвно согласился на свадьбу, душа его все же противилась этому. Подсознательно он искал пути спасения – побега от грядущей бури. Часами сидел в своей комнате наверху магазина, без какого-либо желания пойти в офис или посетить встречи городского собрания, членом которого он являлся. А иногда вставал в три часа ночи, спускался вниз, зажигал камин и до полудня смотрел на огонь. Он ел очень мало и начал худеть, стал раздраженным, избегал абсолютно всех и редко с кем-то говорил.

Об обещанной свадьбе Линкольн думал с ужасом. Ему казалось, что смысл жизни потерян, и из этой темной бездны уже не выбраться. Он даже написал длинное письмо доктору Даниелю Дрейку, заведующему кафедрой медицины колледжа Цинциннати. Тот был самым авторитетным врачом на Западе. В письме Линкольн изложил свои проблемы и попросил по возможности назначить кое-какое лечение, но Дрейк ответил, что без личного осмотра это невозможно.

Свадьба была назначена на 1 января 1841 года. День был солнечным и безоблачным, с раннего утра на улицах появилась спрингфилдская аристократия, разъезжавшая на санях и раздававшая новогодние приглашения. Из ноздрей лошадей выходил белый пар, а воздух наполнился звоном подвешенных колокольчиков.

В особняке Эдвардсов кипела суета окончательных свадебных приготовлений: посыльные с доставками один за другим появлялись у заднего входа и в последнюю минуту получали заказы на что-то другое. Для мероприятия даже был приглашен специальный шефповар, который готовил праздничный ужин, но не в старых посудах и не на старой печи, а на новой плите с новым инвентарем.

Новогодний вечер тихо опустился на Спрингфилд, в окнах появились праздничные венки, за которыми мерцали маленькие свечки. Дом Эдвардсов замер в волнении и ожидании. В шесть тридцать начали прибывать счастливые гости, а в шесть сорок пять появился священник с ритуальными принадлежностями под рукой. Комнаты были обставлены растениями с яркими цветами. Присутствующие были охвачены восторгом, все погрузились в радужную болтовню, ожидая церемонии.

На часах было уже семь… семь тридцать, но Линкольн не появлялся, он явно опаздывал.

Минуты проходили медленно и утомительно, старинные часы в прихожей стучали каждые пятнадцать минут, и так уже несколько раз, а жениха все нет и нет. Госпожа Эдвардс нервно смотрела на дорогу ведущую к дому: «Что могло случиться, может, он… Нет это невозможно, об этом даже речи быть не может!» Семья уединилась и начала шептаться о чем-то – спешное совещание. Мэри ждала в соседней комнате: одетая в шелковое подвенечное платье, украшенная вуалью, она нервно дергала цветы, вставленные в ее локоны, и без остановки ходила у окна, поглядывая то на дорогу, то на часы. Ее ладони стали мокрыми, она вся вспотела: прошел целый час мучений, а его все нет. Но ведь он обещал… он точно придет… В девять тридцать один за другим гости начали уходить, без шума и лишних слов, но, конечно, с удивленными лицами. После ухода последних гостей несостоявшаяся невеста разорвала вуаль, вырвала все цветы из своих волос и, разрыдавшись, поднялась к себе в комнату. Она была убита горем: постоянно думала, что же скажут люди, ведь она опозорена в глазах окружающих, ее все высмеют, стыдно даже выйти на улицу. Волна уныния и боли накрыла ee. Вдруг Мэри захотела увидеть Линкольна, крепко обнять его, но тут же появилась намного сильное желание убить его за то унижение и боль, которые она испытала.

Но где же был Линкольн? Может, все это было лишь обманом? Может, он вовсе сбежал? А что, если случилось несчастье? Или он совершил самоубийство? Ни у кого не было ответа. Поздно ночью собралась толпа с лампами, и начались поиски жениха. Кто-то проверял привычные для него места в городе, кто-то – дороги, ведущие за город.

8

Поиски продолжились всю ночь и все следующее утро, Линкольна нашли только после полудня: сидя у себя в офисе, он бормотал непонятные слова. Друзья уже начали думать, что он сходит с ума, a родные Мэри Тодд и вовсе объявили, что Линкольн психически нездоров. Это было удобным вариантом объяснения его непоявления на свадьбе.

