Вадим Вершинин
Мусорный архипелаг
Книга 1

© В. В. Вершинин, текст, 2025

© Издательство «Четыре», 2025

Предисловие

Роман «Мусорный архипелаг» открывает перед читателем пугающий мир постапокалиптической реальности, где последствия бездумной жизнедеятельности человека обернулись против него самого. Катастрофа произошла тихо, незаметно, когда океан поглотил бóльшую часть суши и выживание человечества превратилось в жёсткий отбор.

С первых строк повествование увлекает в мрачные реалии нового мира, где жребий решает судьбы людей. Безнадёжность и страх, обречённость и отчаяние овладевают изгоями, вынужденными покинуть материк – единственное безопасное место в мире – и отправиться на лодках в открытый океан…

Сложнейшие вопросы поднимает Вадим Вершинин. Как общество решает, кто достоин жить, а кто – нет? Каково принять судьбу, которая редко соизволяет давать ответы и предпочитает играть с людьми в жертвы и героев?

Однако реальность такова, что невозможно предвидеть все повороты судьбы. В устаканившуюся жизнь выживших на Мусорном архипелаге изгоев врывается ещё одно событие – возвращение на материк. Но какой ценой…

Произведение выделяется не только глубоким сюжетом, но и тонкой психологией персонажей, что делает его актуальным, заставляя задуматься о будущем человечества. Это роман о внутренней силе, не героической, а обыденной, когда человек, лишённый надежды, находит в себе силы жить дальше, строить дом, заботиться о близких. Это и есть настоящее сопротивление. А главный герой Сергей Дубравин – символ современного человека, стоящего на грани выборов и испытаний. Он понимает, что даже если жизнь меняется до неузнаваемости, оставаться человеком, сохранять надежду и веру – значит, придавать ей смысл.

«Мусорный архипелаг» – впечатляющее произведение с ярко выраженной социальной и философской проблематикой. Это многослойное размышление о судьбе человека и восприятии окружающего мира. Эмоциональная глубина, крепкий сюжет, выразительный стиль и метафоричный язык делают роман важным для каждого, кто осознаёт угрозы современности и готов рассуждать не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем.

* * *

Кого и как бьёт исподволь судьба,
Мы чаще узнаём из некрологов.
Судьба бывает не всегда добра,
Она не любит просьб и диалогов.

И каждый думает, что проживёт не так,
Как прожили когда-то его предки.
И всякий знает: раз он не дурак,
То вряд ли будет собирать объедки.

Пока ты молод, веришь в сказку,
А к старости – побитый реалист.
Судьба порой похожа на указку,
Которой проткнут твой охранный лист.

Мы рвёмся на свободу, словно дети,
Но попадаем всюду в кабалу:
Везём кого-то важного в карете,
Шампанское разносим на балу.

А сев в карету, забываем совесть,
Становимся с сановниками в ряд
И под копирку пишем жизни повесть,
Упрятав душу в дорогой наряд.

Повсюду окольцованные птицы,
На каждой – номер, пломба и печать.
И журавли завидуют синицам,
А те мечтают на перине спать.

Все проживают жизни как другие,
Гремят вокруг любовные бои.
И повторяем судьбы мы чужие,
Не разглядевши в зеркале свои…

Глава первая
Жребий

Всем жребий для людей хорош,

Когда загнали их в тупик.

Он для одних – разящий нож,

А для других – спасенья миг.

Стояла нежаркая маловетреная погода. Солнце, греющее как бы нехотя, вполсилы, ласкало лица людей своими скромными ненавязчивыми лучами и не лезло нахально в глаза. На улице было хорошо и спокойно. Природа притихла в послеобеденном сне, и её дремотное дыхание стало едва слышным и по-домашнему уютным.

– Сергей Дубравин! – равнодушно выкрикнул полицейский.

На его усталом гладко выбритом безучастном лице не дрогнул ни один мускул. Офицер привык сотрясать окрестности своим грубоватым и звучным гласом. Вот и сегодня он доносился из лужёной глотки немного простуженно, но всё равно громко и пугающе. Каждое произнесённое слово напоминало выстрел. Страж порядка оторвал взгляд от бумажного листа и равнодушно оглядел собравшихся возле него людей. Он не первый день зачитывал имена и фамилии и уже привык ко всему. Пронять его чем-либо было чрезвычайно трудно, почти невозможно.

Услыхав своё имя, Сергей похолодел и напрягся. Не подав виду, что взволнован, молодой мужчина уверенно шагнул навстречу неизвестности. Люди перед ним расступились, освобождая дорогу к небольшому невзрачному мешку, который был в руках помощника полицейского. Дубравину завязали глаза и подставили мешок: «Тяни!»

Он наощупь нашёл отверстие мешка и засунул в него руку. Солнце тем временем зашло за нависшую над землёй равнодушную недозревшую тучу, похожую на свежий синяк; с моря потянуло холодом, и собравшиеся на берегу люди по привычке стали кутаться в куртки и плащи. Пошарив внутри мешка, Дубравин достал свою дальнейшую судьбу и по реакции зевак сразу понял, что ему не повезло. С его глаз сняли непроницаемую повязку, и он посмотрел на свою ладонь. На ней лежал чёрный бумажный квадратик. У Сергея потемнело в глазах и в первое мгновение едва не подкосились враз ослабевшие ноги, но он взял себя в руки и мученически улыбнулся собравшимся.

– Значит, судьба такая.

Дубравин встретился взглядом с женой, стоявшей неподалёку. Из глаз Виктории текли слёзы. Губы её кривились, а к горлу подкатил удушливый ком. Побелевшими пальцами она сжимала плечи семилетнего сына и крепко прижимала его спину к своим ослабевшим, подрагивающим ногам. Тридцатилетняя женщина ещё не до конца осознала, вернее, никак не могла поверить и принять, что сейчас, только что, на её глазах жребий отнял у неё мужа, а у детей – отца. Их десятилетняя дочь Елена стояла рядом с матерью и застывшим взглядом, не мигая, смотрела на отца, в одно мгновение ставшего недосягаемым и далёким.

К Сергею подошли двое приставов. Дубравин помахал жене, сыну, дочери и крикнул:

– Встретимся на берегу в день отправки! Вас известят!

Сергей – светловолосый, голубоглазый, подтянутый блондин приятной наружности, ростом выше среднего – был на пять лет старше своей второй половинки и любил её какой-то тихой, ненавязчивой любовью, основанной, скорее, на родственных чувствах, чем на безýдержной и неуёмной страсти. Годы, прожитые вместе, сроднили их и заставили глядеть в одну сторону. Если этого не случается, то, как правило, такие браки распадаются и бывшие супруги продолжают поиск подходящих партнёров.

Виктория Дубравина жила предчувствием счастья. Ей казалось, что оно вот-вот придёт, выглянет как солнце из-за тучи. Нужно только ещё немножечко подождать и потерпеть. В шаге от него жилось нелегко, непросто, зато привычно, надёжно и предсказуемо. Симпатичная светловолосая, зеленоглазая молодая женщина невысокого роста привыкла к своему мужу, как привыкает черепаха к панцирю. Она ценила его за надёжность, отзывчивость и умение промолчать в нужную минуту.

Один из приставов слегка подтолкнул Дубравина в спину.

– Пошевеливайся, добрый мóлодец, ты у нас такой не один. Нам ещё за следующим «счастливчиком» возвращаться.

Сергей отрешённо кивнул, отвёл взгляд от семьи и быстрым шагом направился в сторону сборного пункта в метрах ста от площадки для проведения жребия.

Всех, вытащивших чёрную метку, отправляли на сборный пункт, прозванный пересылкой, где было два отделения: мужское и женское. На пересылке формировались группы. Укомплектованные команды сопровождались приставами на берег, где дозволялось проститься с родными и близкими. После прощания команда размещалась в лодке, и крепкие рослые приставы отталкивали её подальше от берега. Лодки эти в народе прозвали чёрными ковчегами, а их пассажиров – изгоями.

Внутри пересылки стояла нервная, напряжённая тишина. Никому не хотелось разговаривать. Да и как говорить, когда комок к горлу подкатывает? Пахло замызганной древесиной и потной мимолётностью временных обитателей. Все запахи смешались в один – в запах скорых и неизбежных неприятностей.

Дубравин лёг на жёсткий топчан и закинул руки за голову. На него навалились воспоминания. Он вспомнил, как два года назад, в две тысячи сотом году, все значимые страны мира на Международном конгрессе приняли решение объединиться в Союз землян. Как этому воспротивились десять небольших стран, где у власти были диктаторы. Как объединённые союзные силы спустя год после объединения заходили со всех сторон в эти государства с целью навести в них порядок и присоединить к Союзу, к человечеству. Как взрывались в небе сбитые баллистические ракеты с ядерными боеголовками, запущенные обороняющимися диктатурами. Как маленькая страна на берегу Тихого океана отказалась капитулировать и, чтобы отомстить всему миру, применила тектоническое оружие: взорвала ядерные заряды на дне океана в районе Тихоокеанского разлома.

По всему миру прокатилась череда разрушительных землетрясений и небольших, но частых толчков. Никто не верил, что кому-то из землян удалось создать оружие, в считаные дни способное уничтожить человечество. Возможно, что-то в недрах земли пошло не так, или планета обиделась на людей за их варварские действия, однако этим дело не закончилось. В один из дней на всех континентах тряхнуло так, что в одночасье вся инфраструктура человеческой цивилизации была полностью разрушена. Не осталось ни жилых домов, ни заводов, ни большинства машин, ни поездов, ни самолётов. Всё было искорёжено и непригодно к эксплуатации. Со всех сторон на сушу обрушились гигантские вздыбившиеся массы воды. В отличие от цунами они были нескончаемыми и накрывали земную твердь всерьёз и надолго. Суда и корабли тоже канули в морской пучине. Единственным местом, куда не дошла вода, оказалась часть Сибири.

Каким-то непостижимым образом её подняло надо всей остальной сушей, будто волдырь на человеческом теле. Со стороны Северного Ледовитого океана разрушительных волн не было. Однако за полярным кругом природа не поскупилась и двинула океанские воды вглубь материка. Уровень Мирового океана сильно поднялся из-за того, что его дно вспучило, будто человеческий живот при метеоризме, а суша, наоборот, просела, и её берега перестали сдерживать натиск волнующегося царства Посейдона. Даже верхушки самых высоких американских, африканских, австралийских, европейских и азиатских гор были надёжно скрыты водами Мирового океана и стали уже не такими высокими и неприступными. Осев вместе с сушей, горы потеряли свой привычный вид и превратились в огромные развалины. Ушла под воду и Антарктида, побережье Северного Ледовитого океана тоже было затоплено. Вода тихо и незаметно разлилась по тундре, продвигаясь всё дальше и дальше. С противоположной стороны ситуация была ещё хуже: Казахстан, Китай, Монголия и примыкающая к ним российская территория оказались под толщей воды. И лишь часть Средней Сибири возвышалась над волнами безбрежного Мирового океана будто огромный призрачный суровый остров.

Причиной объединения народов мира стала глобальная и давно назревшая проблема: всё большая доступность ядерного оружия и других средств и вещей, способных привести человечество к рукотворной катастрофе. Требовались общеземной контроль и тотальная прозрачность всего, что происходило и делалось на Земле. Избежать общечеловеческой трагедии иными способами мировое сообщество не сумело. Да и были ли они? И вот – всемирный потоп. Почти конец света. Ну а как ещё назвать гибель практически всего человечества?

Полгода обустраивались в новых условиях оставшиеся в живых люди. Климат поменялся и стал умеренно комфортным. На уцелевшем клочке суши прочно обосновалась плюсовая температура воздуха, снега и заморозков не предвиделось. Вероятно, сказывалось влияние многочисленных тёплых течений: океанская вода была постоянно тёплой, как на юге в купальный сезон. Широкие водные потоки заботливо обложили маленький материк своими огромными грелками.

Из всего человечества выжило два миллиона человек – в южной и центральной частях Красноярского края. Они поднялись над прежним своим уровнем и очень сильно изменились. Ну а сам Красноярск оказался неподалёку от побережья разлившегося Мирового океана. От него до северной оконечности материка было около тысячи километров. В самом широком месте суша простиралась от края до края на расстояние до пятисот километров.

Руководство вышеназванного края, пересчитав запасы продовольствия, извлечённого из-под завалов, объявило, что голод неизбежен. Производством продуктов питания никто не занимался. Да и как, а главное, из чего их было производить? Жители края перешли на подножный корм – подались в леса за дикоросами и кореньями. Пытались они и рыбачить, но рыбы ловилось мало. Можно было провести на берегу целый день, а поймать пару штук.

Кроме того, изменившийся климат полностью растопил все горные ледники и после бурного половодья реки почти обмелели. Родники иссякли, а подземные водоносные горизонты опустели. Енисей из крупной полноводной реки превратился в полуживой, еле текущий ручей. И тёк он теперь в другую сторону, так как все горы, со склонов которых после осадков начинали свой разбег реки, были теперь лишь на севере материка. Устье Енисея врезалось в океан в пятнадцати километрах от Красноярска. Цена настоящей живой земной воды неимоверно взлетела в цене. Оно и понятно – ведь в ней были полезные минералы и микроэлементы, необходимые человеческому организму. Все пили обычно «мёртвую воду»: дождевую или морскую опреснённую.

Постепенно люди пришли в себя и стали сажать всё, что только можно, особенно картофель. Появились пшеничные и ржаные поля, стали выращиваться в большом количестве овощи и даже фрукты. Какие семена сумели найти, такие и пустили в дело. Каждый пригодный для этого клочок земли был или чем-нибудь засажен, или засеян. В ход шло всё, что могло вырасти и послужить пищей.

Морских зверей и птиц не было видно. Они, испытав стресс, видимо, пытались понять, куда подевалась суша. Оставалось лишь ждать, когда течениями принесёт первых ластоногих и они устроят на берегах материка свои заманчивые и такие необходимые голодным людям лежбища. Высматривали в небе и морских птиц, надеясь на их скорый прилёт. Лесным птахам и зверью не повезло больше всего. На них охотились круглые сутки, не щадя ни малышей, ни птенцов. Всё, что можно было сварить и съесть, безбожно истреблялось.

Первым делом губернатор приказал взять под охрану жизненно важные развалины, из-под которых предстояло извлечь всё самое необходимое для жизни. Складские площадки были оцеплены силовиками. Они там буквально дневали и ночевали, разбирая завалы. Всё, что обнаруживалось под ними, поступало в фонд жизнеобеспечения. Граждане тоже не отставали от стражей порядка и военных – искали в руинах своих домов вещи и продукты питания.

Когда всё более-менее организовалось, губернатор объявил, что вся суша, оставшаяся от Евразии, отныне будет называться Сибирской республикой. Себя же он провозгласил президентом, ну а своего заместителя назначил премьер-министром. Никто не стал ему возражать. Все понимали, что сейчас не до выборов. Выжить бы…

За первые полгода умерло от голода и болезней триста тысяч человек. Ситуация стремительно ухудшалась и становилась угрожающей и даже критической. Продовольствия катастрофически не хватало. У чиновников, полицейских и военных были пайки. Их выдавали с выстроенных на скорую руку складов, в которые переместили найденное под завалами продовольствие. Простым гражданам ничего не полагалось. Так решил президент. Он рассудил, что расточительность в сложившихся условиях губительна и опасна. Если разделить оставшийся провиант между всеми поровну, то его хватит ненадолго, поэтому посчитали правильным оставить его для тех, кто является хребтиной новоиспечённой республики и следит за порядком. Таких счастливчиков набралось около тридцати тысяч. Их прозвали неприкасаемыми.

С каждым днём проблем становилось больше и больше. Стали думать, как быть. В результате было принято решение избавиться от лишних ртов. Специалисты, сделав предварительные расчёты, пришли к неутешительным выводам. По их прикидкам численность населения превышала порог выживаемости как минимум вдвое. Правительство понимало, что задача перед ним стоит почти невыполнимая, ведь высылаемых нужно обеспечить плавсредствами. Но где их взять? Вспомнили петровские времена, как при помощи нехитрых инструментов – топоров да пил – был построен юный российский флот. Дескать, раз тогда справились, то и теперь не спасуем.

Отправить всех лишних людей в один день на поиски новых мест, пригодных для человеческого существования, было под силу лишь всемогущему Богу, поэтому первым делом составили списки очерёдности прохождения процедуры жребия. Из большого чёрного непроницаемого куба доставались бумажки с именами, которые записывались в специальный переселенческий график. Процедура эта напоминала лотерею и гражданами была названа чёрным лототроном.

Первый месяц после потопа берегá материка были буквально завалены всплывшей древесиной. Кроме того, лесные делянки были забиты брёвнами, ожидавшими отправки в Китай ещё до катаклизма. Деревья предусмотрительно убраны подальше от воды. Вдруг пригодятся? По мере их скапливания береговую линию очищали снова и снова.

Первых переселенцев отправляли в плавание на плотах, которые легче и быстрее сооружать, чем те же лодки. Открылось восемь сборных пунктов – на каждом побережье была своя пересылка. Их так и называли: Южный, Северо-Восточный и так далее. В хорошую погоду в плавание удавалось отправлять по две-три сотни человек, а то и больше, в день из каждого пункта. Сборный пункт представлял собой длинный барак, разделённый на две части: мужскую и женскую. На один плот размещали до двадцати человек. Строила их служба отправки – временно созданная организация, к которой были прикомандированы военные и полицейские. Вопросами физиологии тогда никто не задавался: как-нибудь, дескать, разберутся между собой. Поэтому на плоты грузили и мужчин, и женщин. Чего, мол, такого сугубо тайного они друг у друга не видели? Отвернутся или глаза закроют и справят нужду.

Плоты, которые собирались на берегу – возле прибойной полосы, сталкивались в воду бульдозерами и тракторами, уцелевшими после землетрясения. Оставшееся то тут, то там топливо стало стоить словно платина и строжайше учитывалось и выдавалось на каждую машину в малых количествах.

Да, брёвна было жалко, они бы могли сгодиться в каком-нибудь полезном деле. И этот вопрос не раз задавали премьер-министру – лицу, ответственному за отправку высылаемых, но всякий раз он отвечал, что брёвна всё равно пошли бы на строительство жилья, если бы изгои остались жить на материке. Так что никакой бесхозяйственности в этой ситуации он не углядел.

