Лолита Моро
Моя другая половина

ГЛАВА 1. Привет!

– Привет! – ответила я радостно, зажав телефон подбородком. Зеленый свет двинул работающий люд дальше по проспекту. Восемь утра.

– Привет, дорогая! Хочу напомнить тебе, что сегодня день рождения твоей крестницы. Официальные торжества в субботу, но сегодня мы все ждем тебя на ужин. Ровно в семь, – моя любимая подруга не любила эсэмэсок и всяких там виберов-ватсапов. Только живой голос.

– Я буду! – рассмеялась я. Чудная новость этим черно-белым зимним утром. Я забыла, конечно. Я просто пока не знала, какое сегодня число. Я ведь еще не добралась до конторы в этом году.

– Серега сказал, чтобы ты не опаздывала. Его двоюродный брат приезжает, – Яна пыталась сдерживать смех, но это ей плохо удавалось.

– О-о-о! Брат! Великий и ужасный, приезжает наконец-то!

Мы смеялись радостно вместе. Брат ее мужа Сергея сделался в нашей компании фигурой мифически-непредсказуемой. Он никогда не появлялся в доме Федоровых в назначенное время. Только вне графиков и встреч. Я ни разу с ним не пересекалась и искренне считала его легендарным супергероем, встреча с которым подарит мне неописуемый восторг и… И я не знаю, что еще. Серега крепко любил брата и рассказывал о нем всякие восторженные небылицы.

Группа ребят в форме на обочине заставила нас разъединиться. Я кинула смартфон на сиденье. Платить глупый штраф мне совсем не улыбалось.

Новогодние праздники проделали изрядную дыру в моих финансах. Праздник праздником, но принято покупать подарок малышам на день рождения. Я же фея-крестная. Следовало отнестись ответственно к жизни и работе. Тупо начать делать дело и изобрести скорый способ добычи наличных.

– Здравствуйте, Ольга, – кивнул, не глядя, мой новый шеф. Ткнул рукой в кресло у широкого стола.

Невысокий, но очень подтянутый. Костюм от известного дизайнера, туфли, часы. Парфюм. Короткая борода, салонная стрижка, татуировка лезет из белоснежного манжета. Бицепс натягивает твид на правой руке. Той, что он протягивает мне бумаги. В лицо не смотрит. Никаких поздравлений с прошедшими праздниками и милых улыбок. Возраст потерялся между тридцатью и тридцатью пятью. Тридцать семь. Эту животрепещущую местными женскими сердцами тайну еще в декабре разнесла по офису Леночка. Девушка из тех, что знают все про всех. Не женат. Сладкая вишенка на конторском торте. Народ облизнулся и подтянул винты в арбалетах. Приготовился.

Я села и открыла папку. Не поняла. Этот объект я сдала в сентябре. В чем дело? Я подняла лицо к начальству.

У него оказались голубые глаза. Хорошего, чистого цвета. И он это знал. Галстук точно в тон. Ну разумеется: ведь это он дизайнер. Я всего лишь техник. Хороший рот. Четкий рисунок губ. Жаль, что не улыбается.

– Не понимаю, – я не стала инициировать процесс. Пусть расскажет.

– Сменился собственник, – шеф аккуратно, в доступной форме объяснил, что мне предстоит бесплатная работа в забытых благополучно ранней осенью ебенях.

– Бензин? – я стояла твердо. Пусть только попробует отказать. Глядела безоблачной дурой в умное лицо.

– Разумеется, – ответил начальник со скупой улыбкой. Наполеон под Аустерлицем.

– Премия? – я пошла ва-банк.

– По результату, – этот лощеный красавчик одарил меня еще одной ободряющей эмоцией. Ого!

– Я надеюсь на вас, Игорь Олегович. Очень-очень! – я пела и гнала подхалимаж абсолютно неприкрыто. – Новогодние праздники оставили меня совсем без копейки, столько родственников пришлось поздравить…

– Хорошо, Ольга. Мы подумаем над этим. Жду от вас завтра планы, – мужчина глядел строго и не подыгрывал. Никакой надежды в его холодных глазах не просматривалось. Камера черным беспокойным глазком пялилась на нас из гнезда под потолком.

Память айфона легко отыскала нужный маршрут. Я курила в опущенное стекло. Тянулась в пробке по Западному шоссе. Газ. Тормоз. Автомат. Город не спешил расставаться с новогодней мишурой. Давняя традиция. Последняя точка праздника: Старый Новый год. Тринадцатое число.

Я бесполезно злилась на себя. Есть хотела зверски. Завтракать я не умею. Сегодня даже чашкой кофе не порадовала свой бедный желудок. Не ночевала дома. Это бывает со мной и не редко. Ладно. Почему я в буфет не зашла перед выездом? Знала ведь, что тащиться мне по замерзшему пригороду почти тридцать верст. Порылась в досаде по свалке в бардачке. Повезло. Нашла древний леденец и сунула за щеку. Выплюнула в окошко кусочек обертки. С лета, явно, еще прилипла намертво к конфете.

– Зачем плюешься, красавица? – насмешливый мужской голос с известным акцентом. Черный крузак слева опустил стекло.

– Хочу, – капризно ответила я и подняла свое. Я еду на работу. Пусть остальные идут лесом. Вот он, нужный мне поворот.

Я не особенно люблю свою работу. Терплю, как осознанную необходимость. Как возможность делать потом, что захочу. Где бы мне платили столько за свободу? Но иногда обстоятельства меня вымораживали.

Пустая, заботливо расчищенная парковка. Вечный шлагбаум на въезде. Равнодушная будка охраны. Я набрала номер заказчика. Мужской голос дал команду на вход.

Я закинула на плечо рюкзак. Свистнула центральным замком и отправилась пешком в элитные просторы местного жилья. Каблуки ботильонов стучали по ледяной разноцветной плитке. Я никогда не вызывала доверия у ленивых охранников и бдительных консьержек. Лифт для прислуги – мое все.

– Девушка, вам туда, – показала батоном толстая тетя в стеклянном аквариуме. В угол за туннелем главного входа. Я не стала даже кивать. У каждого свой джоб.

– Здрассте, – сказала я в пустоту холла, когда двери сошлись, и лифт прогудел проводами, убираясь.

Тишина. Я громко протопала каблуками по паркету, входя в пентхауз. Никого.

Кучи вещей в известном порядке переезда. Две перегородки, которых точно не было в сентябре.

– Эй! Есть здесь кто-нибудь живой! – я нормально поорала в пространство квартиры.

– Да-да, конечно, – мужской голос откликнулся слева.

Я обернулась. Крупный мужик вышел на меня из ванной комнаты. Белый халат и полотенце на башке.

– Я приехала. – я рассказала, зачем и откуда. На мужчину не смотрела. Зачем? Как бы у него денег выудить за замер? На моих картах пусто. А ведь подарок следует купить крестнице. И вообще. Кто-то же должен оплатить мой вояж сюда. Пятьдесят килосов в обе стороны.

– Работайте, – спокойно распорядился хозяин и ушел на кухню.

Я повесила пуховик на спинку стула. Темно-синее платье с широкой юбкой. Длина – до середины бедра. Черные колготки. Каблуки реальные. Я не попала еще домой от вчерашней жизни. Глянец блеска на губах. Ничего такого не планировала. Просто подкрасила рот, чтобы кожа не сохла. Розовый акрил ногтей. Я честно ползала по квартире и меряла перегородки и углы. Где денег раздобыть? Отклячивала попу на инстинкте. Просто так. Вылезла из-под стола. Жарко. Глянула на хозяина и заискивающе улыбнулась, сдунув кудри с лица.

– Все? – спросил он. Щупал меня глазами от шеи до каблуков. Мое лицо его не интересовало. Совсем.

– Все, – я пискнула тоненько в ответ. Застрекотала дальше: – вам следует оплатить замер. Выезд за городскую черту…

– Нет такого в договоре, – убил он сразу мои попытки развода. Стоял в метре от меня, подпирая белой фигурой в халате глянец камня кухонной столешницы. Я не поднимала глаз выше его пояса, – Ты минет делаешь?

– Да, – ответила я тут же. Разгадал мои маневры абсолютно. Хрен с ним. Уеду от сюда и забуду, как нудный сон.

– Пятерки хватит? – он точно усмехался.

– Да, – за меньшее я бы не согласилась.

Он выдвинул верхний ящик стола. Там, где обычно у людей хранятся вилки и ложки. Они там были. Серебрились новеньким хромом в лотке. Я видела боковым зрением. В крайнем отделении синела коробка презервативов. На кухне? Ого!

– Ладно. Не надо. Вставай лицом к столу, – приказал мужчина, вытягивая из пачки серую упаковку.

– А деньги? – тут же нашлась я. Коленки сдвинула в решительной демонстрации.

– Молодец! – рассмеялся хозяин квартиры, – Деньги, всегда деньги.

Он откуда-то вытащил, как фокусник, красную бумажку и бросил на стол передо мной.

Я потянулась было забрать. Он за шею развернул меня спиной к себе одной рукой. Другой обнял за талию. Прижал к паху и заставил прогнуться в спине.

– Снимай трусы, детка, давай, – хороший мужской голос донесся мне в левое ухо.

Я послушалась. Если бы он поговорил так со мной еще пару минут, я дала бы ему бесплатно. Я бы вообще забыла, зачем я здесь.

Шелест разрываемой упаковки. Теплое тело во мне. Супер! Отличный размер. Просто пять баллов! Сильное движение. Кровь отлила в центр. Минута. Я даже не успела ничего толком понять. Знакомая всем девушкам суета чужого оргазма и алес. Пф! Какая я молодец, что догадалась взять деньги вперед. Комментировать нечего.

– Все. Иди, – хозяин здешних хором похлопал меня по горячей попе, – мне некогда.

Я спрятала усмешку в ворот платья. Собрала свои вещи и отправилась на выход. Он шел за мной следом до самой двери. Переживал, чтобы не сперла что-нибудь.

Всю медленную, зимнюю дорогу назад я смеялась. Не над скорострельным парнем, чьего имени я так и не узнала. Я смеялась над собой. Над своими несбывшимися ожиданиями. Деньги реально хрустели в моем кармане.

ГЛАВА 2. Бывший

Я прошла сквозь рамку главного входа. Большой развлекательный центр встретил меня запахом попкорна, детским визгом, шарканьем многих ног и самодеятельным пением в микрофон. Я поднялась на эскалаторе на второй этаж. Глядела с любопытством на сцену в средней точке холла нулевого этажа. Там набирал шумом обороты детский конкурс. Кто противнее споет. Микрофон терзал мои бедные уши. Я не терплю музыки.

– Лёля, привет! – милая девушка шла ко мне навстречу.

– Привет, Натусик! – я честно ткнулась губами в подставленную щеку. – У Бусинки моей сегодня день рождения. Помоги мне с подарком, солнце.

Как сказал великий: если я вижу, что девушка милая, я ей так и говорю: «Милая девушка!» Наталья была замужем за моим бывшим уже десять месяцев. Я была ее подружкой на свадьбе.

– Как ты замечательно умеешь всем подобрать красивые имена! – восхитилась Наталья. Взяла меня доверчиво под локоть. – Бусинка! Как это нежно звучит.

– Потому, что только враги могут назвать прелестное синеглазое существо Варварой! – засмеялась я. Тема с именем моей крестницы закрылась еще год назад. Никто не спорил. Каждый называл дитя, как считал нужным.

– Да! – не помедлив ни секунды, согласилась девушка. – Тебе нужен подарок?

– Мне нужен подарок! – рассмеялась я в тему.

– Двадцать минут есть? – моя подруга загорелась. Вся вдруг наполнилась энергией. – Я быстро сгоняю в свой магазин на Привокзальной. Там у меня есть удивительная кукла! Тебе понравится, Лёля!

Не слушая возражений, не реагируя на мои слова, типа: «ребенок еще маленький, какая ему разница?», Наташка подхватила пальто и умчалась.

Несмотря на свою внешнюю туповатость и незащищенность, Наталья заявила себя достаточно стабильной барышней. Четыре приличных магаза в крупных моллах. Книги, игрушки, всякая фигня с востока. Покупатели от нуля до бесконечности. Все работает. Мой бывший определенно вытащил счастливый билет.

Я пошла вдоль стоек с книгами. Классика. Современная литература. Комиксы. Американско-европейские бестселлеры. Сериально-бесконечная байда про драконов и рыцарей в камуфляже. Сколько всего! Нарядные и яркие обложки. Кто сейчас читает в бумаге? Разный возраст и одежда от норки до китайских дешевых курток. Дед и внук в хорошем спортивном обмундировании разглядывают японские картинки в мягкой обложке. Одинаково пораженные лица с разницей в полтинник. Черно-белая манга трогает их воображение за одно и тоже место. Глотают немудрящий текст у букового стеллажа. Шевелят губами в улыбке. Я вынула томик русского поэта с магритовской пустой башкой на переплете. Ну почему?

– Идиотская обложка, не находишь? – услышала я знакомый голос. Обернулась. – Какой кретин придумал украсить сомнительной звездой экспрессионизма наш серебряный век?

Всегда он был страшно умный. Покупал меня своей эрудицией еще со старших классов школы. Я училась в восьмом, а он в одиннадцатом. Потом меня выперли со второго курса политеха, а он закончил Университет. Виктор. Мой первый и мой бывший мужчина.

– Привет, Леля. Как дела? – он улыбался. Руку положил на книжную стойку перед моим лицом.

– Нормально, – я улыбнулась в ответ. Зачем-то поправила волосы на затылке.

Мы давно сравнялись в росте, еще в школьные веселые времена. Я доросла незаметно до среднего мужского показателя. Один метр семьдесят восемь сантиметров. Каблуки ботильонов позволяют мне смотреть поверх многих человеческих голов.

– Ты похудела. Тебе не идет, – отвесил в своей обычной манере комплимент мужчина. Когда-то он умел здорово задеть меня за живое.

– А ты отрастил живот, – я рассмеялась легко. Вранье. За собой мой прежний парень следил тщательно. По нему всегда сохли все, кому не лень.

Виктор усмехнулся. Провел быстро языком по нижней губе. Зеленовато-коричневые глаза смотрели в меня внимательно. Он протянул пальцы к моей щеке. Передумал и поправил прядь волос на виске, якобы торчавшую в сторону. Я судорожно сглотнула.

– Хочешь? – улыбнулся он. Всегда умел так со мной. Еще со школы, когда мы бегали трахаться на пожарную лестницу над спортивным залом.

– Пошел в жопу, – не стала ничего придумывать я и отвернулась.

Его две горячие ладони под моей юбкой. Одна сжимает зад. Другая уже в промежности. Давит большим пальцем в центр.

– Я соскучился, как дурак. Ты снишься мне каждую ночь. Спаси меня. Помоги. Пойдем. Я перестану о тебе думать, наконец, – жарко прошептал он мне в шею. Взял крепко за руку и потянул к служебной двери. Я, честно, хотела отпихнуть его нафиг от себя. Не смогла.

Когда мы с ним расстались вечность назад, я испытала великое облегчение. Словно из тяжелой липкой воды вынырнула на свежий воздух. Освободилась. Но секс! Мы идеально подходили друг другу. Слепо-глухо-немые кролики. В этом варианте жизни мы затрахали бы друг друга до полного изнеможения и умерли бы счастливыми.

– Если бы ты не была такой блядью, то мы могли бы жить долго и счастливо, – услышала я вдруг сквозь оглушающе-сладкую пелену оргазма другую версию событий.

Он загонял себя в меня раз за разом. Выталкивал из себя волну. Та прокатилась во мне остро, жарко, опустошающе-желанно. Я кончила и обмякла на его полотняной и белой рубашке на груди.

– Что ты сказал? – спросила я без интереса. Просто так.

Он слизывал пот с моего виска. Смаковал. Держал крепко на себе. Не отсоединился. Я успела быстрее, чем он. Привет от незнакомого парня из пригорода. Завел.

– Я сказал, милая, – Виктор сел на стул. Посадил меня сверху лицом к себе. Спущенные к ботильонам колготки откровенно мешали. Угробит. Он наклонился, снял сапог с моей левой ноги. – Ступни у тебя ледяные. Ты простудишься. Вечно носишься зимой в такой дурацкой обуви. Лишь бы каблуки до неба и красиво. Все для того, чтобы мужики с ума сходили. Привстань.

Я сделала, как он сказал. Приподнялась над ним. Он закрыл глаза и трахал меня ритмично снизу-вверх. Стиснул мои бедра ладонями сильно, до боли. Лицо сделалось отрешенным. Глаза забегали под веками. Губы распустились. Ловили касания моих скачущих голых сосков с жестким удовольствием. Мужчина откровенно наслаждался мокрым хлюпающим процессом между нами. Мои бедные ноги заледенели окончательно. Скоро уже? Вот она, наконец, заветная судорога. Прикатилась от дернувшегося центра в его ладони и растаяла на лице. Виктор бледно улыбнулся и притиснул крепко к себе. Спрятал взмокшее лицо между моих грудей. Это он любил. Всегда так делал.

– Шелковое белье? Натуральное? Лёля, кто носит такое зимой? Другого бюстгальтера не нашлось?

Виктор снял меня с себя. Рассматривал по-хозяйски сердито, как я заправляю себя в итальянский лилово-розовый балкон. Лиловое кружево по розовому полю. Обошлось мне в такие деньги, что не хочу даже про себя произносить. Потрясающий придурок! Почему-то он считал, что может меня учить, какие лифчики носить. Ему-то откуда про все это знать? Идиот! Я всегда это подозревала.

– Я постоянно тебе объяснял, что надо одеваться по сезону. Ты всегда плевала на мои слова. Если бы ты меня слушалась и вела себя прилично, то мы до сих пор были бы вместе. Выброси, – он протянул мне мокрый презерватив. Завязал ловко узел на открытом краю, чтобы не сбежали на свободу его ебкие сперматозоиды. Лез в ящик стола за влажными салфетками.

Я хотела послать его подальше. Но в этот миг за хлипкой дверью раздался Наташкин голос. Я схватила вонючую резинку и сбежала в туалет.

– Нравится? – Наташка вытащила куклу из фирменного холщового мешка-упаковки. Улыбалась снизу в мое приведенное в порядок лицо. Стояла рядом в практичных теплых сапожках без каблука и серо-голубом удобном платье ниже колен.

– Очень! Спасибо тебе. Я никогда не смогла бы выбрать такую, – я расправила платье на игрушке.

Кукла и впрямь была хороша. Вся мягкая, с обязательной кучей развивающих младенцев застежек-расстежек, кудрявой рыжей копной шелковистых волос и миловидным резиновым личиком. Чем-то похожим на мое.

– На меня похожа, – я загородилась смехом от мелкой дрожи совести. Мне мнилось, что от рук моих несет спермой.

– Совсем нет, – возразила серьезно моя подруга, – Ты такая красавица. Знаешь, не надо денег, пусть это будет подарок и от нас с Витей тоже. Мы так скучаем по прежним временам, по старой нашей компании…

– О кей, – не стала я затевать спор. Убраться мечтала отсюда поскорей.

Когда-то, когда все мы были розовые подруги, и все точно знали кто чей, и кто с кем, мы дружили открыто и тепло. Я, Яна, Наталья и пара-тройка других одноклассниц. Яна первая вышла замуж среди нас. Мы обожали собираться по пятницам в их с мужем новой квартире. Танцы, треп и вино. Когда Виктор ушел, сначала в никуда, а потом к Наташке, Серега Федоров объявил их в своем доме персонами нон-грата. Никакие мои отговорки про то, что я счастлива избавиться от надоевшей школьной зависимости, в расчет не принимались. Сергей был тверд, как скала. Подозреваю крупно, что Виктор был противен любимому мужу моей лучшей подруги изначально и по определению. Федоров отрезал эту пару от своего дома моментально. Воспользовался моментом. Прослышав, что я ходила на их свадьбу в качестве подружки, обозвал меня дурой в сердцах.

– Я все время боюсь, что он уйдет, – вдруг призналась Наташа. Потащилась провожать меня до лифта. Держалась цепко за локоть и смотрела сквозь стекло витрины своего магазина. Ее красивый супруг объяснял что-то двум дамам в мехах. Раскрыл перед ними дорогущий альбом авторских иллюстраций. Кривил чуть припухшие губы в разговоре довольно и сыто. Дамы кивали положительно-завороженно. Продаст, к гадалке не ходи.

– Не бойся, никуда твой Витя не денется, – сказала я, мягко высвобождаясь из ее холодных пальчиков. – Он любит тебя.

– Правда? Ты правда так думаешь? – Натусик с робкой надеждой вглядывалась в мое бесстыжее лицо. Когда эта пытка закончится?

– Я уверена, – я ткнула пальцем в кнопку на стене. Стеклянная кабина ползла еле-еле.

Я вдруг поняла, что Наталья беременна. Все женщины знают, как внезапно приходит это знание.

– Будь здорова, дорогая! Я передам Яне от вас привет и подарок малышке. Приглядывай за собой и не думай о глупостях, – я поцеловала подругу в висок и нырнула в безопасность лифта.

Уф! Больше – никогда! Клянусь!

ГЛАВА 3. Вечер

Я заталкивала отвратительные воспоминания внутрь. На самое дно. Они мерзкими гадами лезли обратно. Нахально посмеивалось понятной легкостью тело. Плевать ему на рефлексии совести. Помнило все сладко- резкие удары в нужную точку. И губы, и умелые, помнящие меня абсолютно руки. И удовольствие. Хорошо! Ничего хорошего. Накосячила я сегодня по полной. Сначала вляпалась на работе, потом с бывшим влезла в старое дерьмо. Черт бы меня побрал.

Я курила у теплого бока машины. Снег пошел колкими искрами по лицу. Раз-раз-раз. Растворялась пудра на щеках вместе с тоном. Погода старалась утешить меня и отмыть. Я поглядела вверх. Знакомые окна светили мягко на третьем этаже дома, где меня ждали. Серега бросал курить в очередной раз. Как у вредноголика в завязке, сигареты в его доме были запрещены. Детская красновато за мягкими толстыми шторами сообщала ночником, что ребенок спит. Я опоздала. Цифры на дисплее телефона не врали. Девять часов вечера. Я ловко попала окурком в урну. Пора.

– Ну, слава богу! Наконец-то! – сказала Яна, отворяя дверь.

А? Вот кого-нибудь еще встречают в этой жизни так радостно? Обнимают, не упрекая. Переживают искренне. Принимают такой, какая есть. Чем я заслужила это счастье?

– Лёля, дорогая! Приехал профессор Штерн, Серегин научный руководитель, не представляю, какая нелегкая его занесла, – Яночка подсунула мне красные тапочки с белой опушкой. Как хорошо! Я переобулась. Замерзла вплоть до сопливых перспектив. – И брат его любимый там. С невестой. Сидят с шести вечера. Набрались по самые брови. Мужики, я имею ввиду. Ты там уж действуй по обстановке.

Яна поцеловала меня запоздало в щеку и рассмеялась.

– Нейтрализовать профессора? – прикололась я.

– Ох, не знаю. Лучше бы всех их распихать по такси и домой наладить, – возмечтала вслух хозяйка дома. Опомнилась, – я рада, что ты все-таки пришла. Наполеон ждет тебя. И пюре с котлетами.

– Соленые огурцы? – я потерлась щекой о жесткие кудри подруги. Ромашковая присыпка и ничем не рассказываемый детский запах. Я люблю этот мир!

– Обязательно! Ледяная бутылка Столичной или Манки Шолдер? Нести?

– Пусть будет водка к котлетам, гляди какую куклу я принесла! Натусик выбирала. Шлет вам привет, – я вынула игрушку из упаковки. – Правда, она на меня похожа?

– Ничего общего, – улыбнулась мне хозяйка. – Но мы назовем ее в твою честь.

Я посмотрела на себя в зеркало. Как они все не замечают? Кукольное у меня лицо. Глаза нарисованные. Рот накрашен. Румянец косметический. Только кудри свои. А в остальном, все нормально. Худая и длинная. Подмигнула себе и вошла в распахнутые двери столовой.

Зачем? Вот зачем кто-то сверху сводит нас? И разводит. Во в всех гребаных смыслах. Чего он хочет, тыкая носом в дурацкие положения и ошибки? Ну было и было. Прошло. Парень из пригорода смотрел на меня светло-серыми глазами. Еще раз. Зачем?

Высокий. Крепкий. Плечи не про всякую дверь. Ясный взгляд. совсем не пьяный. Белая рубаха. Замшевый, светлой кожи жилет. Джинсы. Вельветовая оливковая куртка на спинке стула. Ковбой. Только не хватает рыжей кожи на заднице штанов и кольта в кобуре. Про скорость стрельбы я в курсе.

– Лёля! Ну наконец-то! Где тебя черти носили! Познакомься! Это мой брат Иван! – непривычно нетрезвый голос Сереги воссиял восторженно над столом.

Я безоблачно улыбнулась внимательным глазам. Куда-то в район правого уха. Знаменитый брат коротко кивнул. Его подруга развела губы в вежливой радости.

Я подперла собой счастливо-нетвердую фигуру хозяина. Сергей обнимал меня за плечи тяжело. Не контролировал себя. Вечеринка явно давалась ему не просто.

– Познакомься, дорогая, это Борис Львович, – он развернул нас в другую сторону.

Я улыбнулась. Протянула левую руку. Высокий седой мужчина встал и легко поймал мое запястье. Коснулся губами.

– Штерн. Приятно видеть.

Я улыбнулась в ответ. Он поднялся с места, чтобы помочь. Мы вместе угнездили хозяина дома в кресло. Штерн Борис Львович держал мой веселый взгляд тепло. Легко и по-мужски.

– Страшно хочу есть, – призналась я в открытое взрослое лицо. – Я с работы.

– Чем, я надеюсь позволено мне будет узнать, зарабатываете на хлеб насущный? – Борис Львович пододвинул ко мне изрядно прореженную тарелку с тарталетками. Красная и черная начинка ждала моего аппетита.