После случившегося Линкольн пригрозил наложить на себя руки, и доктор Генри, к которому обратились его друзья, посоветовал Спиду и Батлеру следить за ним не отрывая глаз. На всякий случай от него отобрали даже карманный нож. В общем, все точно так же, как было после смерти Энн Рутледж.

Доктор настоятельно посоветовал Линкольну посетить сессии городского собрания в надежде отвлечь его от суицидальных мыслей. К тому же как местный лидер вигов он был обязан постоянно присутствовать на собраниях, но записи показывают, что за три недели он появлялся там только четыре раза, и то на час или два. Впоследствии 19 января Джон Хардин официально проинформировал руководство собрания о его болезни.

Через три недели после побега с собственной свадьбы он написал, наверное, самое грустное письмо в своей жизни, своему партнеру по адвокатской конторе:

«Сейчас я самый ничтожный человек в мире, и если то, что я чувствую, будет равномерно распределено между всеми представителями рода человеческого, то наверняка на белом свете не будет ни одного улыбающегося лица. Смогу ли я когда-нибудь стать лучше… Я с ужасом осознаю, что нет, но и жить в моем состоянии невозможно. Я должен либо умереть, либо измениться, по крайней мере, мне так кажется».

Как позже говорил доктор Уильям Бартон в своей знаменитой «Биографии Линкольна», это письмо означало только то, что у Абрама Линкольна было психическое расстройство и скрытые страхи за свое здоровье. Он постоянно думал о смерти и даже желал этого, дошло до того, что написал поэму о самоубийстве и опубликовал ее в журнале «Сангомо». Опасаясь, что Линкольн и вправду может покончить с собой, Спид отвез его в дом своей матери, вблизи Луисвилла, где ему дали Библию и тихую комнатушку с видом на извилистую речку, рассекающую близлежащие леса и поля. Здесь каждое утро раб приносил Линкольну кофе в постель. Даже спустя целый год после печального побега со свадьбы опасения за его жизнь все еще не исчезли, и друзья по-прежнему всячески пытаясь его развлечь. Но к тому времени произошло одно очень любопытное событие: миссис Эдвардс, сестра Мэри, рассказала всем, что Мэри, желая помочь Линкольну, написала ему письмо, в котором освобождала его от всех обязанностей, наложенных помолвкой, хотя со слов мистера Эдвардса в письме она все же оставила за Линкольном право при желании обновить их отношения. К слову, это было последнее на свете, что Линкольн мог бы захотеть. Он даже не желал снова ее увидеть и в течение двух лет после знаменитого первого января категорически отвергал Мэри, надеясь, что она забудет его. Он молил Бога, чтобы ее заинтересовал другой мужчина. Но это было невозможно, поскольку глубоко задетое самолюбие мисс Тодд не давало ей покоя. И она решила доказать всем, кто над ней насмехался и сплетничал, что она может и должна выйти замуж за Авраама Линкольна. Потенциальный жених же, в свою очередь, был пропорционально убежден в обратном, и до такой степени, что через год сделал предложение другой девушке. На тот момент ему было тридцать два года, а понравившейся ему девушке – ровно вдвое меньше. Ее звали Сара Рикард, она была младшей сестрой миссис Батлер, у которой Линкольн жил в течение четырех лет. Свой выбор Линкольн обосновал тем, что раз уж его зовут Авраам, а ее Сара, то все уже предрешено и они должны быть вместе. Но девушка ему отказала и, как сама позже объяснила это решение подруге, была слишком молода и не думала о замужестве: «Конечно, как друг и как человек он мне нравился, но его знаменитые странности и своеобразная манера поведения были, мягко говоря, не теми качествами, которые могли произвести впечатление на молодую девушку, стоящую на пороге взрослой жизни. Для меня он скорее был старшим братом, как и мужья моих сестер».