Все граждане, кроме неприкасаемых – министров, чиновников, военных, сотрудников органов обеспечения общественной безопасности и правопорядка и членов их семей, – должны были тянуть жребий. Тот, кто вытаскивал вместо белого квадратика чёрный, тут же становился изгоем, человеком без прав, высылаемым из молодого и ещё не оперившегося государства на все четыре стороны. Одним словом, на просторы Мирового океана. Изгои должны были искать себе другое прибежище среди затопленных просторов многострадальной вселенной. Исключений ни для кого не было. Беременные на больших сроках тянули жребий после родов – за себя и за новорождённого.

Но как спровадить такое количество народа? Этим вопросом задавались все неприкасаемые. И решили они отнестись к нему философски – будь что будет. Сколько сумеем, столько и отправим.

Строительство плавсредств для изгоев стало приоритетной задачей. Новые власти прикладывали максимум усилий, чтобы добиться ощутимого результата. Казимир Малевич, малюя свой «Чёрный квадрат», вряд ли мог предположить, что его детище станет вершить судьбы целого народа, да ещё таким страшным образом. Судьбоносные чёрные квадраты назвали казимирками, а ещё похоронками, на самого себя.

В дальнейшем при превышении установленной численности населения власти оставляли за собой право вновь прибегнуть к жребию. Новорождённые тоже не избежали вынужденной высылки. И следовало хорошенько подумать, прежде чем решиться завести на материке ребёнка.

Вспомнилось, как оставшиеся в живых стали обустраи-ваться на развалинах былой цивилизации, как строили себе хижины из того, что можно было пустить в дело. Как валили деревья и обрабатывали их вручную, чтобы ставить из этих грубо отёсанных брёвен срубы. Как выносили уже готовые брёвна с делянок и тащили их с прибрежной полосы. Многие не стали связываться со строительством. Они выкопали себе землянки, утеплили их чем только можно и соорудили внутри печи. На развалинах можно было разжиться всем необходимым. Ну а если копнуть вглубь, то под обломками бетона попадались неплохо сохранившиеся вещи: одежда, обувь, кухонные принадлежности и много чего ещё. Некоторые пытались строиться с размахом, но быстро понимали, что у большого дома и проблем больше. Построить-то его можно, но вот обслужить и обогреть вряд ли получится.

Через три месяца на смену плотам пришли другие плавсредства. Лодки стали строить после того, как запустили первые пилорамы. Удалось собрать небольшое количество ветряков и соорудить на маловодных реках крохотные плотины – гидроэлектростанции. Этой мизерной электроэнергии хватило лишь на то, чтобы запитать лесопилки и больницы, разместившиеся в больших армейских палатках, и на снабжение электричеством правительственного городка, чтобы власть при свечах и лучинах окончательно не потерялась где-нибудь во мраке. Палатки находили под развалинами армейских складов и баз спасателей и тут же ставили их в сухих и не продуваемых ветрами местах. Прямо на глазах вырастали целые палаточные городки. Места в них предоставлялись всем желающим. Кто первым застолбил себе лежак, наспех сколоченный из нетёсаных досок, тот и заселялся. Климат благоволил людям, и не было необходимости часто топить печи.

Изгоя – человека, вытащившего чёрную метку, – вместе с остальными жертвами жребия сажали в большую лодку и оставляли в открытом океане на произвол судьбы. Впереди их ждала неизвестность. Есть ли в Мировом океане ещё суша, не мог сказать никто. Возможно, где-то и торчали из воды верхушки сохранившихся высоких гор. Всё было в руках Господа. В природе всё переменчиво. Поверхность Земли изменилась до неузнаваемости. Многие горы осели и перестали существовать, а те, что остались, были уже другими, не такими, как прежде. Ведь и человеческое тело меняется, почему же мы должны ждать постоянства от природы?

Дубравин своими руками выстроил маленькую приземистую избушку. После ночёвок на улице под натянутым между деревьями тентом в ней было уютно и тепло. Обрешётку крыши за неимением другого материала пришлось закрыть всё тем же тентом.

Постепенно начался разбор завалов. Всё ценное, что граждане не успевали прикарманить, сдавалось в общий котёл – для общественного строительства и пользования. Жизнь постепенно налаживалась, вставала на определённые рельсы, вырисовывалась более разнообразными красками. Чёрно-белые будни с каждым днём всё больше раскрашивались трудолюбивыми и упорными людьми. Стали строиться школы, больницы и другие необходимые обществу учреждения.

Дубравин поворочался с боку на бок, лёг на спину и вспомнил неприятную сцену. Гуляя по берегу моря, Сергей наткнулся на группу людей, прощающихся с отплывающими изгоями. Ему сделалось любопытно, и он стал наблюдать за происходящим. Какой-то хромой старик никак не хотел садиться в лодку и умолял приставов о пощаде. Тем пришлось связать его и положить на дно судёнышка. Но тут взбрыкнул ещё один изгой – молодой парень, из-за переживаний съехавший с катушек. Один из приставов, крепкий высокий бугай, стукнул его кулаком в лоб – возмутитель спокойствия упал на песок без чувств. Его перенесли в чёлн и положили подле связанного старика. Лодку оттолкнули на чистую воду, и она, подхваченная струёй прибрежного течения, стала постепенно отдаляться от берега. А море, тихое, спокойное, словно скорбело по ещё живым людям, отданным своими соплеменниками ему на растерзание.

«Вот нас и вышибли с родной земли!» – громко и отчётливо произнёс один из сидящих в лодке изгоев. «Такова воля большинства! – ещё громче ответил ему другой странник. – Иначе никак. Добро должно быть с кулаками». – «Добро ли это? Что-то не узнаю я его в маске зла». – «Обстоятельства – лучший гримёр. Так загримируют, что ни себя не узнаешь, ни других. Потеряешь и самообладание, и человеческий вид, и человеческое достоинство».

Один из изгнанников поднялся на ноги и помахал провожающим: «Прощайте, друзья! Не поминайте лихом! Встретимся в мире ином!»

Эта сценка настолько ярко проплыла у Дубравина перед глазами, что грудь его пронзила тупая, ноющая боль. Он глубоко вздохнул и, прислушиваясь к себе, закрыл глаза: быть может, он умирает? Однако всё обошлось. Боль отступила, и вновь в голову полезли всякие назойливые воспоминания. И вдруг грозовой вспышкой мелькнула спасительная мысль: «А если как-нибудь тихонечко сбежать? – Сергей даже приподнялся на локте и долгим взглядом прикипел к окну. – Скажем, ночью. Ну а что? Мужчина я спортивный, ловкий. Думаю, сумею оторваться от преследователей в случае чего… Нет, не получится, – взгляд несостоявшегося беглеца потух. – Вокруг сборного пункта полно охранников. Снаружи на дверях засовы, а на окнах решётки. В нужник ночью никого выводить не будут, вместо него – вёдра. Даже если кому-нибудь станет плохо, никто из стражников и пальцем не пошевелит, всё равно ведь не жилец. Мы от Бога помощи не дождались, и потому глупо ждать её от чёрствых и недалёких надзирателей. Да и как тут сбежишь? Никак».

* * *

Все стены барака были в надписях и представляли собой единую ломаную «стену плача». Она была плодом человеческих раздумий и сбитых влёт мечущихся человеческих судеб. Дубравин бессмысленным взглядом скользнул по дощатой стене, исписанной разными почерками, и вдруг зацепился за одну заинтересовавшую его запись. Взгляд его стал осмысленным и сосредоточенным.

Сергей пододвинулся поближе к надписи и принялся разбирать каракули, нацарапанные выдернутым из доски гвоздём: «Меня зовут Максим Белецкий. Мне двадцать три года. Дома у меня остались жена Таня и крохотная, полугодовалая дочка Верочка. Я очень их люблю. Надеюсь, дочь будет счастливее своих родителей и проживёт долгую и светлую жизнь. Мне жаль, что я не увижу её первых шагов. Прощайте, люди и суша. Прощай, жизнь…»

Многоточие в конце повествования наталкивало на мысль, что Максим ещё не до конца осознал, что идёт на смерть, и где-то в глубине его души ещё теплилась надежда на спасение.

Сергей пошарил взглядом по другим каракулям и остановил его на очередном нацарапанном крике души: «Я – Константин Ярошенко. Недавно отметил своё сорокапятилетие. У меня два взрослых сына, несовершеннолетняя дочь, две маленькие внучки и пятилетний внук. Один из сыновей месяц назад тоже вытащил чёрный квадратик. Где он теперь, я не знаю. Надеюсь встретить его где-то там, далеко-далеко, где всем хватает воды и пищи и нет жребиев. Наши семьи продолжает разделять ширящийся провал, в который летят человеческие судьбы. Когда-нибудь люди поймут, что поступили неверно. Я верю в это. А вы?»

Дубравин перевёл взгляд на следующее послание: «Я старик. Мне семьдесят шесть. Умирать я не боюсь. Смерть не раз стучалась в моё сердце приступами пронзительной боли. Жену мою уже забрал жребий. Теперь пришла моя очередь. Мои дети, внуки и правнуки тоже пострадали, лишившись своих родных и близких. Не иначе дьявол нашептал кому-то на ухо такой страшный и негуманный способ избавления от лишних ртов. А лишние ли они на самом деле? Как знать. Жизнь даётся человеку один раз – для того, чтобы придумать и реализовать мечты. И эти даденые Богом жизни отнимаются такими же, как и мы, людьми. Это странно и неправильно. Никто не может быть лучше или хуже других. Всякий имеет право на жизнь. Отнять её могут лишь случай, болезнь или естественная смерть. Кто отнял её у меня, у моей жены и у моих родственников? Кто обрёк на смерть всех остальных несчастных? Ответьте себе на этот вопрос, пока не поздно, иначе эра лодок-усыпальниц никогда не закончится и рано или поздно вам самим придётся в них сесть. Прощайте!»

Сергей отвёл взгляд от стены и, глядя в ближайшее окно, стал размышлять о своём незавидном положении: «Где все эти люди, что написали предсмертные послания? Умерли на самом деле или что-то их спасло? Если кто-нибудь из них спасся, то почему ни один не объявился на материке? Как умирают люди в открытом море? Наверное, шторм переворачивает лодку, они тонут, идут ко дну и становятся пищей для акул или каких-нибудь донных обитателей. Например, для крабов. Знать бы, какая именно морская тварь съест меня. Впрочем, какая разница? Я уже не буду ничего чувствовать. Меня не станет. Я перестану существовать и подавать признаки жизни. А такое возможно? – Дубравин глубоко вздохнул, перевёл взгляд с окна на потолок и продолжил копаться в собственной голове. – Ведь для чего-то же я жил на земле. Наверняка не для того, чтобы послужить пищей всяким морским гадам. Но если я не выполнил своей миссии, то почему тогда меня отправляют на тот свет? Что я скажу Богу? Что у меня не хватило времени на то, чтобы понять своё предназначение? Но ведь и младенцы, которых безжалостно кладут в лодки, тоже ничего не могут ни сообразить, ни сделать. Получается, жизнь человеческая не такая уж и ценная. Лучше совсем не появляться на свет. Тогда и умирать бы не пришлось. Но если я умру, то от меня ничего не останется. Будто я и не жил вовсе. Чего же я тогда переживаю понапрасну? Представлю, что меня вообще никогда не было на земле. Нужно думать именно об этом, тогда и умирать будет не страшно и не обидно.

Однако от таких выводов начинаешь сходить с ума. Зачем тогда вообще жило утонувшее человечество? Бессмыслица какая-то получается. Нет, тут что-то не так. В человеческой жизни должен быть какой-то смысл. Ответ на этот вопрос известен Богу, но живым людям он на него ответа не даёт. Чтобы услышать, в чём смысл жизни, нужно умереть, – Сергей едва не рассмеялся: нервно и обречённо, однако взял себя в руки и, покосившись на соседей по сборному пункту, погнал упряжку мыслей дальше. – А если никакого Бога нет, что тогда? Ну а какая мне разница? Если нет Всевышнего и рая, значит, нет ни дьявола, ни преисподней. Есть только пустота и непроглядная чернота. Хотя я их не увижу. Я вообще не буду ничего чувствовать. Это ли не благость? Раз – и в одно мгновение ты распрощался со всем этим сумасшедшим миром. Разве можно его назвать нормальным? Разумеется, нет. А какой мир можно было бы считать оптимальным? – Дубравин сдвинул брови и крепко задумался. – Добрый? Но что есть доброта? Нет ли в ней развращающей простоты и наивности? Выживут ли на этом свете одни добряки? Может быть, справедливый мир соответствовал бы всем моим пожеланиям и требованиям? Тогда что такое справедливость? Каким аршином её измерить и каким местом приложить к больному обществу? Что справедливо для одного, то другому может показаться величайшей несправедливостью. Глаза у всех одинаковы, а вот взгляды разнятся. И порой до такой степени, что люди совершенно не понимают друг друга. И никакое эсперанто не поможет им наладить взаимопонимание. Нет, справедливое общество нежизнеспособно и может привести к тотальной войне всех против всех. Чувство порушенной справедливости всегда приводит к войне – между государствами, нациями, кланами, людьми. Всякий переживает и бьётся за своё. Для одного справедливость – одно, для другого – другое. Истина и та не всегда приходится ко двору, поэтому людьми и была придумана правда. В её одёжку можно завернуть всё что угодно. Она легко меняет цвет кожи, разрез глаз и телосложение. Правда удобна и без проблем трансформируется в любые языковые и визуальные формы. Ну а истина неумолима и всегда трактуется одинаково на всех языках мира. Она тётка прижимистая и никогда не высказывается пространно. Её речь ясна, коротка и однозначна. Витиеватость и разглагольствования присущи лишь правде. Она умеет строить воздушные замки и являть красочные недосягаемые миражи.

Что же нам остаётся? Какое общество могло бы примирить всех и везде? Какое бы человечество удовлетворило? Казалось бы, такой простой вопрос поставил меня, взрослого неглупого мужчину, в тупик. Быть может, всем следует жить обособленно, без вмешательства каких-либо объединяющих сил и правил? Но как тогда защититься от соседской агрессии? Ведь она непременно будет. Люди чаще обижаются и оскорб-ляются, чем радуются и помогают друг другу. Обидеть можно одним словом, а вот чтобы обрадовать, нужно как следует попотеть и расстараться. Когда кто-то валяется у тебя в ногах и молит о пощаде или просит снисхождения, очень хочется его с наслаждением пнуть. О пресмыкающихся вытирают ноги и относятся к ним как к половым тряпкам. Таковы уж особенности несовершенной человеческой психики. Неравенство исходит не только сверху от сильных особей, но и снизу от слабых. И ничего с этим не поделать. Природа потрудилась на славу, сделав меньшинство людей ведущими, упорными и целеустремлёнными, а большинство – ведомыми, слабохарактерными и безвольными. Что ценнее: дерево или приносимые им плоды и польза? Можно ли ценить человека только за то, что он человек? Или для этого требуется нечто большее?

Ну и к чему я пришёл? Сделал круг и вернулся на то же место, с которого вышел на тропу размышлений. Человеческое сознание не пускает за свои пределы, а в его границах ответов на поставленные вопросы не отыскать. Многие пытались прорваться сквозь его невидимые стены. У кого это получилось, сошли с ума. Таков защитный механизм природы. Не хочет она, чтобы мы узнали какие-то её тайны. Но что в них такого опасного и вредоносного? Неужели понимание самого себя как-то может навредить человеку? Странно всё это. Очень странно и непонятно…»

Дубравин поскрипел хлипким топчаном, поворочался, ища удобное положение, а отчаявшись найти, сел и ещё раз оглядел стену.

«Вероятно, этих людей уже нет в живых, а мысли их остались и доступны каждому из присутствующих здесь, – подумал он. – Быть может, спустя какое-то время эти плачущие человеческими страданиями и переживаниями доски передадут в какой-нибудь музей, а наши потомки через много-много лет будут читать эти надписи и вспоминать этих обречённых на погибель людей с благодарностью, ведь они пожертвовали собой ради их будущих жизней. Нацарапаю-ка и я что-нибудь на память. – Сергей пошарил взглядом по топчану. – Где же гвоздь? Я ведь его недавно видел».

Гвоздь нашёлся в одной из щелей – он висел, зацепившись шляпкой. Кое-как приспособившись, мужчина нацарапал на свободном пятачке своё коротенькое послание потомкам: «Здесь был Сергей Дубравин. Я очень люблю жизнь, но прощаюсь с ней ради того, чтобы жили другие». Мужчина убрал гвоздь обратно в щель, лёг на спину и бездумно уставился в потолок.

Незаметно для себя Сергей уснул и проснулся только рано утром – сказались пережитое нервное напряжение и потрясение, выбившее его из привычной колеи домашнего и семейного быта.

Глава вторая
В открытом океане

Грань между жизнью и смертью —

Рубеж между явью и сном —

Зовётся душой круговертью,

Сравнимой с крепчайшим вином.

После скудного завтрака команду, в которую попал Дубравин, вывели из сборного пункта и под конвоем приставов повели на берег. Там уже ждала лодка. Большая, тёмная, неприветливая, без вёсел. От неё веяло смертью.

Обречённым на скитания изгоям позволили проститься с родственниками. Берег был оцеплен приставами, и сбежать было невозможно. Да и куда бежать? И зачем?

Вика сунула в руки мужу краюху хлеба и бутылку воды:

– Спрячь.

Сергей тут же засунул передачку жены за пазуху. Приставы сделали вид, что ничего не заметили. Кто-то по доброте душевной, а кто-то от осознания того, что и его самого завтра могут отправить к чёрту на кулички. Вдруг власть переменится или обстановка того потребует. Всем изгоям, прощаясь, семьи, друзья, товарищи передали еду и бутылки с водой. Те, дабы не искушать судьбу и не дразнить соглядатаев, рассовали их кто куда – подальше от казённых и любопытных глаз.

– Остаёшься за старшего, Егор, – Сергей взял семилетнего сынишку за плечи. – Береги маму и сестру. Лена хоть и старше тебя, но ненамного, десятилетняя соплячка. Да и сам будь осторожен. Видишь ведь, какие времена. Ну а я… – Дубравин отвернулся, чтобы сын не увидел выступивших на его глазах слёз.