– Чем бог пошлет, – раздался голос с другого края стола. Икра сразу стала горчить.

Профессор не успел удивиться.

– Друзья! Позвольте предложить вам тост за крестную маму моей любимой дочери! Лёлька, как я рад, что ты наконец прибыла на наш семейный праздник! – Серега выстрелил в общество пробкой из шампанского. Его брат ловко поймал ее левой рукой под дружный смех компании. Дымок из горлышка, и шипучее сладкое вино в широких фужерах на столе.

Вкусно. Я не смотрела на пару против себя. Зачем? Элегантный Штерн рассказывал всякие забавные вещи о вреде еды, воды и всего на свете. Яночка принесла тарелку для меня. Села рядом, смотрела, подперев лицо тонкой рукой, как я жадно ем. Картофельное пюре и котлеты. Семейный ужин, пусть по глобальному поводу, не готовил меню под профессуру. Наполнила мою рюмку. Кремлевка. Так назывался этот старый рисунок на хрустале. Столичная водка, холодная до изморози.

– У вас классический русский стиль, Лёля, – усмехнулся Штерн. – Не хватает последнего.

Он поставил рядом синее блюдце с соленым огурцом.

– За новорожденную! – я ткнула рюмкой перед собой.

Дзынь! Издал чистый звук букет рюмок. Я подняла глаза. Штерн глядел с неприкрытым интересом. Сергей смотрел, благостно улыбаясь. Его брат светил профилем. Незнакомая мне женщина глядела бездушно и легко. Красивая баба. Серьезный бюст, широкая корма. Талия в узком футляре вишневого платья. Хитрая платиновая прическа и губы. Весьма эффектно.

Я удачно пряталась за соседей по столу. Но! Взгляд напротив утюжил мою кожу постоянно-неотвратимо. Понятное дело. Мы знали друг о друге невыносимый секрет. Ни рассказать. Ни проглотить. Он знал обо мне, что я даю за деньги. Я знала про него, что он за деньги берет. Как бы прекрасно- невозможен он ни был в байках своего двоюродного брата. Он платил за любовь. Легко и привычно. Мы мешали друг другу очевидно. Мне надоело. Хотелось что-нибудь разбить. Стянуть его липкий взгляд с себя. Я только открыла рот.

Великий и ужасный брат поднялся из-за стола со своей спутницей вместе. Стали прощаться. Уф! Пронесло.

– Я провожу. Борис Львович, поухаживайте за моей любимой подругой, пожалуйста, – Серега хотел встать, но кресло не желало его отпускать. Яночка быстро зашептала что-то супругу на ушко. Мы явно мешали ей уговаривать выпадающего из процесса Серегу.

– Знаете, я прекрасно варю кофе, – вдруг заявил весело профессор Штерн. – Вы позволите, милая хозяйка, вам в этом помочь?

– Отлично! А я покажу, что где лежит, – я встала. – За мной, Борис!

Взяла нахально мужчину за руку и увела на просторы федоровской трешки.

– Сергей нас не представил до конца, – начал Штерн. – Лёля – это производное от Елены или Алены, что, впрочем, тоже самое?

– Лёля – это Лёля. Или вы желаете величать меня по имени-отчеству? – я присела на подоконник. Курить хотелось зверски.

– Значит, я могу звать вас Лелей? – он сунул правую руку в карман и встал рядом.

– Да, – легко разрешила я.

– И на «ты»? – ему явно хотелось дотронуться до меня. Не решился. Спрятал в карман вторую руку. Независимость демонстрировал. Кому?

– Только после брудершафта, – посмеялась я.

Ничего я с ним затевать не собиралась. Приятный в целом мужик. Запах хороший, чужой. Костюм. Часы. Интересно, какая у него машина? Не бедный явно. Лет сорок пять, плюс-минус. Для любовника староват. До спонсора – наоборот, не дорос пока. Еще один страшно умный зануда. Зачем? В Оперу ходить? Так у меня слуха нет.

– Вы так смотрите на меня, Леля, словно прикидываете: купить или бросить. Прямо тут, у подоконника, – улыбнулся профессор мне прямо в обалдевшие глаза. Дотянулся до двух чайных чашек из парадного сервиза и бутылки. Плеснул. Предложил в известном жесте.

Нагревшаяся Столичная обожгла горло. Я зажмурилась. Теплые пальцы сунули в рот дольку мандарина, задев ненавязчиво нижнюю губу.

– Поцелуемся? – от его близких губ несло горькой водкой и таким же мандариновым запахом. Штерн не стал дожидаться ответа. Целовал всерьез. У меня даже голова закружилась. Или это алкоголь добрался до мозгов. Едва поймала свою руку в секунде от его зада. Чуть не прижалась бедром на инстинкте. Хорошо целуется. Часто тренируется?

– Добрый вечер. Ходят слухи, что вы варите кофе, – насмешливый голос разорвал наш страстный интим. Откуда он взялся снова, ковбой? Он же ушел.

– Мы варим кофе?

Штерн не спешил меня выпускать. Не стеснялся. Плевал откровенно на чужое вмешательство. Держал обеими руками за плечи. В глаза смотрел. Не славянское лицо. Слишком четкие черты. Правильные. Улыбка бродит на губах. Хороший парфюм. Что-то редкое.

– Да, – я аккуратно высвободилась. – Где-то здесь есть торт.

Тут вошла Яна. Смутилась страшно, обнаружив нас с профессором так близко друг от друга. Но взяла себя в руки.

– Простите, друзья, Сергей сломался. Не выдержал высокого градуса нашего вечера. Ваня, ты вернулся? – она с облегчением переключилась на деверя.

– А как же! А наполеон! – засмеялся тот. Выставил стул в центр кухни. Сел верхом, ковбой. – Я пока не попробую твоего торта, никуда не уйду.

– Огромное спасибо за чудный вечер! Я откланяюсь с вашего позволения. Машина пришла. Леля, я могу тебя подвезти, – Штерн осторожно потрогал меня за локоть.

Брат хозяина откровенно пялился на нас. Не скрывал любопытства никак. Ждал. Что я отвечу.

– Спасибо тебе, Борис Львович. Но я тоже хочу попробовать торт, – ответила.

Поцелуй в щеку и грустный выдох. Я не пошла провожать его до дверей.

– Ты тыкаешь профессору Высокого Университета? – Яна протянула мне тарелку. Кусок размером со слона радовал глаз. Вилочка с краю казалась игрушечной.

– Мы пили с ним на брудершафт, – я приняла тарелку в обе руки. Наконец-то! Домашний торт!

–Да! Это был еще тот брудершафт! Я видел! Да он ей мозг чуть не высосал через рот, твой профессор! – братец Ваня ржал совершенно радостно.

Мы с Яной посмотрели на придурка, потом на друг друга. Ясно. Он все-таки набрался. Не может нормальный человек в трезвой памяти так хамить в приличном доме.

– Он, между прочим, прилетел всего на две недели. У него три публичных лекции, а потом он вернется обратно в Штаты, – кинулась зачем-то защищать Штерна Яна. Как-будто это объясняло наш поцелуй взасос.

– Как жалко, что ты не знала, да, Леля? Как бы тогда повернулась история с провожанием?

Иван встал и подошел ко мне близко. Загородил саженными плечами от хозяйки. Смотрел в лицо. Алкоголем не пах вообще.

– Че те надо? – я отвернулась.

Мне не нравилось это щупающее разглядывание меня. Прикидывает не хуже меня самой: покупать, не покупать?

ГЛАВА 4. Ночь

Мы вышли на снег. Он кружился в остром воздухе января. Не спешил падать на белую землю. Я подставила ладони снежинкам. Они глупо умирали водой, касаясь моих горячих пальцев.

– Красиво, – призналась я зиме. Облизала губы. Вкусно. Сладкий крем домашнего торта мешался с мокрым холодом.

– Губы обветрятся. Где твоя машина? – заявил Иван, кутаясь зябко в воротник тонкого мехового пальто.

– Я сама доеду. Тут рядом, – мне не нравилась его внезапная опека. Зачем?

– Нет. Ты выпила водки грамм двести. Не считая брудершафта, – ровный, уверенный голос мужчины.

Еще днем я в известном пригороде слышала от него этот низкий, до вибраций внизу живота, тембр. Похоже, он не делает это нарочно. Просто разговаривает. Это сильно. Нравится мне. Что-то уж слишком. Похоже, что я на самом деле накидалась.

– Которая? – он остановился, разглядывая разношерстную парковку перед домом. – Давай ключи.

– Ничего я тебе не дам, – я вытащила сигарету и закурила, – че ты ко мне привязался?

– Ты куришь? Отвратительная привычка. Я хочу с тобой поговорить.

Мужчина глядел на меня сердито. И то верно, как я могла так пасть? Курить в его пресветлом присутствии.

– Говори, – ухмыльнулась я.

Водка и добрый кусок жирного наполеона отлично грели меня изнутри. Я спать могла бы, при желании, на снегу. Нифига бы не замерзла.

– Ладно. Вопрос старый: ты минет делаешь? – он сунул руки глубоко в карманы дубленки. Ответа хотел. Сигаретный дым ветер нес в его сторону. Не морщился.

– Ответ старый. Да, – я прикурила новую сигарету от предыдущей. – Тебе-то зачем?

Мне не следовало это добавлять. Мало ли у кого какие проблемы. Нехорошо. Так, вырвалось лишнее. Все же он злил меня своим приказным тоном. Водка гуляла в крови.

Иван остро глянул на меня. Коротко и непонятно. Снег кружился, как в старой доброй сказке.

– Хочу предложить тебе подработку. Мы сейчас едем в одну кампанию. Как бы отмечать старый Новый год. Ты делаешь все, что захочет мой друг. Ничего лишнего. Ничего личного. Никакого продолжения. Потрахалась и исчезла навсегда. Я плачу, – все-таки он трезвый. Мерзнет, бедняжка. Кончик носа покраснел. – Два условия: клиент должен быть удовлетворен. И о нашем договоре ни гу-гу. Никому. Ему – особенно.

– Ладно, – легко, как дышала согласилась я. – Два условия: двести евро. Вперед. И о нашем договоре ни гу-гу. Если сдашь меня, я тут же сдам тебя. Всем.

– Ты подняла цену в разы, – заметил он. Глядел плотно. Глаза сделались неприятно-светлыми.

– Ты пришел ко мне, не я. Если тебе дорого, ищи дешевле. Я обойдусь без этой коммерции. – я ухмыльнулась. Выстрелила бычком вверх. Он ударился о стену дома и рассыпался искрами.

– Идет.

– Почему так долго? – низкое контральто. Давешняя платиновая блондинка открыла дверь и прижалась к моему нанимателю положительной грудью. Невеста. Бордо. Шоколад. Запах тины. Устрицы, какие-нибудь. Долгий поцелуй в губы. – Вы с нами?

Это уже ко мне. Без лишнего энтузиазма. Да куда уж меня девать. Я вошла в широкий холл. Не замажешь, не сотрешь. Я не знала, как ее зовут. Ей встречно было плевать в эту тему.

– Любимая, Лёля осталась одна-одинешенька. Жалко стало бросать ее в последний вечер Старого Нового года. Все же она мне вроде, как сестра. Оба мы Варенькины крестные родители.

Мужчина снова включил свой неподражаемый звук. Его подруга заметно поплыла. Не на одну меня умеет произвести впечатление. Сестра? Да ты затейник, братец, можешь, если что, крыть своим голосом женские батальоны.

– Добро пожаловать, Леля.

Хватает народу. Человек двадцать пять. Производят трезвое впечатление. Никто не трахается, как дикие, на балконе. Не выясняет, кто круче, упершись лоб в лоб или член в член. Дорогое вино. Изящно-невкусная еда на зубочистках. Слабенькие сигареты без кудрявых примесей. Интеллигентная публика. Разговоры. Кто?

– Привет, Ванька! – громогласно объявил парень в очках. Протянул ладонь.

– Привет, Ленька! – Иван щедро ответил на рукопожатие. – Знакомься, моя кума Леля.

– Кума? Это как?

Очкарик обошел меня по кругу. Едва дотягивал мне до подбородка. Мой ровесник или близко. Худой, коренастый. Есть в нем что-то крестьянское, упрямое. Простое до спазмов в желудке. И наивное до того же самого. Я не люблю такое добровольно. Надо работать.

– Да какая разница? – тепло поинтересовалась я. Причесала влажные от снега кудри пальцами. – Я курить хочу зверски. Можно?

– Тебе можно все. Ничего, что я тыкаю? – Леня с веселой осторожностью заглядывал мне в лицо. Карие глаза распахнуты навстречу. Наивно до рвоты. Или он решил, что мир сошел с резьбы и такие девушки, как я, дают таким парням, как он, сходу и без надежной причины?

– Знаете, Леня, сегодня крайне актуальна тема выпивки на «ты», вы как? – я прикалывалась неприкрыто. Приземлила себя на стойку между бутербродами. Закрутила ноги в два оборота. Царапала откровенно железной набойкой каблука зеркальную полировку высокой тумбы. Край юбки что-то открывал любителям. Я не обращала внимания.

Иван сел плотно в кресло рядом. Как в зрительный зал. Ладно.

– Я готов, – протянул мне фужер недомерок Леня. Смотрел с неприкрытым любопытством. Как на явление природы. Умник.

– Леня, слушайте сюда, я не пью этой ерунды. Поэтому, – я отобрала у него тару для красного вина. – вы сейчас находите что-нибудь не ниже сорока градусов. Льете в стаканы и возвращаетесь. Жду.

Старая традиция заставила боем часов всех присутствующий заправить шипучку в узкие фужеры. Я решила веселиться. Затолкала неловкость на самое дно. Расстегнула неспешно блузку до нижнего края кружева лифчика. Камешек подвески в низком вырезе поймал свет желтой лампы. Подмигнул окружающим. Я очевидно нарушала правила здешнего собрания своей позой. Торчала среди бутербродов рискованным предметом сервировки. Никто не издал ни звука. Рассматривали исподтишка. Приличные люди. Выжидают, куда повернет.

Заиграла приятная музыка. Появились танцующие пары. Из полумрака холла вышел красивый мулат. Два метра. Мечта в узких джинсовых штанах. Белая майка тянет торс и плечи.

– Я Лео. Ты танцуешь? –сказал он с очаровательным акцентом. Встал рядом. Белозубая улыбка. Мята, мускус, что-то еще. Во рту скопилась слюна. Бог. Тупо сегодняшний небожитель.

– Привет, – возник моментом Иван. Всунул руку между нами. Я сглотнула.

– О, извини. Я только хотел… – шоколадный парень сдался сразу. Я так и не узнала, чего он хотел. Осветил фонарем зубов напоследок и исчез.

– Не отвлекайся, – велел мне русский парень и вернулся в свое кресло. Наблюдатель.

Пришел Леня. Бутылку граппы притащил. Я отвинтила крышку и хлебнула с горла без затей. Он честно сделал глоток теплого итальянского пойла. Сморщился. Я поцеловала его в губы. Горькие и жесткие. Ничего, малыш, сейчас пройдет. Высасывала язык. Всунула колено между ног. Прижала все в нужном месте. Как полагается.

– Пошли, – шепнула в шею. Хотела покончить с этим поскорей.

Парень глянул на меня неуместно-трезво, но сопротивляться, ясное дело, не стал.

Он был очень нежный. Ласковый и скучный, как все девственники. Нифига не умел. Синяков мне наставил на плечах наверняка своими пальцами. И в остальном. Судорожно, слюняво и быстро. Ладно, что презервативы у меня всегда с собой. Я сделала все сама. Ахи, вздохи, стоны, милые словечки на ушко. Величайший оргазм вместе и навсегда. Уплочено, как любит говорить моя соседка баба Зина. Резиновую Зину купили в магазине, резиновую Зину в корзинке принесли… я засыпала. Нельзя.

Я встала с колючего дивана. Где мое белье? Надо бы подсветить. Я нашарила в кармане жакета телефон. Тут свет и загорелся.

– Остаться до утра не хочешь? – спросил Леня. Щурился близоруко на яркую лампу. Старался разглядеть меня.

– Нет, – сразу отказалась я. Опомнилась. – Прости, но я не могу. Мне на работу завтра к девяти. Отчет шефу надо сдавать, а у меня еще конь не валялся.

Я нежно щебетала, собирая одежду по комнате. Мебель красного дерева. Тяжелый синий шелк на окнах. Сколько книг. Библиотека?

– Шлюхи отчитываются в девять утра? – насмешка партнера заморозила меня в розовых трусах на одной ноге. Я обернулась к хаму.

– Ты ебанулся, Ленчик, что ли? – я нарочно сказала это слово. чтоб в себя пришел. Натянула медленно трусы прямо в его глаза. Бюстгальтер. – Че за фигня?

Он не выглядел наглым. Наоборот. Леня смотрел на меня с надеждой. Ошибиться мечтал.

– Иди сюда и помоги мне, – велела и быстро повернулась к парню спиной.

Сука ты, братец Ванечка! Мог бы предупредить, что клиент до неприличия догадлив! Сохранить тайну его авторства выходило гораздо сложнее, чем лишить девственности моего визави.

Леня совершенно ледяными пальцами пытался застегнуть замок бюстгальтера на моей спине. Тренировался. Получалось плохо. Я молчала сурово. Взяла паузу. Пусть не выдержит первым.

– Ты обиделась?

Молчу.

– Как тебя зовут?

Ноль.

– Номер телефона дашь?

Мимо.

Я отстранилась от начинающего мастера застежек. Ни слова не скажу. Баста. Я обиделась. Сам виноват.

Не спеша оделась и вышла за дверь.

– Давай поговорим, подожди, – полетело в мою непреклонную спину.

Публика еще не думала расходиться. Я справилась с рабочим заданием за тридцать минут. Вместе с разговорами.

Иван мирно беседовал с двумя, даже издалека умными, молодыми людьми. Очки, костюмы, бороды и все в таком роде. Надежда нации.

– Отдай мне ключи от машины, – негромко попросила, подобравшись к его широкой спине сзади.

Вот они. Оттопыривают левый карман его куртки. Сунула руку без затей. Иван тут же поймал ее. Клещи. Собеседники уставились на меня выжидающе.

Как они мне все надоели! Меня мутило. От их политесов и сложных выводов. Переглядываний и оценок. Подстав и угадываний. Доставания левой рукой правого уха. Запретов на курение и езду в пьяном виде. Во рту стоял неприятный привкус чужой кожи. Я хотела домой. Я устала, как горняк в забое.

– Выпьешь? – как ни в чем ни бывало спросил братец Ваня. Мою руку в своем кармане держал крепко.

– Отпусти. Я хочу домой. Отстань от меня! – я едва держала себя в рамках. Закусила губу. Слезы. Три минуты до истерики. Его приятели сделали вид, что они не здесь.

– Ладно, – ответил Иван.

Минус восемь. Мой джимни недовольно урчал двигателем, гоняя масло. Я курила возле пассажирской двери. Иван резко надавил на газ, подгоняя меня ревом в спящие окна соседних домов. Что он себе позволяет выделывать с моей собственностью! Краев не видит совсем! Зачем я повелась на его деньги сначала днем, а потом вечером? Зачем! Все. Я не выдержала. Втыкая каблуки в снег, обошла капот.

– Убирайся из моей машины! – заорала я, распахивая водительскую дверь. – Иди в жопу!

– Заканчивай курить. Поехали, – ответил он мне спокойно совершенно. – В этом состоянии я тебя за руль не пущу. Если станешь брыкаться, то я тебя свяжу.

– Да кто ты такой! – сорвалась я, как больная ведьма, метила розовыми ногтями в его гадкую рожу.

Он поймал оба мои запястья одной рукой. Вылез из-за руля. Без особого напряга протащил назад. Сдернул модный тонкий шарф со своей шеи. Обмотал мои руки. Кинул резко всю на заднее сиденье. И мгновенно привязал щиколотки к запястьям. Швырнул дверь на место. Я ругалась, как торговка. Все эпитеты вспомнила. Даже те, что не знала вовсе.

Мужчина молчал. Гнал машину вперед.

– Мне больно! – дергалась я в идиотской позе. Обзывалась последними словами. Ничего не прилетело в ответ. Он только раз глянул в зеркало заднего вида и все.

Приехали. Я изрядно выдохлась за эти полчаса. Затаилась. Оскорбление расползлось внутри черной ненавистью. Никто и никогда не позволял себе так обращаться со мной.

– Так, – сказал он, не оборачиваясь, –я обещал тебя связать? Я сделал. Я тебя сейчас развяжу. Малейшая глупость, вроде драки или грязного мата, и я тебя выпорю. Ремнем по голой попе. Я предупредил. Можешь проверить, если не веришь. Обещаю, на задницу ты не сядешь минимум три дня. Все поняла?

Я даже не пыхтела в ответ. Воздух кончился. Знала одно. Я дотянусь. Я располосую его морду к любой матери. Я доползу домой при любом раскладе. Вытащу из подпола заветную беретту. Я застрелю его. И пусть меня посадят, да хоть повесят. Мне плевать.

Вдруг увидела его глаза в зеркале. Он смотрел внимательно. Сколько раз за эти сутки он смотрел так на меня? Что разглядеть старался? Ненавижу.

Мужчина вышел из машины. По улице шла соседка баба Зина. Из круглосуточного магаза на перекрестке хлеб несла домой и молоко. Ее старенькая собачка Руфа степенно брела по обочине и хрипло тяфкала на падающий снег. Мой мучитель остановил пожилую женщину и что-то ей сказал. Она закивала. Он рассмеялся слышно. Поднял воротник пальто и ушел вдоль домов. Без оглядки.

ГЛАВА 5. Дом

Я встала в пять часов утра. Как зомби. Не лучше. Я легла в два. Принесла себя посторонним телом в ванную. Контрастный душ. Глаза открылись. Обнаружилось, что шампунь мой закончился. Со странным мрачным удовлетворением вымыла голову гелем для душа. Ни маски для волос, ни бальзама. Скончалось все. У меня кудрявые, сухие волосы. Завьются в кольца, как у барана. Плевать. Натянула серые штаны и такую же майку. Пошла на кухню. Кофе.

Шипенье кипятка сквозь молотые зерна. Запах черный, жесткий, утренний. За низкими окнами ночь и снег. Мороз. Ветки старого шиповника стучат невидимыми красными ягодами в перекрестье рам, бросают синие тени. Я приоткрыла мелкую форточку. Сунула сигарету в рот. Надо прийти в себя.

Дешевый, пережженный в ноль кофе помог. Кислая горечь расшиперила веки. Отлично! Табачный дым полетел, завиваясь в форточку, на улицу. На свободу. Я включила пару конфорок на плите. Сушила в синем тепле пламени газа волосы. Вытащила на широкий деревянный стол бумаги вчерашней работы. Мне нравилось делать все здесь. В теплой кухне цокольного этажа.

Этот старый дом достался мне как бы случайно. Я не выросла здесь. Мансарда, полтора этажа в камне и сад. С чего бы вдруг? Я жила нормальным ребенком пятиэтажных хрущевок. Прямоугольники дворов советского наследства. Дешевое жилье вселенской уравниловки. Я и мечтать не думала о таком. Крошечный внезапный оазис. Две улицы частных домов в самом сердце Города. Возраст построек от ста лет. Провидение как-то напряглось и спасло этот мир от кошмара Великой войны. Скорченная по-старушечьи яблоня перед въездом в гараж помнила еще сверкающий, в хроме деталей, черный опель доктора медицины Фихтенгольца. Наверняка. Его праправнучка продала мне родовое гнездо за бесценок. Мы курили вместе анашу в одиннадцатом классе и занимались всякой ерундой. Потом она собралась в Лозанну. Папа с мамой подыскали ей нормального парня в пару из ближнеславянской элиты. Я срочно загнала родительскую двушку на пятом этаже. Сумма вышла смешная в этом раскладе. Моя подруга плевала на рубли далеко и искренне, но не раздавать же даром наследство. Договорились.

– Я искренне рад, Ольга, что именно вам достался наш старый дом, – сообщил мне ее папенька внезапным ночным звонком из швейцарского рая. – Мне думается, что вы в состоянии оценить и сохранить традиции старой жизни и школы. Передайте, пожалуйста, мой поклон вашему отцу.

Я промямлила тогда что-то спросонья. И поклон обещала передать. Своему папе. Последнему ученику старика Фихтенгольца. Привет доктору всемирно заслуженной школы медицины катастроф от владельца крупной фармацевтической фирмы. Бады и квазимедицинское вранье в ассортименте. Каждому – дас зайне. Сори.

Я открыла ноутбук. Принялась править старые планы. Отделывала файлы на совесть. Так, чтобы никто не мог придраться даже к миллиметру. Чтобы не возникло ни грамма претензий. Ничего, вплоть до крайней буквы в штампе. Когда заказчик приедет к шефу уточнять нюансы в дизайне, вопросов к моим планам не возникнет никогда. Я умею делать свою работу.

Скрип половиц. В нулевом этаже дома три помещения ровно. Кухня-столовая. Санузел-бойлер и кладовка. Запах она хранила удивительный. Яблоки из сада, вековечный аромат пирогов, корица, имбирь, мускатный орех. Застрявшая прочно в дереве стенных панелей благополучная жизнь большой семьи. Там, в бывшей кладовой дома жил Марек.

– Вот это да! Форс-мажор? Ты встала ни свет, ни заря. Я слышал, как ты ругалась последними словами в два часа ночи. Я не вышел. Ты же сама запретила выходить, если не орешь меня по имени. Я подумал, послушал, вроде не убивают. Было-то че?

– Ничего. Не мешай мне. Иди вон, – я не оглянулась. Кофе закончился. Я глотнула воздух в пустой икеевской чашке.