В этот тяжелый для себя период Линкольн часто писал статьи для «Спрингфилд джоурнал» – местной газеты вигов, главный редактор которого – Саймон Фрэнсис был одним из его лучших друзей. Жена Фрэнсиса, бездетная женщина старше сорока лет, назначившая сама себе местной свахой, никогда не придерживалась принципа не лезть в чужую жизнь… И вот в начале октября 1842 года она послала Линкольну письмо с просьбой навестить их следующим вечером. Это была неожиданная просьба, и в указанное время он поспешил к Фрэнсисам, недоумевая о причине приглашения. И как только Линкольн прибыл, его сопроводили в одну из комнат, где, к его удивлению, сидела Мэри Тодд. О чем они в этот вечер говорили, чем занимались и что вообще там произошло, никому не известно, но то, что добродушный Эйб не имел шансов на спасение, было ясно заранее. Предположительно, если Мэри заплакала, а она наверняка так и сделала, то он сразу же бросился обнять ее и попросил прощения за неудачный свадебный инцидент. После этого они часто встречались, но в строжайшей секретности и только у Фрэнсисов. В первое время Мэри даже сестре не говорила об их тайных свиданиях, но в конце концов сестра узнала и задала Мэри логичный вопрос: «Зачем все скрывать?». На что Мэри уклончиво ответила: «После всего того, что случилось, лучше держать наши отношения в тайне, это поможет забыть все разговоры о несостоявшейся помолвке, уж слишком люди непостоянные и завистливые в наши времена». Говоря прямо, она просто получила урок от прошлой неудачи и решила не разглашать новую помолвку, пока сама не будет уверена в успехе повторной попытки выйти замуж за Линкольна.

А какую же тактику использовала мисс Тодд на этот раз? По словам Джеймса Метни, Линкольн объяснил все так: «Я был вынужден жениться. Мэри Тодд однажды даже сказала, что я обязан жениться на ней хотя бы ради чести».

Уж кто-кто, а Херндон должен был знать об этом, и вот что он пишет:

«Для меня всегда было очевидно, что мистер Линкольн женился на Мэри Тодд только ради чести и для этого пожертвовал своим душевным спокойствием. Он находился в постоянной борьбе с самым собой: будучи уверенным, что не любит ее, обещал жениться. И эта мысль стала его ночным кошмаром. В конце концов он оказался перед огромной дилеммой между честью и внутренним спокойствием и выбрал первую: годы личного ада, угрызения совести и навсегда потерянное семейное счастье».

Прежде чем обновить помолвку, Линкольн написал письмо Спиду в Кентукки, в котором спрашивал, нашел ли тот счастье в женитьбе: «…ответь мне поскорее, жду с нетерпением»,– торопил он друга. Спид ответил, что он намного счастливее, чем мог себе представить. И следующим же вечером, 24 ноября 1842 года, Линкольн с неохотой и болью в сердце попросил Мэри Тодд стать его женой. И, конечно же, она согласилась. Более того, захотела, чтобы церемонию венчания провели в тот же день. Линкольн замешкался, был в недоумении и даже немного испуган такой быстротой событий. Зная о ее суевериях, он напомнил, что это был пятничный вечер, но, вспоминая ранее случившееся, теперь она уже ничего не боялась так, как любых промедлений, и отказалась ждать хотя бы сутки. Кроме того, 24 ноября был днем ее рождения, так что они поспешили в ювелирный салон Чаттертона, купили свадебное кольцо и выгравировали на нем слова «Любовь вечна». После прошлой неудачи Мэри Тодд в отчаянии выбросила все приданое для свадьбы и на этот раз пришла в обычном белом плате. Ее сестра же жаловалась, что она узнала о церемонии всего за два часа, и глазурь свадебного торта, выпеченного в спешке, не успела остыть, из-за чего торт не был нормально разрезан при сервировке.

Тем же вечером Линкольн попросил Метни быть его шафером, сказав: «Джим, я должен женится на этой девушке».

Когда он примерял свой лучший наряд и приводил в порядок обувь в доме Батлеров, прибежал младший сын Батлера и спросил: «Куда ты собираешься?» «По-моему, в ад»,– ответил Линкольн…

Во время самой церемонии же, когда преподобный Чарльз Дрессер, окутанный в церковное одеяние, проводил выразительную епископальную службу, вид Линкольна был далек от счастливого и беззаботного. «Он выглядел и действовал так, словно его вели к виселице», – вспоминал его шафер.