Он так и недоговорил. Махнул обречённо рукой, обнял по очереди сына, дочь, жену и пошёл к лодке – вместительной, типовой, специально построенной для отправки жертв жребия в неизвестность.

Глаза его давнего соперника, тридцатипятилетнего брюнета среднего роста – Данилы Попова, – с которым они были ровесниками, мечтательно заблестели: ну наконец-то! Узнав о том, что Дубравин вытащил чёрную метку, Попов специально явился на берег удостовериться, что Сергей действительно посажен в лодку и изгнан из общества навсегда. Данила давно положил глаз на жену своего бывшего сослуживца. Как сотруднику полиции, то есть неприкасаемому, ему не приходилось опасаться принудительной высылки на просторы Мирового океана. До потопа одногодок Дубравина служил в Объединённом департаменте всемирной полиции в чине майора и уже украдкой примерял перед зеркалом знаки отличия подполковника. За свою чернявую внешность, энергичность и эмоциональность Попов ещё в институте получил подходящее прозвище – Испанец. Данила был похож на актёра Антонио Бандераса.

Виктории, Лене и Егору тоже предстояло тянуть жребий – в своё время, позже. Дети до четырнадцати лет проходили процедуру в один день с матерью или с отцом. При отсутствии родителей они тянули жребий вместе с родственниками или уполномоченными на то лицами. За лиц, признанных недееспособными, жребий тянули опекуны и попечители. Всё это только предстояло пройти остающимся на материке членам семьи Дубравина. Ну а пока ещё какое-то время они могли радоваться незадиристому тёплому ветру, любуясь безоблачным небом, а главное, имели возможность наслаждаться земной твердью. Так как Сергей тянул жребий первым, то, посовещавшись, они с Викой решили, что дети будут тянуть его вместе с матерью. Вдруг за это время обстановка изменится и жребий отменят? Надежда на счастливый исход жила в сердце каждого гражданина Сибирской республики. Хоть у Дубравина была мысль пройти процедуру вместе с сыном, он быстро от неё отказался. Вдруг бы он вытащил белый квадратик, а Егор чёрный? И что бы они тогда делали? Сергею тоже повезло, очередь до него дошла не сразу, а ближе к середине растянувшейся на месяцы высылки.

Детей, оставшихся без родителей и присмотра родственников, отправляли в дома воспитания. К слову, дети самостоятельно тянули жребий с пяти лет. За тех, кто был младше по возрасту, это делали матери, отцы или близкие родственники. Если ребёнок был сиротой, то за него тянул жребий специальный представитель, уполномоченный комиссией по жребию. Высылаемые дети до пятилетнего возраста помещались как в женские, так и в мужские лодки. Если малыши были без родителей, то на сборном пункте они передавались под присмотр женщин той команды, вместе с которой им предстояло покинуть материк.

Родственники остальных изгоев ещё прощались со своими родными и близкими. Были слышны плач и стенания: «Что же это делается? Да неужели же мы не прокормимся все вместе? Двадцать второй век на дворе…» Но лишь ветер отвечал на заданный будто в пустоту вопрос тихим шелестом прибрежных трав: «Не прокормитесь…»

Лодка была простая, но добротная. С пятью поперечными скамейками. Еду и питьё брать с собой не разрешалось. Сухой паёк и воду никто изгоям не выдавал. Глядишь, быстрее отмучаются. Кормить и поить парий было нецелесообразно. Зачем переводить добро, если его можно оставить гражданам, вытащившим белые квадратики? Женщин отправляли отдельно от мужчин, чтобы первое время было проще справлять естественную нужду: истощённый, измождённый и обезвоженный организм о ней забывает. Каждой команде выдавалась леска с рыболовным крючком. Вместо грузил использовались металлические гайки. Ну а поплавки на морской рыбалке не нужны.

Когда все десять выселенцев уселись в лодку, двадцать плечистых приставов по команде старшего придали ей некоторое ускорение, и она, преодолев волны прибоя, стала быстро удаляться от берега, гонимая отжимным ветром. Через полчаса шлюпка уже была еле видна в виде точки, а вскоре и вовсе пропала из вида подхваченная мощным океанским течением.

Первые два часа насильственные мореплаватели молчали. Каждый переживал прощание и разлуку с родными и близкими по-своему. Первым очнулся от ступора сорокалетний штурман Алексей Елагин, мужчина с залысинами на голове и скуластым обветренным лицом мореплавателя. Он поднялся на ноги, оглядел горизонт и пришёл к неутешительному выводу:

– Никого и ничего. Одна вода кругом. Хоть бы какой-нибудь островок с пальмами показался.

– А мы не утонем? – со страхом поинтересовался двадцатилетний башкир по имени Риф. – Глядите, на дне лодки появилась вода.

Штурман покачал головой.

– Тебе, Нигматулин, пустые пластиковые банки для чего даны? – Елагин обречённо вздохнул. – Ну и экипаж у нас подобрался. Дети да старики.

– Не знаю, – Риф почесал затылок. – Я думал, что в лодке кто-то ел перед нами, а мусор поленился выбросить.

– Берёшь в руки банку и вычерпываешь воду. Всё ясно?

– А ты что будешь делать?

– Рулить.

– Чем?

– Умом.

– Я же серьёзно спрашиваю, а ты издеваешься, подтруниваешь. Вычерпывать воду нужно по очереди. Так будет справедливо.

– Любишь справедливость?

– Когда припечёт, да.

– Так ещё не припекло. Пекло у нас ещё впереди. Вот подойдёт шторм, узнаешь, как морским богам молиться. Я штурман дальнего плавания и знаю, о чём говорю. Так что, юнга, осваивайся на борту и рта без надобности не раскрывай. А я делом займусь.

– Каким? – Риф удивлённо уставился на товарища по несчастью. – Молиться будешь?

– Курс прокладывать, дурья твоя башка, – Елагин беззлобно усмехнулся. – А за воду не переживай. Лодка только со стапелей сошла, древесина ещё не успела как следует разбухнуть. Знаешь, как изготавливаются деревянные бочки и почему они не текут?

– Нет.

– Ты что, никогда не видел, как бондарь работает?

– Какой ещё бондарь? Это какой-то известный белорус?

– Пускай будет по-твоему. Постепенно поступление воды прекратится. Но её может закидывать в лодку волнами. Всё равно необходимо следить за тем, чтобы на дне не скапливалась морская вода и было сухо и чисто.

– А для чего это нужно?

– А сам не догадываешься?

Нигматулин отрицательно мотнул головой, и штурман вздохнул во второй раз:

– Вот оно, потерянное поколение. Это нужно для того, чтобы собирать чистую питьевую воду.

– А где мы её возьмём?

– О боги! – прорычал Алексей. – Покарайте меня заранее! Чудак человек, ты что, никогда дождя не видел?

– А-а-а… – понимающе протянул башкир. Он наклонился и зачерпнул банкой воду с днища.

– Чем солонее будет питьевая вода, тем больше мы будем мучиться от жажды. Понимать надо.

Семидесятилетний старик Игорь Иванович Скрипник поднял воротник застёгнутого на все пуговицы пиджака и тяжело вздохнул:

– Какая-то пустяковина, мелочь, которой в нормальных условиях не замечаешь и не придаёшь ей значения, в экстремальной обстановке способна отправить тебя на тот свет без очереди. М-да…

– Это она в обычных условиях ерундовина, а тут любая мелочь может оказаться не просто важной, а первостепенной, – откликнулся Евгений Бояринов, пятидесятилетний лысоватый инженер. – Стечение обстоятельств выстраивает из мелочей небоскрёбы неприятностей. В нашем случае они могут оказаться фатальными.

– Куда уж фатальнее. Возомнившие себя богами неприкасаемые отправили нас на тот свет легко и непринуждённо. Sentina rei publicae, – сорокапятилетний чернявый доктор Жора Коломийцев коротко ругнулся на латыни и тут же перевёл сказанные им слова: – Подонки государства. Другого эпитета у меня для них нет.

– Dura lex sed lex, – Дубравин едва приметно повёл плечами, выказывая своё неопределённое отношение к затронутой доктором теме. – Закон суров, но это закон. Ничего не поделаешь.

Игорь Иванович осуждающе покачал головой.

– Так-то оно так. Вот только законы эти неразрывно связаны с обществом, в котором они приняты. Со всеми нами. Они не нарисовались сами по себе. Даже божьи законы написаны человеческой рукой, чего уж говорить о наших несовершенных нормативных актах.

Елагин иронично сморщил нос.

– Угомонитесь, знатоки латыни. Человеческие поступки понятны и без языковых обёрток, без объяснений. Их не нужно переводить. Нутро у всех людей одинаковое, только приправлено по-разному. Наши базовые человеческие качества у нас в крови. И никакое переливание не сможет их оттуда выкорчевать. Человек задуман таким, каков он есть, никто его переделывать не собирается. И даже если наше поведение не удовлетворяет Создателя, то он всё равно извлекает определённую пользу из наблюдений за нашим дурдомом. Заглядывая в микроскоп, он и улыбается и хмурится, и огорчается и радуется, и смеётся и плачет. Ему и хорошо и плохо. А разве мы с вами не такие?

– Но ведь двадцать второй век на дворе! – Лицо Жоры исказилось страдальческой гримасой. – Человечество всё больше развивается, становится умнее и опытнее. Почему с нами поступили как со скотом? Отправили на бойню и успокоились.

Рот штурмана скривила усмешка.

– Чем развитее общество, тем изощрённее пытки.

– И в чём причина?

– Это плата за умение мыслить. Чего только не придумаешь, пытая и мучая кого-то.

– Болтаемся посреди океана как дерьмо в проруби.

– У проруби хотя бы есть края, – заметил шестидесятилетний слегка полноватый пекарь Иван Носов, – а тут бескрайние морские просторы.

– Если бы морские, – худосочный восемнадцатилетний Егор Строев поёжился, оглядывая вкруг горизонт. – Наша лодка в океане словно песчинка в пустыне.

– Чего вы раскудахтались? – Елагин поморщился. – И так барометр падает, так ещё и вы тут базарный день устроили.

– Что и куда падает? – не удержавшись, поинтересовался любознательный Нигматулин.

– Курс рубля по отношению к курсу доллара, – шутливо ответил Алексей и, хохотнув, посерьёзнел. – Погода меняется, я её перемену висками чую. Надвигается шторм.

– Сильный?

– Откуда ж мне знать? Будь я у Нептуна на посылках, сказал бы. Скоро увидим.

– Но ведь небо ясное и ничто не предвещает плохой погоды.

– В море погодная обстановка меняется очень быстро.

– А мы не утонем, дяденьки? – всполошился самый юный участник экспедиции в никуда – Димка Климкин, двенадцатилетний белобрысый пацан с упрямым вихром на голове.

– Куда мы денемся, – штурман ободряюще засмеялся и потрепал Димку за вихор. – Выше нос, юнга. Будешь слушаться старших – сумеешь быстро стать матросом. Даже быстрее Нигматулина. – Елагин усмешливо глянул на башкира. – Я прав, Риф?

Нигматулин промолчал, во все глаза глядя в ту сторону, куда быстро несло утлое судёнышко мускулистым океанским течением, и высматривая первые признаки обещанного шторма.

Елагин усмехнулся.

– Рано паниковать. Возможно, нам и повезёт.

– Каким образом? – Риф оставил бесполезное занятие, бросил созерцать небосклон и уставился на штурмана.

– Пасмурная погода не столько помеха, сколько помощница. Нам в первую очередь нужна вода. Очень скоро мы начнём испытывать приступы жажды. Нам просто необходим дождь. И чем скорее он пойдёт, тем больше шансов на выживание окажется в нашем активе.

– А долго нам плыть? – поинтересовался Павел Болтунов, вертлявый двадцатипятилетний журналист с волосами цвета соломы.

– Смотря куда, – Елагин иезуитски улыбнулся. – Если в рай, то вряд ли. Ну а от преисподней мы уже отплыли достаточно далеко, вплавь не добраться. Течение очень широкое, и пересечь его не представляется возможным. Если вырваться из его тисков, из одежды можно попробовать соорудить подобие паруса.

– А где мы мачту возьмём?

– Её нетрудно смастерить из скамеек. Только всё это бесполезно: течение не отпустит нас. Да, может, и к лучшему. В движении у нас больше шансов на спасение. Куда-то же нас принесёт в конце концов.

– Может быть, поедим? – предложил Болтунов. – Погода испортится – будет не до еды.

– Не советую, – Елагин поскрёб подбородок. – Давайте лучше все съестные припасы завернём во что-нибудь непромокаемое. Например, в мой дождевик. Я-то знал, куда иду. А вы, как погляжу, собирались не иначе как на лёгкую морскую прогулку.

– Но почему мы не должны есть? Время ужинать, а мы сегодня только завтракали.

– Вас всех, кроме меня, наверняка укачает. Не привыкшие вы к морю, к качке. Ну а морская болезнь вывернет ваши внутренности наизнанку. Вот, возьмите таблетки от этой напасти, – Алексей протянул подростку упаковку. – Передавайте их друг другу, авось сгодятся. У меня они случайно в кармане куртки завалялись. Брал для туристов, которых мы как-то раз катали на морском катере. Хорошо, что не выбросил за ненадобностью. Но вы на них не очень-то полагайтесь. Организмы у всех разные, и вывернуть желудки наизнанку всё-таки придётся. Зато головы будут меньше болеть. Поймите, если вы сейчас поедите, то весь ваш ужин пойдёт коту под хвост. А нам необходимо беречь каждую калорию. Воду пьём по глотку, без азарта и энтузиазма. Важно не напиться вволю, а не умереть от обезвоживания.

Наговорившись и устав друг от друга, мореходы, не сговариваясь, стали укладываться спать. Размещаться пришлось в три погибели, но выбирать не приходилось. Постепенно, несмотря на то, что было светло, все уснули. В открытом море когда лёг спать, тогда и ночь. Человеческий организм быстро привыкает к морскому распорядку и перестаёт воспринимать день и ночь так, как он ощущает их на берегу, в обычной обстановке. Лодка куда-то плыла, повинуясь беспощадному течению, унося спящих людей всё дальше и дальше от родных берегов. У всех у них в карманах были одинаковые чёрные билеты – без указания пункта прибытия.

Ближе к ночи действительно поднялась крупная волна и лодку стало швырять из стороны в сторону. Она постепенно наполнялась водой, которая, перехлёстывая через борта, холодными солёными брызгами остужала взволнованные людские лица. Штурман Елагин тут же организовал допотопную откачку морской воды с помощью вышеупомянутых банок. Новоиспечённые «моряки» то блевали за борт, крепко держась за него руками и страхуемые соседом по скамье, – они страдали от тошноты и рвотных позывов, – то вновь становились на колени и вычерпывали воду. Алексей пинком сорвал с крепежей скамейку и, переходя от борта к борту, стал грести ею словно веслом, стараясь держать нос лодки перпендикулярно волнам. Дубравин проделал то же самое с соседней доской, и они вдвоём гребли всю ночь не смыкая глаз по очереди: один с левого борта, другой – с правого. Штурман действительно был опытным моряком и, как оказалось, умел управлять не только большими судами, но и лодками.

Всю ночь изрядно штормило и дул порывистый тревожный непредсказуемый ветер. Под утро волнение утихло, пенные барашки с верхушек волн исчезли, и с не-ба посыпался нудный моросящий дождь.

Штурман вернул доску на место и утёр рукавом мокрое лицо.

– Сила ветра менее двух баллов. Живём, мужики! Хватит хмуриться и молиться. Нужно срочно избавиться от солёной воды на дне лодки. Каждая минута дорога. И каждая упавшая с неба капля. Нам нужны запасы пресной, питьевой воды. Тот, кто этого не понимает и не желает участвовать в общем деле, лишается питья. Чем тщательнее мы приготовим днище к приёму дождевой воды, тем менее она будет солёной и противной. Пошевеливаемся, товарищи матросы! Дождь вечно лить не будет.

Дубравин приладил соседскую скамейку между бортов и улыбнулся непослушными губами.

– Кажется, обошлось. Ветер слабеет. Если бы не Елагин, туго бы нам всем пришлось. Его нужно слушаться, он знает, что говорит.

Понимая, что воды больше взять неоткуда, вынужденные путешественники принялись быстро и без устали убирать из лодки воду. Протерев доски футболками, они немного успокоились и подставили лица под пресные дождевые капли.

К завтраку от шторма не осталось и следа. На море воцарились гладь и тишь. Высокие перистые облака внушали надежду на затяжной антициклон.

– Как же хорошо сейчас! – Нигматулин поднял руки к солнцу и через плечо глянул на штурмана. – А сильный был шторм?

– Плёвый, – Елагин достал из кармана компас, лист бумаги и карандаш. – Не более четырёх-пяти баллов по шкале Бофорта.

– А сколько баллов предусмотрено для самого сильного шторма?

– Двенадцать. При таком волнении высота волн может превышать двадцать метров. Я пару раз попадал в такой ураган в Беринговом море. Зрелище, скажу я вам, завораживающее, эпическое. Волны превращаются в ог-ромные убийственные валы, а ветер валит с ног. Ну а намс вами повезло – волны были только до двух метров. Хотя для лодки и они весьма опасны. Вероятно, преодолеть их помогли течение и встречный ветер. Нас почти не ставило к волне бортом. При попутном ветре худшая управляемость. Судно рыскает, словно пьяное. Рулевому приходится его «ловить» и возвращать на курс. Дуй ветер сбоку или в корму, мы бы с вами уже беседовали с Богом о наших грехах.

– Этой беседы никому не избежать, – Игорь Иванович слезящимися глазами поглядел на штурмана, – рано или поздно каждый предстанет перед Ним. Так уж устроена высшая судебная система. Грешил ты или нет, а через Суд пройти всё равно придётся.

– А если сразу к дьяволу сошлют, в преисподнюю? – Жора боязливо покосился на тёмную неприветливую воду. – А так хотелось бы на Бога хоть одним глазком взглянуть…

Носов усмехнулся:

– И что бы ты ему сказал?

– Попросил бы прощения.

– За что?

– У каждого из нас на совести есть нехорошие поступки. Я вот, например, мог кого-то не долечить.