Рука в зеленой толстовке вынула стекло из-под моего локтя. Короткий всплеск воды в эмаль раковины. Шипение кипятка в кофемашине. Я сделала две правки. Кофе разлил новый аромат по низкому помещению. Не черная дешевая жесть, чем я вштыривала себя час назад. Мягкая улыбка профиля Милна на золоте упаковки обещала мне европейскую стабильность наступившего рабочего дня. Я закончила.

– Горячий бутер? – спросил Марек, уже захлопывая дверцу микроволновки.

Я кивнула, не глядя. Штудировала отчет. Проверяла возможные засады. Терпеть не могу. Когда меня хлопают по щекам нелепыми торопливыми ошибками. Если где я понимаю слово «идеально», то только здесь. В работе.

– Как новый босс? – Марек явно пытался привлечь к себе внимание. А заодно расслабить от излишнего напряга готовности. Последнее очевидно не в моем стиле.

– Не знаю, поглядим, – философски рассудила я. Выдохнула. Молодец, пацан! Выучил меня абсолютно. Я усмехнулась. Закрыла крышку компа. Села вольготно на высоком табурете.

– Про ночной мат не расскажешь? – мы впервые встретились взглядами.

– Не-а. Дела старые. Не о чем говорить, – горячий сыр тянулся от моих зубов до тарелки.

– Ок, но баба Зина не отвяжется. Интересно ей старенькой, зачем он тебя связал, а потом смылся, – Марек знал все. Чистым пальцем порвал сырную нитку между моим ртом и хлебом.

– Идите вы все в известное место! Ты, баба Зина, придурок Ваня. Мне на работу пора, – я залпом допила кофе и помчалась на второй этаж. Одеваться.

– Ваня. Красивое имя, – донеслось мне в спину.

Дом был великоват для меня одной. Я с усилием наскребала неприятную ежемесячную сумму на его зимнее содержание. Марек, оккупировавший кладовку, в счет не шел. Чем он занимался и как зарабатывал те жалкие клуксы, что изредка болтались в его карманах, я не знала. Мне это зачем? Я спала на диване в столовой. Верхний этаж и мансарда топились еле-еле. Лишь бы не разморозились древние чугунные радиаторы. Стуча зубами, я выбрала одежду в шкафу и понеслась вниз. Там жизнь.

– Платье в горошек? Это правильно, – заметил Марек, оглядев меня. Протянул недопитый кофе.

Мы курили в нетопленной застекленной веранде. Облезлые доски пола. Добрый бук. Изрядно попользованная консоль рахитичными ногами подпирала простенок. Два венских стула. Вид из наборных мелкими стеклами рам на три стороны. Наш дом – угловой в этом странно-забытом пятне городской архитектуры. Оттого и участок самый большой. Двадцатиэтажки глядят в древний дощатый сортир. Цена земли в нашем саду шкалила несусветно.

Я пожала плечами.

– Если ты накосячила в замере или по жизни, то шеф проглотит, – уверенно сообщил мой. Кто? Сложно объяснить.

– Глупости. Я сделала все идеально, – я ткнула окурком в алюминиевую автоматическую пепельницу. Та вжикнула створками и убила дым.

– Хорошо, – легко согласился парень. Забрал пустую стеклянную чашку из моих рук и отправился на кухню.

ГЛАВА 6. Марек

Он был найденыш. Я случайно в октябре прошлого года залезла в кусты Центрального парка. Писать хотела. В результате нашла Марека. Он лежал, скорчившись под скамейкой, и плакал.

Он всегда врал. Безобидно и постоянно. Обожал произносить свое имя на Э. Марэк. Типа, он то ли серб, то ли хорват. Всегда путала эти народы. Тянул гласные и менял местами ударения. Непроходимый провинциал. Отчего-то мне казалось, что родом он из-под Рязани. «От того, что я с севера что ли». На Есенина он был похож. Блонд. Высокий, стройный, обаятельный балбес. Кто-то крепко раздвинул ему зад в ту ночь, когда я его подобрала. Лишил девственности через задние ворота. Не знаю, как еще шутят в эту сторону тамошние ребята. Я пожалела дурака. Как больного щенка. Ничего больше. Анашой несло от него за версту. Я не собиралась оставлять его при себе. Еще давно, когда осталась одна, я поняла нужную вещь: люди – существа слабые. От того – не благодарные. Чем больше ты решаешь их проблемы, тем радостнее они тебе их подбрасывают. На счастье. Чтобы не успевала соскучиться. Я покончила с человеколюбием. Надежно. В мой прекрасный дом я мало кого приводила. Даже в состоянии зю. Решала все свои истории снаружи. Как обожают задвигать британские ребята: мой дом – что? Все знают.

Я благородно дала ему неделю на аккомодацию. На то, чтобы зажила его бедная задница, и он нашел следующую дуру, что будет вытирать ему сопли и кормить. Марек удивил. За короткое время в моем доме случились порядок и чистота. Давненько они не встречались друг с другом. Нашлись вещи, утраченные, казалось бы, безвозвратно. Как-то: ножницы, утюг, пилки для ногтей, фен, пылесос и вафельница. Заработала духовка, лампа в прихожей и фонарь на улице. Когда загудела канализация в сортире на нулевом этаже, и возродилась любимая кофе-машина, я сдалась. Кладовая за бойлерной стала его домом.

Правила жизни мы выработали сообща.

Первое. Я – хозяйка здесь всего в любом случае.

Второе. Никаких гостей. Меня это не касается. Смотри первое правило.

Третье. Марек отвечает за чистоту, порядок, готовку еды. Продукты приношу я. Смотри первое правило.

Четвертое. Никаких бездомных собак. Кошек, птиц, любовников и любовниц. Никаких исключений. Смотри всегда первое правило.

Пятое и, на сегодняшний день, последнее. Никаких личных дел между нами. Никаких отношений, постельных и иных близких к телу. Марек колыхался по поводу своей ориентации. Я смотрела в первое правило и не парилась.

Мы притерлись за три месяца друг к другу, хотя бывало по-всякому. Он принес меня домой из клуба на себе, отодрав от моего веселого тела случайных любимых и умолив почти на коленях водителя такси. Долго потом вталкивал прозрачную дрянь энтеросгеля в мой рот и умывал бесконечно блюющую вонючую тряпку, что случилась из меня от алкогольного передоза. Терпел мой мат и пьяные слезы. И даже не пошутил на утро. Когда через неделю история повторилась с точностью до наоборот, я отдала долг. Я смирилась. Должен же в доме человека ждать человек.

ГЛАВА 7. Леня

– Ты какая-то грустная, – сказал мне Марек. Мы пробирались сквозь горы снега на нечищеной парковке к оранжевому кубу известного магазина. Холодильник в нашем доме выдавал абсолютный ноль.

– Я ему не нравлюсь, моему начальнику. Это ерунда, конечно. Но задевает. Почему? – высказалась я в сердцах. Я сдала сегодня свои очередные идеальные файлы шефу. Хоть бы мяу ответил. Ничего. Про премию нечего мечтать.

– Может быть, он равнодушен к девушкам, – предположил в своей теме мой друг.

– Все может быть, – эхом отозвалась я.– Но справедливость никто не отменял!

– Ты веришь в справедливость, детка? Ой, не смеши меня! Кто угодно, но только не ты! – Марек ухмылялся красиво светлыми широкими губами. Ветер развевал его рыжеватые волосы. Девчата оглянулись.

Горячий воздух вертушки на входе. Мы прокрутились в тепло. Марек скинул норковый бушлат со своих плеч. Я не уточняла, откуда на них навеяло эту недешевую хрень. Его дела. Растряс кудри по плечам. Снял с меня пуховик. Жарко.

– Что бы тебя порадовало, Лёля, скажи, – он обнял меня за плечи. На ушко шептал. Обожает подобные вещи на публике, знает, что на него смотрят все девушки. От нуля до бесконечности. Или я слишком придираюсь? – У меня тут завалялась десятка. Давай пропьем?

– Давай мы, без всякой заводной ерунды, купим тупо банальной жратвы на ближайшую неделю и вернемся домой. Вот самый радостный план на сегодня, – заявила я.

Взяла в руки железную телегу и пошла по лабиринту гипермаркета. Марек брел послушно сзади, обнимая нашу одежду.

На душе свернулось холодной змеей неприятное чувство. Тревога как бы ни о чем. Сегодня в конторе девчата затеяли фуршет в честь чего-то там. Наш красавчик шеф разморозился на пару слов. Двинул тост в честь истинных специалистов. Всех пахарей перечислил широкой нивы отечественного дизайна. И не назвал меня. Да плевать я хотела на такую славу. Но почему? Коллектив глянул на меня с удивлением. Даже дура набитая Ленка из бухгалтерии уронила мороженое с ложки в шампанское. Словно на мне вдруг что-то выросло или я голая. Игорь Олегович помочил губы в бокале, как ни в чем ни бывало. Попрощался и ушел. Сделал из меня звезду фуршета. Девчата приняли на грудь еще по паре пластиковых стаканов и понеслось. Развлекались вариантами моей дальнейшей судьбы самозабвенно. Я смылась гораздо раньше. Икать мне не икалось, но красный сигнал тормозил на каждом перекрестке. При любом скоростном режиме. Дурная примета.

Каждую среду после работы мы с Мареком честно выполняли правило номер три. Отменить его, что ли? Ничего нет хуже, чем бродить в поисках еды, когда не хочется есть. Я бездумно ползла вдоль не помню, чего.

Скоро Марек понял, что если он не возьмет инициативу на себя, то корыто нашего холодильника так и останется разбитым. Отобрал корзину и бодро пошагал вперед.

– Здравствуй, Ольга, – услышала я сбоку. Запах выпечки и хлеба. Обернулась.

Леня стоял рядом с деревянной стойкой. Пальто в клетку и с капюшоном. На ум вылезло дурацкое слово «дафлкот». Сумка с ноутбуком на правом плече. Не стал выше ни на грамм. Улыбается. Булочки всех мастей влекли ценителей горячим ароматом. Взрослая женщина в манто оглянулась следом за его словами.

– Привет, – я заставила себя улыбнуться в ответ. Я живу в Городе одновременно с десятью миллионами таких же бедолаг. Ну почему?

– Мама, я сейчас, – сказал Ленчик. Отклеился от корзины и пошел ко мне. Женщина разглядывала меня, не скрываясь. Учила наизусть.

– Привет, –еще раз поздоровался парень. Его лоб приходился вровень с моими губами. Я оперлась локтем о холодильник с замороженной пиццей. Сделалась ниже насколько смогла.

В его взгляде был радость. Он честно восхищался мной. Темно-синее платье в белый горох. Длинные ноги в светлых колготках. Узкие щиколотки в коротких сапожках на правильных каблуках. Растрепанные кудри до плеч и розовые губы. Я устраивала его вся и по определению. Такая, какая есть.

– Привет, Леня. Как дела? Где ты забыл свои очки? – улыбнулась я его внимательной спутнице.

Он не услышал. Любовался.

– Я страшно рад, что встретил тебя, – сказал он наконец.

– Это ведь просто случай, – я рассмеялась.

– О, случай, бог изобретатель, – Леня улыбнулся мне в ответ уже вполне себе осознанно. – Дай мне, пожалуйста, свой телефон. Вдруг я уговорю тебя прийти на свидание.

– Назначай сейчас, – мне стало весело.

Женщина, которую он назвал мамой, ушла деликатно вперед. Расскажет ему потом, что такие вульгарные девицы не коннектятся с домашними мальчиками никак. Я бы точно не упустила случая объяснить

– Можно завтра. Нет не получится. Послезавтра. Нет. В среду. Не выходит. В четверг, – Леня честно полез во внутренний карман своего пальто в синюю клетку. Вытащил на свет толстый ежедневник. Стал искать в нем место для меня. Какой же он некрасивый.

– Ну че ты здесь застряла? – кудрявая душка-блондин Марек вернулся за мной. Накидал уже в телегу разной еды. – Зачем тебе эта замороженная гадость, Лелька? Я сделаю тебе дома нормальную пиццу. Делов на полкопейки. Пошли за дрожжами.

Леня оторвал глаза от толстой книги своей жизни. Смотрел на Марека так серьезно, словно вычислял его вес в ньютонах, деля возраст на рост. Улыбка медленно сползла с умного лица.

Моя всегдашняя рисковая муха прилетела и укусила в известное место.

– У меня сегодня вечер свободен. С девяти до десяти. Приезжай, – я сказала адрес. – Чао, Ленчик!

– Ты маме позвонил? – я смеялась под его торопливыми поцелуями. Стянула сама свитер через голову и подставлялась. Сегодня мне нравилось это слюнявое занятие.

– Нет. Но она знает, где я, – ответил мой серьезный парень. Лифчик расстегнуть не решался.

– Отслеживает по геопозиции? – прикололась я.

– Да, – легко признался мой кавалер.

– Может быть, включим фейстайм? Пусть заодно и посмотрит, – я сняла бюстгальтер.

– Не надо так шутить, пожалуйста, – Леня рвано выдохнул. – Ты и так ей совсем не понравилась.

Я села на него сверху и провела сосками по губам. Широкая юбка, трусы и колготки. По всему видно, раздеваться придется самой. Разве я не этого хотела? Для чего вообще затеяла этот цирк? Древний диван скрипел немилосердно. Так я ведь дома. Марек давно забрал тарелку со своей долей пиццы, початую бутылку кубанского мерло и ушел к себе. Оттуда раздавались негромкие звуки MTV. Золотые хиты чего-то там. В музыке, как и в алкоголе, он был абсолютно всеяден.

– Вытащи язык. Вот так, – я показала, как. Мой кавалер не послушался. Замер.

– Ты будешь меня учить? – Ленчик покраснел. Свет горел в столовой полный.

– Да. Ты же хочешь со мной встречаться? А для этого надо научиться обращаться со мной. Правильно, – я расстегнула его рубашку. Взялась за ремень. Живот бледный. Но кое-какие мышцы имеются. Я не заметила в прошлый раз. Провела острым ногтем от груди вниз. Одновременно расстегивая молнию. Живот рефлекторно втянулся до нуля.

– Я хочу с тобой встречаться. Давай свет выключим, – предложил он хрипло. Я добралась своим когтем до резинки трусов. Там в редких рыжеватых волосах меня уже ждало главное. Надо выпустить его на волю.

– Леня, мы ведь с тобой взрослые, чего нам бояться? – я вытащила на божий свет его член. Твердо. Покачивается. Забавно уходит влево. Я раздвинула пальцы, отмеряя. Весьма прилично. Если научить пользоваться, то будет даже очень хорошо.

– Я стесняюсь, ты же видишь. Тебя это конечно развлекает. И я рад. Но, может быть, пойдем в другую комнату. Или я не знаю, – мужчина заткнулся. Потому что я чуть прикусила зубами его сосок. Потом второй, потом пошла ниже. Он пах каким-то хорошим мылом и собой. Мне не слишком нравился этот запах, но привыкнуть можно. Если есть охота. Сегодня она определенно была.

– Терпи сколько сможешь, – велела я и опустила лицо к главному.

Он смотрел, не моргая, как я вожу губами по головке, облизываю широким языком ствол. Втягиваю в горло. Серьезный какой, губы тонкие, только ноздри дрожат. Я подмигнула. Ленчик вздрогнул, засмеялся и прикрыл глаза. Надолго его не хватило, я даже не успела толком разойтись. Накормил меня горьковатой спермой сполна. Я встала с дивана. Прошла по полосатой тканой дорожке до кухонной мойки и выплюнула. Чистюля Марек убил бы меня, если бы поймал. Прополоскала рот. Вытащила сигарету из пачки, спрятанной за широким дубовым карнизом вытяжки. Прикурила от плиты.

– Я слишком быстро? – Ленчик натянул трусы и подошел ко мне. Неплохо он выглядит. Сухой, поджарый, кость широкая, мышцы все на месте. Не раскачан нарочно. Просто такой от природы. Мужчина. Глядел растерянно. Но так, слегка.

– Все нормально. Если останешься до утра и разбудишь меня эрекцией часов в пять-полшестого, то будешь настоящий супергерой. Утренний секс – мое все, – посмеялась я. Пошла в ванную. Хотелось смыть с себя чужой запах.

– Ты спишь в столовой? – услышала я сквозь воду.

– Да. Экономлю на отоплении, – ответила я, как есть. Повернула кран. Замоталась в толстый купальный халат и вышла. На воде и канализации я экономила тоже.

Здесь в бойлерной стояло сухое тепло и висело зеркало. Огромное, овальное, ощутимо тяжелое, в густо золоченой театральной раме. Почему тут? Всегда было. Еще до меня. На краях амальгама потрескалась, почернела. Стала как бы патиной времени. В зеркале отражался молодой мужчина в черных трусах. И девушка. Мужчина полностью перекрывал барышню собой. Только верхняя половина ее лица над его головой глядела в стекло честно. Зеленовато-карие глаза смотрели насмешливо.

– Пошли спать, – улыбнулся Леня моему отражению.

– Маме эсэмэску отправь, – зачем-то вспомнила я.

– По-моему, ты ее боишься, – он взял мою руку и поцеловал. – Не бойся, я тебя прикрою.

Ваня? Я почему-то торчала голая на снегу. Длинная, худая, белая. Волосы растрепаны. Великоватая вечно грудь с острыми сосками. И мне страшно нравилось так стоять. Пусть разглядит, как следует. Снег приятно холодил ступни. Иван стоял напротив в своем черном пальто. Руки засунул по локоть в карманы. Опирался спиной о дверь черной машины. Не улыбался. Мир распался на черное и белое. Только губы мои и соски горели красным. Я не видела. Я знала. Хочешь? Хочу! Иди ко мне. Звука никакого. Я сделала два скользящих шага. Мягкий замшевый запах. Теплое тело во мне. Я помнила, какое оно. То, что надо мне. Раз-два. Еще! Раз-два. Да! Тянущее нервы в центр желание. Раз-два, раз-два. Ну! Я застонала. Сколько можно длить сладкую муку! Удар! Я выгнулась навстречу. Есть! Я вспыхнула белым огнем под веками и сгорела. Опала горячим пеплом в его руки.

– Значит, вот так выглядит твой оргазм. Никогда больше ты меня не обманешь.

Я распахнула в ужасе глаза. Городское светлое небо отражается в стекле. Мужское лицо сверху. Ленчик. Висит на руках надо мной. Пот каплями на лбу. Член во мне. Улыбка. Не может быть. Я дотянулась до его рта губами. Всосала язык. Не то. Запах другой и ритм. Я закрыла глаза. Он кончил через какое-то время. Но сон не вернулся.

– Доброе утро, – Леня вышел из душа. Одет. Семь утра.

– Привет. Я подброшу тебя до метро, если хочешь, – я выключила аппарат. Поставила две чашки на стол перед нами. Кофейный аромат примирял меня с темнотой за окном.

– Я не пью кофе, – сообщил Леня.

– В кране есть вода. В холодильнике, может быть, молоко, не знаю, – пожала я плечами. Ушла к зеркалу делать лицо.

– А чай? – донеслось мне в спину.

– Понятия не имею. Поищи. У нас десять минут.

– Кто он тебе? – он появился через пару минут в отражении за моей спиной. Держал в руке стакан холодной воды.

– Кто? – спросила я у серьезных темных глаз.

– Этот Марек, – пояснил Леня. Глядел серьезно, как я кладу тон на лоб и щеки.

– Он мой друг, – я не улыбалась. Делала ежеутреннее дело.

– В каком смысле? – не отступал он.

– Многовато вопросов, не находишь? – делать глаза и разговаривать – не самый лучший вариант. Взялась за левый глаз.

– Когда мы снова увидимся? – Леня пил воду мелкими глотками. Не прикасался никак.

Я молчала. Рисовала правый глаз.

– Я хочу знать номер твоего телефона, – он собирался было протянуть руку ко мне, но передумал. Это правильно.

Я сделала губы. Сняла лишнюю краску салфеткой. Пару пшиков Принцессы от Ланван. Восторга эта вода у меня не вызывала, но от чего-то считалось, что мне идет.

– Нравится? – я улыбнулась наконец. Не стала уточнять, что именно.

– Очень! Целовать тебя теперь нельзя? – мужчина чуть привстал на носочки и дотянулся губами до моей шеи. – Ты прекрасна. Немного ярко для половины восьмого утра, но я в этом ничего не понимаю…

Я отчего-то ждала его ладони на своей попе. Горячего веселого шлепка, как легкого пинка в новый день. Но это был явно не Ленечкин стиль. Да и ладно!

ГЛАВА 8. Кира

Я коснулась губами щеки кавалера, джимни стоял на аварийке возле входа в метро.

Леня смотрел на меня внимательно и не выходил наружу.

– Что? – я не понимала.

Человек в форме уже пялился на меня зло с другого края площади.

– Телефон, – спокойно произнес мужчина.

Я сердито вытащила визитку из бардачка и ткнула в пальцы упрямца. Леня хотел еще что-то.

Звонок знакомой песенкой ворвался в серый мир дождя со снегом и рабочих перспектив. Я сунула аппарат под ухо и забыла про вчера.

– А, солнце, не спишь? Валишь на любимую работу в несусветную рань и холод?

– Привет, дорогая! Ты вернулась? – засмеялась я.

Пассажирская дверь хлопнула. Я вырулила на проспект.

Кира Кирсанова. Я познакомилась с ней случайно два года назад в одной приличной компании. Это потом, месяцев шесть спустя, она рассказала наивной мне, как мало случайного в этом Городе. Как она тщательно наводила справки и изучала отзывы. До нее моя коммерческая половая жизнь была хаотичной и непредсказуемой. Мелкие подачки, глупые подарки. Иногда обидный хрен с маслом. Кира все взяла в свои крепкие, разносторонние сорокалетние руки. Серьезное модельное агентство. Параллельно модная Галерея современных искусств, меценаты, клиенты. Эскорт. Никаких местных. Только заграничные кавалеры. «Ты – моя находка. Воспитанная, с мозгами, с языком», – тут умница Кира имела ввиду иностранную речь, а не известный орган. Эта женщина могла сделать любую девушку красивой, располагала средствами. Для ее целей моя внешность шла приятным, но необязательным бонусом к главным достоинствам. Красавиц русских и остальных в ее арсенале хватало.

– Жду вечером. В восемь, не опаздывай, – велела Кира и повесила трубку.

– Перова, тебя Игорь Олегович ждет, – сообщила с порога моя тезка Оленька. Секретарша грозного шефа.

Я невольно глянула в угол дисплея. Девять-ноль две. В глянцевом экране ноутбука отразилось милое, кукольное лицо. Мягкие кудри, чистый лобик, большие глазки, симпатичный ровненький носик и губки розовым бантиком. Что за ком с горы?

Я вошла в кабинет, неслышно проваливаясь острыми каблуками в ворс серого ковра. Села в кресло, сдвинув плотно ноги под широкой юбкой. Ручки с планшетом сложила покорно на круглых коленках. Подняла преданное лицо к начальству.

Он поздоровался. Дернул левым углом рта. Взгляд уже привычно пошел бродить по стене сквозь меня. Словно я прозрачная. Стекольщик. Я кожей чуяла неприязнь. Что его так раздражает? Невозможность придраться? Что-то животное до натуральности стояло между нами. Как грязный запах изо рта. Я отвлеклась.

– Командировка на крайний север. Ямал, – долетело до меня сквозь глупости догадок.

Я обалдела. Что там делать? Заполярный дизайн? Клуб охотников на белых медведей?

– Я не поеду! Там минус сорок! – выскочило из меня само.

– Минус пятьдесят шесть, – спокойно поправил шеф. Впервые зафиксировался на моем испуганном лице. Усмехнулся.

– Не-ет! Никогда! – я прикрылась планшетом, как щитом. Пусть увольняет к любой матери!

– Подойдите сюда, Ольга, – Игорь Олегович обошел стол. Сел в кресло. Щелкнул мышкой.

Я подошла. На экране компьютера развернулось видео. Камера явно висела под потолком, у средней балки перекрытия. Мужчина в белом халате бросил что-то на стол. Женщина потянулась. Он задрал пышную юбку. Она обеими руками стянула белье с колготками к сапогам. Он стал делать недвусмысленные движения сзади. Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь. Ого! Мне тогда показалось, что он кончил на счет три. Лиц нет. Звука нет. Видос замер. Картинка во весь экран.

– Что это? – я успела спросить первой.

– Это я желал бы знать, – проговорил начальник. В монитор не смотрел. Моя реакция его занимала.

– Почему вы у меня спрашиваете? – я гордо отошла от стола на два шага. Колени тряслись мелко. Но голос я удержала. Сделала возмущение на лице. Как мне казалось, удачно.

– А у кого я должен спрашивать? У заказчика? – вдруг сорвался безупречный мужчина на сип. Тихий и зловещий. Губы тонкие, взгляд оловянный. Вспомнил, гад, что над его головой тоже есть заветный глазок. Монитор, кстати, заранее развернул в безопасную сторону. – Время с твоим замером совпадает. Смотри внимательно, дура. Какие еще вопросы?

– Ничего не знаю. Мне плохо. Мне нужно в туалет, – я прижала картинно руку с планшетом к груди. Мужчина ловко поймал мою свободную кисть и сжал. Клещи. Зачем так больно?

– Слушай меня, давалка дешевая, – выцедил он слова сквозь сжатые зубы. Улыбался всевидящей камере. – Ты без разговоров летишь на Ямал. Сделаешь там все в лучшем виде. Иначе, я так тебя отпиарю, что работы ты не найдешь даже в деревенском кружке рисования. Все поняла?

Я кивнула. Недремлющее око на потолке запечатлело, как добрый начальник ласково убедил испугавшуюся северных морозов подчиненную. проводил буквально за ручку из кабинета.

Не чувствую кисти. Боже! Забежала в соседнюю дверь. Мужской туалет. Плевать. Сунула руку под холодную воду. Звучал негромко бедолага Шопен сквозь сладкий запах дезодоранта. Вальс номер семь. Я затолкала внезапную смеховую истерику обратно в горло. Чавкнула собачка замка.