Единственное письменное напоминание, которое Линкольн когда либо сделал про свою женитьбу, был постскриптум к деловому письму, отправленному Сэмюэлю Маршалу через неделю после церемонии: «Здесь ничего нового, кроме моей женитьбы, которая стала для меня большим удивлением».

Это письмо находится сейчас в собственности Чикагского исторического сообщества.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

9

Когда я продолжал писать книгу в Нью-Сейлеме, Иллинойс, мой хороший друг Генри Понд, местный юрист, несколько раз сказал мне: «Ты должен повидаться с Джимми Майлсом, поскольку один из его родственников – Херндон – был партнером Линкольна по адвокатской конторе, а его тетя содержала гостевой дом, где мистер и миссис Линкольн проживали несколько лет». Это прозвучало заманчиво, и следующим июльским вечером мы сели в его машину и поехали за город, на ферму Майлса. На той же ферме часто останавливался и Линкольн по дороге в Спрингфилд, когда ходил за книгами, и рассказывал шутки за бокалом виски. Как только мы доехали, дядя Джимми поставил свое кресло-качалку под кленом и комфортно расположился у крыльца. Там же мы и поговорили несколько часов, пока вокруг нас лениво кружили маленькие индейки и утки, поглядывая на нас сквозь траву. Дядя Джимми рассказал невиданную трагическую история о Линкольне, которая до этого не предавалась печати. История была следующей. Тетя мистера Майлса – Кэтрин – вышла замуж за врача по имени Джейкоб Эрли. Ночью 11 марта 1838 года, спустя год после того, как Линкольн переехал в Спрингфилд, неизвестный до сих пор всадник прискакал к дому Эрли, постучал в дверь, попросил позвать врача к входу и, выпустив в него две обоймы револьвера, сел обратно на лошадь и исчез. В то время Спрингфилд был настолько тихим и маленьким городком, что до этого даже мысль об убийстве была просто невероятна.

Мистер Эрли оставил после себя очень скромное состояние, и его вдова была вынуждена взять в дом постояльцев, чтобы облегчить бремя семьи. И вскоре у нее поселились новобрачные мистер и миссис Линкольн. По словам дяди Джимми, он часто слышал рассказ своей тети о следующем семейном инциденте Линкольнов: однажды, когда молодая пара завтракала, Линкольн сделал что-то, что вызвало дикую истерику его супруги. Никто до сих пор не знает, что случилось конкретно, но миссис Линкольн в ярости выплеснула чашку горячего кофе прямо мужу в лицо. Причем сделала она это на глазах остальных постояльцев. Не сказав ни слова, Линкольн просто сидел в униженном состоянии, пока миссис Эрли не пришла и не вытерла его лицо. И такие сцены наверняка были типичными для семейной жизни Линкольнов в течение следующей четверти века.

В те времена в Спрингфилде было одиннадцать адвокатов, и, конечно же, все они не могли зарабатывать там на жизнь. В основном большинство из них скакало от одного городка к другому, следуя за судьей Дэйвидом Дэвисом, пока тот проводил заседания по всему восьмому судебному округу. И как обычно, все коллеги Линкольна возвращались в Спрингфилд каждое воскресенье и проводили время со своими семьями, все – кроме него самого. Он просто ужасался от одной только мысли поехать домой. Три месяца весной и еще три осенью он кружил по всему округу, но к Спрингфилду даже не приближался. Это превратилось для него в привычку на несколько лет. Условия жизни в сельских отелях часто были невыносимыми. Но даже такие условия он предпочитал своему собственному дому с постоянным нытьем и яростными нападками миссис Линкольн. «Она просто выпотрошила из него душу», – говорили соседи. А они знали наверняка, поскольку слышали и видели все, что происходило. Как говорил сенатор Беверидж: «Громкий и непрерывный крик миссис Линкольн раздавался по всей улице, а ее постоянные приступы гнева видели все жители округа. Часто ее гнев выражался даже не словами, а случаями дикого насилия».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.