Иван недовольно скривился:

– Ну так и проси прощения у тех, кого ты обидел. Чего Бога-то понапрасну от дел отвлекать. Чудак человек. Всё у тебя в голове шиворот-навыворот. Раз не долечил, значит, пациент жив остался.

Эскулап развёл руками:

– У меня уже не будет такой возможности. Покаяться я могу только перед вами.

– Вот и помалкивай. Получил направление, расписался – и топай куда направили.

– А ты, Иван, как я погляжу, Бога не боишься. Либо у тебя нет грехов, либо ты конченый циник.

Пекарь поскрёб подбородок:

– Грехи у меня имеются, куда ж без них. До циника мне ещё далековато. Я просто принимаю судьбу такой, какой мне её прописали свыше. Марионетке бесполезно дёргать за нити, на которых она висит. Рука кукловода даже не пошевелится.

Проговорив ещё немного, все стали укладываться спать. Во сне и сил не тратишь, и пить не хочется. А с водой у них было туго. Насильственные странники пили дождевую воду, скопившуюся на дне лодки, поначалу тщательно следя за тем, чтобы никого не обделить. Но чем дольше океанским течением лодку несло в неизведанные дали и чем больше усиливались муки жажды, тем менее справедливым становился делёж. Дождя в ближайшее время не предвиделось, и всем хотелось урвать побольше спасительной влаги.

На следующий день все были неразговорчивы и хмуры. Сидели в полудепрессивном состоянии и молчали. Никому не хотелось ни видеть, ни слышать товарищей по несчастью. Действительность гулко постучалась каждому в темя и своими стальными пальцами надавила на виски. Настало время принятия неизбежного. Дубравин, понимая, что так можно сойти с ума, решил первым начать разговор. Он поёрзал по скамейке, вымученно улыбнулся и, ни к кому не обращаясь, хрипловато произнёс:

– Повезло человеку, что солёная морская вода, как и пресная, испаряется.

Осунувшийся штурман, сидящий с ним по соседству, пожал плечами:

– Чего ж ей не испаряться? Вода всюду одинакова. Разнятся лишь содержащиеся в ней вещества. При испарении она заодно и опресняется. Соль-то не испаряется, её только выпарить можно. Течение, захватившее лодку, тёплое, испарение в этих широтах интенсивное, способное быстро формировать дождевые облака. Ветер тоже неслабый. А, как известно, испарение бывает двух видов: физическое, под воздействием на поверхность воды тепла, и механическое – по воле ветра и волн. Нам нужно бояться кучево-дождевых облаков. Они, как правило, сопровождаются шквалистым ветром. В первый раз нам повезло: облачность была слоисто-дождевой. Плохо, что морось быстро закончилась. Я надеялся, что осадки затянутся надолго.

– Жаль, что гражданам материка не удалось разведать близлежащие воды. Вдруг бы островок какой-нибудь нашли – какую-нибудь горную вершину.

– Были попытки, только неудачные. Смельчаки, попытавшиеся выйти в открытый океан, были унесены убийственным течением. Они так и не вернулись из этих авантюрных экспедиций. Почти полгода никто не покидает берегов материка по собственной воле. Никому не хочется становиться смертником.

Сергей задумчиво оглядел горизонт.

– А если эти экспедиции нашли-таки другую землю?

Алексей криво улыбнулся.

– Даже если где-то и показалась суша, то она безжизненна и непригодна для жизни. Последние снимки из космоса, полученные в день потопа, указывают на то, что вся поверхность планеты превратилась в единый водный простор. И только часть Сибири возвышается над волнами Мирового океана. Нам повезло: нас тряхнуло в последнюю очередь. Кое-какие данные мы всё-таки успели получить.

– Жаль, что спутники недоступны.

– Будь у нас в первые дни после потопа источники энергии, можно было бы попытаться связаться с ними и получить при помощи портативных антенн и переносного оборудования исчерпывающую информацию о состоянии поверхности Земли. Досадно, что время было упущено. Оборудование-то завалило.

Инженер грустно покачал головой:

– Спутники без программного обеспечения и управления быстро приходят в негодность. Это просто груда космического мусора, не более. Плохо, что мы не можем в полной мере воспользоваться ни гидрологией, ни гидрографией, ни геологией, ни другими науками. Они бы нас здорово выручили. Да, в наших головах кое-что сохраняется, но без научной базы данных никак не обойтись. А она была электронной – компьютерной.

– Чем бы они нам помогли? – Коломийцев недоумённо уставился на Бояринова.

– Мы бы знали, как обстоят наши дела и что нас ждёт впереди, – ответил за Евгения штурман.

Врач не сдержал усмешки.

– От того, что ты знаешь, когда погибнешь, легче не становится. Уж лучше вовсе этого не знать.

– А вдруг существует способ спастись?

– Как? Катастрофа-то глобальная, всемирная, всепланетарная. Нам остаётся только молиться.

Елагин фыркнул.

– Кому? Устроителю потопа? Вряд ли он нас пощадит.

Жора поднял к небу задумчивый взгляд.

– А вдруг это она и у неё мягкое и доброе сердце?

– Свежо предание, но верится с трудом. Правильно инженер сказал: мы можем рассчитывать лишь на те знания, которые остались в наших головах. Однако их недостаточно для того, чтобы понять, что произошло и происходит с природой.

Больше никто из ушедших в себя товарищей к беседе не присоединился, и Дубравин с Елагиным тоже решили поберечь силы. Пристроив головы на бортах лодки, они сначала впали в забытьё, а чуть позже заснули крепким сном.

Мореплаватели старались больше спать и меньше двигаться, чтобы сохранять силы, и редко вступали в разговоры друг с другом, так как очень быстро пересыхала гортань. Человек теряет надежду вместе со стуком своего сердца, на последнем его ударе. Пока человек жив и в памяти, он не перестаёт надеяться на чудо.

По пути постоянно встречался разнообразный плавающий мусор, множество всяких всплывших во время потопа вещей. Иногда они появлялись прямо на глазах, высвобождаясь из донного плена. Казалось, лодка зажата мусором, словно льдами, и плывёт вместе с ним по воле волн, ветра и течения. Если встречалось что-то полезное и нужное, им не пренебрегали. Находку выуживали из воды и присовокупляли к остальным вещам – на носу судёнышка. Вдруг да и сгодится.

Сергей тоже старался лишний раз не шевелиться. Умирать в тридцать пять лет, в расцвете сил, было странно и противоестественно. Скамейка, на которой сидели Дубравин и Елагин, сдружила их, связала невидимыми нитями товарищества и взаимовыручки. Обстоятельства нередко сталкивают нас с самыми разными людьми и таким образом ткут причудливую паутину земной человеческой дружбы.

Глава третья
Безбрежность

По воле волн несёт судьба

В челне куда-то человека.

Его рука, увы, слаба —

Не обрести скитальцу брега.

Проснувшись, Сергей поднял голову и повернулся к Алексею. Тот не спал и улыбнулся, увидев помято-недовольное лицо своего соседа по скамейке.

– Добрый вечер, соня.

Дубравин пожал плечами:

– А чего ещё делать? В этом благотворительном круи-зе развлечения не предусмотрены. Как, впрочем, и питание.

– Дыши свежим воздухом и любуйся океанскими просторами.

– Я разлюбил картины Айвазовского.

– Почему?

– Переел натуры. От картины можно отвернуться, а в открытом море куда ни повернись кругом вода. Одна вода и ничего более. Хоть бы мираж какой-нибудь на горизонте возник, всё было бы веселее.

Штурман вздохнул:

– Впору реквием сочинять.

Сергей кивнул и признался:

– А я вот почему-то полюбил стихи. Я ощущаю себя гораздо старше своих лет. Но не телесно, а внутренне, духовно, на уровне сознания. То, что я пережил, будто перевело мои внутренние часы далеко вперёд. Оно перевернуло всё: и внутренности, и голову. Сознание моё мироточит как икона. В нём рождаются такие мысли, какие в обычных условиях приходят на склоне лет. Хочу прочесть тебе стихотворение человека, вытащившего казимирку. Он написал его на сборном пункте накануне отплытия. Называется «Взрослость».

Когда-то в детстве я считал
Всех взрослых мудрыми людьми.
И перед ними пасовал:
Они смеялись над детьми.

Теперь я вырос сам
И знаю, что в голове у взрослого.
Там верховодят шум и гам
И пятьдесят оттенков пошлого.

Нет разницы между детьми и взрослыми:
И те, и те живут как в сказке.
Мечтают вдохновиться вёснами,
А сами разбавляют краски.

И получается картина
Неясных сереньких тонов.
Жизнь сплетена, как паутина,
Из обстоятельств и грехов.

Да, подросли наши игрушки
И разлетелись по галактике.
Всё величавее хлопушки —
Шагнули от теорий к практике.

Всё толще между нами стены,
Амбиций выше каланча.
Теперь мы взрослые гиены —
Сжираем тихо, не крича.

Как в детстве продолжаем мы играть,
Бежим куда-то в вечную атаку.
И детская ватага превратилась в рать,
И лезет по привычке в драку.

Да, били больно деревянные мечи,
И часто мы ходили в синяках.
Мы и сейчас дерёмся – за харчи,
За то, чьи ленты красивéй в венках.

Нет, ничего не изменило в нас взросление:
Кто был дурак, остался дураком.
А хитрые подняли ухищрения
До уровня перистых облаков.

И мы то любим, то впадаем в ярость,
То тушим свет, то зажигаем вновь,
И тащим мы в умы то грязь, то святость,
То лечим всех, то всем пускаем кровь.

Во всём всё те же отношения:
Тот, кто сильней, заносчив и неправ.
И принимаем мы не разумом решения,
А под воздействием вина и трав.

Мы с детства правду прятали в карман:
Невыгодна она и однобока.
И нанесла та правда столько ран,
Что впору нам просить бальзам у Бога.

И Бог бы дал его. Но вот кому?
Тем, кто страдает от осколков правды?
Доверишься, и снова не тому —
За ним уж прилетали космонавты.

И мы то вместе, то опять поврозь.
Где выгодней, туда и устремляем взоры.
И вертится волчком рулетки ось,
И выпадают войны и раздоры.

Ударили вас по одной щеке?
А вы подставьте под удар другую.
Зажата правда в бьющем кулаке:
Ладонью, дескать, зла не измордую.

Нет, не в ходу открытые ладони,
Они прикрыты всякий раз перчатками.
Их носим мы в любом сезоне
И чиним совесть по привычке латками.

Их ты пожатьем только тронь,
И запашок учуешь гадкий.
Стоит повсюду смрад, и вонь
Имеет запах трупный, сладкий.

Вот так и бьём друг друга по щекам
И не желаем прекращать той бойни.
И умные кивают дуракам
С построенной всем миром колокольни.

Мы не хотим дать отдыха рукам,
Живём на острие удара.
И, кланяясь могилам и векам,
Растим в себе привычного вандала.

Один жуёт, другой читает,
А результат и там, и там един —
Не мудрость человеку помогает,
А твердь неприкасаемых вершин.

Вершиной той распоряжается судьба.
Кто не взошёл туда, тот тянет вечный жребий.
Повсюду с губ срывается мольба:
И у элит, и у отвергнутых отребий.

Одни идут по головам других
И, слыша снизу сдавленные стоны,
К терпенью призывают их,
Слепя великолепием короны.

Богатством не прикроешься от бед.
Спасёшься только под личиной власти.
Принадлежат ей тьма и свет
И середина пёстро-серой масти.

Ну вот и я расправился с собой,
Послушно вытянув свой жребий.
Теперь я для людей чужой —
И поражён, как молнией Асклепий.

И вряд ли Бог простит меня —
Не заслужил я ни награды, ни прощения.
Ведь я и сам жил хмуро, не любя,
Не чужд был ни проклятий, ни отмщения.

Я тем накликал божью кару
И заплачу за это сам.
Что толку плакаться Икару?
Мне воздаётся по делам.

Я завтра поплыву в челне Харона,
Стекают слёзы по моим щекам.
И вспоминаются слова Нерона,
Им сказанные, верно, дуракам:

«Какой же великий артист погибает!
Вот она – верность!» И что же теперь?
Бог, вероятно, над нами рыдает,
Но запирается на небо дверь.

Мы сами высекли себя
Дарованной природой плетью.
И, ненавидя и любя,
Не видим ничего за клетью.

То мрак за нею, то ярчайший свет,
То с факелом идём, то прикрываем взор.
В клети установился полусвет,
Как в час закатный меж высоких гор.

Дубравин перевёл дух.

– Наш предшественник передал это стихотворение жене во время прощания. Ну а я, когда оно попало мне в руки, выучил его наизусть.

– Вот и накликал себе чёрную метку, – штурман почесал затылок. – Слишком уж ты проникся этим стихотворением. К жизни нужно относиться проще. Она никогда не была и не будет справедливой. Сегодня мы бороздим океанские просторы, а завтра в лодках могут оказаться те, что отправили умирать нас. Не вешать нос, салаги! Мы ещё живы. Рано по себе поминки устраивать. Мы с вами ещё повоюем!

– Без патронов? – Сергей приподнял брови. – Нам даже еды и воды не удосужились дать, заранее посчитав трупами.

– Врукопашную пойдём. Ничего, кривая куда-нибудь да и вывезет.

– Это ты о течении?

– О нём самом. На него вся надежда. Мы очень быстро перемещаемся в пространстве. Давайте верить не в чудеса, а в здравый смысл. Мы не можем знать наверняка, что, кроме куска Сибири, в мире не осталось больше суши. Пока не доказано обратное, будем считать, что она где-то есть и нас несёт именно к ней.

– Что с надеждой, что без надежды, а умирать всё одно придётся.

Елагин достал припрятанное сокровище – рыболовную снасть – и размотал леску. У всех они были одинаковой длины – десять метров. Большего власти позволить себе не могли. Рыболов порылся в карманах, достал красную тесёмку и привязал её вместо наживки. Забросив снасть, штурман уставился на воду, время от времени подёргивая леску. Спустя какое-то время он весь подобрался, словно перед броском, напрягся и стал быстро перебирать руками, вытаскивая леску. Показалась рыба – небольшая, желтовато-полосатая, горбатенькая. Алексей ухватил её за жабры и, отцепив крючок, бросил на дно лодки.

– Терпуг, – будничным голосом произнёс штурман и вновь закинул снасть в воду. – Или рыбы мало, или она всё ещё пребывает в шоке после потопа.

Инженер Бояринов вскинулся и гневно поглядел на небо.

– Кто-то может объяснить, почему именно мне досталась эта треклятая казимирка? Возможно, я человек недалёкий и чего-то не понимаю. Но разве мой сосед чем-то лучше меня? Он-то вытащил белый квадратик, а я – чёрный. Я знаю пару-тройку негодяев, прекрасно переживших процедуру жребия. И видел множество хороших и порядочных людей, которым достались чёрные метки. Получается, Бог там, на небе, глядит на землю без очков? Почему он допускает по отношению к своим творениям такие просчёты? Не пора ли написать ему прошение? Обрисуем в нём ситуацию – глядишь, и прочитает. Вдруг выйдет толк? Я бы и написал. Одного не знаю – с кем его передать.

– Отыщется посыльный – разбуди, порадуюсь за человечество, – Болтунов, прислонившись к борту, удобнее пристроился на скамейке и, закрыв глаза, прошептал: – Глаза бы мои не видели этого моря. И чего я в лесу не спрятался? Предлагал же товарищ не идти на процедуру, а собрать рюкзак и улизнуть подальше в лес. Дикая природа беглецов не выдаёт…

– Тебя бы там быстро нашли, – Нигматулин усмехнулся и простуженно кашлянул.

– Почему? – Болтунов приоткрыл глаза.

– По запаху. Читал я твои гнилые статейки. Ты ещё тот бумагомаратель, гвардии щелкопёр.

– А ты прямо святой, – ответил с усмешкой Павел и встряхнул головой, отгоняя сонливость.

– Не святой, но порядочный. Пойми, дурья твоя башка, тот, кого ловят в лесу, отправляется в плавание безо всякого жребия. Или ты собрался до конца своих дней по кустам прятаться? Вечно скрываться не получится. Захвораешь, потеряешь сознание или уснёшь глубоким сном, и возьмут тебя тёпленьким и беззащитным.

– Вдруг обстановка изменится?

– На худшую? – Риф рассмеялся. – Да и чем в лесу питаться?

– Дикоросами, – неуверенно ответил журналист.

– Так называются твои жёлтые статейки. Долго ли ты проживёшь под открытым небом, умник?

– Можно выкопать землянку.

Елагин привычно покачал головой.

– В ней тебя и застукают егеря. Они регулярно прочёсывают лес и всех пойманных хитрецов передают в руки приставов. Сбежав, необходимо постоянно менять своё местоположение. Суши почти не осталось, и прятаться на ней стало чрезвычайно трудно. Так-то вот, молодой человек. То, что на словах кажется плёвым делом и правильным решением, на деле оборачивается нежданно-негаданными трудностями и необычайной глупостью. Чтобы жить в лесу, нужно думать, как лес, необходимо знать и понимать его. Тогда и он тебе, возможно, поможет.

Журналист с задумчивым видом почесал затылок.

– Когда всех лишних сплавят, объявят амнистию и беглецы смогут вернуться в свои дома.

– Не исключено. Только они всё равно до конца своих дней останутся моральными уродами и людьми второго сорта.

– Это ещё почему?

– Вместо них забрали других людей.

– Вдруг бы они вытащили белые квадратики?

– Вытащи и живи спокойно – порядочным человеком.

Болтунов нахмурился:

– И всё-таки жребий несправедлив к хорошим людям.

Скрипник глухо кашлянул.

– Поверьте мне, старику. Жребий не имеет к справедливости ни малейшего отношения. Он лишь призван облегчить муки выбора. И уж если говорить откровенно, попытки решить всё по справедливости заканчиваются, как правило, плачевно. Таким способом не найти решения до скончания времён. Вы добьётесь лишь того, что узнаете о знакомых вам людях много нового и нелицеприятного. Они в своих стараниях вывернуться из тисков на ваших глазах станут оборачиваться скользкими ужами и даже начнут жалить по-змеиному. Жребий, как ни крути, позволяет человеку оставаться человеком и не падать в глазах других в грязь лицом.