– Сори, – улыбнулась я удивленному парню в дверях. Смогла наконец разжать сплющенные пальцы. На левой кисти разливались багрово-синим чужие отпечатки. Ледяная вода затормозила боль. Там-там-тарам-парам…подпевал зимней сказкой Шопен.

– Что с рукой? – моментально заметила Кира. Взяла меня под руку и повела в сложный свет Галереи. Я не успела сочинить ответ.

– Почему в таком виде? Будешь Золушку изображать? Которую забыла навестить фея-крестная? От тебя бензином разит. Ты не готова. Это отвратительно, – она продолжила выговаривать мне замечания. Вела ровной походкой к фуршетному столу. – Ешь. Наверняка не обедала. Нажрешься водки, уволю.

Видно день сегодня выдался такой: все желали моей крови. Осталось здесь прищемить чем-нибудь здоровую руку. Для баланса вселенной начальников.

– Посмотри вон туда, – она чуть дернула волевым подбородком налево.

Я посмотрела. Люди. Едят на халяву, пьют шампанское, болтают. Ничего особенного. Ни одного знакомого лица. Родные и близкие художников. Галерея открывает новые имена.

– Да не туда, солнце. Вон у стены стоит паренек в синем костюме от Фирелли. С британским культурным атташе трындит. Ну?

Я знала, что ее «паренек» может означать все, что угодно. От нуля до девяноста. Не понимала. Кто?

– Вижу, – соврала. Мой живот настойчиво звал к пирамидам канапе. Подвывал тихонько. Боль в руке я заглушила парой таблеток. Прятала синяки в длинном рукаве платья.

– Держись от него подальше. Есть непроверенная пока наводка, что он мой новый куратор. Контора, мать ее! Новые псы, старые трюки. Слухи ходят про него кучерявые. Давай выпьем, – Кира затормозила наконец-то рядом с едой.

Я слегка потеряла нить. За поворотами мысли моей взрослой подруги уследить бывало трудновато. Я привыкла. Но реагировать следовало.

– Какие слухи? – я послушно проглотила два куска семги на сливочном масле и белом хлебе. Взяла рюмку с коньяком. Шпажка с невесомым канапе вывалилась из моих синих пальцев. Ничего не чувствую. Кира заметила сразу.

– Ты должна следить за собой. Тело – твой рабочий инструмент. Его надо беречь, как зеницу ока. Что с рукой? – она подняла рюмку до уровня носа и выпила залпом.

– Бюст Шопена упал, – отшутилась я. Коньяк приятно разбежался по крови. – Что за слухи?

Кира придирчиво оглядела стол. Признала черную маслину пригодной для закуски. Шелк цвета индиго идеально подчеркивал достоинства и прятал ненужное в ее немаленькой фигуре. Отлично сделанное лицо и безупречные кисти мягких белых рук. Жемчуг, настоящий, морской, везде. Стекал по длинной шее, обвивал запястья, играл в известные игры с крупными яркими камнями на пальцах. Я в своем платье в горох смотрелась рядом уличной цветочницей, которую по недоразумению допустили к столу. Я сунула быстро бутерброд с красной икрой за щеку. Пока не выгнали.

– Добрый вечер, Кира Владимировна, – миниатюрная блондинка подобралась неслышно сзади.

– Лариса Васильевна! Какой сюрприз! Как я счастлива, что вы нашли минутку! – Кира в момент сделалась простой и обыкновенной. Плескала руками и скользила нежными кругами возле новой дамы. Умудрилась сократиться на голову, чтобы заглядывать снизу в улыбчивое лицо. Кто эта мадам? Не каждый день катит такое шоу в исполнении моей взрослой подруги.

– Вот решила посмотреть на вашу Галерею. Мне ее рекомендовали, – улыбнулась тщательными губами блондинка. Что-то несокрушимо сановное просвечивало через ее доступную благожелательность. Кира взяла даму цепко под локоток и поволокла по художественному маршруту. Та крутила лакированной прической по сторонам, искала кого-то. Бесполезняк. Кира не выпустит из рук ничто, способное купить в ее галерее хотя бы гвоздь.

– Чао, Ольга!

Я обернулась. Пьетро. Я не запомнила его фамилию. Мы познакомились прошлой осенью в Столице. Ничего такого. Я была там с другим человеком и совсем по другому поводу. Случайно разговорились в мире дорогущего итальянского шмотья. Прикалывались тогда очень весело.

– Привет, Пьетро! Как дела? – я подхватила свою тарелку, набитую едой и сделала шаг навстречу итальянцу. Я не знаю языка, но он весьма бойко говорит на моем.

– Редко можно увидеть такой здоровый аппетит! – смеялся он открыто на разные куски в моей тарелке, – Обычно девушки строго охраняют фигуру.

– Я не боюсь. Трехразовое питание – мое все! – я откусила от жирного чизкейка.

– Три раза в сутки? – Пьетро протянул мне салфетку. Глядел на блестящие масляные губы и радовался.

– Понедельник, среда, пятница, – я подставила ему лицо.

Он застыл на секунду. Переводил или переваривал? Аккуратно промокнул мои губы. Невесомо.

– Я понял! Три раза в неделю! Я надеюсь, это шутка? – он глядел в глаза внимательно.

– В каждой шутке есть доля шутки, – я рассмеялась. Поставила тарелку на стол. Забрала салфетку из его рук и выбросила в корзину под стол.

– Ментальный юмор – это не просто, – признался итальянец. Смотрел с улыбкой, как я выбираю алкоголь среди разномастных рюмок-бокалов на широком щедром столе. Интересно ему было.

– Водка? – я нашла то, что искала. Успела перетянуть пару корзинок с красной икрой на свою территорию.

– Прости. Я не люблю вашу водку, – развел руками Пьетро. Улыбался хорошо.

Тридцать пять. Или рядом, как почти всем здесь. Успешный, как большинство собравшихся. Веселый, как немногие умеют. Карие глаза, выгоревшие на солнце или под рукой стилиста, пряди волнистых волос. Открытый взгляд. Я его не боялась.

– За здоровье! – я ткнула стеклом стопки в широкий его бокал с красным вином.

– Салют! – рассмеялся в бессчетный раз мой приятель. – Я могу спросить?

Я кивнула, жуя песочное тесто пополам с икрой. Мне нравится этот вкус.

– Мадам Кирсанова предложила мне на эти выходные человека для сопровождения. Возможно так сделать, чтобы это была ты? У меня дела в Городе… – Пьетро замялся и глянул на меня, ища поддержки.

– Да. Я с удовольствием покажу тебе Город и буду твоим водителем, – я вытерла простецки губы ладонью.

– Я очень рад! Но… – он снова замялся. Какие-то соображения не давали ему расслабиться.

– Дружба, Пьетро, – это самое лучшее, что может случиться между людьми, – я улыбнулась в его слегка растерянное лицо. – До завтра!

Я протирала грязные стекла джимни. Сбежала. Двигатель работал неровно. Рука ныла. Кира набралась. Желала откровений. Боже сохрани меня на утро! Я уже попадалась. Поэтому свинтила тихонько, пока шумел фуршет. Соседняя машина удачно прикрывала меня своей тушей от фонарей входа в Галерею. Эскалейд.

– Ты купила эту дрянь? – мужской голос.

– Ты ничего не понимаешь. Это искусство, – женщина смеялась.

– Жопа это, а не искусство, – мужской голос пошел в нижний оттяг, и я его узнала.

– Не знаю, пусть будет, – приговорил голос женский. Ойкнул. – Я сумку забыла. Жди здесь. Я сейчас вернусь.

Я видела, как знаменитая Лариса Васильевна провела узкой ладошкой по безупречному заду в синем костюме. Потом по широким плечам в пиджаке и увеялась обратно.

Почуяв запах моей сигареты, мужчина обернулся.

– Это ты? – он почему-то обрадовался.

Пошел ко мне. Распахнутое серое пальто в елочку. Строгий костюм идет ему абсолютно. Братец Ванечка.

– Я весь вечер ловил твой взгляд, Леля. Ты уворачивалась виртуозно. Как поживаешь?

Я вообще не видела его. И мне не нравилось стоять рядом. Тревожно. Спрятала обе руки в карманы короткой куртки. Говорить не хотела.

– Я остался тебе должен, прости. Был в командировке. Как мне перевести тебе деньги? – он стоял слишком близко в тени парковки. Улыбался довольно.

– Зачем ты видос со своей камеры слил моему начальнику? – спросила я о главном. Отступила от его фигуры вплотную к двери своей машины.

– А! это! – он заржал. – Да хотел приземлить тебя малек. Чтобы не увлекалась блядством в рабочее время. Потаскуха из тебя та еще!

Смех плескался в светлых глазах, изгибал красивый рот. Даже ноздри ровного носа дрожали чутко. Мужчина рассматривал мою реакцию и радовался. Я закусила губу. Если разрыдаюсь сейчас перед ним, то убью себя сама. Заживо сгорю от унижения.

– Ладно, Ванек. Я пришлю эту х..ню твоей Ларисе Васильевне. Пусть тоже приземлится! – я собрала пляшущие губы в замок и отвернулась к своей машине.

– Это вряд ли, – он наклонился близко к моему уху. Щекотал кожу дыханием. – У меня к тебе старый вопрос: ты минет делаешь?

– Нет! – рыкнула я, не оглядываясь. Села в машину и хлопнула дверью.

– Хороший ответ! Мне нравится! – его обидный смех проводил мой вылетающий с парковки автомобиль.

ГЛАВА 9. Итальянец

Я всегда тщательно следила, чтобы обе половины моей жизни не пересекались. Никак и никогда. Просто пунктик имела на это дело еще со школьной поры. Как сказал Президент: мухи отдельно, котлеты отдельно. Здесь я трахаюсь за деньги, там строю отношения и тому подобную фигню, которая принята в нормальном обществе. Где живут дорогие мне люди. Чьим покоем и мнением я дорожу. Придурок Ваня возник неожиданным сквозным персонажем. Следовало его ликвидировать. Как? Не могла пока придумать. Сколько раз назвала себя дурой за тот тупой перепихон на его кухне, не сосчитать. Раз-два-три, и я огребла воз проблем. Но жизнь длинная, земля круглая. Что-нибудь да подкинет судьба. И я затолкаю ему смех обратно в глотку.

Я привела тело квориса по указанному адресу. Громоздкая машина плохо вписывалась в туннели проходных арок. Проползала в иных местах в спичечный коробок от старых стен. Центр Города. Центрее некуда.

– Я все ждал, когда зацепишь крылом. Ты молодец! – улыбался Пьетро на заднем сиденье.

– Кто на что учился, – посмеялась я в ответ, припомнив присказку знакомого таксиста.

Мужчина успел выйти первым и распахнул передо мной дверь.

– Выглядишь потрясающе! – сообщил он мне, помогая ненужно выбраться из-за руля. Глядел весело и слегка снисходительно.

Я бы не догадалась так одеться ни в жизнь. Это Марек с утра подсунул мне свои черные брюки-галифе. Выковырял из шкафа косуху на меху, я забыла, что есть у меня такая. Белый свитер с высоким воротом и высокие сапоги. Смесь авиатора с кавалеристом. Кепка-восьмиклинка определила меня в шоферы. От черных очков-консервов я отказалась. Лучшее – враг хорошего.

– Спасибо, – ответила итальянцу.

Смотрела вверх. Застекленный скат крыши белел многими фанерными заплатами. Очередная мастерская художника. Третья распродажа за сегодня. Наследники делают судорожные попытки выжить. Продают все подряд, желая сохранить квартиру и достоинство, чтобы существовать дальше, бездельничая и ноя.

– Я приехал сюда из чистой благотворительности, – говорил негромко Пьетро, ведя меня под локоть к подъезду, – из коллекции все стоящее вынесли лет десять назад. Местное творчество меня не интересует. Я сделаю унылый вид, а ты выбери что-нибудь на свой вкус. Двадцать минут мучений и поедем обедать.

Я кивнула.

Я люблю, как пахнет в таких местах. Масло, скипидар, старое дерево, бумага, пыль, ржавчина. Не важно. Здесь пахнет временем. Здесь видно, что оно идет. Старый красный телефонный аппарат. Звонит. Сердитая дама в черной юбке и кофте с вытянутыми карманами отвечает резкие слова в трубку на спиральном шнуре. Толстый парень перебирает подрамники у стены. Что ищет в старых эскизах? Еще несколько мужчин бродят по мастерской, заглядывая в углы и рассматривая все подряд.

– Ты кто? – резкий голос и стрекот мотора заставил меня обернуться.

Коротко стриженная белая голова. Волевое лицо в резковатых морщинах. Ясный взгляд темных глаз. Старая женщины глядела на меня строго. Электрическое инвалидное кресло затормозило в секунде от моих коленей. Папироса синеватым дымком тянула запах хорошего табака вверх. Мундштук чудом держался в измученной артритом женской руке. Яркий плед в индейских мотивах закрыл обувь на подножке.

– Ольга, – я чуть присела в книксене.

– Смотри какая, – старая дама оглянулась, ища. Через секунду за ручки кресла взялась ее подруга. Или родственница. Откуда мне знать. Серое трикотажное платье, туфли на каблуке. Обхватом талии она могла бы поспорить со мной. Бледное лицо в обрамлении темных гладких волос показалось смутно знакомым.

– Посмотри, Вера, какая девушка. Точно в стиле твоего отца. Он обожал таких. Писать, разумеется, ну и все остальное обязательно. Можно попросить тебя обернуться кругом, девочка? Ты не обиделась? Мне восемьдесят без пяти минут. Думаю, что могу тыкать уже всему свету, – хозяйка дома улыбнулась. С осторожностью, опасаясь все же моей реакции.

– Пожалуйста, – я отошла на два шага и сделала оборот на носках.

– Спасибо. Анна Владиленовна, – она протянула мне руку. Сунула папиросу в рот.

Я осторожно пожала.

– Вера Павловна, – представилась женщина за креслом.

Я снова назвала свое имя.

– Ты пришла посмотреть? Нравится что-нибудь? – старая дама вглядывалась снизу в мое лицо с веселым любопытством. Гадала про себя, каким ветром занесло чужую девочку в ее дом.

– Я ничего не понимаю в живописи, – легко призналась я. Тяжеловесный формат соцреализма не трогал меня никак. Но интересно. – А где же женские портреты?

– Проданы давно, – махнула сухой ладошкой Анна Владиленовна. Взрослая женщина за ее спиной следила внимательно за разговором. – Но кое-что могу показать, если интересно.

Не дожидаясь ответа, кресло покатилось к дверям.

В приватных покоях стоял сумрак и запах лекарств. Пробивался аромат сандала и чайной розы. Широкий коридор светил пустотой, полностью очищенный от мебели для свободы передвижения. В боковой нише бархатные полукресла подпирали пирамидой потолок. Четыре метра с лишним.

– Вот.

Незаметная дверь открылась сухим электрическим щелчком. Неяркий экономный свет. Кладовка. Анна Владиленовна тростью отодвинула в сторону чехлы с одеждой. На стене висела картина. Метр на метр. Где-то так.

– Как Даная у Климта, – брякнула я вслух, не подумав.

– Да. Павел не скрывал никогда, что увел у старого развратника позу и этот оттенок охры, – смех хозяйки перешел в кашель.

– Дождя нет. Девушка спит, – сказала я. Стекло отражало лампу на потолке. Неважно видно.

– Ну я бы не сказала, что она спит, – прокашлявшись, заявила дама. – Подойди поближе.

Барышня не спала. Открытый эротизм за гранью пристойного. Влажная откровенность доступного всем зрителям интима. Словно партнер вынул себя и завис на руках сверху, наблюдая. Или сел в кресло рядом, чтобы разглядеть досконально, как она корчится в сладкой муке. Расслабленные губы, красные, воспаленные соски. Подбородок дрожит. Скачут зрачки под веками. Какое-то страдание в опущенном уголке ее приоткрытого стоном рта. Короткое, почти незаметное касание кистью под нижним веком. Слеза? Словно что-то, какая-то внешняя мысль не дает расслабиться до конца. Гнетет. И нет руки, чтобы уцепиться, обрести защиту. Только секс. Только оргазм. Нет любви. Я провела пальцем по щеке несчастной. Пыль. Этот шедевр навещают редко.

– Как тебе это порно? – хриплый, старый голос за спиной.

– Очень красиво и очень грустно, – я не удержалась. Коснулась пальцем стекла на прощанье.

– Грустно? – хозяйка погасила свет в кладовке.

– Мне так показалось, – я не хотела откровенничать. Зря выступила. – Как она называется?

– Ответь почему тебе грустно, а я скажу название, – по-детски упрямо заявила старая женщина.

– Мама, девушка спросила из вежливости, – в первый раз открыла рот Вера Павловна.

Мы стояли в темном коридоре. Ждали, когда можно будет вернуться назад в мастерскую. Но Анна Владиленовна не спешила заводить свою волшебную коляску.

– Я всегда терпеть не могла эту жуткую гадость. Павел держал ее в мастерской в шкафу. Показывал друзьям-приятелям, считал чуть ли не лучшей своей работой. Когда его не стало, я думала, что продам ее первой. И не смогла. Спрятала за шубы в гардеробной, чтобы не наткнуться случайно. Так почему грустно?

– Девушка плачет. Понимает, что он трахает ее только для того, чтобы увидеть и написать оргазм. Он не любит ее. Она не любит его. Только секс. По сути, это довольно жесткая вещь. Но именно печаль не дает провалиться картине в, как вы выражаетесь, порно. Спасает от вульгарности, создает необходимую дистанцию между зрителем и полотном. Позволяет испытать широкую гамму эмоций: от вожделения до сочувствия. Возможно, я все это придумала. Простите, – я засмеялась. Заставила себя. Как же хорошо, что в коридоре темно. Картина произвела на меня впечатление.

– Ого! Вот это ты наворотила, девочка. Прямо как барышник-консультант, – мотор коляски загудел. Мы направились к свету за дверями. – Может быть, зайдешь в следующую субботу? Я привезу кое-какие вещи с дачи. Попробуешь продать, я плачу пристойный процент. С такими лихими байками у тебя должно получиться.

Старуха смеялась. Искренне и необидно.

– Подумай, девочка. Я не шучу. Приходи.

– Как же все-таки называется полотно? – мне нравилось шагать рядом с ее гудящим экипажем. Что-то во всем этом было. Я сделала попытку. – Оргазм?

– Нет. Не угадала, – она прищурилась на яркий свет мастерской.

Пьетро стоял у выхода и махал мне рукой. Я махнула в ответ.

– Кто тебе этот итальяшка? – тут же среагировала Анна Владиленовна.

– Мама, ты ведешь себя бестактно, – пыталась увещевать ее дочь. Разглядывала улыбчивого моего парня внимательно.

– Я работаю у него шофером, – посмеялась я. И зря.

– Из кирсановского гаража? – старая дама резала подметки на лету.

Я сделала непонимающее лицо.

– Картина называется «Ольга», – голос Веры Павловны прозвучал неожиданно четко в гуле разговоров. – До свидания.

– Я хочу спросить, можно? – Пьетро смотрел, как я ем.

Я проглотила ложку грибного супа и кивнула.

– У тебя есть друг? – он вытер губы салфеткой. Ел мало, слишком мало для мужчины. На диете?

– Конечно, – я улыбнулась. Сделала вид, что не понимаю, о чем он. Я и в самом деле пока не видела к чему ведет насмешливый итальянец. Пусть расскажет.

– Я имею ввиду отношения. У тебя есть парень?

Я аккуратно собрала остатки пюре из шампиньонов в глубокой миске. Отправила в рот. Не спешила с ответом.

– У меня была интересная встреча недавно. Я пока не знаю, что про это думать, – я отодвинулась от стола, позволяя официанту заменить тарелку. – Зачем тебе про это знать?

Я знала. Зачем. Оценила деликатность заморского ухажёра. Интересуется перспективами на ночь. Мечтает, чтобы все между нами выглядело добровольно и мило. Ну что ж, действительно мило.

– Я уже пользовался услугами агентства мадам Киры. Другие девушки охотно давали мне понять, что секс входит в обслуживание и чуть ли не предел их мечтаний. Но ты не такая. Я не хотел бы навязываться и разрушать твою личную жизнь, – позиция моего сегодняшнего парня скребла вилкой о тарелку до неприличия доходчиво. Улыбалась голубым средиземноморским взглядом.

– А у тебя есть личная жизнь? Там, за морями? Как зовет тебя мама, когда разговаривает по телефону? – я принялась за шницель в сухарях. Наплевала на вопросы.

– На какой вопрос тебе ответить? – улыбнулся итальянец. Тоже не дурак плевать на неприятные разговоры.

– На последний, – я взяла пальцами кусочек картошки фри. Макнула его в плошку с острым сладким соусом. Съела и облизала губы.

Пьетро налил мне холодной воды.

– Мама называет меня Пепе, – он сделал ударение на первом слоге. – Она звонит мне каждое утро. Всегда.

– Я хотела бы услышать ее голос, – я выпила воду залпом, как родную водку.

Мы долго целовались в прихожей его люкса на двадцать третьем этаже. Выпутывали руки из рукавов пальто и курток. Потом целовались в душе. Я видела в зеркальной стене, как ходят мышцы на его спине и бедрах. Потом в кровати, застеленной сине-лиловыми простынями. Я понимала что, если он сейчас не перейдет к делу, то я засну. И я заснула.

Теплые губы на губах. Пошли вниз. Шея. Один сосок, другой. За большим окном светлеет небо.

– Я все проспала, – засмеялась я тихонько. Раздвинула ноги под нажимом его горячих пальцев.

– Все только начинается, – он поднял лицо от моего живота. Улыбнулся. – Расслабься.

– Да, Пепе, – я погладила пряди волос на его голове. Мягкие.

Мужчина глянул остро в лицо и повел языком к центру меня.

Он умел это нежное дело. Довел чуть не до истерики. Нажал на все нужные точки быстрыми пальцами и волшебным языком. Я тонко пискнула:

– И-и-и! – накатала защиту и залезла сверху. Член его не поражал размерами, но итальянский парень знал, как им пользоваться. Сжав плотно мои бедра сильными руками, опрокинул на спину, стал посылать себя в меня под рискованным углом. Я пыталась раздвинуть колени на инстинкте, что бы ему удобнее было. Но Пьетро не позволял. Держал меня крепко. Горячая волна поднялась из глубин малого таза и устремилась туда, где он достал меня. Без вариантов. А-ах! Я забилась в мгновенном ужасе. А-ах! Растеклась и раскрылась, откровенно и сладко, как барышня на давешнем полотне. Он отпустил мои бедра. Я отвалилась на простыни между его раздвинутых ног. Итальянец сразу сел. Сжал болезненно губы. Угол разворота его члена сделался критическим. Он осторожно[A1] выпутался из-под меня и лег сверху старой доброй классикой.

– Ты как, девочка моя? – он слизывал широким языком соленые капли с моего лица. – Все хорошо?

Я не хотела отвечать. Я не люблю болтать в такие моменты. Дотянулась до влажных губ. Нашла язык, высасывала с удовольствием. Мужчина двигался внутри своим ритмом. Приняла благодарную долгую судорогу его оргазма.

Мелодия звонка насмешила знакомой ма-марией. Рики и Повери. Итальянская речь зажурчала сыновним долгом. Мама, мама! Бамбино Пепе, бимбо! Я ушла в ванную.

– Где можно у тебя курить? – спросила я, выходя в белом гостиничном халате.

Пьетро сделал круговой жест рукой, вроде того, каким общаются вояки в кино. Мол, везде. Кивнул мне с немой улыбкой. Мама требовала отчета в здешних делах. Я крутанула колесико зажигалки и ушла к стеклянной стене. Вытяжка загудела автоматом, ловя дым моей сигареты.

Мелкий, влажный снег метался в порывах ветра. Двадцать третий этаж. Парковку забелило внизу основательно. Крыши автомобилей, лужи, человеческие следы. Все пропало в сыром вращеньи. До весны осталось чуть. Снег бился в толстое стекло стены и растекался каплями. Погода застыла на нулевой грани межсезонья. Как повезет.

Айфон светил непринятыми звонками сквозь кружево моего белья на полу. Звук заперт на ноль еще вчера утром.

Три звонка от Лени. Я не знала, что ему сказать. Поколыхалась с минуту и выбросила. Два с работы. Пошли на…! да куда хотят. У меня выходной. Один от отца и один неизвестный. Все потом.

– Никуда не поедем сегодня. Погода плохая, не хочу, – проговорил мне в волосы на затылке Пьетро. – Пошли поспим. Снег идет так хорошо. Тихо.

Мы залезли назад в теплую кровать. Он снова целовал меня.

– Есть не будем, бимбо Пепе? – посмеялась я, отгоняя ребром ладони его губы с груди. Та манила его очевидно. Маменькин сынок.

– Я заказал стол в ресторане на пятом этаже, как-то он называется, забыл, – мой парень настойчиво прижимал себя снова. – Придет нужный, как говорят у вас, человек.

– Ты делишься девушками с нужными людьми? – я резко села. Знать хотела. В моем бизнесе такое не редкость.

– Нет, что ты! Что за плохая мысль? Ни с кем я тобой делиться не буду. Никогда! – он протянул руку, желая вернуть меня на место. Остановился.

– Скажи. Это часто бывает, когда тебя передают другому клиенту? Или заставляют спать сразу с двумя? Или для зрителей? – Пьетро заметно напрягся. Отодвинулся.

– Что за ужасы ты себе навоображал? – я рассмеялась громко. Чересчур. Мне не нравился поворот. Я хотела дотронуться до его лица. Он схватил мою руку и не позволил. – Все нормально. Ничего такого.

Он уперся заметно. Плечи стали тверже. Подбородок вышел вперед. Не хватало еще поссориться. Сидел голый в своих лиловых простынях. Глядел из-под светлой челки сердитым карим глазом. Ревность?