Жора легонько стукнул ладонью по борту.

– Ну да, чего зазря силы тратить, тебя в неё эти другие и уронят.

Елагину удалось поймать ещё одну небольшую рыбку – морского пучеглазого окуня красноватого цвета. Разочаровавшись в рыбалке, штурман смотал леску и положил её в карман – он берёг рыболовную снасть как зеницу ока.

Павлу пришла в голову запоздалая мысль, и он досадливо поморщился.

– Надо было в неприкасаемые податься. Катался бы сейчас как сыр в масле. Были бы у меня и паёк, и другие блага. Им даже избушки помогают строить. Живут же люди.

Инженер Бояринов недовольно хмыкнул:

– Да какие люди? Откуда? Одно название – неприкасаемые. В лесу, по крайней мере, можно умереть на земле. А тут как умирать? Кругом вода. Помрём мы, перевернёт шторм лодку – и пойдём на корм акулам.

– Тебе-то какая разница? Акулы души не едят, им плоть подавай.

– А есть ли она, душа-то? Существует ли?

– Если её нет, ещё лучше.

– Почему?

– Обратно в строй не вернут.

– А я бы ещё послужил, – очертив скулы, твёрдо произнёс журналист.

Евгений кивнул:

– Обещаю передать чертям твою просьбу. Себе же такого счастья не пожелаю.

– Не любишь жизнь?

– Людей.

– Гм…

– Устал я от человеческого общества.

– Объяснись.

– Его разъедает дегуманизация. Она иссушает человека, делает его чёрствым и нечувствительным к чужой боли. Выпив из своей жертвы все соки, эта душевная хвороба выбрасывает её на помойку. Расчеловечивание разума – худшее, что может случиться с людьми.

Болтунов искоса поглядел на Бояринова:

– Смелое утверждение.

Инженер невесело рассмеялся:

– А чего мне бояться? Я одной ногой стою в могиле.

– Оптимистично. Почему же вторую ногу туда не пристроишь? Чего ждёшь?

– Пока ты жив, крышку гроба над собой не закрывай.

– Учту. Только крышек нам не видать. Ждёт нас братская могила.

Строев схватился за голову:

– Вы или полоумные, или конченые циники. О чём вы говорите?

Болтунов усмешливо улыбнулся:

– О том, что до смерти один шаг. Для пессимиста это слишком мало, а для оптимиста слишком много. Ты вот кто?

– Дурак, – честно признался Егор.

– Не понял.

– Умные вовсе не рождаются, а меня угораздило.

– Сам до этого додумался?

– Бабушка подсказала. Она меня воспитывала, вот и поделилась житейской мудростью. Я только теперь начинаю понимать кое-что из того, что она вложила в мою бестолковую и непутёвую голову.

– Она сделала тебя дедушкой, Егорка. Очнись, старче. Негоже молодому парню говорить стариковскими словами.

– Они неплохо развивают речь. Я филологом хотел стать. Да не судьба.

Носов приподнял с борта голову и осуждающе поглядел на товарищей:

– Чего вы галдите? Спать не даёте. Поберегли бы лучше силы, спорщики.

Пекарю ответил неулыбчивый доктор:

– Разговоры не дают сойти с ума от переживаний. Ты выговариваешься и таким образом опустошаешь своё сознание. Из него уходят напряжение и негатив.

– А я и так не переживаю. О чём переживать-то? Жена от меня ушла к другому, а дети называют неудачником. Умру, и не помянет никто.

– А мы на что? – Коломийцев наконец-то улыбнулся.

Иван недовольно скривился:

– Нечего меня вперёд ногами раньше всех выносить. Я ещё всех вас помянуть успею.

Дубравин громко вздохнул:

– Ну вы и балаболы. Надеюсь, каннибалов среди нас нет?

– Как знать, – Елагин заговорщицки подмигнул Сергею. – Припрёт – и собственную руку обгложешь.

– Не дай бог до такого дойти, – Дубравин поморщился. – Уж лучше рассудком помутиться.

– На человечине, пожалуй, и месяц продержаться можно. Нужно только её просолить в морской воде. Мальчишкой я часто представлял себя Афанасием Никитиным, идущим на ладье за три моря. А за третьим мне виделось четвёртое, пятое, шестое… И у каждого моря был свой цвет – он заменяет на бескрайних водных просторах пограничные столбы. К примеру, Охотское море серое, а Берингово – тёмно-синее. В мечтах я шёл всё дальше и дальше, разговаривая с дельфинами, китами и тюленями и попадая в жестокие, закаляющие волю штормы…

Не успел штурман договорить, как Павел вскочил на ноги и зло поглядел на заигравшихся собеседников.

– Замолчите! Слушать вас тошно!

– А ты не слушай, – добродушно усмехнулся Елагин. – Ты себя, кстати, как чувствуешь? Голова не кружится? В глазах не темнеет?

– Не дождётесь! – Болтунов сжал кулаки.

– Жаль. Закатили бы пир горой.

Наступила тишина. Сначала засмеялся Елагин. Следом за ним – Дубравин. А там и всех остальных охватил приступ неудержимого нервного смеха. Отсмеявшись, мореплаватели, не сговариваясь, стали укладываться спать. На душе у них было тревожно и неопределённо. Никому больше не хотелось шутить на тему жизни и смерти.

Глава четвёртая
Размышления

Все размышления бесплатны,

Пока роятся в головах.

Мышленье любит адекватных:

Они воюют на словах.

Собеседники один за другим задремали, а штурман вдруг повернулся к Дубравину и окинул его оценивающим взглядом.

– Вспомнил, что хотел у тебя спросить, а то у меня нестыковка в мыслях образовалась. Послушай, приятель, ведь был создан Объединённый департамент всемирной полиции. Туда должны были перейти все, кто служил во внутренних органах. Меняй мундир и работай дальше. Почему тебя-то, молодого, здорового и грамотного сотрудника полиции, туда не взяли? Ты ведь сказал, что майором был.

Сергей кивнул, и Алексей продолжил мысль:

– Был бы сейчас неприкасаемым и в ус бы не дул. А ведь неприкосновенность распространяется и на ближайших членов их семей. Тебе своих-то не жалко?

– Жалко, – Сергей виновато потупился. – Я же не знал, что дело дойдёт до насильственной высылки. Да и никто не знал. А что касается службы… – Бывший майор задумался и, криво усмехнувшись, ответил: – Не смолчал на собеседовании, вот и не получил допуск. Я и аттестацию не успел пройти. Так и остался за служебным бортом майором российской полиции. Система ведь только-только выстраивалась, была сыра и несовершенна. Из моих коллег всего пятеро успели запрыгнуть в ещё не причаливший паром. И так происходит всегда и везде. Одни идут на опасное и ответственное задание, а другие – на торжественное мероприятие в штаб ордена, медали и премии получать. Ну не могу я подстилаться под начальство, хоть убей. Не умею.

– Тебя и убили. Плывёшь теперь в этом плавучем саркофаге по реке Стикс навстречу неизвестности. Осталось решить, кто из нас Харон.

– Течение, – отшутился Сергей. – Кто же ещё?

Елагин нахмурился:

– Ну ты хотя бы согласен с тем, что ты сам своими руками, своим несговорчивым поведением убил себя?

– Гм… – майор вздохнул и тут же встрепенулся. – Мы пока ещё не на том свете.

– Но и не на этом, – штурман тихонечко рассмеялся.

– А вдруг это Ноев ковчег?

– Тогда впору выбирать Ноя. Ты как, справишься?

– Было бы предложено. Но уж лучше тебе им стать. Ты штурман, моряк, человек, разбирающийся в мореплавании. А я сухопутный болван, бесполезный в морском деле.

– Ну не скажи. При данных обстоятельствах любая светлая голова на вес питьевой воды и любой опыт востребован.

Дубравин глубоко вздохнул:

– В общем, дружище, не стал я ни общемировым полицейским, ни иным полезным обществу гражданином. А тут ещё и гражданства лишили.

Алексей понимающе усмехнулся:

– Ничего не поделаешь, таков жребий. Жалеешь, что не подмаслился к кому надо?

– Да, – честно признался Дубравин, – жалею. Но прошлого не вернуть. Если бы можно было повернуть время вспять, ради семьи я бы сумел переломить себя через колено. Засунул бы свои гордость и честь поглубже за пазуху. Но вот ради себя, ради своей жизни – не знаю, не уверен. Я не думал об этом.

Алексей криво улыбнулся.

– Ну так думай. Времени у нас с тобой полно. Как ты с такими талантами до майора-то дослужился?

– Случайно. По ошибке. В нашем управлении проходил службу мой однофамилец: лизоблюд и подхалим. Он, как и я, был капитаном. Вот вместо него мне и присвоили звание. Спохватились, да поздно. Поднимать шум не стали, отдали его на повышение со следующим приказом. Не за что было меня присвоенного звания лишать – мои показатели были лучшими в управлении. К слову, майором я стал накануне потопа. Даже не успел в новеньких погонах пощеголять.

– А когда было собеседование?

– После катаклизма. Оно заменило очередную аттестацию. Всемирной полиции-то не стало. Вот начальство, воспользовавшись случаем, и устроило собеседование, чтобы разобраться, кого оставить, а кому дать пинка под зад.

– А какую должность ты занимал?

– Старшего оперуполномоченного. Преступников ловил.

Брови штурмана приподнялись, а лицо выразило неподдельное удивление:

– Ого! Мы с тобой, получается, в чём-то перекликаемся должностями. Я бывший старпом, а ты отставной старший опер. Я на Камчатке трудился, ходил в море. А дома, в Красноярске, отпуск проводил. Отпуска у моряков большие, длинные… – Елагин спохватился и вернулся к теме беседы. – И такого ценного специалиста отправили в народное хозяйство?

Дубравин грустно усмехнулся:

– Ценятся не специалисты, а их преданность и уступчивость начальству.

– В этом ты прав. Самостоятельные и думающие подчинённые никому не нужны. Чего доброго, подсидят начальника и займут его кабинет, – штурман сухо засмеялся высохшим, колючим горлом. – Я давно понял, что всем крутит-вертит среда, в которой ты находишься. Подростком я занимался в клубе юных моряков. И вот однажды мне поручили произвести высадку юных гребцов на песчаный берег. Я взялся за румпель и стал отдавать команды. Возле самого берега скомандовал: «Суши вёсла!» Почти сразу, делая испуганные глаза, я крикнул что есть мочи: «Табань!» Но было уже поздно. Шлюпка со всего маху врезалась в береговой песок. Гребцы попадали со скамеек, а кое-кто даже чертыхнулся, несмотря на присутствие среди нас взрослого наставника, заранее крепко схватившегося за борт. Он с улыбкой поглядел на меня и спросил: «Ты понял свою ошибку?» «Да, – виновато ответил я, – я упустил из виду силу инерции, которая на воде сказывается в разы сильнее, чем на суше». Наставник рассмеялся и напутствовал меня по-взрослому: «В воздухе, в воде, на льду посылай-ка всё подальше. Внимание – на обстановку. Словом, всегда оставляй время и расстояние для манёвра». С тех пор я запомнил, как «Отче наш», как дважды два четыре, что всё зависит от среды, где ты находишься. Иначе, братишка, до четверга тебе не доплыть. На собственной шкуре, на собственном опыте человек учится гораздо быстрее, чем по учебникам и рассказам. Теория, влетев в одно ухо, тут же вылетает из другого. Не так ли, мой юный друг? – Елагин взъерошил слушавшему их пареньку волосы. – Ты ещё совсем ребёнок, а опыта набираешься настоящего, взрослого, незабываемого. Он тебе в жизни ой как пригодится. Так что не расстраивайся, всё у тебя, Димка, ещё впереди.

Болтунов кашлянул, привлекая внимание, и задал мучающий его вопрос:

– Скажите-ка мне лучше вот что. Как одни люди могут распоряжаться судьбами других людей? Кто дал им на это право?

– В нашем случае обстоятельства, – без улыбки ответил Елагин.

– А в остальных?

– Люди создали над собой надстройку – государство. Вот она-то и решает, кому и каким голосом петь. Сделано это было для удобства управления человечеством. Иначе как бы люди смогли эффективно контактировать между собой?

– Это официальная версия?

– Естественно. Не станут же государственники заявлять, что всякое государство перво-наперво является опорой и подмогой правящему классу, строю, правящей династии. Законы зорко следят за тем, чтобы бедные не обижали богатых. В первую очередь всегда и везде обслуживаются интересы власти и бизнеса. Нередко эти две ветви значимых и богатых людей срастаются между собой. Ничего не поделаешь, интересы элит зачастую пересекаются.

– А что же государство даёт во вторую очередь – простолюдинам?

– Обязанности и немножечко прав, чтобы скрасить льющийся со всех щелей негатив. Без государства не будет и подчинения младших старшим. А без подчинения невозможно тешить своё тщеславие.

Журналист задумался:

– А нельзя ли обойтись без него?

Алексей отрицательно мотнул головой:

– Нет. Полностью от него не избавиться. Тщеславие – естественная человеческая потребность. Она связана с инстинктом размножения.

– Почему?

– Тщеславным мужчинам достаются самые красивые женщины.

– Получается, женщины лишены тщеславия?

– Я этого не говорил. Женщинам тоже хочется видеть возле себя состоявшихся и значимых мужчин. Они тоже рвутся в бой, чтобы стать выше своих соперниц и конкуренток. В наше время признаки мужественности и значимости сместились в сторону банковских счетов. Мужчине теперь нет необходимости иметь мускулистое волосатое тело, пахнущее добычей: кровью, мясом и шерстью убитых им животных. Вот эти-то «перволюди» и руководят человечеством.

– Но ведь они такие же смертные, как и мы. Не Бог же в самом деле уполномочил их на это.

Штурман кивнул. Его губы тронула улыбка.

– Мы сами дали им бразды правления в руки. Чего ж теперь обижаться. Кому-то же нужно принимать непростые и судьбоносные решения. У кого основная масса денег на земле, тот и правит. А она, как известно, у богатеев. И мы со своими плебейскими потугами ничего тут не решим. Следовательно, что? Нужно расслабиться. Для простого человека главное не удовольствие и удовлетворение. Для него главное, чтобы его употребили без боли. Начнёшь сопротивляться – и одежду изорвут, и всё остальное.

Павел недоумённо поглядел на собеседника.

– Но наши-то власть имущие не так уж и богаты. Да и деньги сейчас не в цене. Все предпочитают натуральный обмен. И ведь явно не Бог надоумил их прийти к такому варварскому решению. Можно было потуже затянуть пояса и остаться людьми.

– Ты считаешь их нелюдями?

– Не знаю. Мне просто хочется знать, почему именно они заняли руководящие должности на госслужбе.

– Кто первым из сообразительных и хватких людей пришёл в сознание после катаклизма, тот и застолбил за собой верховный трон. А следом и остальные подтянулись и разобрали вожделенные кресла. А инертному человеку сколько форы ни давай, он всё одно последним придёт. Ну и чего тогда по этому поводу расстраиваться?

Болтунов зябко поёжился.

– Неизвестно ведь, что будет дальше. Вдруг опять какая-нибудь напасть на остатки человечества откуда-нибудь свалится? Огромный метеорит, например. И что тогда станут делать эти властолюбивые вместилища великих дум?

Елагин неопределённо пожал плечами:

– Наверное, спасать себя и себе подобных – неприкасаемых. Что же ещё? Это ожидаемо и нормально. Человек гуманистичен ровно до того момента, пока альтруистические душевность и доброта не затрагивают его личных и жизненных интересов. И тут уже без силы воли не обойтись. Многие ли могут ею похвастать? Души человеческие руководящему персту, слава богу, неподвластны. И им не нужно уметь плавать, чтобы спастись. Им не требуются пища и питьё. Душе не нужно ничего, кроме чистоты и порядка.

– Зачем спасать худшее, что есть в человечестве?

– Поясни.

– Ты же не считаешь, что среди материковых руководителей сплошь и рядом агнцы божьи и добропорядочные умники и умницы.

– Это было бы против правил. Всё самое плохое всегда стремится спастись во что бы то ни стало. Оно всплывает на поверхность и упрямо цепляется за существование. Ну а всё самое хорошее тонет первым.

– Но почему? – Болтунов двинул желваками.

Штурман, задумчиво глядя вдаль, вздохнул:

– Оно не умеет и не желает выбираться из передряги по головам.

– Тогда оно будет всякий раз тонуть.

– Так и происходит. Выбраковываются в первую очередь хорошие, здоровые зёрна, во вторую – плоховатые и чахлые, в третью – плохие, больные и гнилые. В результате такого отбора останется общество плевел – сорняков и шелухи. Шелуха лучше всего удерживается на поверхности воды. В данном случае, в человеческой среде. И вот эти-то плевелы без боя не сдадутся. Не так и не теми они воспитаны. Начнётся грызня, усобица, поедание друг друга. Шелуха просто так, по доброй воле в лодку не сядет. Её придётся к скамейке гвоздями приколачивать. Только боюсь, что до лодок дело вовсе не дойдёт. Всё закончится дракой и поножовщиной.

– Зато каждый получит по заслугам.

– Нам-то от этого не легче.

Журналист поморщился:

– Как-то всё это дурно пахнет. И жребий этот, и неприкасаемые, и их хитро вывернутое решение с лодками.

Елагин перевёл взгляд на собеседника:

– Не прибедняйся. Выпив яду по собственной воле, не орут во всё горло «отравили». Отравившиеся ложатся под лавку и тихо-мирно угасают, никому не мозоля глаза своими бледно-зелёными лицами. Раньше нужно было возмущаться. До того, как тебя в лодку посадили. А ещё лучше – воспротивиться жребию, встать и заявить во всеуслышание: «Это просто позор какой-то!» Всё, что мы можем теперь предпринять, – однозначно и неумолимо. Нам остаётся лишь одно – посыпáть голову пеплом.

– Не самая радужная перспектива, – Болтунов недовольно поморщился.

– Не это самое обидное.

– А что?

– То, что перенесись мы сейчас назад на машине времени, – и мы поступим точно так же.

– Как?

– Снова засунем языки на багажную полку. Что, не так? Вдали от приставов легко и безопасно хорохориться. Сам-то как считаешь?

– Не знаю, что и сказать. Может быть, ты и прав.

– Все мы сильны задним умом.

– И слабы передним местом, – Болтунов рассмеялся.

Алексей согласно кивнул.

– Со слабостью человеческого передка вообще бесполезно бороться. В нём заключается естество человека, его природа и основное предназначение.

– Не прерывание рода человеческого?

– Соображаешь. Пожил сам – передай эстафету другому. В театре человеческих судеб всегда должны быть артисты, иначе сцена опустеет и зрители, глядящие на нас с небес, заскучают. Все игровые фигуры рано или поздно покидают игральную доску. Они постепенно замещаются новыми. Таковы правила и условия навязанной человечеству игры. Смотреть одну и ту же партию неинтересно. Зрители устают и требуют новых партий, других фигур и свежих ходов – ещё более увлекательных и непредсказуемых. И мы ходим и ходим. Поколение за поколением. И исправно поставляем зрителям новых игроков, пока нас не съедят и не уберут с доски. И никуда нам из этого загона не сбежать. Доску тоже время от времени меняют. Мы оказались свидетелями этого процесса. Под фигурками я подразумеваю всякую человеческую цивилизацию, а под доской – лицо природы, её внешние, видимые нам проявления. Мы играем на своей доске и в своём обличье. Нашу доску почему-то решили отреставрировать, обновить. И это вызывает у меня противоречивые чувства. Нас пощадили, но не выпустили на волю. Мы не перестали быть игровыми фигурками – забавными, с развитыми амбициями и зашкаливающим самомнением. Впрочем, такими и должны быть воины на гладиаторской арене. Иначе зрители вывихнут челюсти зевотой. А они не любят скучать.

– А нельзя ли делать новых людей как-то иначе? Например, при помощи ума. Простые движения – вещь, безусловно, заводная, вот только люди после них получаются похожими на этот самый производственный процесс. Какие-то они никудышные.

– Тогда мы станем их придумывать, а наша задача – делать. Нужна взаимозаменяемость. Авторские задумки небесам не нужны. Конвейерное производство придумал не Генри Форд, а кто-то другой, – Елагин поднял взгляд к небу. – Нас делают безостановочно и быстро, придавая нам отключающую мозги мотивацию. Чем выше у человека плодовитость, тем чаще происходит это самое отключение. Зов природы как наркотик. Такое вот непрерывное производство. Его хозяин – товарищ деловой, оперирующий масштабными, валовыми вещами. Кастомные вещицы его интересуют постольку-поскольку.

– Интересно, каким бы был авторский человек?

– Дорогим и оригинальным. Таким, какого жалко умерщвлять. Эксклюзивным сознанием невозможно управлять извне. Оно самобытно и самодостаточно. Чем ты его проймёшь? Чем заинтересуешь? Бусами и зеркальцами? Нет, брат, шутишь. Нам свыше велено плодиться и размножаться. Конвейерный способ воспроизводства, как ни крути, самый эффективный и дешёвый.

– Но человек не вещь! – Болтунов возмущённо засопел.

Алексей вяло усмехнулся:

– С чего ты взял? Все мы куклы наследника Тутти. Нами поиграются, сломают и выкинут. Не нужно себе льстить.

Павел зло скривился:

– Достала уже эта эстафетная палочка. Бежим, бежим, бежим по стадиону, а конца и края этой закольцованной дорожке не видать.

– Не расстраивайся. Конец будет. С надписью «финиш» крупными буквами, с грандиозным вселенским салютом и с бурными и продолжительными аплодисментами внеземных зрителей.

Носов, внимательно слушавший спор, покачал головой:

– Теперь – вряд ли. Салютовать-то нечем. Всё утонуло. Конец света наступит тихо, по-домашнему. Среди рыб и пузырьков воздуха, поднимающихся с поверхности того, что когда-то называлось человеческой цивилизацией. Вряд ли кто-то будет кричать как Чапаев: врёшь, не возьмёшь! Бог дал, Бог взял. Всё справедливо. Финита ля комедия.

– Скорее, конец трагедии, – поправил с серьёзным лицом штурман.

– Ну это как посмотреть. Если снизу, то да. А сверху всё это действо выглядит несколько иначе и смахивает на фарс.

Болтунов хмыкнул.

– Что-то мы с вами забрались в тёмный лес.

Елагин тихонечко рассмеялся.

– Летом все леса темны. Зимой нужно по зарослям шастать. Тогда и небо, и следы, и перспективы видны гораздо лучше.

Дубравин поспешил поддержать товарища:

– Во время спора в любом человеке рано или поздно просыпается Сусанин, и он заводит спор в непроходимое болото. Аргументы, доводы и факты заканчиваются, а гонор и ослиное упрямство – нет.

Павел насупился.

– Я-то думал, что в споре рождается истина.

– Она в нём умирает. Истине рождаться не нужно. Она была изначально. Это одна из божьих ипостасей, из его лиц. В споре отыскивается правда. И чем дольше спорят, тем глубже её закапывают.

– Получается, единство мнений лучше плюрализма?

– Когда оно основывается на истине – да. Но такое бывает только в сказке. Единство всегда обслуживает какую-то объединяющую сверхидею. Она может быть как хорошей, так и плохой. Но в единстве она присутствует всегда. Иначе для чего объединяться? Чтобы сообразить на троих? Рука миллионопалая нужна лишь тогда, когда её кулаку есть на ком отвести душу. Одним словом, рука эта знает, для чего она сжалась в кулак. Не будет идеи – не будет людей. Именно идея создала человеческое общество.

Алексей в свою очередь поддержал соседа по скамейке:

– Человеку свойственно заблуждаться, а признаваться в том, что он заблудился, – нет. Это разумное существо предпочтёт окончательно потеряться с концами, чем признаться, что не знает, где находится, куда дальше идти и что делать.

Назревал нешуточный спор, и дело могло кончиться серьёзной ссорой. Всех примирил молчаливый старик. Игорь Иванович по-стариковски кашлянул и подвёл итог:

– Наверное, для начала неплохо было бы остановиться и оглядеться. А там и мысли какие-нибудь в голову придут.

Спорщики остыли и улеглись. Остальные пассажиры вздохнули с облегчением и принялись устраиваться поудобнее – так, чтобы меньше затекали тела. Назвать себя членом экипажа ни у кого язык не поворачивался. Лодкой управляло течение. Оно-то и выполняло всю работу, скрывая и пункт назначения, и время, необходимое для того, чтобы его достичь.

Дубравин прислонился спиной к борту лодки, поджал колени и уставился немигающими глазами в закатное небо. Он отрешился от действительности, и сознание его поплыло в неизведанные глубины Вселенной. Сергей грезил наяву. Он, полулёжа, стал вслух произносить проносящиеся в его голове строчки. Всё это, если не вслушиваться, напоминало бред сумасшедшего:

Куда меня несёт судьба
В какой-то утлой тёмной лодке?
Вокруг меня стоит пальба,
И черти правят в околотке.
Изрубили всё мечами,
Копьями проткнули даль.
Все стоят за куличами,
Освящая свою сталь.
Воском плачут свечи в храмах,
Тихий шёпот по углам.
Стонут стёкла в старых рамах,
И царит повсюду хлам.
Пролетают мимо птицы,
Воет дикий зверь в лесах.
Спорят лысые царицы,
Кто спасует на весах.
А цари сидят на тронах,
В лицах растворив миндаль,
И толкуют о законах,
Глядя, как обычно, вдаль.
А под ногами битое стекло,
Бликуя, неприветливо искрится.
Да, наше время, видно, истекло —
Оно хитро, как старая лисица.
Зачем рожать того, кто никому не нужен,
И обрекать его скитаться по воде?
Скитаюсь я, – не болен, не простужен —
Как аргумент последний на суде.
Я – лишний человек цивилизации,
Изгой, которого отвергли люди,
Последний шаг к духовной деградации,
Всё проигравший в дьявольском пасьюте.
Меня вам не услышать никогда,
И совести своей вам не расслышать.
Горят огнями ваши города,
И флаги ветер день-деньской колышет.
И я ушёл. Не стал просить пощады —
Её не будет даже на кресте.
А на щеке твой след губной помады,
И строчки из молитв – на бересте…

Не на шутку встревоженный штурман растолкал бредящего майора и побил его ладонью по щекам.

– Очнись, Серёжа! Что с тобой? Что это было? Чревовещание?

Дубравин разлепил веки, моргнул и с удивлением уставился на товарища.

– Что случилось? Где я?

– Где-то в Северном полушарии, – шуткой ответил немного успокоившийся Елагин. – Я уж думал, у тебя лихорадка.

– Западного Нила?

– Тропическая.

– До тропиков ещё нужно добраться, – Сергей через силу улыбнулся.

Алексей кивнул.

– Доберёмся, если ты перестанешь нас пугать.

– Думаешь, в Южном полушарии цены на погребение ниже?

– Разумеется. Там зимой могилы копать легче.

– А если нас несёт в сторону Северного полюса, что тогда?

– Побываем там бесплатно.

– Получается, жизни наши ничего не стоят?

– С чего ты взял?

– Мы ведь ими за всё расплачиваемся. Ничто на земле не бывает бесплатным. Даже смерть.

– Ей-то что от нас нужно? – штурман болезненно поморщился. – Мне всегда казалось, что она социальный работник. Её услуги небесная канцелярия оплачивает.

Майор мотнул головой.

– Не уверен. Смею предположить, что на том свете нас ждёт счёт на кругленькую сумму.

– В таком случае предлагаю повременить со смертью. Как ты на это смотришь?

– Положительно, но под отрицательным углом зрения.

– Это как?

– Утопающих о самочувствии не спрашивают. Хотим мы или нет, а смерть стоит за нашими спинами и точит свою распрекрасную косу.

Елагин хрипло рассмеялся.

– Ничего, постоит и уйдёт.

– Ты веришь в это? – Дубравин вскинулся и впился в лицо штурмана воспалёнными глазами.

– Верю, – не отводя взгляда, ответил Алексей. – Без веры и надежды и жить не стоит. Лучше сразу в гроб лечь.

– В какой? Разве только в этот, – майор постучал ладонью по днищу лодки, – в братский.

– Ложись спать, Сергей. Утро вечера мудренее.

– Мне всегда казалось, что наоборот. Утро – неисправимый романтик, а вечер – битый реалист.

– А день кто?

– Надежда в пальто, – майор тихонько рассмеялся.

Штурман усмехнулся.

– А ночь?

– Надежды дочь.

– Да ты поэт.

– Есть немного.

– Серьёзно?

– В школе писал одноклассницам рифмованные запис-ки и посвящал им стихи.

– Ну и как? Успешно?

– Они вышли замуж за прозаиков.

– Сочувствую.

– Не стоит. Я нашёл Вику – безо всяких стихов и записок.

Штурман улыбаясь покачал головой.

– Выходит, ты, Серёжа, счастливый человек.

Дубравин задумчиво поглядел на усеянную мусором воду.

– Я им был. Три дня назад.

– Испытав счастье однажды, уже нельзя называть себя несчастливцем. Это как звание олимпийского чемпиона – навсегда.

– Ты говоришь это для самоуспокоения.

– Может быть. Предложи лучший вариант.

– Ложимся спать, дружище, – скомандовал майор, – пока нас проснувшиеся русалки не покусали. Наши голоса разносятся над морскими просторами как комариный писк над лягушачьим прудом.

Товарищи улеглись, но ещё долго не могли заснуть – ворочались и покашливали, размышляя о завтрашнем дне. Что он им готовит: голгофу или спасение?

Глава пятая
Вика

Когда нас припирают к стенке,

Мы волком мечемся, рыча.

И замыкаемся в простенке,

Ища душевного врача.

Придя с берега домой, Виктория опустилась в кресло и просидела так целый час, уставившись в одну точку. Брат и сестра, понимая, что матери несказанно тяжело, ушли на улицу – гулять и рассказывать друзьям и подругам о том, как провожали отца. Все, кто их знал, удивлялись, глядя на их непохожесть друг на друга. Егор был спокойным кареглазым блондином, а Лена – живой голубоглазой брюнеткой.

«Как спасти детей?» – в голове Дубравиной пульсировал один и тот же вопрос. На душе у неё скребли кошки. Сергей был сильным и умным мужчиной, а Лена и Егорка не могли постоять за себя. Они надеялись на мать. И она не имела права их подвести.

Виктории никак не удавалось уместить в сознание тот факт, что одни люди могут вот так вот просто обрекать других людей на гибель по воле какого-то придуманного ими самими жребия. У неё не укладывалось в голове, как можно посылать кого-то на смерть, а самим продолжать жить: дышать, улыбаться, любить. Всё её прежнее понимание жизни полетело под откос и зависло вверх колёсами в какой-то вязкой, липкой безнадёге. Но делать было нечего. Нужно было думать о будущем, о спасении – себя и детей.

Вика вскипятила во дворе на костре воду, заварила щепотку дефицитного чая, припрятанного на чёрный день, и села у маленького полуслепого окошка. По нему ползла одинокая задумчивая муха. «Хорошо мухе, – подумала Дубравина, – куда хочет, туда и летит. Никто ей не указ, и никакого жребия тянуть не нужно. Нет у мух ни государства, ни государственности, ни обязанностей. Одни права. А у нас что? Не успеешь на свет появиться, а тебя уже тащат в светлое будущее: цепляют на грудь значок или повязывают на шею галстук. Служи отчизне, дитя! Эх, жизнь – грусть-тоска…» – Виктория машинально проследила за полётом свободной, как ветер, летуньи. Но та далеко не улетела. В тёмном углу её поджидал паук в паутине. На этом свобода выбора мухи подошла к концу. И как она ни трепыхалась в липких тенётах, как ни просила пощады, паук был непреклонен.

Дубравина усмехнулась и вслух посетовала:

– Такой миф этот членистоногий развенчал, такую сказку разрушил. Нет на земле свободы никому. Одни насекомые поедают других. Зверь рвёт зубами зверя. Птица заклёвывает насмерть другую. Рыбы пожирают рыб. А человек – человека. Таковы законы природы. Увидеть бы этого законодателя и задать ему вопрос: вы сами-то нормальный? Неужели нельзя было устроить всё как-то иначе? Например, питаться воздухом. Всюду пищевые цепочки. И все им аплодируют: значит, так надо. Кому надо? Создателю или его созданиям?

Приоткрылась дверь, и в образовавшуюся щель заглянула Викина соседка – Валерия Светличная, сорокавосьмилетняя брюнетка обыкновенной внешности.

– Привет, Вик. Что делаешь? Кипятком рот полощешь?

– Чаем, – равнодушно ответила хозяйка.

– Да ну?! – удивилась Светличная, проходя в комнату. – Где ты его раздобыла? Ах да, я ведь и забыла, что по профессии ты археолог. Откопала, получается. Давненько я чай не пила.

– Припрятала после потопа, вот и сохранился. Берегла на праздник, а вышло вон как…

– Не кисни, мать. Жизнь тебя ещё наотмашь не била. Попадёшь ей под руку всерьёз – по-настоящему взвоешь. Я-то знаю, получала от неё не раз. Я тоже одна, и у меня, как у тебя, двое детей. Кручусь как могу. То крыша потечёт, то с крысами воюю. Эти твари вконец обнаглели. Ни в грош людей не ставят. Но я ничего, приноровилась. Бывает и хуже. Как у тебя с грызунами?

– Я кошку завела. Пока помогает.

– Так и я кота приютила. Но он от меня сбежал, крысы довели.

– Значит, у тебя место такое – крысиное.

– Это как?

– Благополучное. Крысы в плохих местах не живут, инстинкт самосохранения не позволяет. Радоваться должна, а не жаловаться. Сама знаешь, как плохо обстоят сейчас дела с земельными участками. Всё разобрано, никуда не подступиться.

– Чаем угостишь? – Лера сглотнула слюну.

– Садись, раз пришла, – Дубравина кисло улыбнулась, пододвигая вездесущей соседке пустую кружку. – Кипяток в котелке, заварка, как видишь, в банке. У нас самообслуживание.

Непрошеная гостья налила себе чаю и потянулась за морковкой – после потопа все приучились пить чай со сладкими овощами, так как производство сахара приказало долго жить и никто не торопился его возрождать, понимая, что дело это хлопотное и в нынешних условиях бесполезное. Проще заменить сахар чем-нибудь другим. С солью, слава богу, «благодаря» океану проблем не было.

Валерия сделала глоток и закатила глаза от блаженства.

– Давно забытый вкус. Может, у тебя ещё и кофе сохранился?

– Я давно выменяла его на картошку, – Вика бесцветно усмехнулась.

– Как ты умудрилась сделать запасы?

– Наш дом разрушил второй мощный толчок. Ну а я пос-ле первого отправила детей на улицу, а сама собрала в дорожную сумку всё, что попалось под руку. Оказались в ней и кофе с заваркой.

– А я сразу убежала. Я такая трусиха. А мальчики мои в это время были на работе, они ведь у меня лбы здоровые. Вот и остались мы с голым задом, кое-как построили лачугу. Если б не сыновья, и её бы не было. Да ты была у меня, сама видела мои «хоромы», – Светличная на секунду задумалась. – Живём неподалёку, а крысы лезут только ко мне. Странно.

– Им виднее.

– Ну-ну. Кто ж спорит, – посерьёзневшая гостья внимательно поглядела на хозяйку. – Ты сегодня какая-то бледная, задумчивая.

– Задумаешься тут, – Дубравина через силу улыбнулась. – Детей нужно спасать, а как, ума не приложу.

– Вот и не прикладывай. Пускай всё идёт своим чередом. Я тоже раньше пыталась прыгнуть выше Лондонского моста и всякий раз при падении разбивала в кровь себе колени. Бесполезное занятие – вязать варежки из проволоки. Во-первых, кто их будет носить? Во-вторых, как и чем их вязать? В-третьих, вязальщице нужно проверить голову: на той ли планете она родилась? Запомни, Вика: тем, кто родился на Абрикосовой или Виноградной улице, нечего делать на Пикадилли. Стой в тени на Тенистой и не суй свой нос на Солнечную. Обгоришь и облезешь.

Виктория тяжело вздохнула.

– Вся человеческая жизнь – вечная кольцевая. Казалось бы, отъехал от опасного места, от негатива, и вдруг натыкаешься на него вновь.