Так. Приласкать или обидеться? Время для правильного решения – секунда. Я вылезла из кровати и пошла к снежной взвеси за окном. Взяла айкос и закурила. Молчание в спину. Тишина. Гудение воздуховода. Пауза. Жду.

– Я не прав, прости. Меня это не касается, – он обнял меня сзади. Голую голым собой. Целовал сухими губами в шею.

– Знаешь, что показала мне вчера вдова художника? – следовало срочно переключить его мозги на нейтральную тему. Мужские руки бродили по мне все горячее.

– Что? – без интереса.

– Его знаменитое ню «После дождя».

– Да ну?! – о, как! Коллекционер победил любовника на раз. Итальянец развернул меня к себе. – Не может такого быть! Известно совершенно точно, что полотно давно осело в частных руках. Ты уверена?

– Я видела картину «После дождя» собственными глазами, – я глядела в его загоревшееся лицо честно.

Итальянец забыл ревновать. Схватил меня в охапку, потащил обратно в постель. Выковырял смартфон из-под подушки. Нашел изображение.

– Эта? – мутное фото крошечного разрешения из старого советского каталога.

– Да, – легко призналась я. Гроза миновала.

– Я бы ее купил, – мечтательно сообщил малыш Пепе моей груди. Вернулся к главному. Любит целоваться.

Я бы сама ее купила. Да, боюсь, такие расходы мне не по зубам. Мутный осадок полез в душу неприятной тревогой. Зря я рассказала. Но молчать меня никто не просил.

ГЛАВА 10. Отец

Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать. Без скандалов, тихо, мирно. Интеллигентные люди. Мама полюбила другого. Уехала с ним в далекий порт Владивосток. Я осталась с папой. Учебный год был в разгаре, да и я этого хотела. Это ведь она его бросила, вышла замуж за чужого. Мой папа остался один. Я осталась с ним, чтобы уравнять счет судьбы. Два на два. Меньше, чем через год папа женился на своей коллеге по работе. На замечательной женщине по имени Калерия Петровна. Я знала ее с детства. По-моему, он всегда его любила и ждала. Вот и дождалась. Папа переехал к ней в большую профессорскую квартиру. Они очень хотели, чтобы я переехала вместе с ним. Оставить пятнадцатилетнюю девочку жить одной в двухкомнатной квартире, казалось им невозможным. Но я ловко прикидывалась паинькой и отличницей. И у меня уже был Витька. Счет судьбы снова сделался два-два. Потом я чуть подросла и разменяла два на двадцать два.

– Приезжай к нам сегодня вечером, Леля. Мы соскучились, не видели тебя с декабря, – мягко упрекал низкий хриплый голос. Калерия Петровна курит всю жизнь.

– Хорошо, я постараюсь. Очень-очень, – пропела я в трубку. А что? Отличная мысль! Покормить она умеет прекрасно. Я соскучилась тоже. Я люблю отца.

– Приезжай к семи, иначе утка по-пекински уплывет без тебя, – задохнулась в прокуренном смехе моя как бы мачеха.

– Вот, возьми, пожалуйста, – папа протянул мне узкий зеленоватый конверт.

Я наелась, как клоп. Держалась за живот, поглаживала его сыто и ласково. Калерия Петровна улыбалась мне через стол. Довольно, как хлебосольная хозяйка.

– Что это, папочка? – я не спешила брать презент. Лень с дивана вставать. Стол звал к себе разными вкусностями на красивых тарелках. Как же жалко, что нельзя налопаться впрок.

Отец пересел из любимого центрального кресла ко мне на диван.

– Это деньги. У меня вышел учебник в Массачусетском. Твоя часть, – он улыбался.

Интересно, он вспоминает маму, глядя на меня? Я никогда не рассматривала старые фотографии. Терпеть ненавижу. Запихала ящик с ними при переезде в холодный сарай с лопатами-граблями в углу сада. Наверняка я на нее похожа. На него я не походила совсем. Даже цветом глаз. Папа улыбался мне бледно-сине в свете низкого торшера. Сильно как он поседел.

– Зачем, папочка? Я нормально зарабатываю, – я спрятала голову у него на плече. Как хорошо. Можно начинать реветь от счастья. Мягкий свитер нес ко мне родной запах. Сладких духов. Никогда не знала их названия. Книг, исписанной бумаги. И почему-то далекого дыма. Его собственный мужской запах казался мне идеальным. Никто не пах так в целом свете.

– Послушай меня, мой самостоятельный ребенок, – отеческая ладонь легла мне на макушку. – Мы с Лерой честно поделили щедрый заморский гонорар на пять частей. По числу членов семьи. Все честно. Бери, не сомневайся.

Я сдалась. Открыла конверт. Зеленый Франклин глядел на меня равнодушно из пачки купюр. Ого!

– Так много! – поразилась я.

– Ты хотела решать что-то с машиной. Твой старичок джимни может отдать концы в любой момент. Ты ведь без коня не можешь, – папа улыбался.

Калерия Петровна накрывала чайный стол.

Я поцеловала отца в обе мягкие щеки. Придется мне остаться на чай. И вытерпеть две неприятные темы. Мое образование и мое одиночество. Причем второе гораздо формальнее первого. Пристраиваться замуж для решения жизненных задач считалось в нашей семье неприличным с незапамятных времен. Отца просто беспокоил тот момент, что я живу в частном доме одна. Он, как всегдашний квартирный житель, считал это делом опасным. Вдруг нападет кто? Возьмет мою крепость штурмом. Ограбит? Или, не приведи господь, покусится на честь.

– Ты бы хоть собаку большую завела, – вздохнул он.

– Держать животное на цепи и в будке? – возмутились мы единогласно с Калерией.

– Девочки мои, должна же быть хоть какая-то безопасность, – поднял руки вверх мужчина, сдаваясь.

Я собрала тарелки и ушла в кухню. Калерия резала открытый пирог с брусникой. Я встала рядом, ожидая указаний.

– Леля, – она выпрямилась. Глядела на меня неприятно-заискивающе. Полотно ножа краснело ягодной кровью. – Я хочу тебя попросить…

Я отвернулась. Калерия Петровна редко о чем-то просила меня. Точнее, никогда.

– Бабушка Милентия скончалась. Ты помнишь, кто это?

Еще бы. Как можно забыть человека по имени Милентия? Я помнила. Покачала отрицательно головой.

– Это свекровь твоей мамы. Мальчики остались одни. Их отец устроил в интернат в Озерске. Давай съездим поглядим. Это ведь недалеко, – говорила негромко жена моего папы в мою молчащую спину. Нет.

– Мне некогда. Я работаю, – я уцепилась за блюдо с пирогом. Хотела сбежать в столовую.

Взрослая женщина удержала меня за локоть. Вернула пирог на стол. Я сделала три шага к окну. Вытащила сигареты. Не оборачивалась.

Отец разделил деньги на пять частей. Вот они, две части. Я подозревала этот расклад с самого начала.

– Я понимаю, Леля. Тебе тяжело. Мы не будем с ними знакомиться. Мы просто посмотрим, – уговаривала Калерия мою спину. Чиркнула спичкой. Открыла раму на проветривание. Мы курили в темноту за стеклом. – Он хочет что-нибудь сделать для мальчиков. Твой папа.

Она всегда делала все, как он хочет. Отец вытащил счастливый билет, женившись на ней. Добрая. Заботливая, абсолютно растворенная в муже. Кухарка, домашний секретарь, научный ассистент. Нянька. По большому счету, я тоже крепко выиграла, обнаружив родителя в столь надежных руках. Я была благодарна этой женщине до самых дальних закоулков своей мутной души. Но в детский дом не поеду. Нет.

– Надо, девочка, – произнесла она спокойно в зеркало ночи перед нами. Дым Герцеговины Флор из янтарного мундштука. Волевое лицо. Твердый характер. Ну-ну. – Твой отец хочет с ними познакомиться. Поэтому мы поедем заранее и проверим, что там и как. Чтобы я могла его приготовить. Надо.

Плевать она хотела, эта добрая женщина, на мои душевные колыхания. Лишь бы ее милый Иван Всеволодович не пострадал. Я мрачно усмехнулась, вспомнив вдруг имя собственного отца. Все папа да папа. А он, оказывается, Иван. Не осталась на чай. Буркнула нечленораздельное на прощание и хлопнула дверью. Нет!

Я ехала домой. Изрядный кусок пирога Калерия успела сунуть на пассажирское сиденье. Выскочила под снег в шлепанцах и пуховом платке. Давила на совесть. Я рыкнула газом и унеслась. Я не обязана участвовать в их благотворительных играх. Без меня.

Большая авария заперла меня на проспекте. Центр. Ползи и не парься. Я запоздало включила звук телефона.

Ленечка снова звонил. Перезвонить? Часы выдали начало одиннадцатого ночи. Или вечера. Поздно. Или нет? Неплохая он кандидатура на роль парня всей жизни. Для отца с Калерией, например. И вообще. С ним можно появиться в культурном обществе, если что. Не душку же Марека мне тащить к хорошим людям. Одинокая, я привлекала назойливое внимание старшего поколения и раздражала ровесников опасной свободой. И в постели он такой забавный. Я не хотела оставаться одна сегодня. Трусила, если честно.

Я ткнула пальцем в кнопку вызова.

– Привет, – сказала я.

– Здравствуйте, – ответил мне женский голос. Мама?

– Вы мне звонили, – быстро нашлась я. Вот придурок!

– Леонид готовится ко сну, извините. Что ему передать? – она улыбалась. Вот точно чую.

– Спокойной ночи, – рассмеялась я. Отключилась. Облом. Швырнула неповинный телефон в бардачок. Он перезванивал. Потом. Но я уже не хотела разговаривать.

До времени Ч оставались считанные минуты. Я забралась колесом автомобиля на газон между двумя деревьями. Зажгла аварийные огни. Вбежала в магазин. Продавец уже начал опускать жалюзи над алкоголем. Я выдернула литровую бутылку водки. Парень успел набить чек. Говорить уже не могла. Грызла кожу на указательном пальце, затыкая себе рот.

– Вы нарушили, – начал человек в форме. Ждал меня специально возле машины. Обветренное лицо и уставший до тошноты взгляд.

– Я, – я сказала.

Открыла рот. И слезы потекли. Я не могла больше ничего. Я знала это за собой. Я показала бутылкой на магазин. На небо. На часы. Я закрыла рот рукой и прислонилась к теплому боку джимни. Соленая вода текла по моему лицу, не уставая.

– Тебя отвезти? – сержант заглянул мне в лицо.

– Я справлюсь. Я сейчас. Мне рядом, – выдавила я из себя. Первый вал истерики схлынул.

– Я тебе сейчас воды принесу. У тебя несчастье? – парень обнял меня за плечи, подсадил в машину. Забыл про усталость. Жалел.

– Да. Спасибо. Я доеду. Спасибо.

Я сдала задом и уехала. Чувствовала его взгляд в затылок. Чужой человек сочувствовал мне.

Я свинтила крышку и глотнула на ходу. Потом еще. Еще. В ворота въехала на автопилоте. Спасибо, что Марек успел их открыть.

– Я ужин приготовил. Что случилось?

Я выпала из рукавов куртки. Тянула водку из горлышка.

– Ешь, – Марек попытался отловить мое беспокойное тело и зафиксировать на стуле.

– Нет! – крикнула я. Или мне показалось.

Из его комнаты раздались звуки музыки. Я застыла.

– Включи еще! – велела я.

Истерика уже была рядом. Стучалась. Тук-тук. Я знала. Мы с ней старые подруги.

– Что включить? – белое лицо парня испуганно возникло между мной и музыкой.

– Эту песню! Быстрей! – я плюхнулась коленками в каменный пол кухни. Сложен елочкой из красных кирпичей. Я помню. Пила водку, как воду. Что делать? Сейчас накроет.

– Все, детка. Я понял. У нас пикник.

Веселый голос Марека сбил меня с толку. Идиот, что ли?

– Вот одеяло. Толстое. Чтобы мягко было сидеть. Вот еда, чтобы закусывать. Вот вода…

– Чтобы запивать! – зло оборвала я его гнусные попытки помешать мне страдать.

– Да, детка, да! – Марек засмеялся и вынул тихонько бутылку из моих пальцев.

– Глотни, – приказала я, опускаясь рядом с ним на старое ватное одеяло.

И тут заиграло то, что я просила. Мы хлебали водку по очереди. Я пела. Одно и тоже в сотый раз. Бедный Марек уснул, измучившись, положил лохматую голову на мои колени. Я баюкала его, как дура. Слезы текли, но я, по крайней мере, помнила, кто я и что.

Стук калитки. Я удивилась. Пугаться не стала. Еще чего! Я сама могу убить любого. Сейчас только в погреб залезу…

– Привет.

Открыла глаза. Иван? Вот это да!

– Какой черт тебя принес? – я хотела встать, но мир слишком быстро убегал из-под ног. Я пошарила рукой вокруг себя. Ничего, кроме Марека не обнаружила.

– Ты мне позвонила. Я ничего не понял. Ты плакала, – сказал Иван.

– Ты примчался только потому, что я плакала? – поразилась я. Вылезла из-под Марека. Подошла к черной фигуре в дверях.

– Ты плакала. Теперь я точно это вижу, – сказал он, трогая мое лицо за подбородок.

– Со мной это бывает. Не часто. Но иногда пробивает, – я хотела рассмеяться, но вышло не очень. Я прижалась щекой к его ладони. Мне так было хорошо от его тепла. Пусть останется. – Обними меня, раз уж пришел.

Он сел, не сняв черного пальто, на диван. Я залезла к нему на колени. Он не возражал. Водка крепко заплела мозги. Я убью его утром. Застрелю. Или себя. Или всех. Я хотела сказать.

– Знаешь, что самое красивое у тебя? – я перестала думать и стесняться.

– Что? – он перестал сопротивляться. Опустил руки вдоль тела и успокоился.

– Вот эта линия, – я провела указательным пальцем от нижнего края его уха по шее к ключице. – Когда ты поворачиваешь голову. Кончить можно, до чего хорош.

– Да? – его тело затряслось в мелкой россыпи смеха.

– Вот ты дурачок, не понимаешь. Ты бешено красив. Нижние скулы. Это мужественно до изумления. И губы. Только не тогда, когда ты ухмыляешься, как урод. Нет. Когда ты смотришь на Бусинку. На Варю. Твой рот размыкается. Нижняя губа расслабляется в улыбке. Просто чудо. И руки. Ладони. Чуткие пальцы. Я видела. И голос. Я знаю, – я села удобно в кольце его рук. Хорошо. Надежно. Нашла левую ладонь. Поцеловала в тыльную сторону. Убью на утро. Лизнула большой палец. Шершавый. Бензином отдает. Вкусно.

– Ты расскажешь мне, почему плакала. Кто тебя обидел? Я должен знать, – Иван наклонился близко. Обнимал. Тревожил кожу уха губами.

– Нельзя, Ванечка. Нельзя. Это секрет, – я нашла его рот. Поцеловала. Сначала легко. Потом тяжелее. Раздвинула губы, втянула в себя язык. Я не хотела. Так получалось само собой.

– Нет, – он убрал свое лицо от меня. Отстранился.

– Брезгуешь? – я рассмеялась счастливо и зло. Ведьма родилась во мне мгновенно. Про это я тоже знала давно. Моей ведьмы истерика боялась надежнее всего. Смывалась сразу.

– Нет, – ответил он твердо. Хотел что-то добавить. Но мне уже не интересно.

Я слезла с его колен, одетых в неприятные черные брюки. Нашла сигарету и сунула в рот.

– Не кури. Мне не нравится, – попросил этот умник из глубин дивана.

– Да плевать мне. Вставай и вали отсюда. Мне завтра тащиться в Сабетту по твоей милости. Пошел вон! – я зажгла газ на плите и закурила.

– Куда? – мужчина встал.

– На кудыкину гору! Убирайся, – я удивительным образом протрезвела. Числа разные могла умножать и делить в уме.

– Ты говорила… – он не решался подойти ко мне. Я не смотрела в его сторону. Хватит.

– Вон!

Дверь хлопнула.

ГЛАВА 11. Ветер странствий

– Что это? – я спросила. Самолет остановил двигатели, но гул продолжался.

– Это ветер. Ёбт! – ответил мой сосед. Краснолицый здоровенный мужик в камуфляже. Храпел все три часа перелета водочным перегаром.

– Температура воздуха за бортом минус десять градусов по Цельсию. Ветер северный, умеренный до сильного, – радио что-то еще говорило, но проснувшиеся пассажиры перекрыли метеоновости. Ни одной женщины в салоне. Ну разве что, бортпроводница. И французским парфюмом здесь не пахло. Отнюдь. Ёбт! Как говорят местные.

– Хорошо, что всего десять градусов мороза, – высказалась я. Натягивала пуховик и такую же шапку с дурацким козырьком.

– На нашем ветерке они тебе покажутся за сорокет, – засмеялся краснорожий и неожиданно подмигнул.

Несмотря на народную брутальность выражений и опухший вид, люди чинно тянулись на выход. Ветер в лицо. Меня чуть не выдуло с трапа кубарем. Все тот же дядька крепко ухватил за рукав. Так и волок рядом в сторону сине-оранжевого здания.

– Тебя встречают? – проорал он мне в ухо, заводя за широкий щит у панелей хаба. Место для курения. Мы с облегчением выдохнули. Зима осталась тяжело выть за углом.

– Должны, по идее. А там, кто его знает? – мне кажется, что он не расслышал, по губам догадался.

– Ты в командировку или по личному? Санек, – мужик сунул сигарету в рот, снял перчатку и протянул мне широченную ладонь.

– Ольга. В командировку, – моя рука утонула в его царапающихся грубой шкурой пальцах. Он чиркнул зажигалкой. Я благодарно затянулась.

– Вахтовка уходит через сорок минут. Ёбт! Если не срастется чего, добегай! Не жди! Ёбт! Другого транспорта в поселок сегодня не будет, – Санек аккуратно затушил бычок в урне и быстро пошел в сторону ярко освещенной машины.

Никто меня не встречал. Терминал быстро опустел. Кончик носа мерз в экономном здешнем тепле. Ребята в форме поглядывали на мою одинокую фигуру с любопытством, но подходить пока не решались. Что делать? Самое логичное – свалить назад. Перерегистрировать билет на ближайший обратный рейс. И адью! Гори все синим пламенем. Уволит шеф? Да и хрен с ним! Ветер северный произвел на меня впечатление. Как я могла вообще повестись на такое? Барышня в окошке администратора рассказала, что дорога обратно в нормальный мир откроется только завтра днем. Вариантов ночевки у меня ровно два: здешний полицейский пикет или поселок. Я закинула рюкзак на плечи и понеслась. Вахтовка, где ты?

Автоматические двери полярного хаба сошлись. У-ух! Ветер саданул меня в спину тяжелой северной дланью. Наподдал. Пять секунд, и впечатал боком в рыжую дверь машины. Любят здешние жители яркие цвета. Повезло. Где бы искали бедную меня, поменяй стихия направление? Никогда бы не нашли.

– Ольгуня! Ребята, пропустите мою соседку!

Санек махал рукой из середины автобуса, как близкий родственник. Меховые шапки. Камуфляж вперемежку с синей робой. Кто-то пересел, уступая мне место. Дух в тепле машины стоял настоящий. Мужской. Мои щеки горели, отшлифованные гадким ветром. Не хуже, чем у краснокожего Санька.

– Вы в командировку или по личному? – услышала из-за спины старый вопрос. Молодой веселый голос.

Вахтовка покатилась вперед. Розенбаум из-за стекла водителя пел про вальс.

– В командировку, – ответил за меня Санек. Взял шефство. – Не встретили девчулю, топы! Ну ниче! Ща пришкандыбаем и все узнаем, ёбт!

Снег завертел белый острый цвет за окнами. Ничего не видать, кроме яркого оранжевого шарика над горизонтом. Как водитель понимает, куда? Где живые люди в этой гудящей мгле? Тяжелую машину потряхивало, словно глупую погремушку. Но она нахально перла куда-то. В какой-то, только ей известный, перед.

Стоп. Автобус замер, подрагивая мелко оборотами движка. Мужчина в кожаной ушанке и белом тулупе влез внутрь. Захлопнул быстро дверь за собой, отрезав снег и ветер.

– Перова здесь? – выкрикнул он, щурясь на свет.

– Это я, – я вякнула и поднялась. Смутилась, если честно.

Все обитатели вахтовки глядели на меня. Любопытствуя. Радуясь редкому развлечению. Ни звука, ни шутки не издали.

– Выходи, – приказала ушанка.

Я застыла. Зачем?

– Иди, иди. Это начальство, – подтолкнул меня негромко Санек.

С прохода в момент убрались не только вещи. Даже колени, что так жизненно-важно-широко расставляют мужчины всегда и везде, исчезли.

Желтый хаммер на огромных колесах теснил автобус работяг с колеи трассы. Ждал.

Я, наученная уже кое-каким опытом здешней жизни, сначала уцепилась за ручку вездехода и только потом отлипла от автобуса. Метель рвала меня из стороны в сторону. Мечтала увлечь за собой. Я держала зубами завязки шапки. Не отдам! Я сама корячилась на заднее сиденье высокой машины, волоча рюкзак. Никто мне не помог.

– Завтра обещают тихую погоду, – начал мужчина в изолированной тишине салона, выруливая вперед. На приветствия и прочую куртуазность наплевал. Здесь явственно звучал аромат кензо. Мне нравился когда-то. – С утра я отвезу вас на старую базу геологов. Есть идея сделать там музей. Если справитесь с работой до пятнадцати ноль-ноль, то успеете на боинг. Ночевать станете дома и забудете этот ветер, как страшный сон.

Он вдруг рассмеялся весело. Бросил шапку на сиденье рядом и оглянулся.

Тридцать или около того. Нет, старше. Русые волосы запачканы сединой. Сорок? Глаза слишком молодые. Хотя, что я знаю про Крайний Север? Вдруг они все здесь сохраняются в вечной мерзлоте, как милашки-мамонты? Глядит светлыми глазами оценивающе, с подвохом. Чего я не знаю в своей командировке, сука Игорь Олегович?

Сине-оранжевая коробка, как все тут. Стоит слегка на отшибе. Поперек остальным ровнехоньким рядам домов поселка. На парковке еще три хаммера. Все разного цвета. Перепутать боятся?

– Давайте руку, – на этот раз мужчина открыл для меня дверь. Держал ее с усилием. Погода развлекалась. Швыряла в людей все, что могла оторвать от земли. Ледяное крошево метала с особым садизмом.

Я выбралась на волю. Глянула поверх шапки начальства на ярко освещенную дорожку. Ну-ну. Начальство взяло меня крепко за руку и повело в дом.

– План такой, – начал хозяин, оставляя на красном ковре снежные следы. Встал посередине просторного холла. Развернулся ко мне. – Вы устали с дороги?

Тут проблямкал известной мелодией айфон. Мужчина скинул овчинный тулуп в кресло у стены. Взял трубку и ушел в боковую дверь. Забыл обо мне.

Пахло пирогами. Лук, мясо, яблоки с корицей. Еда! Снег таял на моих плечах в тепле. Торчала у входа со своим рюкзаком. Капала растаявшей водой с козырька пуховой шапки на светлый чистый ламинат.

– Добрый вечер.

Я обернулась. Взрослый мужчина вышел на меня из левой двери. Синий фартук вокруг его не маленькой талии радовал глаз. Кухня. Оттуда веяло прекрасным и теплым духом еды.

– Здрассте, – я улыбнулась открыто, как могла.

– Михаил Лукьянович, – человек ответил на мою улыбку.

Я назвалась.

– Пойдемте, я покажу вам вашу комнату, – он забрал рюкзак из моих рук и пошел вперед.

Скромненько, весьма. Узкая кровать, стул, стол и шкаф. Как в заштатном хостеле в центре восточной Европы. Дядя в фартуке не уходил. Сам повесил мой мокрый пуховик на спинку стула, прислонил его к радиатору для просушки.

– А теперь пойдемте в столовую, Ольга. Мне велено вас накормить, – он не ждал моей реакции. Ждал, когда подчинюсь. Ладно.

В пустую столовую я не пошла. Промаршировала решительно в кухню и села на высокий стул у широкого острова в центре. Положила локти на бело-розовую плитку столешницы.

– Кормите, раз обещали. У вас тут так замечательно пахнет – я улыбалась. Снять мечтала напряг, очевидно повисший в отсутствии хозяина. Жаль мне было вкусный, добрый здешний аромат. Ей-богу, он заслуживал лучшего. Дядя в фартуке колыхался в сомнениях.

– Лукьяныч! – вернулся хозяин. Пересек быстрым энергичным шагом пространство кухни. Как его зовут? Влез бодро на барный табурет рядом со мной. – Накрывай! Я есть хочу, как людоед.

– Сей минут, Евгений Олегович! – обрадовался повар.

Ну конечно! Разумеется. Как я сразу не дотумкала, тупица! Родной брат моего гадкого шефа уверенно раскладывал вилки-ложки передо мной. Похож. Старше? Или близнец?

Я заткнулась, переваривая. Интересно девки скачут. Мне не нравился весь этот заполярный расклад. Я не смотрела на мужчину рядом. Ела превосходные пельмени. Сметана. Живая аджика. Я разделила свою жизнь. Никто не перемешает мои карты. Здесь – работа. Там – другое. Я не нуждаюсь в сутенерах. Хватит с меня братца Ванечки, замазалась по самую макушку. Не дам. Будь ты хоть сам хозяин Севера.

– Вы играете на бильярде? – донеслось до меня сквозь туман собственных тем.

– Нет, – ответила я после изрядной паузы. Интересно, как он выражается. Словно в романах позапрошлого века. Неужели грамотный?

– На чем же тогда?

Я повернула лицо к этому умнику. Оторвалась от пельменей в бульоне.

– Я играю на нервах. Но не сегодня. Я спать хочу, – я откровенно хамила. И хотела спать. Сытная еда и тепло закрывали веки честно. Я не хотела разглядывать этого Евгения Олеговича.