Валерия недовольно скривилась:

– Брось ты эти угнетающие мысли, подруга. Нам гор с места всё одно не сдвинуть. Чего ж пупы надрывать и переживать понапрасну? Когорты добрых молодцев головы свои сложили, пытаясь вытащить человечество на свет божий. И что? Где оно, это распрекрасное человечество? А я тебе скажу, где оно, – Светличная зло стрельнула глазами.

– Давай обойдёмся без анатомических подробностей, – Дубравина поморщилась. – И без того черноты в жизни хватает.

Лера не стерпела и взвилась рассерженной перепёлкой:

– Да разуй ты глаза! Люди всегда так жили. Одни шли в огонь и воду и сгорали и тонули, а другие преспокойно сидели в полудрёме под деревцем или на бережку, болтая в воде ногами.

Виктория скривила губы подобием усмешки:

– Выходит, жертвенные чистые и светлые души напрасно уходят в мир иной со словами «живите, люди…» А люди не живут, а существуют. Обидно, досадно, неправильно. Получается, что в жертву себя приносят лучшие, а жить остаются посредственные. И в чём тут смысл?

Светличная неопределённо пожала плечами:

– В проявлении человеческих качеств. В чём же ещё? Без них все вообще позабудут, что они люди, а не тараканы за печкой. Плохо только, что положительный пример награждается одной лишь светлой памятью. Большего ему не достаётся. Люди долго не горюют, приступы сентиментальности недолговечны и редки. Все заняты своими делами.

– Не чужими же заниматься, – Вика через силу усмехнулась. – Свои дела и греют по-свойски.

– Всё-таки есть в тебе проблески разума, – Валерия ободряюще улыбнулась. – Ты всё понимаешь, только принять многого не хочешь. Ясно, в тебе говорит молодость. Доживёшь до моих лет – растеряешь свой никому не нужный максимализм окончательно и бесповоротно. Я тоже через это прошла.

– Мне бы этого не хотелось.

– Пойми, дурёха, на серой посредственности весь мир и держится. Это его основа и питательная среда. Все эти мимолётные герои не более чем искромётный эпизод в жизни общества. Его тягловой силой являются обычные люди. Не героические, не жертвенные и не особо честные. Ну, так заведено всем человеческим существованием. Есть языки пламени, взлетающие высоко и тут же опадающие, а есть угли, которые могут тлеть долго и экономно. Чуешь разницу? Не может человечество брать за основу ни праведников, ни злодеев. Всегда и везде всё цементируют середняки, в которых намешано всякого: и доброго и злого.

– Сделать бы всему человечеству обезболивающую прививку – общую, одну на всех. Живи и радуйся.

– Чему? – Светличная иронично сморщила нос.

– Тому, что жив, – Дубравина обхватила горячую кружку холодными ладонями и задумчиво поглядела сквозь соседку.

Валерия недовольно скривилась:

– Много ли радости принесёт человеку жизнь без болевых ощущений? Люди сотканы из них и вряд ли когда-нибудь захотят отказаться от боли и страданий. Более того – именно в страданиях они и ощущают пик наслаждения. На них снисходит такая острая жалость к себе, которая не сравнится ни с какой эйфорией. Не знаю, почему и для чего природа заложила в человека такую мину, но раз она в нём присутствует, значит, так тому и быть. Не нам решать, каким должен быть человек. Общество может лишь предлагать и насаждать варианты поведения и свод правил и морали. А человек поступит так, как ему повелит его рассудок, исполосованный рубцами чувств и нелогичности. Даже самые, казалось бы, предсказуемые люди в самый ответственный момент могут поступить не так, как предполагалось. Состроят козью морду и дёрнут стоп-кран, а то и пустят весь состав под откос. И что ты будешь с этим делать?

Дубравина повела плечами:

– Вероятно, всему виной интриги и затронутые интересы. Чего бы ради человеку взбрыкивать ни с того ни с сего?

– Э, нет, подруга. Думается, что всё гораздо глубже и сложнее. Природа человеческого мозга не изучена людьми и на сотую долю процента. В нём существуют такие провалы и такие вершины, куда нам не заглянуть никогда.

– А чего туда заглядывать? Нас туда звали? – Виктория тоскливо поглядела в окно.

Лера многозначительно усмехнулась:

– Человек никогда не устанет искать предела своим возможностям. И природа с ухмылкой направляет его по ложному следу – водит по ближайшим кругам сознания, всякий раз меняя в них декорации. Ну а к глубинам она его не подпускает. Кто нечаянно туда оступился, сходит с ума – такова плата за приоткрывшуюся завесу тайны. Природа всё продумала и предусмотрела, её не обмануть. Вместо этого мы обводим вокруг пальца себя и при этом считаемся умными и образованными людьми. На самом деле мы ни черта не знаем и ничего не смыслим в этой жизни. А она идёт по одному и тому же сценарию веками.

– Но ведь тебе тоже хочется спасти своих детей, хочется, чтобы они были счастливы и здоровы!

– Ну а кому этого не хочется? Только вот ни одному человеку за всю историю человечества отчего-то так и не удалось прожить свою жизнь счастливо. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, а получается всё время ад.

Дубравина задумчиво покачала головой:

– Как-то грустно всё это. Ты рожаешь детей, а общество забирает их у тебя. И ты чувствуешь себя каким-то инкубатором на ножках.

Светличная поморщилась:

– Ну а что ты хочешь? В любом обществе существуют свои интересы и приоритеты. Все мы винтики и болтики в огромном конструкторе. Никогда ни дети наши, ни мы сами не станем свободными художниками.

– Но почему?

– Потому что среди нас всегда будут и Карабасы-Барабасы, и Пьеро, и Мальвины, и Артемоны. Мы разные. Нас всегда будет звать на подмостки труба Карабаса-Барабаса – владельца кукольного театра. И мы выйдем. А если не выйдем сами, то нас вынесут. И возможно, вперёд ногами. Никто на этой планете не даст человеку ни воли, ни свободы передвижения. Повсюду правила и границы. Даже в наших непростых условиях инициативные жители некоторых городов хотят провозгласить их независимость. Им не терпится отделиться от остальных, особенно от центра – от Красноярска. Всем хочется оттяпать себе кусочек хоть какой-нибудь власти над людьми.

– А нельзя ли как-нибудь уменьшить аппетит этих Карабасов-Барабасов? Они ведь едят как не в себя.

– И кто же это сделает? Пьеро? Артемон? А может быть, Буратино? Нет, моя дорогая, ничего у нас не получится. Всё будет так и не иначе. Так было издревле. Верхи дурачатся, а низы артачатся. И где-то посередине находится консенсус, устраивающий и элиту, и простонародье. Будешь помалкивающей и никуда не лезущей черепахой Тортиллой – проживёшь триста лет и умрёшь в своём тихом заросшем тиной пруду.

– Ты не ответила на мой вопрос, Лера, – Вика с тревогой вгляделась в разгорячённое лицо соседки. – Ты собираешься спасать своих детей или пустила всё на самотёк?

– Они мои лишь номинально, – Светличная поглядела Вике прямо в глаза. – И что бы я ни делала, как бы ни старалась, мне их своими не сделать, у них своя жизнь. Да, я их родила. В хорошие времена они благодарили меня за это, в плохие – укоряли за то, что появились на свет. Государство наложило на них свою заботливую лапу, дало им образование и указало направление пути. Вот они и топают по нему как могут, и я им больше не указ. Взрослые они у меня, самостоятельные. Они знают, что я родила их, и этого мне достаточно. Как сложится их судьба, я не знаю. Я и свою-то и на день вперёд не смогу угадать. Знаю я лишь одно. Каждый человек уходит куда-то – в вечность или в другое измерение, не суть – в одиночку и по своему, только ему предназначенному пути. Уйду по нему и я, когда призовут. Уйдут и мои дети. И срока не знает никто. И это величайшее благо для человека. Такие знания убивают лучше всякого яда. Они травят тебя и не дают ни о чём думать.

– С этим я согласна. И всё-таки ты говоришь о страшных вещах, которые я не могу принять. Твои слова опрокидывают моё сознание.

– Тебе придётся их принять, чтобы остаться в здравом уме. Иначе в нынешних реалиях лишишься рассудка, свихнёшься от горя. Я сказала тебе правду. Да, она беспощадна и жестока, но лить тебе бальзам на раны я не собираюсь. Чем быстрее ты осознаешь реалии сегодняшнего дня и примешь объективную действительность, тем скорее отойдёшь от края пропасти. Я давно смирилась с этой жизнью, советую и тебе поступить так же. Поверь мне и прими всё как данность. Я тётка не раз битая, как игральная карта. Лежу потихоньку вместе с остальными задницей кверху и не отсвечиваю. Чем реже поворачиваешься к неприятностям лицом, тем меньше тебя бьют. Отвернись, прикинься рубашкой – и останешься цела. Битая карта никому не нужна.

Взгляд Дубравиной подёрнулся тоской.

– Ты вконец остервенела, Лера. Разве можно так рассуждать?

– Нужно! – Светличная решительно ударила ладонью по столу. – Жизнь слюнтяйства не прощает. Она прижигает нам мозг калёным железом и спрашивает за каждую мелочь с максимальной строгостью.

– Но ведь дети, семья… – Вика замялась. – Они – наша единственная опора.

– Я не так давно поняла, – Валерия, задумавшись, задержала взгляд на угольке, выпавшем из печи, – что человек не может опираться лишь на семью как на единственную опору и основу в жизни. Это чревато для него страшными последствиями. Её легко потерять. Навсегда, безвозвратно, трагически. Окружающие с готовностью и удовольствием тебе в этом помогут. Или государство, или стихийное бедствие. Тут уж кто быстрее подсуетится.

– Зря ты так. Люди стремятся помочь друг другу.

– Искренне? Бескорыстно? От чистого сердца?

– Наверное.

– А ты спроси их об этом. Им просто приятно сознавать, что у них таких проблем нет, и чувствовать себя выше того, кому требуется помощь. От подобной помощи человек получает удовольствие. Я называю это состояние «синдромом помогающего». Мы бросаемся, часто бестолково, что-то делать, кидаемся в гущу событий – на адреналине, в запале, суетясь и толкаясь. Через какое-то время это начинает нас тяготить и мы стараемся потихоньку улизнуть восвояси. Как говорил Жванецкий, вошли в чьё-то положение и оставили его в его же положении. А всё почему? Потому, что срабатывает другой синдром – усталости. Свою рубашку и стирать, и гладить привычнее.

– Ты меня не переубедишь, – Дубравина, посеревшая лицом, глянула соседке в глаза. – Я буду биться за своих детей. Я их родила, я за них и горой встану.

Лера грустно покачала головой:

– Я в этом не сомневаюсь. Только помни, что их у тебя двое. А если жребий разделит их? Кого-то одного придётся всё равно оставить. Или что, ты готова из-за одного чёрного квадратика угробить и себя, и другого ребёнка? Очнись, ненормальная, ты забрела не в ту степь.

– Я обязательно что-нибудь придумаю.

– Все мы так говорим, чтобы успокоить себя. А выходит так, как угодно судьбе.

– Не нужно всё списывать на судьбу, Лера. Судьба – это загипсованные памятью поступки. Они так или иначе влияют на всю нашу дальнейшую жизнь.

– Сказано красиво, но глупо. Если бы всё зависело только от нас, уйма людей дожила бы до глубокой старости. Но ведь этого не происходит.

– Пускай всякий прокрутит в голове свои неприглядные делишки и тогда поймёт, как важно вовремя понять, что ты свернул не на тот путь.

– Опять двадцать пять! – Светличная обиженно поджала губы. – Ну не может человек переть против государственной машины. Она его всё равно раздавит. Да так, что от него и мокрого места не останется. Говорю тебе, помалкивай. Авось всё и устроится само собой.

Валерия допила чай, попрощалась, мышкой юркнула к двери и растворилась за ней, как утренний туман в лучах солнца, оставив после себя висящую в воздухе недосказанность.

Глава шестая
Конец плавания

Всевышнего мы молим о спасении,

Когда врезаемся судьбой в девятый вал.

Нам божий перст пошлёт благословение.

Как этот жест для человека мал…

На третьи сутки медленной казни, всё больше превращающейся в пытку, никто уже не разговаривал. Все лежали вповалку и пребывали в каком-то бредовом полусне. Сергей пристроил голову мальчишки себе на колени и в полузабытье перебирал его непослушные просоленные вихры, вспоминая сына. Дубравин всё больше погружался в неопределённость полусонного равнодушия. Он понимал, что рано или поздно наступит время, когда все они потеряют нить сознания и забудутся глубоким предсмертным сном. Окончательно обессилев, майор положил руки на борт лодки, упёрся в них лбом и поплыл куда-то в каком-то радужном свечении. Он поднимался в этом странном призрачном свете выше и выше, будто впав в транс и зависнув между небытием и явью.

Ему пригрезилось Викино лицо, с ямочками на щеках, улыбающееся и какое-то особенно родное. Оно медленно, плавно уплывало куда-то вдаль. Следом за ним мимо Сергея проплыли лица дочери и сына. Сон был светлым и чистым. «Я снова вернулся домой…» – тихим ветром прошелестело в голове Дубравина, и он проснулся будто от толчка. Действительность быстро привела его в чувство и отрезвила. Не было никакого дома, жены и детей. Вокруг темнела всё та же бескрайняя синева моря, густо усеянная плывущим в одном направлении с лодкой мусором. Товарищи по несчастью были недвижимы и не издавали ни звука.

Улыбка сошла с лица Сергея словно лавина скопившегося снега с покатой крыши. Перед глазами вновь всё поплыло и стало размытым, неестественным, потусторонним. Дубравину стало тепло и уютно в этом состоянии. Ему больше незачем было приходить в себя. Его сознание приняло переход в иной мир и перестало бороться.

Вдруг сквозь наваливающееся забытьё прорвался чей-то крик. Потом ещё и ещё. Усилием воли Сергей разлепил веки, ему очень не хотелось возвращаться в реальность. Дубравин окинул взглядом морские просторы – никого. Тогда он поднял глаза к небу и сначала даже не понял, не осознал увиденного. Чуть впереди, там, куда их несло течением, высоко парили какие-то птицы.

Майор осторожно переместил Димкину голову на скамейку и склонился над Елагиным – тот лежал возле его ног на дне лодки и не подавал признаков жизни.

– Эй, штурман… – просипел Сергей, слыша свой севший голос будто со стороны. – Ты жив?

Дубравин стал трясти товарища за плечо. Моряк зашевелился, открыл глаза и забормотал какую-то несуразицу.

– Иду-иду… Моя очередь?.. Куда мне?..

– Очнись, Елагин, – майор потрепал морского волка по щекам. – Мы же ещё не попрощались.

Взгляд штурмана стал осмысленным.

– Фу ты… – Алексей приподнялся на локте. – Я уж думал, что меня на Страшный суд зовут. А это ты. Где мы?

– Явно не на пляже.

– Раз шутишь, значит, ещё способен мыслить, соображать. Как Климкин? – Елагин поглядел на спящего пацана. – Жив?

– Был жив, – ответил Сергей и, пощупав у мальчишки пульс, попытался улыбнуться, но вышла лишь жалкая гримаса. – Живой, чертёнок.

– Ты чего меня с того света вызвал? Я уже погранконтроль проходил.

– На таможне проблем не возникло?

– Нет там таможен. Пропускают голышом и с пустыми руками.

– Ладно, после расскажешь про свою загробную одиссею.

– А тебе ничего не привиделось?

– Нет. Только какой-то разноцветный искрящийся туман.

– Получается, ты от меня отстал, майор. Цепляешься за жизнь, Серёжа? Это похвально, но зачем же будить остальных? Чтобы дольше помучились? Я знал, что в органах работают добрые и отзывчивые люди, однако всё-таки надеялся, что встретил в твоём лице исключение. Но нет. Ты раб системы, Сергей.

– Погляди, Лёша, птицы! – Дубравин вспомнил, зачем растормошил товарища.

Штурман приподнял голову и мутными воспалёнными глазами уставился на небо. И тут взор его просветлел.

– Это альбатросы, – Елагин сел на скамейку и, опустив взгляд ниже, широко улыбнулся. – А вот и бакланы. Они обычно летают над самой водой. Где-то неподалёку суша, птицы не залетают далеко в открытое море. Правда, во время миграции они способны преодолевать значительные расстояния. Но это не наш случай. Эти морские пернатые никуда не торопятся, они у себя дома. Может, нас принесло обратно к материку?

– Скоро увидим. Только как нам это поможет?

– Два раза не вешают.

– На этот раз нас утопят как кутят. Повесят камень на шею и столкнут в воду.

– Хоть какое-то разнообразие.

Дубравин из-под руки вгляделся в океанскую даль и сам себе задал вопрос:

– Никак не пойму, что это за полоска на горизонте. Это дымка или обман зрения?

– Да нет, Серёга, – Елагин присоединился к разглядыванию бесперспективных перспектив, – это что-то другое. Сдаётся мне, птицы прилетели именно оттуда. Нас несёт как раз в ту сторону. Нужно поднимать остальных членов экипажа. Вскрываем космические капсулы и будим товарищей. Полёт приближается к концу, пора занимать места согласно штатному расписанию.

Майор и штурман принялись приводить в чувство мореплавателей – одного за другим, по очереди. Постепенно очнулись все, кроме старика, – он скончался, не вынеся физических и нравственных мучений. При смерти был и пекарь Носов. Едва разлепив веки, он хрипло застонал и, никого не узнав, снова закрыл глаза.

– Отходит, бедняга, – доктор Коломийцев измерил у Ивана пульс и поглядел на Елагина. – Зря вы его разбудили, только продлили предсмертную агонию.

– А что с ним?

– Вероятно, сердце не выдержало, он ведь далеко не юноша. Я сам едва в себя пришёл. Ещё немного, и все бы мы отправились к праотцам, – Жора наморщил лоб и посетовал: – Эх, воды бы ему пару глотков. Да где ж её взять-то? Обезвоживание – штука коварная, быстродействующая. А ещё сказалось недоедание. Жизнь впроголодь сил не прибавляет. Что он видел в своей пекарне кроме хлеба? Человеку требуются и овощи, и фрукты, и мясо. Все мы тут в какой-то степени доходяги. Нас, можно сказать, вывели из лагеря и погнали по этапу.

Дыхание Носова, и без того слабое и едва приметное, стало вовсе незаметным, и вскоре было ясно, что пекарь навсегда покинул товарищей по несчастью. Это событие удручающе подействовало на оставшихся в живых. Какое-то время они молчали, не глядя друг на друга и думая о том, что скоро и они вот так же преставятся и на веки вечные затихнут на дне своего плавучего деревянного гроба – до того момента, пока океан не похоронит их в своей глубокой тёмной могиле.

Через час стало понятно, что лодку несёт к суше. Осунувшиеся мореходы, изнурённые выматывающим плаванием, молча разглядывали постепенно приближающийся берег. У них не осталось ни сил, ни эмоций. Всё происходило словно во сне.

– Эта земля какая-то безжизненная, – вполголоса заметил Дубравин, – нет на ней ни растительности, ни гор, ни холмов. Но как же высоко её берега возвышаются над водой! – Сергей облизал пересохшие губы. – Как же мы заберёмся туда? Повсюду всё обрывистое, почти отвесное, а до верха, судя по всему, метров пять. Не сможет обессиленный человек забраться на такую высоту.

Болтунов кивнул:

– Странное местечко, жуткое. Поглядите, сколько мусора скопилось возле берега. По нему пешком ходить можно, – Павел вгляделся в надвигающуюся на них «Великую Китайскую стену» и от изумления вскинул на лоб брови. – Да это же мусор! Один только мусор! Это не суша, это плавучая помойка! Искусственный остров как поплавок, держащийся на воде. Ну дела!

– Глядите, на берегу показались какие-то люди! – Егор Строев указал рукой чуть в сторону от того места, к которому несло лодку. – Они машут нам – приветствуют.

– Надеюсь, это не людоеды, – Болтунов сделал попытку засмеяться, но издал лишь хриплое прерывистое рычание. – Кто-нибудь хоть что-то понимает? Это явно не материк.

Елагин через силу улыбнулся:

– На гавайцев они не похожи. Да и не ели они капитана шлюпа «Резолюшн», Высоцкий спел об этом для красного словца. Кука просто убили. Он не сумел избежать конфликта с туземцами, вот и поплатился головой.

– Возможно, суша простирается за полосой мусора, – предположил инженер Бояринов. – К берегу прибило течением и выбросило штормами наружу огромное количество всякой всячины. От этого и образовался такой обрывистый искусственно-естественный берег.

– Логичный вывод, – поддержал товарища доктор Коломийцев.

– Но что же это за суша? – Евгений зябко поёжился.

– Вероятно, ад или чистилище, – в шутку предположил Болтунов. – На рай она не похожа.

От лица Егора отхлынули остатки крови, и оно стало мертвенно-бледным.

– Выходит, мы умерли и не заметили этого?

– А ты предпочёл бы разглядеть смерть во всех деталях? – Павел попытался усмехнуться растрескавшимися губами.

– Вот ещё. Она ведь не картина знаменитого художника.

– Как знать. Кто-то же её придумал.

– А бредить не так уж и страшно, – Сергей ущипнул себя за руку и сделал удивлённое лицо. – Но почему я чувствую боль?

Штурман кисло улыбнулся:

– Никто не говорил, что на том свете будет легко, просто и безболезненно.

– Стоп! – Жора поднялся на неверные ноги и, покачнувшись, едва не упал на дно лодки. – Хватит всем вместе сходить с ума.

– Поодиночке трогаться умом скучно, – майор вымучил кривую улыбку. – Сообща съезжать с катушек веселей. Тебе самому-то, док, так не кажется?

Коломийцев махнул рукой и тяжело опустился на скамью:

– Делайте что хотите. Сами же потом ко мне на карачках приползёте за порошком от идиотизма.

Когда лодку поднесло к тому, что первоначально было принято за сушу, в действительности оказалось, что это и не берег вовсе, а нагромождение всевозможного плавучего мусора.

– Добро пожаловать на Мусорный архипелаг, братья! – прокричал сверху рыжеватый мужчина средних лет. – Мы вам сейчас верёвочную лестницу скинем, по ней и подниметесь. Только лезьте по одному, а то нам не удержать.

– Вот и Вергилий нарисовался, – задумчиво произнёс Елагин, хватаясь за мусорный уступ. – Появления Беатриче мы, судя по всему, не достойны.

Через десять минут восемь скитальцев уже стояли на странном мусорном берегу. Оглядев прибывших, рыжеватый мужчина ободряюще улыбнулся и спросил:

– Неотложная помощь кому-нибудь требуется?

Кое-кто из товарищей по несчастью мотнул головой, остальные промолчали, ещё не веря в спасение. За всех ответил неугомонный Болтунов.

– Нам требуется усыновление, – журналист вылепил губами подобие улыбки. – Сироты мы, всеми брошенные.

– Знакомая история, – рыжеватый спаситель рассмеялся. – Мы тут все сироты. Нас всех усыновил и удочерил Мусорный архипелаг. Теперь и вы его дети. Меня зовут Николай Забалуев, – буднично представился общительный незнакомец. – Я – старший наблюдатель патрульной группы. А это мои товарищи, – он кивком указал на своих молодых напарников, – Евгений и Марина. Они хорошие ребята и часто помогают таким, как вы. У нас тут приют для неприкаянных бродяг.

– И много таких тут собралось?

– Немало.

Николай и Марина помогли Евгению спуститься в лодку, и тот, выломав скамейки, обвязал их верёвкой. Его напарники быстро и ловко подняли доски на берег, затем подсобили своему товарищу вскарабкаться обратно. Проявив чудеса сноровки, он, почти не пользуясь верёвкой, спокойно и деловито поднялся на мусорную кручу.

– Женька когда-то занимался скалолазанием, – пояснил Забалуев. – Из лодочных скамеек получаются неплохие строительные инструменты. Кое у кого есть ножи и бруски для их заточки, и наши умельцы умудряются вырезать на этих досках зубцы. Такими самодельными инструментами можно выпиливать из мусора довольно большие куски. Позже я расскажу, для чего они нужны. – Николай ещё раз осмотрел приплывших и предложил компромисс: – Знаю, у вас накопилось множество вопросов. Но время идёт и нам нужно двигаться в сторону города.

– Города? – Болтунов удивлённо повертел головой. – А где он?

– Неподалёку, – Забалуев махнул рукой в нужном направлении, – за мусорными барханами. Предлагаю общаться на ходу. Голос у меня громкий, надеюсь, всем будет слышно.

Спасённые моряки и их спасители двинулись вглубь архипелага. Скитальцы по очереди прикладывались к литровой бутылке с водой, которую им дали новые знакомые. Им самим приходилось экономить воду, и при всём желании они не могли вдоволь напоить пришельцев.

Дубравин шагал как во сне. Он никак не мог поверить в такое чудесное спасение. «Быть может, мы умерли и попали на тот свет, а наши провожатые – ангелы из небесной стражи? – думал он, с трудом переставляя отвыкшие от суши и ослабевшие ноги. – Но почему тогда мы идём по какой-то огромной нескончаемой свалке, а не по какому-нибудь цветущему лугу? Неужели это человеческие грехи? Интересно, много ли в этих кучах моих прегрешений? Куда нас ведут? На оформление? На Суд? На помывку и переодевание? И во что же тут переодевают? В тюремную робу или в больничную пижаму? Не сон ли это? – майор снова попробовал себя ущипнуть и поморщился, ощутив боль. – Похоже, что не сон. А даже если и сон, то очень реалистичный. Возможно, наши бездыханные тела в это самое время лежат на дне лодки. Что же мне сказать Богу, когда его увижу? Или мы будем разговаривать с его подручными? Интересно, много ли в небесной канцелярии служащих? Знать бы, какие они. Добрые или злые? А сам я какой? Вероятно, разный. И всё-таки, как оправдаться? Хотя я вроде бы ничего плохого в земной жизни не сделал. А сделал ли я что-нибудь хорошее? Никогда не задумывался над этим вопросом. А надо было. Теперь уже поздно сочинять новую биографию, придётся получать воздаяние по старым счетам.

Но ведь все люди так или иначе грешны. У каждого за пазухой лежит какой-нибудь камушек, ну хотя бы песчинка. Жить среди людей и быть кристально чистым не получится. Не испачкаешься сам – замарают другие. Так вываляют в грязи, что родная мама не узнает. Я и сам становлюсь неуправляемым, когда выхожу из себя. Не узнаю ни своего характера, ни своего нутра. Бывает это редко, но бурно. Я долго терплю и, наконец, взрываюсь. Скопившиеся эмоции захлёстывают, и я будто лечу в какой-то тёмный провал, в котором пахнет сыростью и прелой плесенью. Значит, если все из нас грешны, то нас ведут в преисподнюю. Тогда эти кучи мусора вполне объяснимы и логичны. Вряд ли бы их разместили у ворот рая. Сколько же мусорщиков тут потрудилось? Какой же титанический труд пришлось проделать, чтобы собрать в одном месте такую необъятную кучу мусора. И к чему тогда готовиться? К козням чертей? Кто тогда наши провожатые? На чертей они не похожи. Вероятно, это сталкеры. Проводники в ад. Если адские котлы существуют, то им тут самое место. Вон сколько растопки вокруг. Пейзаж, достойный кисти пьяного маляра. Сюрреализм в этом чудном местечке явно в проигрыше. Такие декорации мог придумать только сам дьявол или его креативные помощники.

А если он меня спросит, чего мне на земле честным человеком не жилось, что мне ему ответить? Что я всегда был честен? Но ведь это не так. Иногда приходилось и врать. Ну а привираем мы постоянно. Не для того чтобы кого-то обидеть, а ради разнообразия. Для цветного восприятия жизни. Однако в главном я почти всегда был честен. По крайней мере, перед самим собой. Уж если я плохой человек, то многие из тех, кого я знавал, вообще сволочи, мерзавцы и подонки. А если я лишился рассудка? Тогда куда я иду? Разве может умерший человек сойти с ума? Почему я хожу и двигаю руками? Получается, я жив? Возможно, я потерял сознание и нахожусь в пограничном состоянии, между жизнью и смертью. Явь смешалась со сном, и я никак не могу разлепить веки. Я ведь мыслю, следовательно, продолжаю пользоваться своим умом. Или это уже нечто другое? Однако как тут тепло и спокойно… Неужели здесь такой хороший и ласковый климат? Или сюда долетают остатки жара от печей преисподней? – майор подставил бледное лицо под порыв ветра. – А если этот небольшой и ненавязчивый ветерок дует со стороны райского сада? Что, если пойти в том направлении, откуда он тянется лёгким, приятным дуновением?

Нет! Вздор! Чушь! Небылица! Всё-таки нас ведут на зачитывание приговора – к дьяволу. Интересно, во чтоодет сатана? В костюме он или в чёрном плаще? Хотя какая разница? Мы же не к Вячеславу Зайцеву идём, и пре-исподняя не дом моды. Не скажу, что мне страшно, просто чуточку не по себе. А если бесы забросают нас камнями? Хотя откуда тут камни? Тогда что же с нами сделают? Заставят слушать какой-нибудь воспитательный концерт? Так их и на Земле хватает. Или зачитают сроки наказания и отправят по этапу по кругам ада? Знать бы, в какой определят меня. Наверное, туда, где отбывают срок те, кто так и не разобрался, каков он.

Если человек никому не делал ни добра, ни зла, то он должен, по идее, попасть в чистилище. Но православных туда не принимают. По ним всегда ад плачет. Может быть, прикинуться иудеем? И что мне это даст? Меня отправят к Богу-Отцу? Но я и Сына-то ещё не видал. А про Святого духа вообще промолчу. Каков он хотя бы на запах? Ладаном пахнет или чем-нибудь другим? Миррой, например. Или воском. А если сказать, что я католик? Вспомнить бы, кто был последним на папском престоле. В церкви во время крещения мне давали кагор, – Дубравин сглотнул. – Кажется, я бы сейчас ведро пива выпил, хоть я его и ненавижу. Боже, как хочется пить, кто бы знал…»

Майор убрал все свои мысли и умозаключения в самый дальний и самый пыльный угол своего сознания и зашагал налегке – без раздумий и докучливых домыслов.

Глава седьмая
Призрачный архипелаг

На новом месте как-то по-другому

Вздымается и оседает пыль.

И тянет что-то к берегу родному

Сквозь непроглядность бесконечных миль.

Старший наблюдатель оказался неплохим рассказчиком. Ловко петляя впереди всех по мусорной тропе, он охотно делился с новыми обитателями этой необычной суши необходимой и полезной информацией, постоянно оглядываясь и безмолвно подбадривая шагающих за ним вновь прибывших. Женя и Марина замыкали группу. Николай взобрался на мусорный бугорок, поглядел вдаль, повернулся к подтягивающимся изгнанникам и продолжил рассказ:

– Я и сам, когда впервые увидел эту странную сушу, не сразу поверил, что это не мираж, не обман зрения. Мусор казался мне чем-то призрачным, потусторонним. Территория архипелага размером с Северную Землю и постоянно продолжает расти, обрастать новыми квадратными километрами, новой мусорной береговой линией. Остров округлый. В поперечнике – около двухсот километров. Естественно, эта цифра неточна, ведь нам приходится мерить расстояния шагами. Все наши измерения являются примерными, приблизительными. Первым изгоям повезло: среди них оказался цирковой гимнаст. Вот он-то и первым взобрался на крутой берег. Нашёл среди мусора обрывок верёвки и с её помощью помог подняться на слежавшиеся кучи своим товарищам. С тех пор так и повелось: береговые патрули каждодневно осматривают морские просторы. Заметив лодку, добровольцы направляются к месту её предполагаемого контакта с архипелагом и помогают обессилившим изгоям подняться на берег. Многие изгнанники забираются на остров сами – друг по другу. Надежда на спасение придаёт им сил и ловкости. Не так уж и высоко нужно карабкаться. Всегда можно найти удобное местечко, менее высокое и не такое крутое. Держись за мусор, плыви вдоль берега и обязательно отыщешь лазейку на архипелаг.

Елагин хмыкнул:

– А почему вы назвали этот искусственный объект архипелагом? Это ведь не группа островов.

– На территории данного мусорного полигона нередко можно наткнуться на разломы. Некоторые части на время обособляются. Если расстояние между берегами незначительное, то сооружаются верёвочные мосты. Потому-то мы и стали называть наше прибежище архипелагом, страной изгоев. Да и основание у неё единое – мусорное. Среди мусора можно откопать всё – даже свадебные платья и смокинги. Такие вот доводы, такая вот логика.

– Вам известна численность населения этого мусорного архипелага?

– Около двухсот тысяч человек.

Штурман наморщил лоб, что-то прикидывая в уме:

– Плотность населения не такая уж и большая. На каж-дого островитянина приходится примерно двадцать гектаров мусора. Эх, была бы это пахотная землица… – Алексей мечтательно закатил глаза, но тут же спохватился. – Что-то маловато народу. Должно быть в два раза больше. Конвейер высылки почти не останавливается – новые партии изгнанников формируют ежедневно. Их сажают в лодки и предают забвению.

– Мировой океан – товарищ непредсказуемый, своенравный. Много народу тонет во время сильных штормов. Ну и течения зло шутят с нашим братом. По всей видимости, ваша лодка попала в оптимальную океанскую струю. Она быстро донесла вас до мусорных берегов. Другим везёт гораздо меньше: одно течение передаёт их лодки другому, потом третьему, четвёртому… В результате к архипелагу прибивает челны с трупами. Но мы не отчаиваемся и постоянно следим за океаном и появляющимися на горизонте плавсредствами: там могут находиться живые люди, наши будущие братья и сограждане. Страна изгоев никому не отказывает в убежище и в праве на жизнь. Вашей партии повезло. Вы, верно, отправились в плавание с ближайшей к архипелагу стороны материка и сразу попали в сильнейшее течение, направляющееся прямиком в эти широты. Тех, кто приплывает в тёмное время суток, обнаруживают ближе к полудню, чаще – в бессознательном состоянии. Приходится поднимать их на берег, обвязывая верёвками. Не все из спасённых выживают. Наша медицина оставляет желать лучшего: мало того что нет инструментов и лекарств, так ещё и специалистов кот наплакал. Особенно не хватает стоматологов. Зубная боль способна свести с ума. Вырывание зубов в наших условиях сродни подвигу – и врача, и пациента. Пока архипелаг стоит на месте. Он зажат в огромном треугольнике тремя мощными течениями и не может покинуть эту часть Мирового океана. Но вот что будет дальше… – Забалуев посерьёзнел и вздохнул. – При помощи самодельного допотопного секстанта удалось определить наше местоположение. Разумеется, примерно. До материка около шестисот морских миль.

Штурман встрепенулся и удивлённо вскинул брови:

– Не так уж и далеко.

– Это как посмотреть, – Николай улыбнулся. – Течения надёжно отгораживают остальной мир от нас, и их титанической мощи нам не преодолеть. В местах их столкновений образуются как бы перекрёстки – толчея с дьявольскими водоворотами. Это самые опасные места на планете. Вы удивительно быстро доплыли. Даже страшно представить скорость и мощь течения, захватившего вашу лодку. Они не укладываются у меня в голове.

– А где у вас можно обновками разжиться? – оживший Болтунов осклабился. – За время плавания мы слегка поизносились.

Ему ответила молодая симпатичная блондинка Марина, которой приглянулся разбитной журналист:

– Одежду и обувь мы находим среди мусора. Всегда можно во что-то одеться. Естественно, ваш внешний вид при этом будет далёк от канонов моды, но ведь не это главное. Прикрыл наготу, согрелся – уже хорошо. Сложнее всего с обувкой. Парную найти почти невозможно. Приходится с этим мириться. Зато весело: на одной ноге башмак, а на второй – кроссовка. Проще ходить босиком. Мусор на солнце здорово нагревается, босым ногам хорошо и комфортно.

– Денег у нас тут нет, сам понимаешь, – пояснил Евгений. – Вместо них процветает натуральный обмен. Менять можно не только товары на товары, но и услуги на услуги или услуги на товары и наоборот. Словом, как-то выкручиваемся. Альтруизм хорош в сытом обществе, а в голодном от него не остаётся и следа. Человек в таком коллективе живёт инстинктами. Ему не до излишеств, главное – ноги не протянуть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.