– Это шутка? – он напрягся.

За его спиной заморозился Лукьяныч с тарелкой пирожков. Я очевидно резала местный политес в куски.

– Ну конечно! – я мило засмеялась. Так, как они любят. Колокольчиком. – Я не умею играть в бильярд. Только в покер.

– В покер? – растерялся Евгений Олегович. Не ожидал.

– Я шучу! Я вообще ни во что не умею играть. Я очень устала, у меня голова болит, я пойду к себе…

Я мило хихикала и отползала к дверям. Строила из себя дуру по всем правилам. Если бы этот придурок знал, сколько раз я разыгрывала такой номер по жизни, зарыдал бы от восторга. Я – заслуженный мастер спорта в клубе Динамо.

– Да-да, – мямлил он мне в убегающую спину. Идиот.

Я жевала пирожок с яблоками. Умыкнула незаметно в ходе отступления. Стянула с себя теплые джеггинсы и свитер. Залезла под одеяло. Пить хотелось невыносимо. Нацепила длинную майку и вышла на цыпочках в коридор.

Красноватый свет точками ночников по стенам. Странный звук. Чав-чав. Что за чав? Будто кто-то хлебает суп прямо из кастрюли. Кулер с водой стоял у дверей кухни. Звук шел оттуда.

Первое, что я увидела, это было серебристое тело револьвера на столе. Смит и Вессон. Двадцать девять. Длинный ствол. Мечта. Я не равнодушна к оружию. Не знаю, откуда это во мне. Оно тянет меня к себе непреодолимо. Сравнимо это ощущение только с возбужденным мужским членом. Очень рядом. Я не знаю, что ярче. Я положила руку на гладкую, чуткую сталь.

– Хрясь, – громко раздалось впереди.

Он поднял голову от пола и посмотрел мне в глаза. Огромный. Белый. Медведь. В паре метров от меня. Глаза, как черные точки. Никакого выражения. Никакого страха. Пасть черная, в крови. Человеческий стон. Лукьяныч, я узнала голос. Медведь сделал шаг ко мне. Я подняла руку и выстрелила. Раз-два-три. Я же правша. Четвертый выстрел выдал сухой щелчок. Патроны закончились. Зверь рухнул, обдав меня животным смрадом сырой крови и грязной шерсти. Я проверила барабан. Нашла еще одну пулю. Подошла и загнала ее медведю в ухо. Впритык и наверняка. Контрольный выстрел. Откинула рамку. Как в кино. Отдача ныла в плечо запоздалой, ласковой болью. Гильзы дымили порохом на плитах пола.

Тяжелый и вонючий он был зверски. Перемазавшись в разном дерьме, я вытащила кое-как человека из-под мертвого медведя.

– Ты? – повар повторял беззвучно одно и тоже.

На живот его я старалась не смотреть. И не принюхиваться. И не думать.

– Кто стрелял? Что тут происходит?

Свет зажегся над кровавой баней полный. Ба-бац! И некому получать ответ на вопросы. Мужчина в халате залег под стол в глубоком обмороке.

– Что же это такое? – спросила я у самой себя. Отклика, понятное дело, не получила.

Обмотала дыру в животе Лукьяныча чистой занавеской. Сорвала с красивого подвеса. Подперла стулом дверь из кухни во двор, на всякий случай. Задвижка там была сорвана. Видно, так пришел белый на запах пельменей. Не повезло. Никому не повезло, кроме меня. И револьвера.

– Кто стрелял? – сердитый человек в форме майора МЧС командовал погрузкой раненного в вертолет. Вспомнил. Вернулся в загаженную кухню и спросил.

– Я, – я призналась. Грела руки в газовом пламени горелки под большим хромированным чайником. Пить хотелось бешено. И ноги замерзли.

Врачи и другие люди бесконечно ходили туда-сюда. Из кухни на улицу и обратно. Выстудили дом. Кровавая вонь выветривалась медленно, но верно.

– Ты? Вы? – офицер осел на табурет.

Эмчеэсники с тяжким усилием, впятером, выволокли труп медведя на улицу. Наконец-то. Я ушла в свою комнату. Одеяло хотела набросить. Зябко.

– Ты убила медведя? – майор никак не мог справиться с поражением. Разглядывал меня, полуголую, в майке и одеяле. Искал секрет. – Тремя выстрелами в глаз и одним в ухо? Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Хотите чаю? – я выключила газ. – Он выживет? Михаил Лукьянович выживет?

– Не знаю. Завтра будет ясно. Тебя не тошнит? – он никак не мог на меня наглядеться. Разглядывал с цирковым, буквально, интересом. – Ты в порядке?

– Я в порядке, – я улыбнулась. Чувствовала себя совершенно нормально. – Сколько вам сахара?

– Два куска. Спасибо, – он поболтал ложкой в белом бокале. Снова стал глядеть на меня. – Знаешь, я видел такое же спокойное женское лицо в двухтысячном. Под Грозным. Десантники поймали девушку-снайпера. В санчасть, сама понимаешь, принесли ее едва живую. Она убила двадцать шесть человек.

– Что она говорила? – мне не было интересно. Но следовало разговаривать с майором. Иначе он не уберется никогда.

– Мало. Так она сказала. И спокойна была… прямо, как ты сейчас. У меня есть…

– Я бы выпила что-нибудь, – я опустилась на стул, стала пить чай.

– Евгений Олегович, у вас есть в доме коньяк? Ваша гостья не желает другого успокоительного, – обратился со скрытой усмешкой майор к хозяину дома. Подмигнул мне заговорщицки.

– Здесь у нас сухой закон, вы же знаете. Я не пью, – едва слышно промямлил тот. Выковырялся из-под стола. Подпирал собой в синем толстом халате шкаф с духовкой. – Но в кабинете должно найтись. Лукьяныч!

Опомнившись, мужчина метнулся к кухонной мойке. Рвотные спазмы душили его до утробного стона, но отдавать канализации уже было нечего. Пустил воду из крана и долго умывался. Стоял спиной ко всем.

– Вам помочь? – не особенно оборачиваясь, произнес майор. Ничего не прилетело в ответ от мрачной фигуры в халате. – Отдыхайте. Полицейский наряд будет объезжать поселок всю ночь. Если вдруг услышите рев сирены, то не пугайтесь. Это ребята мишек гоняют. Хотя, чем вас теперь напугаешь? Всего хорошего.

Он отдал честь директорской спине на прощание и улыбнулся мне, показав глазами, мол, проводи.

– Выпейте-ка вы оба по стакану коньяку да ложитесь спать, – мечтательным голосом посоветовал эмчеэсник. Мы вышли в безмолвие холла. Подмигнул мне еще раз. – За безопасность вашу опасаться не приходится, как я понимаю. Но двери все перед сном проверьте. А лучше – перед коньяком. Спокойной ночи.

На выходе майор обернулся:

– Такая девка! Красивая, смелая, из револьвера стреляет! И вся эта красота достанется этому говнюку, нашему директору! Почему не мне, а?

– Не плачь, майор! Иди домой. Жена, наверное, все глаза в ночь проглядела, – я засмеялась. Махнула рукой на прощание.

– Ты где?

Я услышала голос из глубины.

– Я проверяю двери. МЧС приказал, – крикнула в ответ. Шаги. Твердые и быстрые.

– Я сам, – заявил мне начальник всего здесь, выходя на свет прихожей.

Спортивный серый костюм. Влажные волосы. Снова запах Кензо. Подтянут и собран. Молодец! В лицо не смотрит. Я пожала плечами. Одеяло не удержалось и упало на ковер. Мужчина быстро нагнулся, опередив меня. Протянул. Глаз не поднимал.

– Медицина велела принять по стакану, – я улыбнулась. Завернулась в желто-черную клетку с редкой красной ниткой. Парфюм отгонял грубый запах зверя, прочно застрявший в моих ноздрях.

– Иди в кабинет, – велел мужчина. Махнул рукой в нужную дверь.

– Хеннесси или Джони Уокер? – я разглядывала обширную коллекцию алкоголя за стеклом витрины. Все нетронуто-запечатано. Безлико-неинтересный интерьер. Викинги рулят своим пуризмом на крайнем Севере. Стол, кресло и двери шкафов псевдобуковыми панелями по бледным стенам. Скукота. Только буфет радует.

– Я не пью, – обнародовал не в первый раз Евгений Олегович. Сел в свое кресло.

– Как хочете. Я предпочитаю виски, но доктор советовал коньяк. Наливай, мил-человек, не тяни, – я расстелила свое одеяло поверх толстого, серо-бежевого ковра. Тоже скандинавская дешевка. Экономные здесь ребята живут. Спасибо, что хоть револьверы заряжают. Села по-турецки, натянула на колени свою майку, изрядно загаженную разными пятнами.

– Я дам тебе пижаму, – он очень ловко умудрялся не встречаться со мной взглядом. – Выглядит омерзительно. Твоя майка. И ноги. И руки. Тебе нужно принять душ.

– ОК, но сначала по стакану Хеннесси, – я вложила в это всю свою непреклонность.

Евгений Олегович честно налил мне полную жизнь. Всклянь. Я встала. Он подошел. Протянул. Французский коньяк выплескивался через край. Капал на пальцы, на ковер янтарем двадцатилетней выдержки. Я наклонилась и провела языком по краю широкого стакана. В руки не брала. Спрятала их, грязные и вонючие, за спину.

– Если ты решил говорить мне ты, то выпей со мной, – я сделала щедрый

глоток. Огненная вода побежала по жилам, – ну же!

Он впервые поднял на меня взгляд. Глаза красные. Что это? Давление? Слезы? Аллергия на медвежью шерсть?

– Смелее! – коньяк дернул меня за язык.

Мужчина поджал и без того тонкие губы. И выпил залпом половину.

– Теперь ты, – сказал на выдохе, обдав меня приветом от одного из старейших коньячных домов Европы.

– Вот смотри, – Евгений Олегович показывал мне в своей ванной комнате, как тут и что. – Пить здешнюю воду нельзя. Даже рот полоскать. Вот здесь имеется специальный кран. Я бы советовал вымыть этой водой волосы, но боюсь, что фильтрата не хватит. Они у тебя такие пушистые.

Он снова не смотрел мне в глаза. Водил взглядом где-то в районе основания шеи. Руки за спину спрятал. Душевая кабина смахивала на спускную капсулу космического корабля. Сигнальные огни и кнопки.

– Я поняла, – объявила я в тепле ванной комнаты. – Врубай воду.

Скинула вонючую майку и залезла в космотесноту. Потолок честно уперся в макушку. Ву-ле-ву-дансе? Полилась веселенькая музыка одновременно с приятно-горячей водой. Снова итальянское диско? Да ладно!

–Бу-бу-бу, – донеслось до меня сквозь потный пластик стен.

– Не слышу! – пропела я, переступая невольно в такт славной мелодии.

– Я говорю, можно к тебе? – неожиданно громко в паузе треков. Евгений Олегович всунул обнаженного по пояс себя в узкую дверцу.

Недурно. Качается, явно. А что ему еще делать в этом белом безмолвии? В свободное от начальствования время.

– Нет! – сказала я и отвернулась. За кого он меня держит? Не хочу!

Честно. Ждала, что станет настаивать и канючить. Ничего такого. Ушел сразу. Даже полотенца сухого не оставил для меня. Я нашла на вешалке махровый халат. Волосы вытерла коротким квадратом для рук. Как там толстяк Лукьяныч? Мелочи быта проседали без его твердой вездесущей руки.

Я остановилась в коридоре. Три двери глядели на меня с разных сторон. Кабинет. Кухня и холл, за одной из дверей которого ждала меня моя комната. Куда?

Я вошла в кабинет. Никого. Початая бутылка коньяка на столе. Два стакана. Я забрала Хеннесси и направилась к себе. Хлебну еще раз от души и высплюсь. Револьвер манил меня длинноствольным телом. Где он? Глотнула из горлышка и пошла на кухню.

Холодный ветер из открытой настежь рамы окна выстудил помещение и убил морозом животный смрад. Кровяные разводы на полу. Осколки битых тарелок и мусор разоренных трапез. Человечьей и медвежьей. Револьвер исчез. Я прошла до входных дверей тамбура. Заперто на ключ и щеколды. Надежно.

Я налила в блестящий чайник воду из кулера. Подожгла синее газовое пламя. Чай. Нашла в кухонных ящиках заварку и рафинад в красной коробке.

– Неужели ты хочешь есть? – услышала знакомый голос от входа.

Евгений Олегович подпер косяк плечом. Входить не спешил. Трусит?

– Да. Я хочу пить. Я хочу спать, – заявила я с улыбкой. Не поворачивала лица. Могла бы добавить еще кое-что. Да вряд ли меня здесь поняли бы.

– Игорь рассказал мне, что ты профессионалка. Не ожидал, что настолько, – услышала я в спину. Все с той же точки у двери. Не вошел в страшную кухню.

В смысле? Хотела уточнить я. Но передумала. Не стану влезать в эту братскую тему. Нечего не знаю и не понимаю. Я приехала сюда делать свою работу. Я ее сделаю и свалю, знать ничего не хочу. Что кому кто рассказывал и обещал. Нет.

– Чай? – чайник вскипел. Я заварила черный липтон в прозрачной кружке. Стояла спиной к хозяину.

– Спасибо, не нужно, – уверенный ответ. – Коньяк?

Я рассмеялась. Хеннеси стоял передо мной известной кривизной бутылки. Ничье предложение никому не требовалось. Мне – точно нет.

– По стаканчику? – не унимался Евгений Олегович. Вдвинулся в холод кухни, преодолев себя. Накинул, походя, на мои плечи свою белую дубленку.

– Нет, – я поднесла большую чашку к губам. Горячо. Размешала сахар, звеня ложкой о края.

– Игорь сказал мне, – упрямо желал продолжать свое брат своего брата. – Ты сделаешь все, что я захочу, если…

– Я не знаю ничего, – перебила я. Душистый сладкий чай исходил паром в стекле. Я осторожно прихлебывала, чтобы не обжечься. Вкусно. Французский коньяк манил меня в хрустале низкого стакана. Нет. – Спокойной ночи.

В замке двери моей узкой комнаты оказался ключ. Я повернула его дважды, запираясь. Я не путаю вкусовое с принципиальным. Никогда.

Я закуталась в чужой мех белого тулупа. Запах кензо приятно тревожил обоняние. Свернулась калачиком на жестком матрасе и закрыла глаза. Знакомый веселый гул толкался белым зверем в стены и стекла дома. Баюкал. Спи-спи-спи.

Медведь наклонил тяжелую башку и потерся о мое плечо. Не обижался.

Взрослая женщина по имени Наталья, напоив с утра чаем в рабочей столовой, отвезла меня сначала на замер в старый дом, а потом в аэропорт. Никаких хаммеров. Белый патриот громоздкой пулей несся по трассе, чтобы я успела на боинг в пятнадцать ноль-ноль. Сине-оранжевая Сабетта осталась далеко внизу. Я перевернула эту страницу.

ГЛАВА 12. Ехать, так ехать

– Вот это да! Вот это туша! – Марек листал фото с моим убиенным мишкой. – А это повар, да? Бедный! Нет, все дальше смотреть не буду, ну его нафиг! Ты че в инсту не выложишь? Это же бомба!

– Это срок от пяти до семи. И штраф мильон. У нас дома есть, что поесть? – я бросила осточертевшую шапку на заднее сиденье. Села за руль.

Парень занял место рядом. Пригнал мой джимни в аэропорт. Прав у красавчика Марека не видал никто и никогда. Ни я, ни работники дорожной полиции.

– У нас дома нет, что поесть, – отчитался блондин. Вернулся к созерцанию мертвого медведя. Вертел мой айфон в разные стороны. – Сколько же он весит, этот белый зверь? Надо погуглить. Сегодня четверг. Жратвы нету. Я купил вчера батон. Сегодня он скончался. На ту штуку, что ты забыла в кармане черного пальто, я купил бензин и сигареты.

– Я не хочу тащиться в магаз, ждать и готовить. Поехали, поедим, – распорядилась я, вливаясь в поток многополосной Окружной.

– Только не в Вафлю! – высказался Марек. Знает, что это заведение в первой десятке моего личного списка едален. Выключил смартфон. Измучился читать про габариты и стати медведей.

– Это еще почему?

Красный свет. Я поглядела на приятеля. Он провел пальцами по длинной челке, заглаживая ее назад. Красивый, гаденыш!

– Потому что я толстый. У меня лишний вес. А в твоей Вафле слишком вкусно, – выдал он на голубом глазу.

– Интересно! Кто же это такой умный? Кто рассказывает тебе про то, какой ты? – я приткнула машину в хвосте длинной череды желающих поесть. Вот еще один плюс этого милого заведения: всегда найдется место для парковки. Сунула сигарету в рот. Марек моментом поднес мне огоньку. Я узнала свой любимый зиппо. Пылился он забыто в старой хрустальной вазе со всякой мелочью месяца три без зарядки.

– Ты бы хоть разрешение иногда спрашивал, – упрекнула парня без обиды.

– Прости, что взял твою древнюю зажигалку без спросу. Отремонтировал и заправил бензином. Я не хотел. Можно я поиграю с ней чуточку, мамочка? – он обнял меня за плечи и заглянул в лицо. Вытянул пухлые губы дудочкой. – Ну, мамуся! Ну, можно, можно, можно?

Сюсюкал и вертел высокой попой в узких джинсах. Прижался гладкой щекой. Пах хорошо и незнакомо. Взрослая пара, выходящая из дверей кафе, поглядела на нас с веселым интересом.

– Три дня, не больше, – разрешила я.

– Ну, мам! – возмутился спасатель антикварных зажигалок. Открыл передо мной двери.

– И два из них уже прошли, – я была непреклонна. Я люблю старые вещи. Все это знают.

Нам повезло. Отыскался свободный столик на двоих у стеклянной стены в зале для курящих. Темнота февралем опустилась на тротуары и дороги. Легковесные снежинки делали мир белым. Позволяли разглядеть шапки и плечи прохожих.

– Все как всегда? – спросил меня в кожу щеки Марек. Обожает на публике строить из нас пару. Я кивнула. Он забрал мой пуховик, приткнул на вешалке вместе со своим норковым бушлатом и ушел к стойке.

– Рассказывай, – велела я. Помешивала суп-пюре из шампиньонов. Горячо. – Так кто там считает тебя толстым?

Все двое суток, что меня не было, красотуля Марек искал работу. Болтался по модельным агентствам. Нарвался на одну фотосессию и два предложения прогуляться в койку. Про первое врет, наверняка. Второе, следовало ожидать. Благоразумие в его лохматой башке неожиданно победило, и он отказался от всех трех способов заработать. Горд был собой необычайно. Вертел блестящий нож в длинных пальцах и трындел весело про себя любимого. Как до сих пор не попался на зуб мадам Кирсановой, загадка.

Две женщины за соседним столом. Приличные серые костюмы. Умеренный макияж. Офис и не крайнее звено. Сестры, старшая и младшая? Мать и дочь? Подруги? Курили обе. Их пицца забыто покрывалась льдом. Старшая сидела ко мне боком. Я видела ее лицо в отражении черного стекла. Тоска в тщательно подведенных глазах. Младшая что-то говорила. Плохое, резкое. Глядела на оживленного Марека с отвращением. Партнер ей изменил, к гадалке не ходи.

– Ты меня не слушаешь, – стукнул сердито ручкой ножа по столешнице мой визави. Стал нарочито громко хлебать травяной чай. Ничего больше не заказал для себя, дурачок.

– Старый ты уже для модели. Сколько тебе? Девятнадцать? – я не хотела сочувствовать. Говорила, как думаю.

– Я не старый. Я толстый, – гнул свое мой дружок. Полюбовался на себя в зеркало ночи раз двадцать. И так, и эдак. Барышня за соседним столом сточила белые зубы до корней.

Парнишка, ровесник моего балбеса, принес хороший кусок ростбифа на широкой тарелке. Средняя прожарка. Картофельные вафли в крупную клетку. Черная редька с медом и льняным маслом. Кайенский перец в узкой плошке. Лично. Для меня.

– Приятного аппетита! – официант улыбнулся веселым веснушчатым лицом. Бицепс левой руки приятно натягивал рукав его белоснежной рубашки.

– Спасибо! Принесите нам еще одну тарелку, вилку и нож, – я улыбнулась в ответ. Провела зачем-то пальцами по кудрям на лбу. Рыжий сморгнул.

Передвинула блюдо в центр стола. Марек отвернулся.

– Будешь ломаться, я передумаю, – пригрозила. Знала, что он не устоит. Дело тут не в голоде. Голод – это в последнюю очередь. Мой друг захочет попробовать. Узнать, правильно ли приготовлено, посолено-не-посолено и дальше по списку. Откуда-то он всегда знал, как должно быть. Как положено. Кухня очевидно манила душку-Марека, но признаваться в этом он отказывался напрочь.

– Ну как? – я ждала, когда Марек закончит жевать. Пусть скажет.

– Неплохо, – начал он.

Дзынь! Звон тарелки по гладкому полу. Грохот отброшенных стульев. Мне даже не надо было оборачиваться на скандал. Видела все в отражении витрины, как в кино. Алый след ладони горел на левой щеке старшей из девушек за соседним столиком. Ого! Вот это они продвинулись в выяснении позиций! Младшая ушла, звеня каблуками. Старшая прижала руку к пощечине. Закурила новую сигарету. Рыжий парень в черном фартуке собрал пиццу с пола.

– Ростбиф так себе, – вынес приговор местной кухне знаток напротив меня. Вернул к еде.

– Скажи, Марек, тебя часто били по физиономии? – я откинулась на спинку стула. Аппетит ушел вслед за чужими каблуками.

– В морду? – уточнил тот, нормально уплетая так себе мясо. Мою черную редьку и жгучий перец не оставил пропадать.

– По морде, – улыбнулась я. Протянула руку и сняла каплю меда с его красивых губ. Поймала взгляд женщины за соседним столом. Та смутилась и отвернулась к прозрачной немой стене.

– Ни разу! – радостно объявил красавчик блондин. Мало что осталось из еды на квадратной тарелке. Так, ерунда: декор из сушеного базилика по периметру. Толстая несостоявшаяся звезда подиума приговорила все. – Что за тема, детка? Айда в клуб!

Айда-шмайда! Где только такие слова берет? Марек нагло увел у меня из-под носа гляссе в высоком бокале. Выхлебал в один заход. Кинул в рот крошечную шоколадку с блюдца.

– Я готов!

Я кивнула. Он подал мне правую кисть, поднимая со стула. Потом галантно поймал руки пуховиком. По части манер этот мальчишечка мог дать фору многим. Где наблатыкался? Дамы поглядывали на его высокую задницу с одобрением.

Задергался в кармане мобильник. Я ответила, не глядя. Марек, держа крепко за руку, вел меня на выход.

– Здравствуйте, Ольга, – услышала осторожный голос. Удивилась и посмотрела на дисплей.

Леня. Мы снова на «вы»?

– Здравствуйте, Леня, – я не стала нарушать предложенный тон.

Зря. Пауза повисла бесконечная.

– Мне отключиться или вы начнете говорить? – усмехаясь, пикнула центральным замком. В клуб мне не хотелось. Совсем. Как и спать одной. Я обрадовалась звонку.

– Нет. Не надо вешать трубку! – на другом конце связи отчетливо возник испуг. Снова пауза. Завис.

Марек влез в машину. Махал лапками и тыкал пальцем в запястье на несуществующие часы. Ничего не понимал. Нажал на клаксон.

– Ты за рулем? – разморозился Ленечка. – Не можешь говорить?

– Я могу говорить. Особенно, слушать, – засмеялась я. Показала придурку Мареку кулак. Тот сразу бибикнул два раза. Схватил себя за горло и стал душить. Спешит, бедолажка, в ночь.

Я увидела сбоку женщину в тонкой шубе. Ветер принес запах вишневого табака. Она коротко затягивалась коричневой сигаретой. Ждала кого-то. Прятала в высоком воротнике след от пощечины.

– Я хотел бы увидеться, – родил мужчина с другой стороны разговора. – Я хотел бы… нет. Я приглашаю тебя в субботу в кино.

– Кино – это прекрасно. Это просто мечта, – проговорила я, разглядывая мир рядом. Интересно.

Черный «прадо» остановился напротив женщины. Невысокий, крепкий мужчина энергично выпрыгнул из-за руля. Синий костюм и блестящие туфли. Напомнили мне кое-что. Почему они все ездят на крузаках? Диагноз? Даже сквозь мелкий снег и слепоту фар я видела, что он моложе подруги. Лет двенадцать, а то и все пятнадцать. Он обнял ее и, подавив слабое сопротивление, поцеловал в губы. Дела.

– Нет. Я не могу. Она меня никогда не простит, – я услышала красивое контральто.

– Она тебя не простит, по любому, – мужской голос звучал подкупающе-нежно. – Поехали, любимая. Поехали.

Шлеп-шлеп. Закрылись двери. «Прадо», сияя стопаками и габаритами, пропал за моргающим желтым огнем светофоров.

– Ехать, так ехать. Как сказала старая леди, выходя замуж за своего юного кучера, – подумала я вслух. Держала телефон у щеки.

– Это Диккенс, – рассмеялся Леня. Я слегка забыла про него за весельем настоящей жизни. – Ты перепутала, Оля. Это сказал попугай.

– А что сказала дама? – мне вдруг стало легко. Как домой вернулась.

– Не помню. Надо перечитать, – он улыбнулся и стал собой. Уверенным в себе и сильным. Я видела его таким. – Ты пойдешь со мной в кино?

– Нет, прости. Я занята в выходные. Приезжай сейчас, – я хотела этого. Точно.

– Завтра у меня важная встреча, я не могу, – ответил он после паузы. Отказывал.

– Значит, сегодня у тебя не важная встреча? – я пошутила. Выделила насмешкой свое «не». Легкий душок пренебрежения успел отравить невесомость между нами.

– Так. Я буду через, – вот он явно прикинул по часам. – Через сорок минут. Хорошо?

– Хорошо! – я ответила громко. Обрадовалась.

– Я странно чувствую себя. У тебя, – сказал Леня. Натянул одеяло до подбородка. Спрятал голого себя.

Я включила свет. Все тот же цокольный этаж моего любимого дома. Кухня-столовая. Старый скрипучий диван и запах недавней любви. Скоро. Уже скоро примчится весна. Обрадует теплом и свободой. Откроет окна и заставит цвести все, что может. И все, что не помнит, как это.

– Почему? – я натянула пижаму. Хотела есть. И курить. Поставила чайник на огонь.

– Без тебя у меня нормальная жизнь, – сообщил Леня. Нашел свои трусы и встал на холод красных кирпичей пола. Я бросила ему под ноги тапки Марека. Он сомневался. Как хочет. Я пожала плечами и ушла к холодильнику.

– Когда тебя нет, то все идет по плану, – он двигал в своей теме. Шлепал голыми ступнями по каменному полу. Замер неловко между плитой и мной.

Я подняла взгляд. Ну?

– Лаборатория. Кафедра. Грант. Статьи. Подготовка к конференции…

– Марек купил чай. Будешь? – я перебила поток нескончаемых перечислений.

Леня кивнул.

– Сколько сахара?

– Три. Я, как мне кажется, люблю тебя, – он взял чашку со стола и посмотрел задумчиво. Как на объект исследований. Так смотрит влюбленный мужчина? Да ладно!

– Когда ты делаешь какие-то выводы и заключения, то обнародуешь это сразу? – я размешивала аккуратно сахар в его кружке тусклой серебряной ложкой. Бретель пижамы сползла опасно с моего плеча.

– Никогда! – тут же откликнулся мой высоконаучный любовник. Вот про это он знал все.

– Проверяешь долго и нудно, прежде чем выставить на суд общественности. Согласовываешь и сверяешься с мнениями маститых и уважаемых, – я отвернулась. Пилила тупым столовым ножом каменный сыр, случайно забытый Мареком в отсеке для фруктов пустого холодильника. Я выросла в академической среде. Я знаю алгоритм.

– Я понял! – Леня поднял руки вверх, сдаваясь.

Но я договорила.

– Чем же любовь твоя хуже, милый? – я рассмеялась в его идиотски-серьезное лицо. – Не знаешь наверняка, незачем пиз…еть!

– Ольга! – он задохнулся от возмущения. Красный сделался, как свекла. Обиделся на мат. Напрягся.

Я обняла его сзади. Погладила по плечам. По животу. Опустила пальцы вниз. Под резинку трусов. Жизнь там откликнулась мгновенно. Сама шла в руки.

– Я…– мяукнуть что-то хотел. Я гладила и целовала в колючую уже шею. М-м-м.

– Завтра рано вставать. У тебя конференция горит. Мне отчет по командировке сдавать маньяку братской дружбы. Пошли бай, мой милый, –уговорила.

Когда он успел? Научился целоваться и делать, как я люблю. Молодец! Получила все, что хотела.

ГЛАВА 13. Тринадцатая

Длинный шестидесятисекундный светофор приковал меня к линии стоп красным сигналом. Восемь тридцать утра. Час пик. Я приспустила боковое стекло и закурила.

– Эй, сестричка! Угости сигареткой, – услышала я слева. Зеленый уаз-таблетка с красными крестами по дверям. Лукавое, бородатое лицо. Если бы не его «сестричка», то послала бы к известной матери. Протянула коробку через белую полосу разметки.

– Дякуэмо, – хохол вынул две. Вернул. Смеялся.

– Будь ласка, – я знаю отзыв на этот пароль. Бородатый поднял большой палец. Я кивнула.

Зеленый. Я слегка прижала педальку газа. Сорокет. Разгоняться нет смысла. Светофоры и перекрестки через каждые сто метров. Центр.

– Привет, – услышала я в телефоне.

Скорая, раздвигая криком ряды, неслась по разделительной. Я резко взяла вправо, прижавшись к желтой маршрутке. Притянула аппарат плечом к щеке.

– Как дела?

Кто? Я отвлеклась на перестроения в ряду. Машины впереди меня мигали поворотниками. Авария.

– Нормально. Ты как? – ответила нейтрально.

– Прекрасно. Как съездила? – я узнала мягкий голос в трубке и выронила аппарат от удивления. Нет. С чего бы вдруг такая забота? Ловко поймала айфон коленями. Иван. Зачем?

– Командировка как командировка. Все хорошо, – доложилась я. Почему я должна перед ним отчитываться?

– Ничего не случилось? – мой родственник по линии Вареньки явно усмехался.

– Ничего, вроде, – я вырвалась на простор Окружной дороги. Полетела.

– А мне известно, что сорок четвертый калибр заводит тебя на раз-два. Вплоть до благодарности хозяину револьвера, – он смеялся. Дышал в микрофон так близко, словно разговаривал со мной с заднего сиденья. Не поняла.

– Че тебе надо? – спросила резко. Что за новая засада? Какая благодарность? Кому? Белому мишке? Скинула скорость до ста и перестроилась.

– Почему ты так напряглась? – Иван усмехался.

Я на уровне крови чуяла, как изгибаются его губы. Я не стану говорить. Нет.

– Молчишь? – раздался его голос после хорошей паузы. Разочарованно. – Я заеду за тобой завтра в двенадцать дня. Сходим в гости и поговорим.

Я ничего не издала в ответ. Ни звука. Завтра в девять тридцать прилетает Пепе из Рима. Вот с ним я стану ходить в гости и разговаривать. Заборы по краю трассы сливались в одно серое полотно.

– Леля! Почему ты молчишь? Ты мне нужна будешь завтра. Действительно надо поговорить. Ответь! – мужской голос настаивал. Злился.

Я нажала на красную кнопку сброса. Заблокировала абонента, кинула айфон на полку торпедо любимого джимни. Я подумаю об этом завтра. Не хочу.

Как славно начался день!

– Мы не сможем вечером увидеться, прости, – Леня снял мою правую руку с руля и поцеловал. М-м-м. Мне не часто целуют руки. – Сегодня конференция…

– Да поняла я, поняла. Ты самый занятый человек в этом Городе. Беги, – я поцеловала его в губы на глазах у человека в форме. Тот шел ко мне через площадь, покачивая укоризненно полосатым жезлом. Увидел, почесал смущенно нос. И пошел в другую сторону. – До понедельника!

Что самое главное в этих самых близких отношениях? Вовремя свалить. Чтобы не сдохнуть от передоза.

– Привет, Перова! К шефу, – прозвенела детским голоском крошка Оленька. Сунула коготки в стеклянный круглый аквариум, куда я высыпала кучу разных конфет. У нас есть такая традиция: вернулся из командировки – угости общество тамошними сладостями. Или любыми, какие попадутся.

– Стоило же ехать на далекий Север, чтобы привести оттуда «Мишку на севере»! Да еще нашей городской фабрики! – рассмеялась счастливо красавица. Сунула конфетку за щеку. Человек-мозг.

– Представь себе, они там дороже в три раза, – я сделала большие глаза. Купила сладости в симпатичной лавочке на углу проспекта.

– Кошмар, как там люди живут? – испуганно-очаровано в спину.

Я стучала каблуками в сторону знакомой двери. Готова была к любому повороту.

– Рассказывайте, Ольга, – милостиво разрешил Игорь Олегович. Поглядел привычно в точку за моим ухом и переключился на монитор.

Все двадцать восемь минут своего отчета я ждала. Вот-вот взорвется. Он скажет: «Стоп! А теперь расскажи-ка мне, девочка, как застрелить медведя в глаз». Ничего не случилось. Наоборот.

Впервые за три месяца шеф на пару секунд зафиксировался на моем лице. Сморгнул. Кивнул. Сказал:

– Евгений Олегович отзывается о вас положительно. Я вижу, что работу вы проделали…

Я опустила голову ниже, спрятала удивление он начальственных глаз. Ого! Премия. Сколько интересно? Робко выглянула сквозь волнистые пряди на шефа. Он улыбался! О господи! Я надеюсь, что искренне.

– Я очень рад, Ольга, что мы нашли, наконец, с вами общий язык и непонимание ушло в прошлое. Мне нравится в вас эта реальная эклектичность. Сочетание несочетаемого. Редкий профессионализм в редких сферах сегодняшней жизни. Это, – пластиковая карта приплыла мне в пальцы левой руки по глади столешницы. – Это от меня. Небольшое поощрение за прекрасно выполненную работу. Отдохните, как следует, в выходные. На следующей неделе у меня будет к вам ответственное поручение.

Я едва удержалась, чтобы не сделать книксен в стиле британского премьер-министра. Отползла за дверь. Игорь Олегович следил за моими маневрами с легкой полуулыбкой. Не прятался больше. Рыбьи все-таки у него глаза. Круглые и холодные. Но губы раздвигает широко и честно.

Небольшое, но ответственное поручение? Что это? У меня завелся новый работодатель?

– Перова! Я косметику принесла на продажу, налетай, – секретарша Оленька вольготно расположилась на моем рабочем столе. Девчонки из бухгалтерии запахнули за мной плотно дверь. Толку-то. Камеры в каждом углу.

– Кофе-брейк. Имеем право! – заявила потолку моя тезка.

Потрясающее имела свойство жить на халяву эта хрупкая брюнетка. Косметика – только «две по цене одной». Второй экземпляр на продажу. Чемпион по части скидок и клубных карт. «Акция часа» или «приведи друга-идиота» – тут не было Оле равных. И не то, чтобы у нее совсем отсутствовали зачатки разума или совести. Совсем нет. Она искренне считала, что помогает окружающим делать жизнь выгоднее. Дешевле, комфортнее. Продуманнее. Сама попадалась на развод и рекламную брехню регулярно. «Она всех вечно удивляла. Такая уж она была!». Цитата.

– Расскажи нам Перова, за что ты такую премию отхватила? – спросила громко девушка, раскладывая на моей столешнице кисти и щеточки. Белка. Я понюхала пластик расчески для ресниц. Неплохо. Коробка белой рисовой пудры. Выглядит прилично. Поднесла к лицу.

– Я видела приказ. Чуть с ума не сошла! – не унималась девушка Оля. – Расскажи, за что платят некоторым такие деньги, пока мы с девчатами утюжим задницами стулья в офисе.

Глядела на меня, не отрываясь, тщательно подведенными глазами. Брови широковаты. Тренд. Ротик глянцевый приоткрыла в ожидании секрета. Качнула силикона в верхнюю губу. Точно. Неплохо смотрится.

– Это военная тайна! Как ты не понимаешь, ей-богу! Ее нельзя разглашать. Я подписку давала! – я выдала все, что слышала хоть когда-нибудь про разные секреты.

Оля и две подружки из бухгалтерии кивнули понимающе.

– Слушай! Раз ты теперь такая богатая, поехали с нами, брови сделаем. Они у тебя похожи на черте-что! Брови, дорогая моя, имеют колоссальное значение! У меня есть купон в салон. Одну бровь рисуют, вторая – в подарок, – поделилась предложением Оля.

– А если приведешь подругу, то обе брови даром? – посмеялась я.

– Ну да, – не тратясь на смущение, призналась моя тезка. – Там ресницы в полцены. Поехали! Свет отключат в конторе в час дня. Профилактика. Шеф разрешил. Сегодня же пятница. В туалет, за мной, срочно!

Я удивилась. Но подчинилась. Что за тема? Возле белой раковины под звуки старого приятеля Шопена мы оперативно, молча, как лекарство, выпили бутылку шампанского. Из начальственных презентов затерялась.

Поехали все четверо. Купон в салон обнаружился в бездонной сумке красотки Оленьки не один. Через полтора часа, горя иссиня-черным татуажем на лбах, мы сидели в хинкальной. Потому что нашелся флайер заведения со скидкой в сорок процентов. Мы хлопали одинаковыми ресницами и черноброво вписывались в тамошнюю публику. Хинкали оказались вполне удовлетворительными. Особенно аджика.

– Надо купить еще вина, сегодня же пятница, – сказала Оля. – у меня скидка накопилась в «Красном и белом».

– Лучше водки, – глянув на леденеющие небеса, резонно заметила барышня из бухгалтерии по имени Нелли. Ей как-то особенно повезло с бровями. Любой, кто замечал эту часть ее тела, долго потом не мог оторвать зачарованный взгляд. Я похлопала нейтрально двухсантиметровыми ресницами. Мы стройно отправились в лавку на углу.

– Да, – согласилась на все вторая девушка, подруга Нелли. – У меня есть три билета на Дискотеку-не помню-чего.

– А четвертый? – резонно поинтересовалась Оля, запихивая в сумку литровую бутылку водки ценою в десять металлических рублей. Я заметила на дне ридикюля cвоих медведей на севере.

– Четвертый даром. Акция «Моя семья»! – объяснила вторая девушка.

– У тебя есть семья? – мне стало интересно. Брови горели неприятно-навязчиво.

– Не-а. Мне эти билеты достались в беспроигрышной лотерее. Мой бывший машину покупал на прошлой неделе, я ему цвет выбирала.

Мы сели рядком на холодной лавочке за кустом голого боярышника. Нелли достала из кармана слегка помятые пластиковые стаканчики.

– Ты сперла их в магазине! – возмутилась ее подруга. Раздала.

– Они мятые. И без скидки. Спишут полюбасу. Не покупать же этот мусор за деньги, – рассудила Нелли. Дождалась, пока Оля разольет всем поровну.

– За сбычу мечт! Ты за рулем? – она ткнула в меня острым акриловым ногтем. Насупила сурово серьезные брови.

– Да, – я призналась. Вылетело из головы напрочь.

– Тогда закусывай! – и я получила две конфеты вместо одной.

Крошка моя, я по тебе скучаю! Тум-тум-тум…

– Вставай!

– Нет. Я не могу.

– Вставай, детка, надо! – голос Марека то приближался, то удалялся.

Мир закачался. Потом полилась горячая вода. Я хотела сложиться, как кукла-марионетка на пол. Но нет. Меня держали строго вертикально под водной благодатью. Я сунулась носом в голое плечо. Скоро почувствовала лишнее между нами.

– Что это? – я законно возмутилась. Глаз открыть не могла.

– Это эрекция, детка. Не думал, что ты не в курсе, – рассмеялся Марек. Не отодвинулся. Мыл аккуратно мои волосы шампунем.

– Все. Иди. Я сама, – я расшиперила веки. Горячая вода спасла меня.

– Никакого дружеского секса? – поинтересовался Марек, потерся собой о мое бедро. Он не надеялся особо. Так спросил, контрольный выстрел.

– Иди, иди. Спасибо, что поднял, – я смывала пену с себя вполне бодро.

– Спасибо тебе, что подняла! – заржал парень, ущипнул меня дерзко за попу и удрал.

– Вот это ты красавица! – смеялся он. Я села на табурет возле кухонного стола. Поставил передо мной тарелку с обжигающим томатным супом. Коснулся легко левой брови. – Больно?

Я медленно, подозревая худшее, подошла к большому зеркалу в коридоре. Длинная фигура в белой мужской футболке глядела оттуда на меня испуганно. Ну черновато, ну красновато. Ну ресниц многовато. А в остальном, вполне узнаваемо. Сняла полотенце с головы, растрясла волосы. Пряди челки слегка потушили черный ужас на моем лице. Вернулась к столу.

Мой приятель приготовил завтрак. В белой глубокой тарелке дымилось что-то ярко-красное. Там заживо сгорали мидии и зерна желтые кукурузы. Я обреченно зачерпнула.

– Как суп? – душка Марек шею вытянул, так хотел знать.

– Очень горячо, – сказала я и задохнулась.

Марек быстро сунул мне в руки стакан холодной воды. Я открывала и закрывала рот, как рыба.

– Это похмельный суп португальских моряков. Ешь. Ты привыкнешь. Чили серрано. Немного жгуче, но не опасно, – кулинарный маньяк просвещал меня с упоением.

Я послушно хлебала его огненное варево. В голове становилось светлей.

Руки все же неожиданно и неприятно подрагивали, когда вела «кворис» в аэропорт. Никогда больше я не стану пить с этими ненормальными. Мешать все подряд – это верный путь к смерти. Португальский суп помог наполовину. Мозг звенел хрустальной чистотой. Тело безумно мечтало вернуться в горизонт. Накрыться одеялом с головой и уснуть.

– Давай поедем сразу в отель, – сказал Пьетро, обнимая меня. – Я соскучился.

Аллилуйя! Лучшего подарка от судьбы я не могла желать.

Мелкий дождик перестал пачкать лобовое стекло. Выглянуло солнышко. Впервые за последние недели. Весна на календаре.

Мне снилось море. Теплое, синее, до горизонта. Солнце слепило глаза. Запах я не могла уловить. Казалось, вот-вот…

– Леля, проснись. Тебя к телефону, – нежно, касаясь мочки уха губами. Пепе.

– Я не хочу, – пробормотала я, переворачиваясь на спину. Стянула одеяло на бедра. Хотела его губ на коже.

– Он настаивает. Говорит, что он твой брат и это срочно. Открой глазки, – Пепе сунул мне смартфон под ухо и провел языком по левому соску. Нежно.

– Да, – призналась вслух. Подалась навстречу поцелуям.

– Ну что, открыла глазки?

Я в ужасе уставилась в потолок. Иван?

– Да, – повторила обалдело.

– Одевайся и выходи, я жду тебя на стоянке отеля, – приказал он. Зло.

– С какого перепуга? – я резко села, стряхнув Пепе с живота.

– У меня в машине Варенька. Мы тебя ждем, – он отрубил связь.

Варенька? Моя Бусинка? Я выскочила из постели и помчалась в душ.

– Мадонна! Что случилось? – итальянец возник в дверях огромного помещения. Голый. Возбужденный. Не скрывался.

– Это звонил мой старший брат. Что-то случилось. Он не говорит. Я ему нужна, он ждет внизу, – я врала. Отвернулась от любовника. Размазывала пену по себе.

– В любом случае, это ведь не пожар бежать тушить, – я почувствовала его горячее тело плотно. – Расставь ножки, милая. Пятнадцать минут ничего не решат.

Клубнично-сладкий запах лубриканта. Липкие похлопывания по спине. Оба больших пальца растягивают меня широко и больно. Я попыталась сбежать на инстинкте. Мужчина крепко ухватил за волосы на затылке, перегнул пополам и надел резко на себя. Без томных прелюдий и игр в «люблю». Я уперлась руками в глянцевую стену. Чтобы не войти головой. Зажмурилась от тупых ударов внутри себя, закусила губу, задыхаясь криком. Он точно хотел сотворить этот ужас со мной. И у него получилось.

– Ори! Давай! Я хочу, шлюха, – прохрипел Пьетро мне в шею. Толкался жадно. Дышал прерывисто.

– Мне больно! Отпусти! Ты грубая скотина! Сволочь итальянская! Я не могу…– я разрыдалась в голос. Он застонал громко и кончил. Навалился всем весом. Я поползла вниз.

Собрался через пару секунд. Выпрямился. Я удрала за стекло душа. Пришел. Целовал в шею сзади. Гладил. Я отворачивалась. Не ожидала от него такого свинства. Расслабилась наивно. Слишком походил на порядочного человека он с самого начала.

– Вечером мы идем на прием. Ты мне будешь нужна в восемь. Не опаздывай. Помни, ты на работе. Я оплатил время до понедельника, – проговорил итальянец спокойно.

Я одевалась быстро и четко. Как пожарный по тревоге. Белье, колготки, платье, сапоги, шуба. Видела в отражении зеркальной стены, как следит за мной золотистый взгляд. Что там с лицом – не понятно, но кулаки сжаты. Надо подойти к нему. Расслабленно и весело. Поблагодарить, чирикая как дурочка, за то, что отпускает меня без вопросов на целых семь часов. Нет. Я не могла себя заставить приблизиться. Я не вернусь. Пусть Кира штрафует меня. Я не хочу.

Итальянец протянул мне таблетку на открытой ладони. Я уже взялась за ручку входной двери.

– Это хорошее обезболивающее. Возьми, – поддал он в голос виноватых нот.

Я с силой ударила по его руке снизу. Зеленая таблетка подскочила и улетела в пол.

Открыла дверь и застучала каблуками вниз, забыв про лифт. Слава богу, это историческое здание. Здесь всего четыре этажа.

*************************************************************************************

Предлагаю для ознакомления Цикл: Девушка18+ (книг в цикле: 6шт.).

К вниманию – Девушка18+

*************************************************************************************

ГЛАВА 14. Правила жизни

– Привет, – услышала я, подходя к черной машине.

Заглянула внутрь. Ребенок спал в автокресле на заднем сидении слева. Иван стоял возле водительской двери.

Я кивнула. Вытащила сигареты. Пусть только мяу скажет! Есть же для меня в этой жизни пять минут передышки!

Он был снова одет в техасском стиле. Теплая куртка-рубаха в красно-черную клетку. Джинсы и желтые катерпиллеры. Не хватает стэтсона. И слава богу.

Иван поглядывал, как я курю и непривычно молчал. Кстати!

– Почему ты позвонил не мне? – спросила я, не слишком подумав.

– Потому, что ты поставила меня на блок еще вчера. Ты забыла накрасить губы, – Иван разглядывал меня без всякого стеснения.

– Не твое дело, – нагрубила я. Хотела сесть на заднее сиденье рядом с ребенком.

– Погоди. – он снял мои пальцы с ручки двери. Грел в ладонях. Молчал.

Я терпеливо уставилась. Мне не нравилось, что он трогает меня. Или нравилось?

– Сергей и Яна разошлись, – сказал Иван.

– Куда? – глупо спросила я. Бред. Я не видела их. Одна-две-три недели. Сколько? Не помню.

– Сергей перебрался ко мне. В ту квартиру в пригороде, ты помнишь. Яна осталась пока в их общей…– рассказывал Иван серьезно.

– Погоди, – я оттолкнула его пальцы. – Это бред. Этого не может быть. Они любят друг друга! Я не верю.

Я прошлась возмущенно вдоль машины.

– Это невозможно! Они такая настоящая пара! Это же редкость в этой гребаной жизни – найти подходящего человека! Им так повезло! – митинговала я, вышагивая перед молчащим Иваном. Задохнулась от возмущения и детской обиды не понятно на что.

– Я хочу, чтобы ты все это рассказала Яне, – проговорил он негромко, вытаскивая из моих рук очередную сигарету. – Я не могу. Она не желает меня слушать. Я ведь брат подлого врага.

– Ага! Значит, он все-таки изменил ей, промокашка! – я наставила на мужчину указательный палец словно дуло пистолета. Он выдержал мой взгляд свободно. Я двинула дальше.

– Все вы женщины всегда знаете. Кто с кем должен, кто с кем не должен. Это была ошибка. Нелепая. Глупая, – Иван шел за мной следом. Вместе мы ходили кругами вокруг машины.

– Глупая? Нелепая? Как он мог? Ведь это разбивает сердце! Его можно склеить, но прежним оно уже не будет никогда! – я резко остановилась. Иван вошел в меня со всего маха.

– Никогда? – спросил он близко. Нюхал запах моих волос, как собака. Я слышала его дыхание у виска. Мятная жвачка, тяжелый женский парфюм. Он не ночевал дома?

– Никогда, – повторила я. Оттолкнула его от себя и полезла на заднее сиденье. Оно сразу напомнило моей бедной попе еще одну чью-то глупую ошибку.

Иван явно заметил мое ерзанье. Я видела в зеркале заднего вида его взгляд исподлобья. Отвернулась к ребенку.

– Мы сейчас поедем на дачу к Перельманам. Сергей там ждет Вареньку, чтобы повидаться. Потом отвезем ребенка назад к маме. Заодно ты с ней поговоришь, – рассказывал Иван моим глазам в зеркале. – Ты думаешь, нам удастся их помирить?

– Это надо сделать в любом случае, – твердо заявила я.

Моя золотая девочка проснулась. Оглядела мир вокруг настороженно. Заметила меня и протянула ручки, улыбаясь.

– Лёлё! – узнала.

Я поцеловала крошечные пальчики.

Меня осенило.

– У нас еда для ребенка есть?

– Не знаю, – растерялся Иван. Мы встретились взглядами в зеркале заднего вида.

Он, не задумываясь, повернул автомобиль на парковку ближайшего гипермаркета.

Усадив ребенка в красную машинку-корзину, мы пошли в дебри детских товаров. Иван придирчиво изучал каждую баночку, тюбик, коробочку, что я опускала в сетку. Двигались мы черепашьим шагом. Бусинка с увлечением крутила игрушечный руль и вела себя пока прилично.

Я набрала номер Яны в мобильном. Давно пора.

– Привет, дорогая! – я улыбалась.

– Привет. Варя с тобой? –, она сразу перешла к главному для себя.

– Да. Не переживай. Мы покупаем еду, – я хотела ее ответной улыбки.

– Зачем? Я все положила в розовый рюкзак. Еду, одежду. Ее любимую куклу Лёлю. Ваня поставил его в багажник. Неужели забыл? – забеспокоилась моя подруга. Не улыбалась.

– Забыл. Ничего, я отыщу. Как ты? – я отстала от серьезного мужчины с коробкой рисовых хлопьев в руке и радостно гудящего младенца в красной пластиковой машине.

– Очень плохо, – очень спокойно ответила мне Яна. – Я не сплю, не ем, ни с кем не могу видеться. Мама и свекровь достали хуже зубной боли. Серегу мечтаю убить. У тебя все под контролем?

– У меня все под контролем, – подтвердила я. Спросила: – если он прыгнет головой вниз с четвертого этажа строго вертикально, тебя это устроит?

– Нет! Только его член на сковородке, мелко порезанный и зажаренный с луком и зеленью. Сама есть не буду. Скормлю дворовым псам. Держи меня в курсе. Говорить не могу. Прости. Нет сил. Звони, – я словно наяву видела, как она нажимает на красную кнопку дисплея, потом протирает его машинально белым фартуком. Идет на кухню. Зачем? Ужин готовить некому.

– Что случилось? – встревоженное лицо. Иван вытащил Бусинку из машинки. Держал в руках. Надо ехать.

– Все тоже самое, – я решительно погнала телегу к кассе. – Одно радует, она хотя бы шутит.

Зеркальная стена отразила нас в хвосте недлинной очереди. Ваня и Варя делали друг другу очень громкое «тпррруу!». Сто сорок восемь раз подряд. Толстяк впереди то и дело оглядывался. Из нашей троицы его устраивали только мои губы. Крошка заливисто смеялась, откидывая назад голову в розовой шапочке с китти-ушками. Тпрруу! Рычал Ваня ей в животик. Я залюбовалась.

– Хочешь, я сделаю тебе такую же? А лучше пацана, – раздалось негромко справа. Я утратила дар речи и чувство юмора. Иван глядел в мое отраженное в зеркале бледное лицо и ухмылялся. У меня есть личный придурок Марек – чемпион по части идиотских высказываний, но этот ковбой бил все рекорды. Многое могла бы придумать в ответ на эту мерзкую фигню.

– Мне нельзя детей. Бусинка – моя крестная и единственная дочь, – ответила я правду, не глядя. Наша очередь подошла. Я свалила покупки в белый пакет. Хотела прижать карту к терминалу. Мужчина отвел мою руку. Расплатился. Молча. Заткнулся.

Сосны. Снег. Весна еще не добралась до пригородов. Иван аккуратно вел машину в узком коридоре между синими заборами. Только темное пятно растаявшего пруда говорило: весна – вот она. Зеленый с белыми рамами дом. Солнце в переборе треугольных стекол веранды. Широкое крыльцо. Здешний пейзаж столетней выдержкой напомнил мне собственные хоромы. Сергей ждал у ворот. Вытянутая кофта и старые джинсы. Осунулся и небрит. Хорошо мужчинам изображать страдание. Бросил все, отрастил себе бороду и бродягой пошел по Руси.

Иван вынес дочь к отцу. Как они радовались и обнимались! Яне следовало бы увидеть. Или нет?

– Ты прости меня. Я не хотел… – начал что-то мне в волосы любимый брат Сереги. Я подхватила сумку с детской едой и пошла в дом. Пошел нафиг!

– Здравствуйте, Ольга! Добро пожаловать, – Вера Павловна улыбалась.

Я огляделась в теплой столовой беспомощно. Меньше всего я хотела встретить седую леди в инвалидном кресле. Я запуталась в их родственных ходах и связях.

– Мама уехала в город вчера. Ее развлекают эти субботние распродажи в мастерской. Позвольте ваше манто, – женщина протянула тонкую руку. Чуть ниже меня ростом, стройная. Очень красивые гладкие волосы уложены в низкую прическу. Ни единого волоска наружу. Никакой седины. Трикотажное платье цвета горького шоколада. Хороший каблук. Спина безупречно прямая.

– Ванечка! – она откровенно обрадовалась. – Как я рада тебя видеть!

Он забрал из ее рук мою шубу. Галантно поцеловал левую кисть. Красиво! Умеют в этом доме мужчины руки женщинам целовать.

– Варенька, как ты выросла! Сергей, Иван, Ольга! Руки мыть и к столу! К столу!

Пустое место слева от Сереги притягивало взгляд. Меня познакомили еще с какими-то друзьями-родственниками этого милого семейства. Интеллигентная речь между щами и пирогом с грибами. Но пустой стул вставлял паузы в разговор. Тянул теплое одеяло на себя. Не знаю, как остальные, я ждала и зависала в пробеле без реплики от любимой подруги. Нежной, легкой шутки. Всегда смешной и необидной. Тем временем Иван отыскал где-то старинный деревянный детский стульчик. Нашлась и подушечка впору. Вареньку усадили за общий стол обедать. Пустое место перестало существовать.

– Ты поговоришь с ней? – Сергей стоял и смотрел в опускающиеся сумерки. Синие тени на загородном белом снегу.

– Конечно, – я кивнула. – Она сказала, что у нее нет сил. И еще она хочет зажарить твой член и скормить его собакам.

Кивнул Серега.

– Я всегда считал себя человеком цельным и порядочным. Четко контролирующим жизнь. Верным мужем и любящим отцом. Ответственным и не злым. Я такой?

– Ты такой, – я подтвердила. Прижалась щекой к его руке на своем плече. Мы с ним всегда умели говорить по душам. Давненько не случалось такого между нами.

Брат Ваня скрипел креслом-качалкой позади нас на веранде. Подслушивал, наверняка.

– Я сам не понял, как все началось. Сначала приятно, потом жалко, потом ужасно. А потом родился сын, – тихо перечислял Федоров.

Я кивала, как дура, его размеренным словам. Дошло. Я отстранилась. Разглядывала пораженно человека, которого знала восемь лет и не узнавала.

– Леля, перестань на меня так смотреть! – он попытался снова положить мне руку на плечо. – Леля! Выдохни, ты белая, как смерть! Успокойся!

– Нелепая, глупая ошибка? Длиной в год! Или дольше! – я захлебнулась ненужными словами и заткнулась. Сделала два шага в сторону от лучшего, как мне казалось, друга в моей жизни.

– Успокойся пожалуйста, – попросил меня Сергей. Сделал одно движение ко мне. Больше не рискнул.

Пауза висела бесконечная. Никто не скрипел досками веранды.

– Леля, – услышала близко. За спиной. Брат Иван стоял рядом. Кстати!

– Иван. Мы должны ехать, пока ребенок спит. Нам пора. Если ты хочешь остаться, то вызови, пожалуйста, такси, – проговорила я четко и спокойно в темные стволы сосен перед собой. Логика звенела в голосе безупречная.

– Леля, послушай, – Федоров сделал попытку дотянуться до меня.

– Не прикасайтесь ко мне! Это неприятно. Вы оставите меня в покое, или мне звать на помощь? – я посмотрела, наконец, в его лицо.

Выглядел он жалко. Как большой бородатый пес. Которого выгнали из дома, потому что он… Все! Ничего не желаю знать про это! Нет.

– Поехали, – позвал меня другой Федоров. Я кивнула и пошла к машине. Видела, как папа тихонько поцеловал спящую доченьку, укладывая осторожно в кресло. Потом что-то братья негромко говорили друг другу, уйдя в тень за машину. Обнялись на прощание.

– Вот и выходит, Маречек, что ничего настоящего в этом мире нет. Нет ничего надежного. Все обман и тлен, – я не рыдала. Еще чего! Все будет хорошо, сказала мне сегодня на прощанье Яна.

– Как тебе салат?

Мы снова устроили пикник на полу в кухне. Толстое пуховое одеяло, тарелки, рюмки-стаканы. Еда. Похоже, это становится традицией. Я отключила телефон. Туча непринятых звонков от Киры грозила отделением моей бедной головы от тела через топор. И это в самом нежном варианте. Пусть.

– Ты не ответила, – надул пухлые губы мой друг. А какой он мне друг? Кто его знает? Был у меня один друг целых восемь лет. Врал прямо в глаза.

– Не отвлекайся! – стукнул голой пяткой об пол Марек. Зашипел. Зашибся. Пол здесь каменный.

– В твоем салате, между бужениной и печеным болгарским перцем, я чую оттенок подхалимажа. Колись, что натворил! – заявила я. Поймала ртом кудри рукколы и сельдерея, соскальзывающие с вилки. Недурно.

– Я вчера познакомился с человеком, – сообщил он. Плеснул виски в мой стакан. Щедро. Лафройг. Где взял, интересно? Пузатую бутылку шампанского повертел в руке и убрал обратно в холодильник. Еще интереснее.

– И? – я подтолкнула его мысль.

– И ему некуда идти, – выдохнул Марек. Схватил мой стакан и хлебнул. Еще один собачий взгляд. Что за день такой?

– Из твоей фразы следуют два вывода: это мужчина, раз. И он торчит в твоей, а на самом деле моей, комнате, два. Марек, котик, меня сегодня трахнули дважды. Без растяжки и прелюдий. Первый раз в зад, второй раз в душу. Теперь ты хочешь поиметь меня в моем собственном доме? Для кого я установила правила? Никаких несчастных и убогих! Никаких чужих! – я залпом допила виски.

– Фу, какая ты грубая, детка. Я тебя знаю, ты не такая. Ты добрая, нежная. Ты, это самое главное в тебе, ты – хорошая, – Марек подсунул мне под спину старую каменной твердости подушку с дивана. – Закусывай. А то напьешься, и я не успею вас познакомить. Будешь потом орать утром в душе: «Кто это! Кто это!».

Я послушно складывала в рот его знаменитый горячий салат. Тот остыл, но стал еще вкуснее, по-моему.

– Ладно. Пусть выходит, – разрешила я. Выгоню их сейчас к известной матери.

В узкую щель двери бывшей кладовой просочилось существо. Худое и бледное. Белая рубашка, черные брюки. Белое лицо, черные волосы иглами во все стороны. Немая полоса рта и острые зрачки. Босиком. Пол существа определяется только по размеру кистей и ступней. Аниме.

– Пусть уходит, – заявила я. Мне не понравился этот сёнэн.

– Ну почему, детка? – Марек сел рядом со мной. Сунул пальцы в мою тарелку. Обожает это делать. Зацепил половинку черри, бросил в рот. – Познакомься, это Фил. Он классный парень. Всего три дня в Городе…

Классный парень Фил уже уселся по-турецки напротив меня. Руки опустил на колени. Свесил белые кисти к полу. Суставы сбиты. И недавно. Мазнул по лицу быстрым глазом и спрятался. Опустил голову низко. Я видела острые позвонки на его шее в распавшихся вперед черных волосах. Что-то там намарано было синей краской по-корейски, я не понимаю.

– Давайте выпьем, – неоригинально предложил Марек. Глаза блестят. Крепкий алкоголь – не его стихия.

– Можно я поем? – Фил не стал глядеть мне в лицо и дожидаться ответа. Взял тарелку Марека с пикникового одеяла. Сбросил туда небрежно через край фаянса широкого блюда половину произведения искусства, что мой личный повар назвал антипасто. Отбросил равнодушно в сторону зеленые ветки травы. Ловко накалывал на вилку хлеб, колбасу и моцареллу. Ел. Пил, не чокаясь. Без тоста, как скотина.

– Давайте за дружбу! – провозгласил Маречек, громко попадая стаканом в мой. Как-то чересчур скоропостижно он нарезался даже по собственным меркам. Я не успела додумать эту мысль, делая машинально глоток. И мир поплыл.

Унитаз! Выблевать срочно эту мерзость! Скомандовала я себе.

– Ты куда? – жестко схватил мое запястье чужой парень Фил.

– Писать хочу! Отвали! – я попыталась отпихнуть его от себя коленкой. Нифига.

– Я с тобой! – он мягко поднялся в вертикальное положение. Никакого напряжения, никакого звука.

– Отстань! – я как-то не очень управляла собой. Наркотик ушел в кровь. – Убирайся из моего дома! Я ментов вызову.

Я неправильно это сказала. Следовало сначала запереться на надежный шпингалет в ванной, а потом уже стоить наполеоновские планы про полицию. Фил вырвал из моих рук смартфон и сунул в карман:

– Пошли.

Он неожиданно сильным движением закинул мое тело на плечо и потащил в туалет. Я повисла, как тряпка. Еле голову могла повернуть. Фил стянул с меня джеггинсы вместе с трусами, усадил на унитаз.

– Пись-пись-пись, – ржал он довольно.

– Зачем? – язык уже не слушался. Все плясало перед глазами. Действительность неумолимо перетекала в аниме.

– Да пошла ты нах…! Б…дь! Ща поиграем с тобой в куклы, – он продолжал смеяться. – Марек, топай сюда! Ты же пиз…л мне вчера про то, как хочешь ее вые…ть. Мозоли натер на ладошках! Вот она, дери!

ГЛАВА 15. Воскресенье

Я курила у калитки, разбивая каблуком сапога ноздреватый грязный лед в луже. Весна пришла в город. Солнышко светило честно. Я куталась в старую куртку. Та пахла прошлогодней пылью и костром. Такси пришло.

– Прости меня, – двинул было ко мне блондин. Тощая спортивная сумка в руках – все его имущество.

– Пошел вон! – я оглядела его слегка пришибленную фигуру в дешевой китайской куртке. Таким точно я подобрала его прошлой осенью. – Отлично выглядишь.

Ничему дураков жизнь не учит. Ни блондина, ни меня.

– Я вернусь, – сказал Марек. Изловчился и успел ткнуться в мою щеку ртом.

– Пошел вон! – повторила я и захлопнула с грохотом за ним калитку.

Кухня сияла чистотой и пустотой. Марек вылизал все, как обещал. Надеялся на снисхождение. Никогда!

Когда к обеду воскресенья мы изволили очухаться рядом на его диване в кладовке, нулевой этаж моего дома походил на сельский бордель. Из которого разом ушли все шлюхи. Воняло анашой, смазкой и оливковым маслом. Шампанское клеило тапки к полу. Количество использованных презервативов радовало глаз. Нас точно было только трое? Не помню. Чья-то резинка с днк-материалом обнаружилась в салате. Заодно обнаружилось, что хороший парень Фил исчез. А вместе с ним – чудесный Мареков бушлат и моя шуба. А также оба моих любимых рюкзака. Один от Шанель с документами и картами. Другой попроще, но с конвертом. Тем самым, что дал мне отец. Пять тысяч долларов. Все ушло вместе с умельцем с татуировкой на позвоночнике. Жирной точкой всему стал разбитый начисто мой бедный айфон.

Я взяла загранпаспорт и поехала в банки. Блокировать карты, если еще осталось, что спасать. Ну и в полицию, куда же без нее.

– Привет, – я переступила знакомый порог.

– Привет, дорогая! – Яна поцеловала меня в щеку. Мы обнялись.

Пахло пирогами. С мясом и грибами. И с яблоками.

– Есть хочешь? Почему твой телефон молчит? Идем на кухню, – Яна протерла мою левую щеку. Сняла свой мокрый след.

– Идем, – я послушно пошагала на запах еды. – Мой телефон разбился. Жрать хочу невыносимо.

– Я замучилась тебе звонить, все время «вне доступа». Ты не могла бы потерпеть четверть часа, я буду кормить ребенка, так правильно…– она говорила и говорила. Накрывала машинально на стол. Поставила рядом корзинку с хлебом. Сметана. Горчица. Соленые домашние грибы. – Как же так получилось с телефоном?

– А, – я махнула небрежно рукой. – Несчастный случай. У тебя нет случайно пары тысяч евро взаймы на неопределённый срок?

Яна перестала говорить и задумалась. Прибежала Бусинка. Я присела. Она обняла меня доверчивыми ручками и потребовала еды. Обед через пятнадцать минут и не граммом раньше. Ее мама была непреклонна. Человек исключительной организованности и порядка, как она переносит творящийся в ее жизни хаос?

– Деньги есть на Варенькином счете. Я сниму, если это необходимо, – сказала Яна. Глаза смотрят внутрь себя.

Я помотала головой отрицательно. Нет, этих денег я не возьму. На моих картах звенели абсолютные нули. Причем, последний платеж был сделан в дьюти фри большого европейского аэропорта. Красава! Гулял дружок Филя на мои кровные от души.

– Не надо. Обойдусь как-нибудь, – легкомысленно махнула я рукой. Сделала этот жест раз в сотый за сегодняшний день. Начало получаться естественно. – Тогда следующий вопрос: у тебя не найдется какого-нибудь мобильного старья на ближайшее время?

Яна кивнула. Часы пробили заветное время обеда. Мы с Бусинкой получили по тарелке вкуснейших щей. Ребенок ел аккуратно, с чувством. С расстановкой. Даже ножками не болтал.

– Вот, – моя лучшая подруга протянула мне аппарат. – Это Сережин.

И все. Она зажала рот обеими ладонями. Что было силы. До белых отпечатков на щеках. Глаза ее все росли и росли, и делались огромными как черные дыры. В них встали слезы. Полились по щекам теплой соленой водой. В полной тишине. Только слышно, как водит ребенок ложкой по тарелке. Тремор в голове. Яна поползла по стене и забилась в узкое пространство между окном и буфетом. Держала лицо руками. Стучалась лбом в дерево столешницы.

Я моментом включила телевизор и развернула детский стул спинкой к несчастной. Схватила подругу за руку и выскребла из-за посудного шкафа. Потащила в ванную комнату.

– Давай! Давай кричи! Ну давай же, милая моя, кричи. Плачь, плачь. Дыши, дыши, – я сама уже глотала соленые слезы. Трясла ее, как грушу. Ничего не получалась. Она захлебывалась немым криком. Воздух будто сгустился в этой веселой оранжевой комнате и не лез в легкие. Не проходил. Я пустила воду в квадратной лейке душевой и запихнула под обжигающий холод бедную мою подружку.

– А-а-а, – услышала я наконец. Втянула кислород в легкие сама. Открыла кран с горячей водой.

Яна постояла пару секунд и резко упала вниз. Сложилась, как сломанная. Я едва успела ее голову подхватить над горячими плитами пола.

– Сережа, – только одно слово. И никакого сознания.

Мысли поскакали, как белки. Здесь – без сознания мать. Там – неизвестно, что делает ребенок. Куда бежать?

Я выключила воду. Подошла к красивому, белому с большими оранжевыми кругами шкафу. Аккуратные стопки. Полотенца и халаты. Оранжевые для папы, белые для мамы, в чудесный горошек для дочки. Все в порядке. Пахнет прекрасно. Ждет заботливо. Как? Как можно уничтожить все… так! Я подумаю об этом завтра! Я схватила пару больших белых полотенец. Вернулась к подруге.

– Яна, – потрясла за плечо.

– Я сейчас, – ответила она, не поднимая век.

Усталость выбила предохранители. Тело, спасая разум, залегло в щель между мирами.

Я подсунула одно полотенце молодой женщине под голову, другим укрыла. Лицо спокойное, дыхание ровное. Спит. Полы здесь теплые. Не простудится. Понеслась на кухню.

Мне казалось, что прошла вечность. Истерика длиной в год. На экране Винни-пух еще не выбрался из засады с завтраком. Торчал, милый толстун, в злой кроличьей норе. Моя золотая девочка смеялась. Я забрала у нее пустую тарелку и поставила полную. Пюре. Мамиными ручками приготовленное. Не успело даже остыть. Дала специальную вилку с тупыми концами.

– Лёлё, – позвала меня моя красавица.

– Да, Бусинка, – я наклонилась и поцеловала ее в пушистую макушку. Такую же кудряво-рыжеватую, как моя. Мы, по странному капризу природы, были очень похожи. Серега шутил всегда, что не сразу догадаешься, кто тут мама ребенка.

– Мама? – Варенька оглядела ясными глазками пространство кухни. Не нашла. Спросила: – папа?

– Сейчас приедет, – пообещала я. Взяла телефон Яночки с подоконника. Древняя четверка. Моя подруга категорически равнодушна к гаджетам.

– Да, – Серега взял трубку сразу. Первый зуммер не успел отзвучать.

– Докладываю. Твоя жена лежит на полу в ванной. У нее нервный срыв. Я не могу ее поднять. Буся ест пюре и смотрит мультики. Приезжай и сам разгребай то говно, в которое превратил нашу жизнь.

Первое, что я увидела, выйдя из подъезда федоровского дома, был эскалейд. Строго говоря, ничего удивительного. Кира без связи со мной вторые сутки. Нервничает. Наверняка, желает получить штрафные, комиссионные и дальше по списку. А в случае развода, т.е. увольнения, еще и страховку. По моим детским прикидкам, сумма рисовалась от двух тысяч евро до четырех. Так я для себя решила. Какая разница, сколько? Денег нет совершенно, полюбасу.

– Добрый вечер, Ольга, – сказал краснощекий крепыш Дима, выпрыгивая из большой машины. Водитель, охранник и свидетель разных тайн. Сколько себя помню в этом бизнесе, он всегда на своем месте. Видать, язык надежно убирает за зубы. – Кира Владимировна приглашает вас к себе домой. Вы же не станете возражать?

Еще бы я возражала! Запихнет в салон, икнуть не успеешь. В этот момент к подъезду подрулила тойота. Иван глядел в другую сторону, паркуясь задом в тесный ряд автомобилей. Дима сморгнул. Знаком?

– Да, – согласилась я. Быстро пошла к кадиллаку. Встречаться с этим братом мне не хотелось. Хватит с меня Сергея. – Погнали, Дима, зачем время терять?

– Просто расскажи мне, что случилось, – прокурлыкала Кира. Улыбалась и не спешила пугать средневековыми пытками. Хорошее настроение било из нее ключом. Интересно, кто источник?

– Все фигня. Личная жизнь и стечение обстоятельств. Теперь все нормально, – я заставила себя улыбнуться. Села у входа на стул. В квартиру меня пока никто не приглашал.

– Пьетро искал тебя, так же, как и мы. Сказал, что вы обо всем договорились, ждал. Ты не явилась. Это очень, – Кира приплыла ко мне. Сделала паузу. Подняла за локоть и повела по широкому коридору. – Это очень плохо, красавица моя. Это непрофессионально. Так не ведут себя взрослые люди. Если бы итальянец не сказал о тебе столько добрых и ласковых слов, то я не знаю, что с тобой сделала. Бы.

Ясно. Пьетро не потребовал свои деньги назад. И это меня спасло.

Кира вельможным жестом указала мне на мягкое полукресло. Одно из десяти вокруг овального стола. Дорогая итальянская подделка под ампир. На хорошем льне сервирован красиво обед. Большая супница парит запахом в центре. Ленивая красная икра в соуснике. Сливочное масло под фарфоровой крышкой. Розовые цветочки и позолота. Мейсен демократического периода. Я снова хотела дико есть. После нервных Яночкиных щей живот лип к позвоночнику.

– У меня, как всегда, обед по-английски в ужин. Я тебя знаю, ты вечно голодная. Присаживайся, милая. Приятного аппетита, – Кира достала из кармана халата орущий айфон и ушла.

На другом конце стола сидел взрослый мужчина. Ба! Штерн Борис Львович, собственной персоной. Хороший загар. Горы? Море? Лицо, руки в закатанных по локоть рукавах белой полотняной сорочки – все красивого, летнего цвета. В тарелке пусто. Вертит в пальцах столовый нож. На правом мизинце кольцо с плоским черным камнем. Взгляд равнодушный. Не узнает?

Пришла смуглая барышня в синем платье и белом переднике. Налила мне суп в тарелку. Исчезла беззвучно, как приведение.

– Я хотел бы предложить вам водки к горячему. Мне сказали, что вы предпочитаете серьезные напитки. Борис Львович, – мужчина посмотрел мне в лицо и подмигнул.

– Ольга, – сказала я, опуская ложку в янтарный бульон. Горячо. – Предлагайте.

Девятнадцать фрикаделек. Я пересчитала. Что ему нужно? Как себя вести? Узнавать, не узнавать? Опыт городской жизни навязчиво намекал не спешить.

Борис Львович лично принес графин и сел рядом.

– Я, с вашего позволения, выпью коньяку.

Я вежливо пожала плечами на его заявление: хоть цианиду. Он как-то слишком близко тянул ко мне свое лицо. Как слепой или глухой человек. Обнюхивает, что ли?

Мы чокнулись разнокалиберными рюмками, желая здоровья. Я ринулась на уничтожение фрикаделек и бульона.

– Вот гренки. Вам они точно не повредят, – заботливый дядя пододвинул ко мне изящную корзинку. – А вы знаете, Ольга, кто я такой?

Борис Львович откинулся на мягкую спинку удобного кресла. Развернулся ко мне всем корпусом, держа коньяк между указательным и средним пальцами. Глядел насмешливо-снисходительно.

В последнюю нашу встречу он считался научным светилой и любителем целоваться с барышнями на брудершафт. Я отрицательно тряхнула кудрями и улыбнулась придурковато.

– Я собиратель произведений художественного искусства. Состоятельный человек. Вы же вращаетесь в художественных кругах, Оленька, наверняка слышали мое имя, – он сделал крошечный глоток. Наблюдал ласково, как я ем. Я видела отражение в хроме ведерка для льда. – И мне достоверно известно, что вы знаете, где находится весьма интересующая меня вещь.

Я молчала, продолжая строить из себя дебильную. Ела методично, как верблюд перед недельным переходом. Состоятельный человек и собиратель терпеливо ждал. Я взяла загорелый кусочек хлеба. Сначала водила по нему ножом с маслом. Потом с икрой. Потом откусила.

– Вкусно? – не выдержал паузы мужчина.

Я кивнула.

– Я ведь не бескорыстно спрашиваю. Я – щедрый и порядочный человек. Я плачу хорошие комиссионные от сделок. И на информацию полезную никогда не скуплюсь, – негромко и ласково беседовал со мной Борис Львович.

Я не знала откуда на нас пялятся глаза камер. Но то, что они имеются в нужном количестве, не сомневалась нисколько. Штерн наверняка был тоже в теме. Никак на прежнее знакомство не поворачивал разговор. Только принюхивался ко мне едва различимо из соседнего кресла. Никакого мужского интереса, только коллекционно-отеческий. Я съела молча еще один гренок с икрой.

– Оленька, меня интересует полотно «После дождя» известного мастера соцреализма. Где вы его видели? У вдовы? В городе? На даче? Вы ведь вхожи в семью, – уговаривал меня профессор. Шевелил пальцами левой руки на скатерти. Хотел дотронуться до моей руки. Но не делал.

Я повернула к нему невинно-пустое лицо. Так смотрят друг на друга люди в транспорте. Насквозь. Интересно, кто так криво рассказал Штерну про меня и знаменитое ню? Пьетро нахвастался? Глупо это: ему зачем конкуренты? Кто-то третий? Кто?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.